Ада 2

Глава 1

Гала Мрок

Ада 2

— Даже не думай сдаться! — рокочет Кайл, вытаскивая молоток из-за пояса. В глазах гнев и отчаянная решимость.

— Кайл… уже нет смысла бороться, — чувствую горечь слов на языке, слёзы застилают глаза. Руки дрожат, ноги подкашиваются от осознания происходящего. Кажется, еще шаг и я просто рухну с моста, позволю течению унести себя прочь.

— Нет смысла, когда ты мёртв! Пока ты дышишь — нужно стоять до конца! — он резко дёргает меня за руку, заставляя перебежать по мосту на другую сторону реки. Доски скрипят и прогибаются под ногами, в щелях мелькает темная вода внизу.

Две прыткие твари вбегают на шатающийся мост и тут же бросаются вперед. Их белесые глаза, мутные и пустые, в предвкушении обеда смотрят на Кайла. Они толкают друг друга, мешаются, тормозя скорость, и это даёт Кайлу драгоценные секунды, чтобы подготовиться к бою.

Он встаёт вполоборота, выставляет вперёд левую ногу, сжимает молоток обеими руками. Я вижу, как напряжены его мышцы, как на шее пульсирует вена.

— Беги к промзоне! — кричит он, не оборачиваясь. — Спрячься в ближайшем гараже! Я найду тебя!

Отступаю на несколько шагов, дрожащими руками вытаскиваю нож из ножен. Пальцы скользят по рукояти. «Спокойно, — мысленно приказываю себе. — Бежать или остаться?».

Первая тварь прыгает — Кайл бьет молотком сбоку, попадает в висок. Существо издает хриплый визг, валится на доски, а затем в реку. Вторая тварь прыгает, целясь в ногу Кайла. Он резко отскакивает, замахивается снова — на этот раз удар приходится в лоб, тварь отлетает к перилам и мешком летит вниз.

— Ада! Мать твою! — Кайл бросает короткий взгляд в мою сторону. — Не стой столбом! Беги!

Рык, помноженный на десятки глоток, приближается с пугающей скоростью — будто сама тьма ожила и теперь несется на нас. Мозг даёт сигнал бежать, спасаться, а тело не слушается. Ноги приросли к земле, словно корни дерева вцепились в почву. Сердце приказывает остаться с Кайлом до конца и принять смерть достойно — вместе. Даже под страхом смерти я не могу оставить его. Я не смогу без него. И не хочу без него.

Десятки ног мелькают между деревьями — топот нарастает, как барабанный бой перед битвой. Пара секунд и волна тварей появляется на берегу. У одних объеденные лица: отсутствуют щёки, зияют дырой, через которую видны зубы. У других отгрызены носы, обнажая хрящи и кости. У парочки вообще снят скальп — он на тонком куске кожи болтается в такт их бегу, как-будто жуткое знамя.

— Блять! — орёт Кайл, быстро преодолевая мост. — Бежим!

Он хватает меня за руку, дергает с места. На автомате срываюсь и бегу следом — не разбирая дороги, не видя ничего, кроме его спины впереди. Просто следую за человеком, который скоро умрет. Он знает это, но продолжает меня спасать, продолжает бороться и держится как настоящий воин. А я… А я с каждым шагом умираю внутри. Не понимаю, для чего продолжать бороться, когда приговор уже подписан кровью. Тяжелое, липкое отчаяние сковывает душу, как цепи. Кайл тянет меня вперед. Он не сдаётся. Почему он не сдаётся?

Позади раздается треск и множество всплесков воды. Мы останавливаемся, оборачиваемся назад. Старый мост, скрипящий под нашими ногами всего несколько минут назад, не выдержал под массой мертвецов: доски ломаются, вся конструкция рушится.

Река утягивает злобную массу вниз, даруя нам драгоценную фору. Твари бултыхаются на дне, их руки хватаются за воздух, рты открываются в беззвучном рёве. Некоторым удаётся добраться до берега — течение выносит их, они с трудом выбираются на сушу и вновь бросаются в погоню.

— Пупсики решили искупаться… Погнали, — хрипло проговаривает Кайл и срывается с места.

Мои лёгкие горят, в горло будто залили раскаленную лаву. Каждый вдох отдаётся болью, воздух рвёт дыхательные пути. Мышцы ног онемели, они практически не слушаются меня — я бегу скорее по инерции, чем по собственной воле. Но я не могу остановиться. Не сейчас.

Кайл бросает на меня быстрый взгляд через плечо:

— Держись, Ада! Ещё немного! Вон там, за вагончиком, гараж. Нам туда.

Киваю, хотя он уже не видит. Сжимаю зубы, заставляю себя двигаться.

Глубокие лужи брызгами разлетаются под подошвами. Осточертевший дождь вновь начинает срываться с потемневшего неба: сначала редкие капли, потом — плотный поток. Ещё немного, и день сменится вечерним сумраком, а в сумерках становится еще опаснее.

Огибаем ржавый вагончик с выбитыми окнами. Он явно врос в землю ещё до зомби-апокалипсиса: проржавевшие борта покрыты мхом и плющом, дверь перекошена и наполовину сорвана с петель. На стене — едва различимая надпись аэрозольной краской: «Надежда умирает последней». Как символично.

— Быстрее! — хрипло бросает Кайл, не сбавляя темпа.

Дыхание сбивается, в боку колет так, что хочется остановиться, согнуться пополам и отдышаться.

Кайл на мгновение замедляется, хватает меня за рукав, тянет в узкий проулок между двумя одноэтажными зданиями.

— Сюда!

Мы пробираемся между грудами битого кирпича и искореженного металла. Под ногами хрустят осколки стекла, путаются обрывки проводов. Впереди виднеется арка, заросшая диким виноградом — за ней должна быть короткая дорога к гаражу.

— Вон он, — Кайл указывает вперёд.

Я напрягаю зрение. Сквозь пелену дождя и сгущающиеся сумерки действительно различаю очертания строения. Это дает новый импульс — я нахожу в себе силы прибавить шаг.

Рык позади становится громче. Оборачиваюсь через плечо: твари выскакивают из-за вагончика, их фигуры размыты дождем, но я отчётливо вижу, как они идут через лужи, как дёргаются их конечности.

— Они близко, — шепчу я.

— Дождь приглушает звуки, — Кайл бросает на меня быстрый взгляд, — мертвяки потеряли наш след.

Мы выскакиваем из проулка. Перед нами — ряды сельскохозяйственной техники: тракторы, плуги, сеялки, покрытые слоем грязи. За ними виднеются несколько ангаров с синими крышами. Гараж уже виден: массивная металлическая конструкция с тяжёлой дверью, частично скрытая за разросшимися кустами сирени.

Из последних сил подбегаем к гаражу. Навесной замок блестит на оранжевой двери.

— Чёрт, — только и могу сказать сквозь рваное дыхание, грудь ходит ходуном, в висках стучит кровь.

— Мы фартовые! Тут ключ! — шумно дыша, Кайл нащупывает ключ под козырьком над дверью, проворачивает его в замке, открывает скрипящую дверь.

Машинально втягиваю

Заходим внутрь. Кайл тут же закрывает дверь и вешает замок с внутренней стороны. Мы погружаемся в полную темноту. В помещении стоит густой запах мазута, машинного масла и пыли.

— Кайл? — шепчу сквозь пересохшее горло.

— Я здесь, — отзывается он рядом. — Сейчас найду выключатель, нам нужен свет…

Делаю шаг вперед, решая, что нужно помочь ему, но тут же ударяюсь ногой о что-то твёрдое — металлический угол, острый и безжалостный. Боль пронзает ногу, я едва сдерживаю вскрик.

— Вот же гадство, — сквозь зубы цежу, потирая ушибленное место.

— Стой на месте, тут могут быть ямы для ремонта машин, — предупреждает Кайл, продолжая шарить руками по стенам в поисках выключателя. — Я сам справлюсь. Не хватало ещё, чтобы ты провалилась.

Слышу, как он тихо чертыхается. Потом короткий щелчок, и над головой вспыхивает тусклая лампа. Свет мигает, разгоняя тьму, и мы наконец можем оглядеться.

Вокруг — старый гараж: вдоль стен стоят верстаки с инструментами, на полках — банки с болтами, ржавые детали, канистры. В центре — глубокая ремонтная яма, прикрытая древесным настилом и серый внедорожник. У дальней стены — старый генератор, покрытый пыльным брезентом.

Кайл оборачивается ко мне, вытирает рукавом пот со лба:

— Ну что, — говорит он чуть хрипло, — мы на месте.

Я киваю, прислоняюсь к стене, сползаю вниз, сажусь на холодный бетонный пол. Ноги дрожат, дыхание всё ещё прерывистое.

— Это будет наш склеп. Тут мы и умрём, — прикрываю лицо ладонями, пальцы дрожат, голос срывается.

— Да хватит нас хоронить! — с нажимом говорит Кайл, в его голосе звучит сталь. — Я отлично себя чувствую, по крайней мере съесть тебя мне не хочется. А вот по заднице надавать — это да…

Поднимаю глаза. Он задирает штанину. На икроножной мышце — след от зубов: кожа содрана, но прокусана только в одном месте, одна капля крови запеклась, образуя корочку.

— Может… может пронесёт? — с надеждой смотрю на него, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Он небрежно пожимает плечом, старается дать понять, что всё хорошо, он не волнуется. Но я-то вижу: в глубине его глаз — тревога, а напускное самообладание не убедит меня в нормальности происходящего.

— Пронести может от просроченного йогурта, а тут — надежда на везение, ну и на вакцину, — Кайл берет в руки баллончик с надписью «Газ».

— Что это? — поднимаюсь с пола, подхожу к нему, всматриваюсь в надпись.

— Газовая горелка. Сейчас я прижгу рану, — он кладёт руки мне на плечи, твердо смотрит прямо в глаза. — Потом проверим тачку. Если она на ходу — едем дальше.

— А если нет? — мой голос звучит едва слышно.

— Решаем проблемы по мере их поступления, — Кайл склоняет голову к плечу. — Если пойдёт что-то не так, ты должна пристрелить меня. Поняла?

— Нет! Я не смогу этого сделать! — сердце сжимается от боли, кажется, ещё немного — и оно разорвется на части. В горле встает ком, глаза щиплет от слез.

— Я не хочу бродить по земле и жрать ни в чём не повинных людей, — начинает Кайл, притягивает меня к груди, его голос становится тише, мягче. — Знаешь, умирать я пока не собираюсь, но обещание взять с тебя я должен. Так мне будет спокойнее.

Делаю шаг назад, собираю всю себя в кулак, очищаю мысли от всех страданий. Мне нужно действовать. Страдать и плакать… Это оставлю на потом.

— Так жги свою рану! Хватит болтать, мы тратим драгоценное время!

— Вот теперь я узнаю свою девочку, — Кайл растягивает улыбку, подмигивает и отворачивается. Начинает рыться в поисках того, что можно использовать для прижигания.

— Ада, я не услышал ответа, — бросает он, не оборачиваясь.

Делаю вдох, выдох. Отвечаю, сама не веря в правдивость своих слов:

— Обещаю, если ты станешь… станешь… — не могу завершить фразу, произнести это вслух. Горло перехватывает, голос дрожит, а внутри всё сопротивляется самой мысли о том, что это вообще возможно.

— Тварью, мертвецом, бешеным, зомби. Ты можешь назвать как угодно, — подсказывает он, по-прежнему стоя ко мне спиной. Его плечи чуть напряжены, но голос звучит буднично, будто мы обсуждаем, какой фильм посмотреть.

Зажмуриваюсь на мгновение, собираю остатки воли в кулак.

— Я сделаю это, Кайл, — говорю, до боли закусывая губу. Слова даются с трудом, будто я проталкиваю их сквозь невидимую преграду. — Я… сделаю это.

— Спасибо, — тут же отвечает он.

Наконец оборачивается, и я вижу, что его лицо побледнело, но на нём нет ни тени страха. Только усталость и какая-то детская надежда.

— Аптечка! — кивает мне за спину.

В миг оказываюсь около красного чемоданчика. Открываю его — внутри бинты, спиртовые салфетки, йод и обезболивающие.

— То, что нам пригодится, — перебираю руками содержимое.

Позади меня раздается щелчок и шипение. Кайл удерживает какую-то металлическую штуку с квадратным наконечником — газовая горелка светится синим пламенем, накаляя металл. Лицо Кайла сейчас не выражает ни одной эмоции, оно бесстрастно. Глаза сужены от напряжения, цепко следят за процессом нагревания металла.

— Как мне тебе помочь? — осторожно спрашиваю у него.

Он, не отрываясь от процесса, тихо отвечает:

— Перевяжешь мне рану. Подготовь бинты.

Лихорадочно разрываю упаковку, достаю стерильный материал.

Металл накалился докрасна. Кайл выключает горелку:

— Не смотри, — коротко бросает мне.

У меня всё сжимается от боли и чувства бессилия, когда я слышу шипение кожи. Запах вмиг оседает на моих рецепторах. Кайл сжимает губы в тонкую белую линию, всё лицо искажено от боли, но он не позволяет себе кричать — лишь тихое мычание доносится из его груди. Капли пота стекают по лбу, собираются на висках. Наконец он убирает проклятую железяку, кладёт её на пол.

— Бинтуй, — со стоном выходит у него. Он опирается тазом о стол, закидывает голову к потолку, дышит прерывисто.

Сажусь около ноги. Насыщенный запах жженой кожи ложится на язык, оставляя неприятный привкус, но мне всё равно. Внутри всё молит об одном: чтобы Кайл остался жив. Ради этого я бы сделала что угодно — прошла бы через огонь, проглотила яд, съела пуд

Быстро наматываю бинт, затягиваю узел, проверяю, чтобы не было слишком туго.

— Готово, — поднимаюсь, вытираю остатком материала его бледное лицо. Пальцы невольно задерживаются на щеке — кожа холодная, влажная.

— Теперь проверить машину, — он касается прохладными губами моих пальцев.

— Как ты себя чувствуешь? — в догонку спрашиваю его, всматриваясь в покачивающийся силуэт.

— Отлично, — отвечает через плечо, прихрамывая, приближаясь к машине.

Судя по его виду, я понимаю, что он врёт. Вижу, как с каждой минутой он становится всё бледнее, холодный пот бисером усыпает всё его лицо, взгляд теряет фокусировку. Ледяная тревога поднимается в груди, пытаясь погасить маленький очаг надежды на положительный исход. Гоню от себя эту дрянь. «Иди на хер, — мысленно посылаю тревогу».

Кайл садится в машину, поворачивает ключ. Двигатель сразу отзывается удовлетворительным ворчанием.

— Отлично, — выходит, стирая пот рукой.

Беру со стола бутылку. Поворачиваю крышку, молясь, чтобы там была вода. Нюхаю — чисто. Пробую на кончик языка — вода. Протягиваю Кайлу.

Он выставляет ладонь с посиневшими кончиками пальцев:

— Нет. Сначала пей ты. Вдруг я заразен.

Встречаюсь с темными глазами — в них продолжает гореть жизненный свет. Значит, не всё потеряно. Делаю несколько жадных глотков и отдаю половину.

Кайл тут же присасывается к бутылке, выпивает всё до конца.

— А теперь слушай меня внимательно, — холодная ладонь дотрагивается до моей щеки, большой палец поглаживает кожу. — Что бы ни случилось, ты едешь в Монс. Логан тебе поможет добраться к родителям или оставайся там…

— Кайл, ты же сказал, что с тобой всё нормально, — сжимаю его пальцы.

Он молча отстёгивает кобуру с пистолетом с пояса, цепляет мне на ремень. Пальцы слегка дрожат, движения неточные.

— Зачем? — хмурясь, слежу за его действиями.

— Так надо, — он расстегивает свой ремень. — Я лягу на заднее сиденье, ты сядешь за руль, будешь внимательно следить за дорогой и за мной. В случае чего ты знаешь, что со мной делать.

— Пожалуйста, Кайл, скажи, что всё хорошо, — мой подбородок начинает предательски дрожать, когда я смотрю в его усталое и восковое лицо.

— Всё хорошо, — шепчет он, наклоняется, целует меня в висок.

Подаюсь ближе, тянусь к его губам, но он выставляет палец, останавливая меня:

— Нельзя. Это может быть опасно.

Его начинает вести в сторону, он расставляет ноги, ловя баланс. Подхватываю его под руку.

— Та-а-к, мне нужно присесть, — шепчет, бережно опираясь на меня.

— Ты справишься. Ты сильный. Ты обязательно справишься, — твержу как мантру, помогая ему сесть.

— Ада, любимая моя девочка, — его голос звучит всё слабее. — Прости, что так вышло. Чёрт… — он встряхивает головой, пытается сфокусировать на мне взгляд. — Ты — моё всё, и мне до одури не хочется тебя оставлять одну в мире, где на каждом шагу тебе потребуется защита.

— Так борись! Не оставляй меня, — обхватываю его лицо, покрываю холодную кожу поцелуями. — Я люблю тебя, Кайл. Слышишь? Люблю тебя!

— Наконец-то ты это сказала, — кривая улыбка появляется на его губах и тут же бессильно уголки губ возвращаются на место.

Трясущимися руками он подносит кожаный ремень к своему рту.

— Это на случай, если я стану тварью, которая решит убить тебя. Намордник из подручных средств. Помоги застегнуть, — его язык еле ворочается, слова растягиваются, словно пьян.

Он зубами закусывает кожу ремня, заводит концы за затылок, кивком давая понять, что пора застегнуть. До конца не понимая реальность происходящего, делаю, что он велел.

— Готово, — комментирую, делая шаг назад.

Внутри всё обрывается, когда я вижу, как карие глаза исподлобья смотрят на меня, жизненные искры гаснут, зрачки закатываются, тело валится вперед. Удерживаю его, не давая упасть. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я затягиваю тяжёлое тело Кайла в салон.

— Держись, Кайл! Держись, мать твою! — истерично кричу, обегая кузов. — Ты не можешь умереть! Ты обещал быть со мной!

Глава 2

Снимаю замок с ворот, швыряю в сторону — он с громким лязгом падает на бетонный пол. Толкаю ворота: они со скрипучим стоном распахиваются. Одно полотно упирается во что‑то и по инерции начинает обратно закрываться. Упираюсь руками, толкаю его обратно. Сопротивление исчезает — и я с трудом удерживаю себя от падения, уцепившись пальцами за ржавую ручку двери.

Обглоданная кисть хлопает по металлу рядом с моей рукой. Отпрыгиваю назад, хватаю с пола арматуру. Тут же делаю взмах — бью твари по костлявой конечности. Та с влажным хрустом ломается, повисая на синем изодранном рукаве.

Но мертвеца это нисколько не тревожит. Он рваным движением выбегает на меня. На голове — оранжевая каска, горло разорвано, синяя форма в коричнево‑бурых пятнах и дырах. Тварь скалится, открывает рот, тянет ко мне одну уцелевшую руку.

Со всей злостью, которая бурлит во мне, как горная река, бью в мертвецки‑белый глаз. Арматура вонзается в глазницу, проходит сквозь мозг. Зомбак мешком падает назад.

Со скользким звуком вытаскиваю своё оружие из его черепной коробки, вытираю кровь об единственно чистый участок на его одежде и разворачиваюсь к машине. Сердце тарабанит, будто десятки копыт бьют в грудь. Одна мысль пульсирует в голове: «Спасти Кайла!»

Подбегаю к машине. До ушей доносится множественное рычание. Бросаю короткий взгляд в распахнутые ворота: дождь прекратился, в сумраке вижу, как в мою сторону бегут фигуры — сгорбленные, дерганые, с вытянутыми руками. Страха нет. Всепоглощающая злость на всех и всё вокруг заполнила меня под завязку, вытеснив остатки паники.

— Ну уж нет, суки, сегодня без ужина! — выплевываю слова, запрыгивая за руль. Пальцы уверенно хватаются за ключ зажигания.

Поворачиваю его — движок отзывается готовностью, довольно порыкивая, словно понимает, что сейчас начнётся гонка не на жизнь, а на смерть. Оборачиваюсь на Кайла: лицо бледное, как бумага, глаза закрыты, веки подрагивают в каком-то лихорадочном ритме. Всё лицо покрыто холодным потом, короткие тёмные пряди прилипли к коже. Ремень плотно натянут между губ — этот импровизированный намордник выглядит так дико, так жестоко, так неправильно…

На секунду замираю, борюсь с желанием выдрать эту чертову штуку у него изо рта. Но хлопок по кузову отвлекает меня — резко поворачиваю голову.

Долговязая, высокая женщина с остатками бигудей на рыжих волосах стоит у борта. Вместо глаз — провалы, нос

Стискиваю зубы, сжимаю руль. Втыкаю передачу, давлю газ в пол. Внедорожник отзывается сразу же — рывок, массивный нос машины тыкает безносуюкрасоткув грудь. Она падает. Раздается хруст, машина подпрыгивает на ней, выносит нас из помещения гаража.

Толпа тварей на ходу толкает в бок автомобиля — его ощутимо качает, я резко дергаю руль в сторону, колеса визжат на заносе. С трудом, но мне удаётся выровнять управление. Внедорожник подчиняется, выскакивает на более-менее ровную часть дороги.

Бешеные от удара заваливаются друг на друга, образуя кишащую массу: руки, ноги, рты — всё перепуталось в этой живой куче. Они хаотично пытаются подняться, некоторые на четвереньках бегут следом, перебирая конечностями, как пауки. Но я скрываюсь от них за поворотом, уносясь прочь — расстояние между нами растет, силуэты размываются в сумерках.

Кайл тихо стонет, потом рычит. Затем снова слабый стон. С каждым звуком, доносящимся с его стороны, частичка моего сердца умирает. Внутри всё сжимается, горит.

— Держись, Кайл, — шепчу, крепче сжимая руль. — Не умирай. Прошу тебя…

Он не отвечает. Неровное дыхание едва слышно за шумом мотора. Ремень всё ещё натянут между зубами, и я не решаюсь его снять: вдруг он очнется не таким, каким был? Вдруг эта тварь уже внутри него, ждёт момента, чтобы вырваться наружу?

Дорога петляет между заброшенных, старых домов, заваленных мусором и рядом деревьев. Поворот, ещё поворот, через пару кварталов будет выезд на шоссе, а там — прямая дорога до Монса. Если бензин не кончится. Если машина выдержит. Если…

Гоню прочь эти «если». Сейчас есть только дорога, руль и Кайл позади.

— Ты обещал быть со мной, — говорю вслух, будто это может его удержать. — Ты не имеешь права уходить! Не имеешь! Слышишь? Я запрещаю тебе бросать меня!

Кайл снова издаёт звук — на этот раз что-то среднее между стоном и хрипом. Его пальцы на сиденье слегка шевелятся, будто он пытается что-то сказать, но не может.

Я прибавляю скорость. Впереди — светофор с разбитым стеклом, за ним — указатель с полустертой надписью «Монс → 300 км».

— Охренеть… триста километров, — до крови кусаю губу, чтобы удержать истерику, пытающуюся вырваться наружу. Триста километров — это вечность, каждая секунда жизни Кайла может стать последней.

Сворачиваю на трассу. Фары выхватывают из темноты два мотоциклиста: они, ревя моторами, проносятся мимо, быстро удаляясь. Их силуэты мелькают в свете фар — два тёмных пятна, растворяющиеся в ночи.

В такой темноте, на дороге может поджидать всё что угодно: ямы, обломки машин, завалы, а то и целые стаи тварей.

Включаю дальний свет — он пробивает тьму узким лучом, выхватывая фрагменты разбитого асфальта, брошенные автомобили, обглоданные кости. Дорога — как минное поле: не знаешь, где ждет следующая ловушка.

Бросаю быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Никого.

Кайл снова стонет — на этот раз звук получается протяжным, мучительным. Оборачиваюсь: в этот момент его выгибает в дугу, черты лица искажаются в выражении боли, глаза распахиваются — в них мелькает дикий страх, но тут же веки смыкаются. Зубы скрипят, сжимаясь на кожаном ремне, а затем его начинает бить судорогой. Он хрипит, из уголков губ выбивается розовая пена.

— Нет! Кайл, нет! — выжимая тормоз, отчаянно ору, будто это может удержать его душу в теле. Внедорожник виляет, шины визжат по асфальту, но я кое-как удерживаю управление, останавливаюсь посреди дороги.

Выскакиваю из машины, распахиваю заднюю дверь. Кайл бьётся в конвульсиях, его тело дёргается, мышцы напрягаются так, что проступают жилы. Пена у рта становится гуще, на коже выступает испарина.

— Кайл! — хватаю его за лицо. — Кайл, очнись! Слышишь меня?

Он не реагирует. Судороги не прекращаются, дыхание прерывистое, хриплое. В панике оглядываюсь по сторонам — вокруг только тёмная дорога и тишина, нарушаемая лишь его хрипами и стуком моего сердца.

Понимаю, что из-за ремня он может захлебнуться слюной.

— К чёрту эту ебаную безопасность! — пальцами нащупываю рукоять ножа. Влажные ладони скользят — вытираю их о штаны, делаю глубокий вдох, чтобы унять дрожь. Просовываю палец между щекой и ремнем, осторожно завожу туда лезвие и в пару движений разрезаю самодельный намордник.

Судороги стихают. Кайл с жалобным стоном выдыхает, голова безвольно поворачивается на бок, зубы разжимаются, давая мне возможность достать остаток ремня. Дрожащей ладонью вытираю его синие губы, стираю слюну с холодных щек.

— Я рядом, потерпи… Я найду способ… — шепчу, лихорадочно целуя его по всему лицу. — Мы справимся, слышишь? Мы доберемся.

Одна его рука свисает с сидения, ладонь лежит на полу, другая вытянута вдоль тела. Хриплое дыхание становится редким и поверхностным. Смахиваю слезы со своих глаз. В мозг бьет острое, как клинок, осознание: с чего я решила, что в Монсе ему помогут? Отец ведь сказал, что укус твари равен смерти.

— Не‑е‑т! — рычу, осторожно закрывая заднюю дверь. — Он не умрёт! Ему помогут, обязательно помогут…

Оббегаю машину. Удар в грудь — от него я падаю назад. Затылок приземляется на шершавый асфальт, зубы клацают, боль и цветные круги плывут перед глазами. Организм, пульсирующий только спасением Кайла, впрыскивает в вены конскую дозу адреналина, приглушая боль. Дергаю головой, приводя себя в чувства.

На меня навалилась тварь непонятного пола. Лицо настолько обезображено, что не разобрать: кожа с головы полностью снята, нижняя челюсть сломана, не давая сомкнуться зубам на моей руке, которая упирается в его мертвенно-холодное, склизкое лицо. Мои пальцы скользят по слизи на мышцах. Вонь гнилого разложения заполняет весь воздух, вызывая желание поскорее избавиться от этой мерзости. Из открытой пасти, сквозь мои пальцы сочится густая, черная слюна — она тягучими каплями покрывает кожу моего лица.

— Да как же меня это всё задрало! — с натугой рычу и вбиваю нож мертвецу в ухо. Лезвие входит с противным хрустом. Тварь дергается, издает булькающий звук и обмякает, придавливая меня к земле.

С усилием отталкиваю от себя тяжелое тело, откатываюсь в сторону, вскакиваю на ноги. Дыхание сбито, руки дрожат, но адреналин держит на ногах. Оглядываюсь — вокруг ещё несколько фигур, они быстро приближаются, пошатываясь, клацая зубами.

— Жрать на ночь, вредно для фигуры, — цежу сквозь зубы, выдергивая нож из головы твари и вытирая лезвие о её лохмотья.

Бросаюсь к машине, залезаю внутрь. Руки все еще

В зеркало заднего вида вижу, как твари подбираются ближе. Выжимаю газ. Внедорожник срывается с места, колёса пробуксовывают, но потом цепляются за асфальт.

Преграды в виде разбитых машин заставляют постоянно сбрасывать скорость. Осторожно объезжаю их, чтобы Кайл не свалился с сидения. Его голова качается из стороны в сторону, как у сломанной куклы.

Каждая клетка моего тела напряжена до предела. Меня пробирает нервная дрожь, из-за которой зуб на зуб не попадает. Руки на руле дрожат. Взгляд мечется между асфальтом впереди и зеркалом заднего вида.

— Мы прорвемся, — шепчу, бросая взгляд в салон.

Он не отвечает. Дыхание едва уловимо — только по подрагиванию груди можно понять, что он ещё жив. Лицо бледное, почти серое, губы посинели, на виске пульсирует тонкая жилка.

Очередной завал — три машины, столкнувшиеся в лобовом ударе. Огибаю их по обочине, колёса проваливаются в яму, внедорожник кренится, и я инстинктивно вытягиваю руку назад, будто могу удержать Кайла от падения.

— Ну же, давай, — цежу сквозь зубы, выворачивая руль. — Ещё чуть‑чуть…

За спиной раздаётся слабый стон. Резко оборачиваюсь: Кайл приоткрывает глаза — на мгновение в них мелькает осмысленность, затем взгляд снова затуманивается.

— Ада… — хрипит он еле слышно.

— Я здесь! — тянусь к нему, касаюсь лба. Он холодный, липкий от пота.

Кайл пытается что-то сказать, но силы покидают его — веки снова опускаются, голова безвольно откидывается на сиденье.

— Значит, не всё потеряно, — киваю себе, выруливаю на дорожное полотно.

Резкий, грудной крик — от него я подскакиваю, сердце словно отрывается от артерий и вылетает из тела. Кайла вновь накрывает приступ: его тело выгибается дугой, мышцы напрягаются так, что проступают контуры под кожей, руки судорожно сжимаются в кулаки, а пальцы скрючиваются.

Он бьётся в конвульсиях, голова мотается из стороны в сторону, пена у рта становится гуще, на губах проступает кровь — видимо, прикусил язык. Дыхание прерывистое, рычащее, хриплое.

— Господи! Если ты существуешь — помоги мне! — умоляюще кричу в пустоту.

Веки обжигает слезами — они катятся по щекам, оставляя горячие дорожки, смешиваются с потом, стекают к подбородку. Я, не останавливаясь еду дальше, понимая, что, если остановлюсь — лишь потеряю драгоценное время. Помочь ему ничем не могу… кроме как доставить туда, где возможно ему смогут помочь.

Около минуты его измученное тело сокращается в судорожном припадке.

С усталым стоном он выдыхает, раскинув посиневшие руки вдоль тела. Судороги отпускают его так же внезапно, как и накатили. Кайл обмякает на сиденье, грудь едва заметно поднимается и опускается. Пена у рта оседает, оставляя кровавый след на коже.

— Кайл… Ты слышишь меня?

Тишина. Глаза закрыты, лицо — бледная маска с заострившимися чертами.

Всхлипываю, проглатываю горькие слёзы. Чувствую отчаяние, бессилие и первобытный страх услышать последний вздох дорогого мне человека. Пальцы на руле белеют от напряжения.

— Не смей, — шепчу дрожащим голосом. — Не смей сдаваться. Ты обещал, что мы всегда будем вместе. Помнишь?

Кайл лежит неподвижно. Его кожа кажется почти прозрачной в свете приборной панели, вены проступают темными линиями. Губы синеватые, на виске — тонкая струйка пота, стекающая к волосам.

«Он дышит, — повторяю про себя, как мантру. — Он дышит. Значит, ещё не всё потеряно».

Каждый метр — испытание: то яма, то завал, то груда искореженного металла. Я объезжаю препятствия, стараясь минимизировать толчки — боюсь, что очередной рывок может ухудшить состояние брата. Сердце бьётся в такт неровностям дороги.

В свете фар замечаю вереницу из черных внедорожников. Они выстроились у обочины, как сторожевые псы. Люди в темной одежде таскают ящики к грузовику из придорожного помещения: кто-то несёт коробки с маркировкой, кто-то проверяет крепления, кто-то отдает распоряжения. Движения чёткие, слаженные — видно, что это не случайный сбор, а запланированная операция.

Облизываю пересохшие, потрескавшиеся губы — во рту сухо, как в пустыне. Глаза цепляются за мужчину в белом халате: он стоит чуть в стороне, держит планшет, что‑то отмечает, периодически бросает взгляды на ящики.

— Доктор! — вскрикиваю я. — Это должен быть доктор!

Подъезжаю ближе, резко торможу возле колонны автомобилей. Внедорожник замирает.

Глава 3

Выскакиваю из машины. Щуплый мужчина в медицинском халате замер, прижимая к себе планшет.

— Вы врач? — горло перехватывает, голос срывается. — Помогите…

— Стоять на месте! — женский выкрик останавливает меня в паре шагов от него.

Крепкая девушка в чёрной форме, уставив дуло мне в лоб, цепко держит меня серыми глазами. Внутри закипает желание отмахнуться от неё, или достать пистолет и пустить ей пулю в безмозглую голову, но инстинкт самосохранения берет верх. Замираю, нервное сбивчивое дыхание шумно выходит из лёгких.

— Что случилось? — тихий, тонкий голос мужчины в белом. Я мгновенно направляю на него всё своё внимание.

— Помогите, прошу вас. Мой брат… он… ему плохо… Мне кажется, он умирает.

Он пару секунд моргает, взвешивает что-то в голове, покусывает губу. Ветер треплет его халат, в темноте для меня его образ кажется ангельским — я жду спасения, чуда.

— Сара, опусти пистолет, — наконец проговаривает он. — Майк, Рон, достаньте человека из машины. А ты, Саймон, принеси, пожалуйста, мой чемоданчик.

Лица мужчин спрятаны за балаклавами, тела как на подбор — высокие, широкоплечие, подтянутые. Небольшая разница лишь в росте: кто-то ниже на пару сантиметров. И глаза, естественно, у каждого свои, а в остальном они будто отлиты по одному шаблону.

Тот, которого, видимо, зовут Саймон, мигом побежал за чемоданчиком врача.

— Какого чёрта мы должны выполнять его приказ? — недовольно бубнит мужчина, открывая заднюю дверь моей машины.

— Майк, заткнись, — второй заглядывает в салон. — Тут парню совсем хреново.

Сара продолжает держать меня на мушке. Я смотрю на неё — она смотрит на меня.

— Дай мне пройти, — сдавленно говорю ей. Кулаки сжимаются до хруста пальцев, жилы на шее напрягаются.

Серые глаза надменно смотрят на меня, чувствуя сейчас свое превосходство. Терпеть не могу таких выскочек: сама из себя ничего не представляет, но эго раздуто до небес. Будь мы в другой ситуации, я начистила бы ей морду. Но увы, мое положение в данный момент — патовое.

Наконец она нехотя опускает пистолет. Я тут же делаю шаг к машине, но ее рука резко перехватывает мое плечо.

— Только

Я скидываю руку с плеча, не глядя на неё. Всё моё внимание теперь сосредоточено на Кайле.

Его положили на мокрый асфальт. Врач склоняется над ним, проверяет пульс, открывает веки, светит фонариком. Лицо Кайла мертвенно-бледное, сквозь кожу просвечивают темные вены, из уголков рта пузырится красная пена, голова подрагивает. Он дышит еле-еле — хрипло, натужно, будто ему что-то мешает нормально вдыхать воздух.

Падаю рядом с братом на колени. Моё сердце хочет вырваться из груди, слёзы душат — я глотаю ком, не давая им вырваться наружу. Беру ледяные пальцы Кайла, сжимаю их, пытаясь передать хоть каплю тепла.

— Укус? — уточняет врач, задрав штанину Кайла. Он хмурится, разглядывает рану: почерневшая кожа вокруг, тёмные капилляры, будто яд уже распространяется по сосудам.

Внутри вспыхивает желание соврать — сказать, что его не кусали, что это просто царапина, случайность. Но вранье сейчас не имеет смысла. Нужно сказать правду. Возможно, она — ключ к спасению.

— Не совсем укус, — начинаю вкрадчиво, — скорее ссадина… Там была одна капелька крови… Прошу вас, помогите…

Врач поднимает на меня сосредоточенные глаза. Кивает, будто подтверждая свои мысли.

— Признаки заражения очевидны. Как давно его укусили?

— Несколько часов назад, — вру я, понятия не имея, сколько на самом деле прошло времени.

— Интересно, — доктор вскидывает брови, открывает свой кейс.

— Я разве давал на это разрешение? — начищенные до блеска туфли останавливаются перед моим носом. — Юлий, что за самоуправство?

Юлий каменеет, шея вжимается в плечи, он осторожно поднимает испуганный взгляд:

— Простите, сэр, я… Я врач, я давал…

— Ой, вот только без этого, — властный голос раздаётся сверху. — Мне неинтересно, что и когда ты давал своему Гиппократу.

— Тут интересный случай, — тихим голосом произносит Юлий.

— Почему об этом «интересном случае» я узнаю от Сары, а не от тебя?

Поднимаю голову. Сероглазая дрянь довольно улыбается, стоя позади мужчины в строгом костюме. Встречаюсь взглядом с глазами цвета весенней травы. Сразу узнаю его — это тот самый боец, что с лёгкостью укладывал тварей на дороге. Он смотрит на меня сверху вниз, на лице — никаких эмоций. Пиджак испачкан в засохшей крови, но идеальное лицо чистое, черные как смоль волосы зализаны назад. Он неторопливо отодвигает рукав, смотрит на часы:

— У меня нет времени на спасение тех, кому уже не помочь. Сворачивайте свою операцию, поехали.

Только он собирается развернуться, я в отчаянии хватаю его за штанину выше колена.

— Прошу вас, сэр, не бросайте нас! — на коленях подползаю к нему, потеряв какое-либо чувство собственного достоинства. — Мой брат — он всё, что у меня есть… Помогите нам! Я знаю, вы можете…

Он задерживает на мне взгляд. Хищные глаза проникают куда-то в самую душу, будто копаются там, перечитывая записи моей жизни, анализируют — достойна ли я его внимания.

— Могу, — без эмоций говорит он. — Но зачем мне это?

Его вопрос вводит меня в ступор. И я говорю первое, что приходит в голову:

— Вы хороший человек…

Улыбка растягивается на губах, обнажая белоснежные зубы. В уголках глаз собираются небольшие морщинки, и без того яркие глаза вспыхивают ещё сильнее — от чего кажется, словно они светятся в темноте. Он глухо смеется:

— Хороший человек… Так меня ещё никто не называл.

Все вокруг молчат. Тишина звенит — только хрипы Кайла и шорохи листвы с обочины нарушают её. Меня бьет нервная дрожь: если этот человек не поможет нам, то наш с Кайлом жизненный путь закончится на этом мокром асфальте. Слезы сами начинают течь из глаз. Я продолжаю держать трясущимися пальцами темную ткань брюк, стоя на коленях перед незнакомым человеком. Но та энергия, что от него исходит, вселяет веру в то, что он может всё.

— У вас есть семья? — начинаю я.

И тут же он перебивает меня:

— Милая, давай без манипуляций. Ты развеселила меня, заслужила награду. — Он поворачивается к Кайлу, склоняет голову к плечу — как зверь, который прислушивается, затем указывает пальцем: — Парень сейчас остановится. Готовьте адреналин.

Юлий безоговорочно слушается его, щёлкает капсулами. Кайл громко, с криком выдыхает, а затем хрипит, уходя в очередной судорожный приступ.

— Остановка сердца, — комментирует Юлий, разрезая футболку у агонизирующего Кайла.

— Что? Он умер? — выпучив глаза, сильнее сжимаю ткань его брюк, не веря в собственные слова.

— Пока нет, — мужчина легко расцепляет мои пальцы, освобождая свои штаны от захвата. — Раздеваться будем потом, сейчас у меня есть дела поважнее.

Он брезгливо стряхивает невидимую пыль с одежды.

Юлий раздаёт команды:

— Адреналин — внутрисердечно. Майк, держи его ровно. Саймон, кислород. Рон, готовь дефибриллятор — возможно, понадобится.

Команда мгновенно приходит в движение. Юлий берёт шприц, Майк фиксирует плечи Кайла, Саймон подключает кислородную маску. Я остаюсь на коленях, не в силах пошевелиться.

— Дыши, Кайл, дыши, — шепчу я, протягивая руку.

— Если хочешь, чтобы он жил, не мешай им работать, — спокойный голос шепчет мне на ухо.

Оборачиваюсь, натыкаюсь на лицо хищника в теле человека. Он ухмыляется кончиком губ. С благодарностью смотрю в пугающе красивые черты лица.

— Спасибо, — шепчу одними губами.

Он коротко кивает, отворачивается и бросает через плечо:

— Пакуйте их.

Плотный мешок натягивается мне на голову. В грудной клетке всё обрывается и стремится в пятки. Хватаюсь руками за край, пытаясь сдернуть его с себя.

— Не сопротивляйся, — рычит голос Сары.

— Ах ты сука! — вскакиваю с колен, судорожно борясь с её руками, что затягивают мешок на моей шее.

— Успокойся, или будет хуже! — она хлопает по моим рукам.

— Пошла к чёрту! — глухо цежу, нащупывая пальцами рукоять своего пистолета.

Удар по затылку — в глазах вспыхивает фейерверк от боли. Следующий удар приходится под колени, ноги подкашиваются, падаю вперед. Колючий асфальт впивается в ладони.

— А девчонка не промах, сильная, — доносится мужской голос.

— И не таких ломали, — отвечает Сара.

Второй удар по затылку — и мир тухнет, забирая сознание.

Глава 4

Сознание вспышкой возвращается ко мне. Тяжёлые веки закрыты — не спешу их раскрывать. Для начала нужно понять, что со мной и жива ли я вообще.

Прислушиваюсь к своему организму. Боль, которая должна быть в затылке после ударов,

— Я знаю, что ты не спишь, — звучит низкий мужской голос.

Пытаюсь сглотнуть, но даже слюны нет. Медленно, осторожно приоткрываю один глаз — свет не яркий, приглушенный. Второй глаз тоже приоткрываю, постепенно привыкаю к освещению.

Вижу чёрный потолок, по бокам — такого же цвета балдахин. На глазах мешает пелена после сна, хочу потереть их, чтобы лучше рассмотреть обстановку и того, кто находится со мной в одном помещении. Тянусь рукой — моё движение сопровождается лязганьем металла. Чувствую на запястье холодный браслет наручников.

Остатки сна вмиг улетучиваются. Я резко сажусь — одеяло сползает, обнажая мою голую грудь. Внутри всё сжимается от паники.

— Что… Что вы со мной сделали?! — хрипло выдавливаю из себя, судорожно натягивая на себя чёрное одеяло.

Прямо у подножья кровати в кожаном кресле раскинулся мужчина, которого я умоляла о помощи. Он внимательно изучает меня, делает глоток из фужера, следом затягивается сигарой и, не сводя с меня взгляда, произносит:

— Ничего, что могло бы навредить тебе.

— Да уж, конечно! А избиение, по-вашему, это что? — бегло оглядываюсь по сторонам, стараюсь унять дрожь в пальцах.

— Вынужденная мера. Ты сама спровоцировала её, — спокойно отвечает он, выпуская дымное кольцо.

Позади загадочного мужчины открывается вид, от которого кровь стынет в жилах. Помещение похоже на камеру пыток.

У стены — крестообразная конструкция с фиксаторами для рук и ног, явно рассчитанная на человека. Из потолка свисают ремни, напоминающие качели с металлическими карабинами на концах. В дальнем углу — клетка; на прутьях закреплены наручники, будто кто-то готовился к особому «гостю». Рядом — чёрное кресло, отдаленно похожее на гинекологическое, но изуродованное ремнями с металлическими шипами.

Дальше — стол с деревянным основанием. По бокам — два круглых отверстия поменьше, посередине — одно большое. На красных стенах висят плётки разных размеров, кожаные намордники, резиновые фаллоимитаторы, какие-то странные игрушки с проводами, маски с прорезями для глаз. Всё это блестит в свете ламп — металл, лакированная кожа, пластик.

— Я в плену у маньяка? — еле слышно сиплю, глядя на зеленоглазого ублюдка.

— Почему же в плену? — усмехается он, — ты сама умоляла спасти вас. Выпей воды, мне не нравится твой сиплый голос.

Он кивает на тумбочку — там стоит стакан, доверху наполненный водой. Смотрю на него, язык машинально облизывает пересохшие губы. Пару секунд думаю, всё же решаюсь взять стакан, нюхаю.

— Не отравленная, надеюсь?

— В чём логика — спасти тебя, а потом отравить? — он приподнимает бровь, в глазах мелькает насмешка. — Хотя женщины и логика — понятия не совместимые.

Сжимаю стакан в руке. Вода выглядит совершенно обычной — прозрачная, без запаха.

Делаю маленький глоток. Жидкость прохладная, освежающая — она мгновенно смягчает пересохшее горло. Ещё глоток — уже увереннее.

Опустошив стакан, задаю вопрос, который сейчас волнует меня даже больше, чем то, что он собирается сделать со мной. Ведь не зря я нахожусь в этой пыточной.

— Что с Кайлом?

— Жив, — коротко отвечает он.

С облегчением выдыхаю. Всё было не зря. Вся эта гонка, унижение, молитвы… Кайл жив — это действительно чудо. В груди будто разжимается стальной обруч, дышать становится легче. Я невольно прикрываю глаза на мгновение, чтобы справиться с нахлынувшим чувством облегчения.

— Прежде чем мы продолжим наш разговор, — мужчина тушит сигару в серебристую пепельницу, — хочу представиться. Меня зовут Фредерик Вайс.

Он поднимается с кресла и плавно направляется ко мне. Машинально вжимаюсь в изголовье кровати, инстинктивно пытаюсь отдалиться, но дальше отступать некуда. Он присаживается рядом, почти вплотную. Едва заметная ухмылка виднеется на его лице — чертов маньяк получает удовольствие от моего страха. Его близость вызывает волну мурашек вдоль позвоночника.

— Ада… Ада Фарт, — стараюсь говорить уверенно, хотя голос чуть дрожит.

— Будем знакомы, Ада Фарт, — он словно пробует моё имя на вкус, растягивая слоги. — Красивое имя. Тебе подходит.

— Что это за место? Почему я раздета? — осмелев, задаю ему вопрос.

Фредерик обворожительно улыбается. Про себя подмечаю, что он хорош собой. Фактурное лицо притягивает к себе внимание: острые, гармоничные черты, невероятной красоты и глубины глаза с постоянным блеском. Они выдают его эмоции — то улыбаются, то темнеют от каких-то его мыслей.

— Ты в игровой комнате, — начинает он, сверкая зелеными радужками. — Говорят, что мужчины в душе всегда остаются детьми, и у каждого есть любимые игрушки.

Слушаю его вибрирующие интонации. Его голос действует как гипноз — несмотря на мое неопределенное положение, я медленно успокаиваюсь. В груди перестаёт бешено колотиться сердце, дыхание выравнивается.

— Мой персонал решил, что я взял тебя к себе, чтобы поиграть, — продолжает он, наклоняясь ко мне ближе. — Знаешь, я очень брезглив, не приемлю грязь. Тебя отмыли, взяли необходимые анализы и доставили сюда.

Он втягивает воздух возле моей шеи, и я невольно замираю.

Мне хочется вскочить с кровати, убежать от этого удава, но меня будто невидимым силком удерживают на месте. Спокойствие, навеянное его голосом, длилось недолго: пульс разгоняется до высоких скоростей, ладони становятся влажными, в висках начинает стучать.

— Не бойся, — бархатно произносит он и касается пальцами моего плеча, ведет кончиками по шее — отчего кожа покрывается горячими пупырышками. — Ты не в моём вкусе.

Желание влепить ему пощёчину пронзает мозг, высвобождая из гипнотического воздействия. А ещё — как бы наивно и глупо это ни было — меня задела последняя его фраза. Замахиваюсь. Он мгновенно перехватывает мою руку — я даже не успеваю осознать, как это произошло.

Хватка крепкая, немного болезненная.

— Импульсивная, — усмехается Фредерик, слегка покачивая головой. — И безрассудная.

— А ты… ты… ты чертов извращенец! — цежу ему в лицо, сжимая кулаки.

— И? — всё так же усмехаясь, уточняет он.

Чувствую, как под его пристальным взглядом мои щеки заливает румянец. Я рассчитывала, что он начнет как-то отнекиваться, возможно, оправдываться… Наивная дура. Этот самоуверенный хищник прожуёт тебя и выплюнет. Ты не ровня ему — ни по силе, ни по интеллекту.

Фредерик смотрит прямо в

— Удивительно, насколько люди разные, — он отпускает моё запястье. — Одни не слышат, что ты говоришь, а другие слышат то, о чём ты думаешь. Ты хочешь казаться сильной. Колючий ёжик внешне, но внутри — ранимая, нежная девочка.

Я стискиваю зубы, стараясь не выдать, насколько его слова попали в цель.

— Бред. Не знаю, о какой ранимости ты говоришь, — отвечаю, отводя взгляд.

— О, ты прекрасно понимаешь, — он слегка наклоняет голову. — Ты защищаешься агрессией, потому что боишься быть уязвимой. Это естественно. Но в нашем мире такая защита — как картонный щит против пули. Бесполезна.

— И что же, по-твоему, поможет? — бросаю я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. — Стать такой же бесчувственной, как ты?

Фредерик тихо смеётся.

— Нет. Стать сильнее. Научиться использовать свою уязвимость как оружие. Страх — это энергия. Боль — топливо. Сомнения — компас, указывающий на слабые места, которые нужно укрепить.

Он делает паузу, внимательно следит за моей реакцией.

— Ты злишься на меня, — продолжает он. — И это хорошо. Гнев дает силы. Но если он управляет тобой — ты проигрываешь. Если ты управляешь им — побеждаешь.

Молчу, переваривая сказанное. В чём-то он прав — моя злость действительно даёт мне силы. Но доверять ему…

— Допустим, — наконец говорю я. — Но сейчас меня не интересуют наставления. Меня интересует, где мой брат!

Фредерик молча достает ключ из кармана пиджака. Щелчок — и моя рука наконец свободна. Наручник тихо приземляется на шелковую простынь.

Он грациозно поднимается с кровати, неторопливо подходит к столику, стоит ко мне спиной и делает глоток виски. Я начинаю тревожиться: эта затянувшаяся пауза натягивает нервы, и кажется, они вот-вот лопнут.

— Одежда на вешалке, — не оборачиваясь, бросает Фред. — Оденься, пока я не передумал…

На секунду в моем воображении проносятся самые развратные картинки, но я отмахиваюсь от этого наваждения. Вскакиваю с кровати, косо слежу за Фредом — тот демонстративно отвернулся к стене. Убедившись, что он не смотрит на мой голый зад, подбегаю к вешалке и наспех натягиваю футболку. Она пахнет свежестью, а не как раньше потом и кровью.

— Ты соврала мне, — прерывает мои действия голос Фредерика.

Застываю, держа трусы в руках. Фред уже невозмутимо изучает моё тело, вальяжно раскинувшись в кресле. Мужественные кисти покоятся на подлокотниках, длинный палец отстукивает какой-то ритм.

— Не смотри! Отвернись! Мать твою! — взвизгиваю и лихорадочно натягиваю нижнее бельё.

Его лицо без эмоций, лишь дыхание, кажется, чуть ускорилось, а зелень глаз потемнела — но он контролирует и это. Делает глубокий вдох:

—Яотдаю приказы, Ада, — произносит он леденящим тоном. — Не перегибай палку. В любой момент моя милость сменится гневом. И поверь, тогда ты будешь молить не о спасении, а о смерти.

И я верю в каждое его слово. Он не выглядит как человек, бросающий слова на ветер. Он не кричит, брызжа слюной, угрожая расправой. Спокойный, уверенный тон — от него внутри всё холодеет, и хочется подчиниться, сгладить углы, только бы не узнать, на что способен этот хладнокровный змей.

— Где мой брат? — повторяю я, стараясь быстрее облачиться в экипировку. — Покажи мне его. Сейчас.

Фредерик медленно поднимается, подходит ко мне вплотную. Его взгляд снова пронизывает насквозь. Делаю два шага назад, упираюсь спиной в стену. Пальцы со скоростью броска кобры сжимаются у меня на шее — от неожиданности вскрикиваю, затылок чувствительно ударяется о твердую поверхность. Сердце делает опасный кульбит. Воздух с трудом поступает сквозь горло, сдавленное цепкими пальцами. Пытаюсь расцепить его хватку, но это равносильно тому, чтобы пытаться разжать звенья металлической цепи.

— От того, чтобы засунуть твою голову в станок, зафиксировать твои ручонки и выебать тебя до полусмерти, меня удерживает одно, — нависнув надо мной, он шепчет мне на ухо. — Ты напоминаешь мне мою дочь. Но моё терпение не вечно, Ада. Чем дольше ты тут находишься, тем опаснее это для тебя. Я неаккуратен со своими игрушками, постоянно ломаю их во время игры…

Фред отстраняется. Воздуха в моих лёгких становится всё меньше, в глазах начинает темнеть.

— Я сегодня добрый. Живи, — клещи отпускают мою гортань.

Жадно глотаю воздух. Сердце, получив нужное количество кислорода, с благодарностью гонит кровь по венам. Глубоко дышу, пытаясь унять дрожь во всём теле. Перед глазами все еще плывут темные пятна.

Фредерик прикуривает сигарету, прикрыв глаза, делает глубокую затяжку. Смотрю на него и не понимаю, о какой дочери говорил этот красивый ублюдок. Ему на вид лет тридцать, ну, может, чуть больше.

— Фред, а сколько тебе лет? — вкрадчиво задаю вопрос, боясь спровоцировать маньяка.

— Женщины… Какие же вы глупые создания, — выдыхая облако дыма, качает головой. — Тебе нужно просто помолчать. Нет же снова вопросы… Вот по этой причине с вами невозможно иметь серьезных дел.

Мой разум понимает: если я еще ляпну что-нибудь не то, расправа неминуемо придёт. Решаю, что пора закрыть свой рот, хотя мне его фраза совсем не нравится. Присаживаюсь, зашнуровываю берцы.

— Так кем вы с Кайлом являетесь друг другу? — длинные пальцы крутят серебристую зажигалку.

— Брат и сестра, — чуть помешкав, отвечаю я.

— Враньё, — склонив голову набок, считывает он меня. — По результатам анализов ДНК вы не имеете кровного родства.

Одергиваю край футболки, выравниваю спину, будто стою перед отцом, который отчитывает меня за обман.

— Я не врала, — искренне отвечаю на его словесную тираду. — Меня удочерили его родители.

Глаза Фредерика прищуриваются, на губах — чуть заметная ухмылка:

— И у вас образовалась такая крепкая родственная связь? Или там что-то другое?

Облизываю губы, осознаю, что врать ему бесполезно — он будто улавливает все мои сердечные колебания и читает мои мысли.

— Не родственная, — наконец признаюсь я. — Скорее любовная. Теперь я удовлетворила твое любопытство? Я могу увидеть Кайла?

Фредерик делает ещё одну затяжку, медленно выпускает дым через ноздри. Его взгляд становится задумчивым, отстраненным.

Затем он кивает, тушит сигарету, поднимается, пленительно улыбаясь мне:

— Любопытство удовлетворила, — горячие пальцы заправляют прядь волос мне за ухо, — но разожгла инстинкты, желающие сорвать этот невинный цветок. Удивительно, как с такой внешностью, женской энергией и темпераментом ты до сих пор осталась невинной?

Мои глаза округляются,

— Как… Откуда ты знаешь?

Он смотрит на меня, я — на него. Тону в омуте зелёных глаз, меня вихрем затягивает внутрь. Мир будто сузился только до его лица. До этих бесовских искр, первобытного манящего пламени.

— Нам пора, — хлопок в ладони, от которого я вздрагиваю. — Ещё немного — и контроль будет утерян…

Фредерик подходит к стойке с кожаной атрибутикой. Жду, не зная, что этому человеку пришло в голову. Может, он решил связать меня и сделать то, чем пригрозил, а может, просто подвесит на ошейнике и придушит… Кто знает, что в голове у маньяка-извращенца? Наконец он подходит ко мне:

— Повернись спиной, — приказным тоном он берёт за плечи и разворачивает.

Глаза погружаются во тьму — он затягивает на них плотную ткань.

— Зачем? — делаю попытку сопротивляться, но она тут же пресекается легким хлопком по рукам.

— Ты же хочешь увидеть брата? — мурлычет Фред.

— Да, но как мне в этом поможет тряпка на моих глазах? — вспыхиваю я.

Чувствую его теплое дыхание на щеке, его приятный аромат тела оседает на рецепторах: смесь дорогих духов, табака и алкоголя.

— Запомни: если тебя похитили и при передвижении по территории твои глаза не видят — значит, убивать тебя не планируют. В обратном случае тебе конец, — шепчет он, и я представляю, как он ухмыляется в этот момент.

— Спасибо, наконец-то полезная информация, — позволяю себе немного съязвить, раз меня убивать не планируют.

— Берись под руку, я отведу тебя к твоему возлюбленному, — Фредерик подставляет локоть. Быстро нащупываю его и покрепче сжимаю в радостном предвкушении встречи с Кайлом.

Он ведёт меня медленно, осторожно. Я напрягаю слух, пытаясь уловить хоть какой-то звук, который подскажет, где мы находимся. Но вокруг — лишь глухая тишина, нарушаемая нашими шагами и его ровным дыханием.

Наконец он останавливается. Слышу щелчок замка, затем — скрип открывающейся двери.

— Осторожно, порог, — предупреждает он.

Мы входим в помещение. Воздух здесь другой — более прохладный, с легким металлическим привкусом. Пахнет антисептиком и чем-то еще, неуловимо знакомым.

Фредерик замедляет шаг, затем останавливается окончательно.

— Где мы? — не выдерживаю я.

— Повязка тебе к лицу, — говорит он, и сбоку раздается звук лифта. — Ещё бы кляп в рот, чтобы не задавала много вопросов.

Я стискиваю зубы, сдерживая резкий ответ.

— Долго ещё?

Фред не отвечает. Слышу, как он делает шаг в сторону, затем — характерный щелчок, будто нажимает кнопку.

— Входи, — командует он, беря меня за локоть и мягко подталкивая вперёд.

Под ногами меняется покрытие: вместо гладкого пола — что-то металлическое, с рифленой поверхностью. Дверной проём, затем — едва ощутимая вибрация.

— Мы едем вниз?

— О, ты догадливая, — в его голосе звучит насмешка.

Лифт плавно замедляется. Снова щелчок, затем — тихий гул открывающихся дверей. Фредерик ведет меня дальше. Шаги отдаются эхом — похоже, мы в длинном коридоре.

Слышу приглушенные голоса вдалеке, ритмичное гудение какого-то оборудования, редкие сигналы приборов. Воздух становится прохладнее, пахнет стерильностью.

— Почти пришли, — сообщает Фредерик.

Он останавливается. Снова звук замка, щелчок двери. Меня осторожно заводят внутрь.

— Здесь сниму повязку, — предупреждает он. — Свет яркий. Береги глаза.

Киваю. Сердце колотится в нетерпении — вот-вот увижу Кайла.

Глава 5

Щурюсь от яркого света лампы. Белые стены усиливают свет, принося ощутимый дискомфорт зрению — кажется, будто глаза колет тысячей мелких иголок. Моргаю несколько раз, пытаясь привыкнуть.

Внутри стоит медицинская аппаратура: аппараты с мигающими индикаторами, стойки с флаконами и трубками, какой-то прибор с вращающимся барабаном и бегущей лентой с графиками. На одном из мониторов видны цифры — видимо, они отслеживают пульс и давление Кайла.

Кайл лежит на кушетке. От его тела тянутся проводки к приборам: электроды на груди, датчик на пальце, тонкая игла в вене, соединенная с капельницей.

Светловолосая девушка, склонившись над ним, закрывает мне обзор на его лицо. Она аккуратно протирает кожу возле иглы ватным тампоном.

— Сара, выйди, — раздаётся голос Фредерика позади меня.

Эта дрянь, которая накануне лупила меня по затылку, резко выпрямляется, оборачивается. В руке держит марлю и флакон с прозрачной жидкостью. Вулкан гнева в момент вскипает в моих внутренностях.

— Какого чёрта ты тут делаешь? — срываюсь я.

Она демонстративно медленно отбрасывает блондинистую прядь назад, вздергивает подбородок, делает ко мне два шага.

— Я выполняю свою работу, а вот чтотытут забыла? — отвечает она с холодной усмешкой.

— Пришла… — начинаю я, но Фредерик хлестко перебивает меня:

— Выйди вон! — приказывает Фред, без намека на компромисс.

Сара вздрагивает. Маска бравады слетает — и она, потупив взгляд, произносит голосом блеющей овцы:

— Простите, сэр.

Она быстро собирает инструменты, бросает на меня злобный взгляд и удаляется из палаты, бесшумно прикрывая за собой дверь.

Фредерик подходит ближе, встаёт рядом со мной у кушетки.

— Не трать себя и свое время на пустые стычки, — замечает он.

Стискиваю зубы, но киваю. Он прав: я слишком распыляю себя на ненужные эмоции.

Осторожно подхожу к кушетке, наконец-то вижу его лицо целиком. Кайл приоткрывает глаза — они мутные, затуманенные лекарствами, но он узнает меня.

— Сестра… — шепчет он едва слышно.

— Я здесь, — наклоняюсь ближе, осторожно беру его за руку. Пальцы холодные, но пульс под кожей бьётся ровно. — Всё будет хорошо. Я рядом.

Он пытается улыбнуться, но получается лишь слабый изгиб губ.

— Ты… пришла, — выдыхает он.

— Конечно, пришла, — шепчу я. — Стоило оставить тебя одного, как сразу к тебе прилипла барышня.

Фредерик наблюдает за нами, скрестив руки на груди. Его лицо остаётся непроницаемым. Он изучает нашу связь, оценивает её силу.

— Пять минут, — предупреждает он. — Используй их с умом. Я вернусь за тобой.

Он вразвалочку выходит из палаты. Дверь за ним закрывается с едва слышным щелчком.

— Как ты себя чувствуешь? — провожу по щеке Кайла.

— Чувствую себя так, будто меня сожрал мутант и я вышел через его заднее отверстие, — хрипло отвечает он.

Ухмыляюсь, не веря своим глазам, что он жив. Ведь когда его укусили, я похоронила нас обоих… А сейчас мы живы. Мой любимый человек передо мной. У меня снова есть смысл, чтобы жить. Наклоняюсь к нему,

— Эй! — Кайл отталкивает меня. — Дура что ли?

Я в недоумении отстраняюсь, выпучив глаза.

— Что не так?

—Что не так?— тёмные брови на бледном лице съезжаются на переносице. — Сестра не целует брата в губы! Или я что-то не понимаю?!

Растерянно смотрю на него. Глаза абсолютно серьёзные, в них нет и тени шутки. Внутри всё холодеет.

— Кайл… ты шутишь? — нерешительно уточняю.

Он приподнимается, опираясь на локти, изучает мое лицо. Взгляд цепкий, будто пытается отыскать в чертах нужную ему информацию.

— Напомни, как тебя зовут.

Кровь отливает от лица. В груди что-то сжимается, перехватывает дыхание.

— Кайл, хватит! Ты меня пугаешь!

— Самому страшно, — сглатывает он, проводит ладонью по лицу. — Тебе доктор ничего не сказал?

С доктором я не разговаривала. В голове пролетает перекати‑поле. Не могу даже предположить, что он должен был мне сказать и к чему этот неуместный цирк с тупыми шутками.

— Нет. Я не общалась с твоим доктором.

Кайл откидывается на подушку, устремляет взгляд в потолок. Пару секунд молчит, а затем тихо произносит:

— У меня провалы в памяти. Как он сказал… из-за остановки сердца что-то там в моём мозгу отмерло. Теперь фрагменты прошлого выпадают. Вот такие дела… Так как тебя зовут, сестра?

Мир замирает. Воздух становится густым, тяжелым. Я с трудом втягиваю его в легкие.

— Я… Ада, — шепчу, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я Ада Фарт. Твоя сестра. Мы выросли вместе. Ты учил меня лазить по деревьям, защищал от хулиганов, помогал делать уроки…

Кайл хмурится, пытается осмыслить сказанное.

— Помню, что ты моя сестра. Ада, — повторяет он, пробуя имя на вкус. — Ада… Что-то мелькает, но всё размыто. Словно смотришь на фотографию сквозь толщу воды.

— Мы были не просто братом и сестрой, — продолжаю я, стараясь вложить в голос всю уверенность, которой у меня сейчас нет.

Он смотрит на меня долго, пристально. В глазах — растерянность, страх, но и искорка узнавания.

— Ада, — снова произносит он. — Инцест дело семейное…

В этот момент дверь открывается. На пороге появляется Фредерик. Его взгляд скользит по нам, задерживается на лице Кайла.

— Время вышло, Ада, — говорит он. — Пора идти.

Не отрываю взгляда от Кайла.

— Я скоро вернусь, — обещаю ему. — И мы будем вспоминать вместе. Всё, что было. Каждый момент. Ты вернёшься ко мне, Кайл. Понял?

— Понял.

Фредерик подходит ближе, берет меня под руку.

— Идём. Восстановление требует времени.

Я последний раз сжимаю руку Кайла:

— До завтра.

— До завтра, Ада, — отзывается он.

Выходим в коридор. В голове — пустота. Облокачиваюсь спиной о стену, запускаю пальцы в волосы, массирую виски. Очередная проблема свалилась на нас. Он забыл о нас, о наших чувствах… Он помнит, что я его сестра — но что еще он помнит?

— Не драматизируй, — Фредерик расслабленно облокотился спиной рядом со мной. — Во всём нужно видеть плюсы. Парень жив, а мог бы сейчас кормить червей либо жрать людей.

— Я рада, что он жив, но… но как? Как теперь быть с воспоминаниями? Как теперь быть с нами? — меня переполняет негодование. Голос дрожит, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не сорваться на крик.

— Возможно, пораженная часть мозга восстановится, и всё вернётся как было, — он пожимает плечом. — А возможно, и нет. У всего есть своя цена. Его плата за жизнь — частичные провалы в памяти.

Слышно, как по коридору лязгают металлические колёса — звук медленно приближается к нам. Из-за поворота появляется медсестра с тележкой, нагруженной медицинскими инструментами. Она бросает на нас быстрый взгляд и торопливо проходит мимо.

— Тебе не понять, — раздраженно поворачиваюсь к Фреду, понижая голос. — Ты, наверное, никогда никого не любил.

Фредерик чуть наклоняет голову, его губы кривятся в полуулыбке:

— Есть раны, которые затягиваются временем и принятием, — прагматично произносит он. — Когда ты перестанешь рвать бинты и смотреть, как там кровоточит твоя рана, ты примешь это. Это будет часть тебя, и ты продолжишь жить с этим дальше.

— Понятно, — выплевываю я. — Любитель уходить от ответа с помощью высокой философии.

Он качает головой и отталкивается от стены.

— Ты слишком эмоциональна, Ада. Научись их контролировать.

— А если я не хочу?

— Тогда ты умрешь, — спокойно отвечает он. — Сила в спокойствии. Крик признак трусости и слабости.

Эти слова бьют точно в цель. Я стискиваю зубы, подавляя вспышку гнева. Он прав — как бы мне ни было противно это признавать.

— Что мне нужно сделать? — спрашиваю уже тише. — Чтобы помочь ему вспомнить? Чтобы ускорить восстановление?

Фредерик задумчиво смотрит на меня, будто взвешивает, стоит ли делиться информацией.

— Специальные упражнения, триггеры, работа с ассоциациями. Но этим вы будете заниматься самостоятельно. Завтра вы покинете это место.

— Что? Ты нас выгоняешь? — холодок пробегает по спине.

— Да. Вы для меня бесполезны. Нет смысла тратить на вас ресурсы, — он смотрит вправо, где Юлий толкает перед собой кушетку на колёсах. Металлические колёса глухо стучат по плитке.

— Но ведь Кайл… он не восстановился, он слаб, — тревога заполняет грудь, голос дрожит от отчаяния.

— Физически завтра он полностью придет в норму, — отстраненно отвечает Фредерик, направляясь к Юлию. — Проблемы с памятью меня не волнуют.

Я бросаюсь следом за ним, почти врезаюсь в его спину.

— Послушай, — хватаю его за рукав, но тут же отпускаю, боясь спровоцировать. — Дай нам ещё время. Хоть неделю. Я сделаю всё, что скажешь. Выполню любые задания…

Фредерик останавливается, медленно поворачивается ко мне.

— Ты предлагаешь сделку? — в уголках губ мелькает тень усмешки. — И что ты можешь мне дать?

Внутри всё сжимается. Что делать? Снова умолять его на коленях? Предложить себя взамен на пребывание здесь до полного восстановления Кайла? А как потом я посмотрю Кайлу в глаза, если он вспомнит истинные чувства, которые испытывал ко мне? Да и вообще — с чего я взяла, что этому дьяволу в чёрном костюме нужно моё тело? Он может позволить себе любую. Большинство прыгнут в его кровать, помани он пальцем.

— Я… я готова работать, — выдавливаю из себя. — Только позволь остаться, пока его

Фредерик склоняет голову набок, изучает меня, как диковинную зверушку.

— Видишь ли, Ада, — произносит он наконец, — дело не в твоей готовности. Дело в целесообразности. Вы мне не нужны.

— Но я могу быть полезной! — настаиваю я. — Я быстро учусь. Хочешь…

— Достаточно, — прерывает он резким жестом.

Он разворачивается и идёт прочь, оставляя меня стоять посреди коридора — растерянную, злую, беспомощную.

Фредерик брезгливо приподнимает край серой простыни. Я отшатываюсь назад, закрываю ладонями рот. На кушетке лежит нечто: человеческое тело покрыто чешуйчатой змеиной кожей, длинный острый хвост свисает, кончик касается пола. Красные глаза с вертикальным зрачком не моргая смотрят в потолок. Рот… хотя это скорее пасть — вытянутая, широкая, с длинными загнутыми клыками. Раздвоенный язык лежит на щеке, по нему стекает зелёная жижа, оставляя на коже липкие следы.

— Сэр, экспонат ЗЭМ‑11 не прошёл испытание. Лёгкие всё так же не воспринимают кислород, — чеканит Юлий, смотря на меня через плечо Фреда.

Фредерик несколько секунд анализирует сказанное, отпускает ткань — та наконец скрывает жуткого мутанта.

— Продолжать работу, — отдаёт короткое указание. — Ада, за мной.

Он не оборачивается, идёт прямо по коридору. Пробегаю мимо кушетки — в нос впивается противный, ни с чем не сравнимый запах: смесь гнили, химикатов и чего-то животного. Догоняю уверенно идущего Вайса.

— Куда мы?

— Палата освободилась, — бросает через плечо. — Переночуешь там.

— Там, где была эта тварь?! — вскрикиваю я. — Чем вообще вы тут занимаетесь?! Что это за место?!

Он так резко останавливается и разворачивается, что я ударяюсь в его грудь. Зажмуриваюсь, ожидая удара или удушения. Но он лишь приподнимает пальцами мой подбородок. Распахиваю веки. Передо мной — испепеляющие, потемневшие глаза, челюсти сжаты.

— Чего ты добиваешься? — его голос вибрирует, отдаваясь где-то в груди. — Ты хочешь принять участие в научном эксперименте? Или все же хочешь убраться отсюда живой? А может, ты хочешь, чтобы я как следует трахнул тебя, выбил дурь из твоей глупой головы? Что скажешь, Ада?

Чувствую, как подкашиваются ноги. Всё внутри сжимается от ужаса, но я заставляю себя смотреть ему в глаза.

— Мне страшно, — только и могу выдавить из себя, чувствуя, как каменею под его взглядом.

— Страшно ей, — он скользит взглядом по моим губам, затем снова смотрит в глаза. — Включай голову, а не безрассудство. Ты попала в замок к дракону, которыйочень любит плотские утехи. Тебе удалось сманипулировать мной. Семейные ценности важны для меня — и если бы я изначально знал, что вы просто любовники, то оставил вас на корм мертвецам.

Его пальцы всё ещё держат мой подбородок. Я сглатываю, пытаясь собраться с мыслями.

— Прости… — начинаю я, но он перебивает:

— Молчи. Не испытывай больше моё терпение.

Отпускает мой подбородок и делает шаг назад.

— Идём, — командует он.

Молча следую за Фредериком. Язык — мой враг. После увиденного понимаю, что лучше поскорее убраться отсюда. Получается, живые мертвецы — не самое страшное, есть мутанты пострашнее. Это что, получается, передо мной сейчас человек, который сотворил зомби-апокалипсис? Или это стечение обстоятельств, и он — безумный учёный, попавшийся нам на пути?

— Самостоятельно комнату не покидать. Коридоры патрулируются, и в случае, если тебя обнаружат без сопровождения, ты умрёшь, — Фред открывает дверь в палату, смотря на меня сверху вниз.

Застываю на пороге, заламываю пальцы. Слова так и крутятся на моём языке — дурная голова не даёт мне покоя.

— Что? — Фред пригвождает меня взглядом, словно заставляя выговорить то, что вертится в голове.

— Можно последний вопрос? — слетает с моих губ.

— Последний, — кивает он, слегка приподнимая бровь.

— Это ты… ты создал вакцину? Ну, я имею в виду, из-за тебя сейчас происходит это безумие? — с трудом подбираю слова, глядя в чертовски красивое, но пугающее лицо.

— Нет, — коротко отвечает он.

Пауза затягивается. Я жду продолжения, но Фредерик молчит.

— Ещё один вопрос — и я заберу тебя в игровую, — без доли шутки проговаривает он.

Киваю, шагаю внутрь палаты. Дверь за моей спиной с тихим щелчком закрывается. Оглядываюсь: комната небольшая, с одной кроватью у стены, тумбочкой, окон нет. Воздух пахнет дезинфекцией.

В углу мужчина небольшого роста ловко орудует шваброй, отмывая с пола тёмные пятна. Он одет в серый комбинезон.

— Минута — и всё будет чисто, — миролюбиво говорит он, не поворачиваясь ко мне.

Глава 6

Фредерик Вайс, сидя за массивным деревянным столом, методично делает записи. Серебряная ручка поблескивает в свете лампы, отбрасывая тонкие блики на полированную поверхность. Юлий, стоя напротив, следит за тем, как каллиграфические буквы ложатся на белый лист.

— Докладывай, — не отрываясь от своего занятия, произносит Вайс.

Юлий тихо вздыхает, подносит к глазам планшет со стопкой бумаг. Шуршание страниц нарушает тишину кабинета.

— Судя по результатам ДНК, Ада Фарт и Кайл Скар не являются родственниками, — отчётливо произносит он.

— Я в курсе, — Фред щелкает ручкой, откладывает её в сторону. — Продолжай.

Он откидывается на спинку кресла, сцепляет пальцы в замок и вопросительно смотрит на застывшего Юлия.

Юлий прочищает горло, листает записи.

— Анализ поведенческих паттернов показывает аномальную привязанность Ады к Кайлу. Ее реакция на его состояние выходит за рамки обычной заботы сестры. В стрессовых ситуациях уровень кортизола у неё повышается на 40 % сильнее, чем у контрольной группы в аналогичных условиях.

Фредерик слегка приподнимает бровь, но остаётся неподвижным.

— И что это значит?

— Возможно, между ними существует эмоциональная связь иного рода, — Юлий осторожно подбирает слова. — Либо это результат какой-то травмы, закрепившей такую модель поведения.

Вайс медленно кивает, постукивает пальцами по подлокотнику.

— Это и так понятно. А что с его памятью? Есть прогресс? — в голосе Фредерика звучит едва заметное раздражение.

— Частичное восстановление зафиксировано, — Юлий листает дальше, его пальцы быстро скользят по листкам. — Но пробелы остаются. В частности, он не помнит некоторые события из своей жизни. И… — он делает короткую паузу, — не помнит ничего о своих чувствах к Аде.

Фредерик хмурится, проводит рукой по подбородку.

— Почему вирус не убил его?

Юлий поджимает губы, на мгновение опускает взгляд на планшет, словно ищет там ответ.

— Скорее всего, из-за малой нагрузки:

Фредерик молча встаёт, подходит к небольшому холодильнику в углу кабинета, достаёт графин с водой и наливает себе стакан. Несколько секунд стоит спиной к Юлию, будто обдумывая что-то. Затем возвращается к столу, делает глоток и ставит стакан с тихим стуком.

— Что по формуле крови? Есть ценность? — его взгляд становится острым, цепким.

— У обоих пациентов зафиксирована хорошая регенерация, — чеканит Юлий. — Действие МОД-1 на их организм дает отличные результаты: скорость заживления ран превышает контрольные показатели на 37 %, уровень лейкоцитов стабилизировался, иммунный ответ аномально высок. Неплохо было бы взять немного для дальнейшей работы — провести серию тестов на клеточном уровне, выделить активные компоненты.

Вайс задумчиво крутит стакан в руках, смотрит сквозь стекло на свет лампы.

— Сколько образцов уже собрано?

— Три порции от каждого, — докладывает Юлий. — Вы планируете оставить Аду и Кайла?

— Нет. Я пообещал девчонке отпустить их. А ты прекрасно знаешь, что слов на ветер я не бросаю, — Фредерик произносит это с холодной уверенностью.

Фредерик смотрит на доктора, но взгляд направлен сквозь него — будто он видит не его, а сложную схему будущего эксперимента. Лицо сосредоточенное, он размышляет над тем, как ему лучше поступить.

— Сделаем так, — начинает он, — возьми у них по максимуму материала: кровь, волосы, соскоб эпителия. Чипируй — на тот случай, если они нам когда-нибудь потребуются. Микрочипы нового поколения, незаметные, с функцией геолокации.

Юлий слегка напрягается, обдумывает приказ.

— О чипе им сообщать? — осторожно уточняет он.

Фредерик резко вскидывает голову, на губах появляется ироничная усмешка. Он откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди.

— Знаешь, я восхищаюсь твоими знаниями в медицине, но меня поражает твоя глупость и наивность в остальных аспектах, — усмехается Вайс. — Нет, конечно! Кто добровольно согласится на слежку? По мне, так это равносильно беспризорной собаке, которую не приютили, но ради интереса поставили чип — чтобы в случае чего можно было вернуть её. Мы не даём им свободу, мы лишь создаём иллюзию. Разница очевидна.

Юлий кивает, делает пометку в планшете.

— Понял. Забор материала. Чип имплантирую под видом стандартного медосмотра. Что-то ещё?

— Какие шансы, что парень вспомнит всё? — Фред прикуривает сигарету. Пламя зажигалки на мгновение озаряет его лицо, подчеркивая жёсткие линии скул и холодный блеск глаз. Дым медленно поднимается к потолку, образуя причудливые завитки.

Юлий пару секунд молчит, задумчиво постукивает карандашом по краю планшета.

— Затрудняюсь ответить точно, — наконец произносит он. — Возможно, регенерация восстановит поврежденную часть мозга. А возможно, и нет. Нейронные связи могли быть разрушены необратимо.

Он листает бумаги, достает несколько с графиками и диаграммами.

— Вот, смотрите: — указывает на зеленую линию. — Активность гиппокампа у Кайла на 23 % выше нормы. Это может говорить о попытках мозга самостоятельно восстановить утраченные фрагменты. Но есть и обратная сторона: избыточная активность иногда приводит к формированию ложных воспоминаний.

Фредерик выпускает дым через ноздри, прищуривается, изучая данные.

— То есть он может «вспомнить» то, чего не было?

— Да, — кивает Юлий. — Но в любом случае он легко отделался: выпали лишь отдельные эпизоды из жизни, а не глобальная память. Зато организм полностью функционирует, иммунный ответ усилен, регенерация тканей на рекордном уровне. Фактически, он стал… улучшенной версией себя.

Вайс медленно кивает, задумчиво проводит пальцем по краю пепельницы.

— Хороший экземпляр, мне пригодился бы. Но сейчас не до него. Кстати, что там по Сэмуэлю, нашли?

— Поисковая группа ещё не вернулась, — Юлий качает головой, его пальцы нервно барабанят по корпусу планшета. — Последние данные — они достигли сектора D-7, но связь прервалась.

— Ясно, — Фредерик хмурится, проводит рукой по лицу, будто стряхивая усталость. — Иди выполняй свою задачу.

— Есть, сэр, — Юлий облегченно выдыхает и, развернувшись на месте, направляется к выходу. Его плечи чуть расслабляются — кажется, худшего удалось избежать.

— Постой, — голос Вайса заставляет его замереть на полушаге. Тон резкий, не терпящий возражений.

Юлий оборачивается, стараясь сохранить невозмутимость.

— Слушаю вас, — говорит доктор, слегка выпрямляя спину.

— Повысь Аде концентрацию МОДа в крови, — Вайс откидывается на спинку кресла, его взгляд становится цепким. — Пусть девчонка остынет. У неё подходящий характер для выживания в образовавшейся среде — есть стержень, воля, способность адаптироваться. Но это тупое чувство влюблённости делает её уязвимой. Рано или поздно это убьёт её. А женщины, способные давать потомство, пригодятся этому миру. Тем более такие женщины, которые могут постоять за себя и пойти по головам, если нужно.

Юлий на мгновение замирает, обдумывая приказ.

— Вы хотите изменить дозировку без её ведома? — осторожно уточняет он. — Это может вызвать побочные эффекты: повышенную агрессивность, эмоциональную нестабильность, в отдельных случаях — потерю эмпатии.

— Потерю эмпатии? — Вайс с усмешкой приподнимает бровь, его глаза загораются искрами. — Она у неё давно потеряна без всяких вакцин. Люди, Юлий. Люди убивают доброту в эмпатичных личностях, делают их чёрными эмпатами. Они своими действиями создают монстров в человеческом обличии. Знаешь, кто такой тёмный эмпат?

Юлий слегка хмурится, взвешивает, стоит ли отвечать.

— Это человек с развитой способностью понимать эмоции других, — осторожно начинает он, — но без сопутствующей эмпатической реакции. Он осознаёт, что чувствует другой, но не сопереживает. Использует это знание для манипуляций.

— Верно. И Ада движется в этом направлении. Её мир уже сломал её достаточно, чтобы она научилась использовать чувства других. Но остатки привязанности мешают ей стать по-настоящему эффективной.

Юлий слегка наклоняет голову, обдумывая слова.

— Но разве привязанность не может быть ресурсом? — решается возразить он. — В экстремальных условиях люди часто действуют эффективнее, когда защищают близких. Это даёт мотивацию, повышает стрессоустойчивость.

Фредерик смотрит ему прямо в глаза.

— Может. Но это слишком нестабильный ресурс. Сегодня он есть, а завтра его нет. Всегда нужна предсказуемость. Контроль.

Вайс берёт ручку и начинает крутить её между пальцами.

— Разрешите выполнять? — сдавленно спрашивает Юлий.

— Выполняй, — кивает Фред.

Глава 7

— Выпей воды, мне нужно взять у тебя немного крови, — Юлий протягивает мне стакан. Его голос звучит спокойно, даже заботливо,

— Снова? Зачем вам моя кровь? — всё же беру стакан и отпиваю несколько глотков. — Вы ведь уже брали утром. Разве этого недостаточно?

Доктор распаковывает свои инструменты на небольшом передвижном столике: шприц с длинной иглой, несколько вакуумных пробирок с цветными крышками, жгут, спиртовые салфетки.

— Недостаточно, — коротко отвечает он, затягивая жгут на моей руке.

— А вы общительный, — наблюдаю за его отточенными движениями. — Прямо душа компании.

Юлий протирает кожу спиртовой салфеткой, в нос бьет резкий запах антисептика. Морщусь, готовясь к уколу. Он осторожно вводит иглу в вену.

— Нам не положено разговаривать с подоп… с пациентами, — сбивается он, и его пальцы на мгновение дрожат над пробиркой.

— С подопытными, — поправляю его, пристально глядя ему в глаза. — Называй вещи своими именами. Я не дура, понимаю, что тут происходит. Но мог бы и поболтать со мной — Вайса ведь сейчас нет рядом.

Юлий молчит, сосредоточенно переставляя пробирки. Каждая наполняется темной кровью. Он наклеивает пластырь, пару раз обматывает бинтом, аккуратно, но плотно.

— Прижми и подержи пару минут, чтобы не было синяка, — сгибает мою руку в локте и, оглянувшись на дверь, шепотом добавляет: — Если его тут нет, это не значит, что он нас не слышит.

— Что ты имеешь в виду? — тихо спрашиваю я. — Камеры?

Он сглатывает, секунду задерживает на мне взгляд — в нём читается неприкрытый страх.

— И не только камеры, — шепчет он. — Комплекс полностью под наблюдением. И… и у мистера Вайса есть особенность.

Неужели настолько можно кого-то бояться? Как Фредерику удалось выдрессировать подчинённых, чтобы даже в его отсутствие их поджилки дрожали?

— Что за особенность? — пытаюсь разговорить его. — Я никому не скажу, обещаю.

Юлий вскрывает упаковку со стерильными материалами. Достаёт инструмент, похожий на ватную палочку, — на конце мягкий тампон, явно предназначенный для сбора биоматериала.

— Сейчас я возьму клетки эпителия с внутренней стороны твоей щеки, — спокойно объясняет он. — Открой, пожалуйста, рот.

С недоверием смотрю на него, но выполняю просьбу. Пальцы в перчатках аккуратно придерживают меня за подбородок, а палочка круговыми движениями собирает материал с моей щеки — мягко, но настойчиво, несколько раз проходя по одному и тому же месту.

— И что вы будете с этим делать? — спрашиваю я, едва сдерживая желание отстраниться.

Юлий отступает на шаг и помещает тампон в маленькую пробирку с прозрачной жидкостью. Плотно закрывает крышку, наклеивает на пробирку этикетку с кодом.

— Стандартная процедура, — отвечает он, избегая моего взгляда. — Генетический скрининг. Проверка на возможные мутации после контакта с зараженным материалом.

— Мутации? — я невольно касаюсь щеки, где еще чувствуется легкое покалывание после процедуры. — Вы думаете, что со мной что-то происходит?

Доктор откладывает пробирку в специальный контейнер, затем поворачивается ко мне.

— Мы не думаем, мы проверяем, — говорит он чуть тише. — Это просто мера предосторожности. У всех, кто был в зоне риска, берут такие образцы.

— В том числе у Кайла? — уточняю я, внимательно следя за его реакцией.

Юлий медлит с ответом дольше, чем следовало бы.

— Да, — наконец произносит он. — У всех.

— А если найдут эти… мутации? — продолжаю допытываться я. — Что тогда? Меня изолируют? Отправят на дополнительные тесты? Или… — я делаю паузу, — просто убьют?

Юлий резко поднимает голову. В его взгляде мелькает тревога. Он делает шаг ко мне, понижает голос до шепота:

— Ада, просто делай, что говорят, и постарайся не привлекать лишнего внимания.

Он берет со стола блокнот, делает какую-то пометку.

Мне до одури интересно выпытать у него хоть немного информации о загадочном Вайсе.

Как это сделать? Решаю попробовать задействовать женские чары — часто видела в фильмах, как девушки таким способом охмуряли мужчин и добивались своего. А я чем хуже? Нужно попробовать.

Поднимаюсь с кровати. По-кошачьи подхожу к доктору. Он бросает на меня косой взгляд, продолжая делать записи.

— У вас такие красивые длинные пальцы, — откровенно вру я ему, проводя кончиком пальца по его руке.

У него маленькие, почти детские ручонки, совсем не привлекательные. Но я стараюсь придать голосу мягкость и интимность.

Юлий замирает. Ручка зависает над страницей, а его плечи чуть напрягаются. Он медленно поднимает на меня глаза — в них смесь удивления и настороженности.

— Э‑э… спасибо, — бормочет он, слегка отстраняясь. — Но, право, не стоит…

Я делаю ещё шаг ближе, чуть наклоняюсь, чтобы поймать его взгляд.

— А ещё вы такой внимательный, заботливый, — продолжаю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более искренне. — Не то что этот ваш Вайс. Он, наверное, и слова доброго никому не сказал за всю жизнь. Что он за человек? Почему все его так боятся?

Доктор нервно сглатывает, отводит глаза. Его пальцы сжимают ручку так сильно, что она хрустит.

— Ада, — произносит он тихо, — не надо. Это плохая идея.

— Почему? — я чуть склоняю голову, пытаясь выглядеть как можно более беззащитной. — Я же просто хочу понять, с кем имею дело.

— Так спроси у него, зачем ты допытываешь меня? — раскрасневшийся Юлий протирает очки краем халата. Его руки слегка дрожат.

Кокетливо заправляю прядь волос за ухо, чуть закусываю губу:

— Потому что вы, доктор, внушаете доверие. А Фред… Он как сухарь — жёсткий и не вкусный, слишком заносчивый.

Юлий молчит, нервно надевает очки. Его взгляд мечется по кабинету, будто ищет пути к отступлению.

Я продолжаю давить:

— Юлий, ну хотя бы ответь: сколько ему лет?

— За сорок, — сдаётся он.

— Врёте, — ухмыляюсь, скрещивая руки на груди. — Он не выглядит на этот возраст.

— Это особенность антидота. Вкупе с МОД-1 он даёт ошеломляющий результат… — выпаливает Юлий и тут же осекается, вылупив глаза.

Улыбаюсь довольная своим успехом, приподнимаю брови:

— Антидот? — медленно повторяю я.

Он проводит ладонью по лбу, стирая испарину.

— Чёрт… Вот дурак…

— Да не бойтесь вы, — подхожу ближе, беру его под локоть. — Я не сдам вас. Расскажите поподробнее. Что за антидот? Как давно он его принимает?

Юлий оглядывается на дверь. Его голос падает до шепота:

— Я и так уже слишком много себе

Пожимаю плечом, отхожу на шаг от доктора:

— Не правда, — беру со стола ампулу с красной жидкостью. — Я его не знаю.

— Естественно, не знаешь, — фыркает Юлий, подходя ко мне. — Где он и где вы. Совсем разные слои населения.

— Совсем скоро все эти слои смешаются между собой, — твердо говорю я, глядя ему в глаза. — И будет не разобрать, где верх, а где низ.

— Не согласен, — качает головой доктор, забирая у меня ампулу. — Всегда будет разница между людьми. Всегда будут те, кто у власти, и те, кем управляют. Иначе не будет порядка. Увы.

В чём-то он прав. У каждого стада должен быть пастух. И только тебе решать, кем ты будешь: овцой, безропотно следующей за стадом; пастухом, управляющим безвольной ордой; или хищником, выбирающим себе жертву среди этого тандема, — не боящимся кнута и не подчиняющимся чьим-то правилам.

— Ада, попрошу повернуться ко мне спиной, — Юлий кладёт мне руку на плечо, слегка разворачивая. — Приподними волосы, мне нужен доступ к твоей шее.

Собираю пряди рукой, наклоняю голову вперед:

— Что будете делать? Пить мою кровь? — с сарказмом спрашиваю у него.

— Сейчас ты почувствуешь легкий укол. Не двигайся, — палец касается точки за моим ухом, затем спускается по шее. Его прикосновение почти невесомое, но я всё равно напрягаюсь.

— Доктор, вы пристаете ко мне? — издеваюсь над ним, чувствуя, как дрожат его руки. — Или это новый метод лечения?

— Я не завожу романы на работе, — тихо бормочет он.

— Судя по тому, как вы волнуетесь, выходных у вас не бывает, собственно, как и романов.

Он молчит, шуршит упаковкой за спиной и тихо сопит. Слышу, как он делает глубокий вдох, будто собирается с силами. К шее прислоняется прохладный предмет. Щелчок — и чувствительный острый укол прошибает нервы.

— Мать твою! — отскакиваю в сторону, на автомате хватаясь за шею.

— Прошу прощения, но это необходимо, — Юлий поджимает губы, в руках держит компактный шприц-пистолет, с прозрачным резервуаром и тонким поршнем.

Хмуро смотрю на него, растираю место укола.

— Когда-то у нас была собака, — изучаю глазами инструмент в его руках, — её чипировали… У ветеринара был точно такой же аппарат. Меня что, как псину чипировали? — вспыхиваю я.

— Нет, — не раздумывая отвечает доктор. Он отступает на шаг, но взгляд не отводит. — Это капсула с веществом, которое дозированно будет поступать в твой организм. В ней концентрация необходимых витаминов и микроэлементов, которые будут поддерживать организм в отсутствии полноценного питания.

Несколько секунд изучаю его реакцию, но не могу понять: правду он говорит или лжет.

— Сделаю вид, что поверила тебе, — недовольно выплевываю, не сводя с него глаз. — На этом всё? Пытки кончились?

— Осталась последняя пытка, и я оставлю тебя в покое, — Юлий едва уловимо улыбается, но улыбка не затрагивает глаз. В ней нет тепла — только усталость и какая-то затаенная тревога.

— У вас тут что, корпорация извращенцев? — ухмыляясь, качаю головой. — Твой босс — озабоченный маньяк-извращенец, ты просто садист…

— Он… — Юлий понижает голос, вскрывая ампулу с красноватой жидкостью. — Он и раньше любил жестокость в сексуальных утехах. Но антидот действует на либидо очень своеобразно, заставляет человека, как бы это мягко сказать…

Стук в дверь от которого мы оба подскакиваем. Ампула падает на пол, разбрызгивая по плитке красные капли. Юлий стоит, замерев, в руке — шприц.

— Ужин, — улыбаясь, заходит внутрь мужчина, который убирал здесь.

— Ты не вовремя! — вскрикивает Юлий.

Я поворачиваюсь к нему, с удивлением смотрю:

— Ты умеешь кричать?

— Я следую расписанию, — невозмутимо отвечает уборщик, ставит поднос с овощами и стейком на тумбу. Выглядит съедобно.

— Расписание, мать его, — Юлий устало выдыхает, смотрит на шприц, потом на лужу красной жидкости у своих ног.

— Пытки не будет? — смотрю на него, стараясь уловить малейшее изменение в выражении лица.

Он почесывает затылок, наклоняется к столу, берёт салфетку, наспех протирает мне предплечье.

— Шприц пустой! — отодвигаюсь в сторону. — Доктор, вы впустите мне воздух в тело, и я умру!

— Не умрешь, даже если я впущу его тебе в вену, — он удерживает меня за плечо, наклоняется и шепчет на ухо: — Не дёргайся. Мы сделаем вид, будто я ввёл тебе нужное количество препарата. Это для твоего же блага. Только об этом — никому ни слова. Поняла?

Его дыхание щекочет кожу, а голос звучит так серьёзно, что я невольно киваю.

Глаза цепляют осколок, валяющийся на полу, — читаю буквы: «МОД». Сердце пропускает удар.

— Зачем? — поднимаю глаза на Юлия. — Я ведь привита?

— Нет времени объяснять, — он оглядывается на удаляющуюся спину уборщика. — Просто доверься мне.

— Поняла, — киваю ему, чувствуя, как внутри закипает смесь страха и злости.

Юлий быстро убирает следы происшествия: собирает осколки, вытирает капли. Делает в плечо укол пустым шприцем.

— Ешь, — коротко бросает он, кивая на поднос. — И отдыхай. Завтра будет тяжёлый день.

— Что за день? — настороженно спрашиваю я.

— Как что? Завтра вы отправляетесь туда, — он неопределенно машет рукой в сторону. — Не думаю, что это можно посчитать чем-то лёгким и приятным. Марш-бросок на выживание.

— Ага, — выдыхаю, вспоминая, что происходит снаружи. За стенами — живые мертвецы, мутировавшие твари… Мир, который больше не принадлежит нам.

Юлий собирает свой медицинский кейс, щёлкает замками, проверяет, всё ли на месте. Я поглощаю невероятно вкусный стейк — мясо тает во рту, и на мгновение я забываю, где нахожусь. Но вкус быстро сменяется горечью воспоминания.

— Юлий, что скажешь про Кайла? Он восстановит память? — спрашиваю я, откладывая вилку.

Доктор останавливается передо мной, задумывается. Его пальцы поправляют манжету халата.

— У меня нет точного ответа, — наконец произносит он. — Этот момент не изучен до конца. Скажу так: пятьдесят на пятьдесят. Потери незначительные. Все приобретённые навыки он помнит, помнит, что сейчас происходит в мире, ориентируется в обстановке…

— Но почему-то всё, что связано со мной, он

Юлий опускает взгляд, будто ищет ответ на полу.

— Почему же? Он помнит, что ты его сестра.

Горько усмехаюсь:

— Да уж… сестра. А остальное — будто стерли ластиком.

Юлий делает шаг ко мне, кладет руку на плечо.

— Ада, возможно, это защитный механизм. Мозг иногда блокирует воспоминания, чтобы сохранить рассудок. Может быть, то, что связывает вас, было слишком сильным.

— Или кто-то помог ему это забыть, — шепчу я, глядя ему в глаза. — Вы же здесь всё можете. Стирать, менять, поправлять.

Юлий отводит взгляд, но не убирает руку.

— Мы не всесильны, — осторожно говорит он.

— Значит, есть шанс? Если это защитный механизм, то память может вернуться?

— Может, — кивает он. — Но процесс будет постепенным. Вспышки, обрывки. Возможно, какой-то триггер поможет запустить цепочку воспоминаний.

— Триггер, — повторяю я, обдумывая. — Что это может быть?

— Не знаю, — честно отвечает Юлий. — Но если ты рядом, если будешь напоминать ему о прошлом… это может сработать. Главное — не дави. Не торопи. Ты умная девушка, Ада. И сильная. Кайл везучий, что у него есть ты.

Он уходит, оставляя меня одну с недоеденным ужином и ворохом мыслей.

Глава 8

Кручусь на кровати в попытках уснуть, но сон отказывается забирать меня в свои объятия. Мысли мешают забыться: в голову лезут образы Вайса — эти зелёные глаза постоянно всплывают в сознании, сверлят изнутри, не дают покоя. Они сменяются думами о предстоящем пути в Монс.

Нам бы добраться до базы… А там… А что там? Интересно, военные держат оборону? Или эта зараза уже поглотила и их? А вдруг там все мертвы? И никого не осталось — ни солдат, ни гражданских, ни надежды?

А родители… Что, если они тоже погибли? Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз слышала их голоса?

— О господи! Ада, хватит себя накручивать! — сажусь на неудобном матрасе, провожу руками по лицу, пытаясь отогнать навязчивые образы. — Какой смысл сейчас волноваться? Чем это тебе поможет? Правильно — ничем!

Глубоко дышу, считаю про себя до десяти. Раз. Два. Три. Но мысли всё равно прорываются сквозь эту хрупкую преграду.

«Завтра марш-бросок, — напоминаю себе. — Сначала нужно выжить там. А уже потом думать о Монсе, о родителях, о всём остальном».

Там — мутанты, зараженные, ловушки, расставленные самой природой и людьми. И мы должны пройти через это.

Кайл… Он идёт со мной. Это и утешает, и пугает одновременно. С ним я не одна — но если с ним что-то случится… Я не переживу.

Подтягиваю колени к груди. Вспоминаю слова отца: «Держитесь вместе. Не доверяйте никому, кроме друг друга». Легко сказать. Но как отличить друга от врага, когда все вокруг — такие же напуганные, загнанные в угол люди?

Вскакиваю с кровати, натягиваю ботинки. Начинаю расхаживать из угла в угол. Подошва скрипит по плитке, и этот звук еще больше распаляет мою нервозность.

Шея в месте прокола пульсирует болью — как нарыв, как будто под кожей бьётся чужой пульс. Прикасаюсь к воспаленному участку — кожа горячая, слегка припухла.

— Микроэлементы, как же… — шепчу я, щупая пальцами болезненное место. — Так я тебе и поверила, грёбаный докторишка…

Ковыряю ногтем, пытаясь нащупать край капсулы, добраться до неё, вытащить. Но тщетно: она сидит достаточно глубоко, да и канал уже начал затягиваться — под пальцами лишь упругая, натянутая кожа.

— Чёрт… — шиплю от боли и раздражения, отдергиваю руку. — Ну конечно. Всё продумано. Козлы вонючие!

Останавливаюсь у стены, прижимаюсь к ней лбом. Холодная поверхность немного успокаивает, но не мысли. Они кружат, как стервятники над добычей:

«Что в этой капсуле на самом деле? Витамины? Микроэлементы? Или что‑то ещё? Как себя чувствует Кайл? Вспомнит ли он о нас?»

Отхожу от стены, снова начинаю ходить. Шаг за шагом, круг за кругом.

— Лучше бы снотворного дали, — останавливаюсь посреди комнаты, смотрю на дверь. Та смотрит на меня в ответ — глухая, безликая, с холодной металлической ручкой.

Мне нужно отдохнуть, но я не могу — пока не увижу Кайла. Хоть одним глазком посмотреть, спросить, как он, убедиться, что с ним всё в порядке. Тогда, я уверена, этот тугой комок нервов под рёбрами наконец рассосется.

Подхожу к двери, прикладываю ухо. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни малейшего шороха. Интересно спит ли Кайл?

А если он сейчас лежит там и тоже не может уснуть? Если он тоже ворочается, смотрит в потолок и пытается собрать осколки своей памяти? Вдруг он чувствует то же самое — эту отчаянную потребность увидеть меня?

— Ада, ты дура, — говорю себе и осторожно нажимаю на ручку.

Тихий щелчок. Застываю, задерживаю дыхание. Прислушиваюсь. Тишина. Только собственное сердцебиение отдаётся в ушах.

Приоткрываю дверь чуть шире, выглядываю в коридор. Предполагала увидеть как минимум одного амбала, приставленного следить за мной. Никого. Пустота. Лампы мерцают с едва заметной задержкой, отбрасывая дрожащие тени на стены.

Неужели Вайс считает меня настолько неопасной?

Медленно выхожу в коридор и бесшумно прикрываю за собой дверь.

Или доверяет мне?

Нет. Не думаю, что он глупец, чтобы верить первым встречным. Он просто знает своё превосходство. Уверен, что любая моя попытка что‑то предпринять будет пресечена. Что я могу противопоставить ему? Да ничего. Абсолютно ничего — по крайней мере, в открытую.

Оглядываюсь по сторонам. Безликий коридор тянется в обе стороны. Двери одинаковые, без опознавательных знаков. Где-то там, за одной из них, Кайл. Но где?

Делаю первый шаг. Подошва ботинка едва слышно скрипит по полу — звук кажется оглушительным в этой тишине. Сразу замираю, прислушиваюсь. Ничего. Продолжаю идти, прижавшись к стене.

«Он не оставил охраны не из доверия, — осознаю я. — А потому что знает: я никуда не денусь. Камеры. Патруль, о котором он предупреждал. Датчики. Да даже воздух здесь, наверное, отслеживается. Он дал мне иллюзию свободы, чтобы посмотреть, что я сделаю. Провокация. Игра. И я только что в неё вступила».

Останавливаюсь у перекрёстка коридоров. Куда идти? Вроде направо. Сворачиваю направо.

Прохожу мимо ряда дверей. Осторожно прикладываю ухо к двери, которая как мне показалась должна вести к Кайлу. Тишина. Пытаюсь повернуть ручку — заперто.

— Кайл? — шепчу едва слышно. — Ты там?

Ответа нет.

Отхожу от двери, оглядываюсь. В конце коридора — поворот. За ним, кажется, лестница.

Лестница мне не нужна. Когда мы шли из его палаты в мою, ступеньки мы не преодолевали. Значит, он где-то здесь. Долбаный топографический кретинизм — заблудиться в трёх соснах, это прям моё.

Прислушиваюсь. Улавливаю приглушенный шепот за дверью сбоку. Помешкав несколько секунд, решаюсь и приоткрываю дверь. Сначала я не верю своим глазам — пару раз моргаю в надежде, что мне привиделось. Но нет.

Сердце камнем летит вниз, губы немеют, ком горечи подкатывает к горлу. Полуголый Кайл сидит, облокотившись о спинку больничной койки. На нём сверху сидит светловолосая дрянь. Он водит руками по её спине, жадно целует голую грудь. Сара, откинув голову назад, прикрыла глаза, её пальцы вцепились в тёмные волосы Кайла.

Мир потерял четкость. Звуки отдаляются, будто меня накрыло толщей воды. В ушах стучит только одно: «Он забыл. Он предал».

В мозг бьют стоны и шёпот Сары: «Да, Кайл, вот так…»

Мне хочется ворваться, схватить эту суку за волосы, стянуть её на пол и начистить ей лицо. Выбить ей зубы носком ботинка, выцарапать бесстыжие глаза, выдрать все патлы. А его… его придушить! Стукнуть по башке посильнее, чтобы он вспомнил, вспомнил всё, о чём клялся.

Но я стою на месте. Прижата к двери, будто невидимой силой. Кулаки сжаты так, что ногти впились в ладони до крови. В висках стучит кровь, а перед глазами — красная пелена ярости.

«Успокойся, Ада, — мысленно ору себе. — Успокойся. Это тебе не поможет. Он все забыл. Прошлого не вернуть».

Делаю глубокий вдох. Потом ещё один. И ещё. Медленно считаю до десяти, как учил отец, когда я выходила из себя. Раз. Два. Три. Четыре…

С трудом разворачиваю себя. В груди — чёрная дыра, холодная и бездонная. Она вытягивает силы, высасывает волю, но я заставляю себя идти прочь.

Ноги словно по колено зарыты в песке — каждый шаг даётся с трудом, невидимая сила тянет назад, к той двери, за которой всё рухнуло. Хочется орать во всю глотку — так, чтобы стены затряслись, чтобы разбились стёкла, чтобы весь этот проклятый комплекс услышал мою боль. Хочется рвать и метать, крушить всё вокруг, выплеснуть эту ярость, что клокочет внутри, как лава в жерле вулкана.

Хочется развернуться и убить её. Свернуть шею этой белобрысой дряни, которая так самодовольно льнет к моему брату. Вырвать её фальшивую улыбку с корнем. Но нет.

«Чувство собственного достоинства должно быть сильнее, — повторяю про себя, как мантру. — Ты переживешь это. Будет больно. Мучительно больно. Но ты справишься. Ты всегда со всем справлялась — и сейчас справишься».

Судьба подкинула мне подлянку. Проучила меня, дав понять, что это изначально было неправильно. Она ткнула меня носом в мою ошибку, как котёнка в ссаную лужу. «Смотри, Ада, — шипит она мне в ухо. — Вот твоя реальность. Прими её».

Останавливаюсь, прижимаюсь спиной к холодной стене.

«Боль — это топливо, — думаю я. — Пусть жжёт. Пусть разъедает. Я превращу ее в силу. В решимость. В действие».

Глава 9

Наверное, минут пять я простояла, смотря в стену перед собой. Мясорубка внутри груди делает фарш из моего сердца и души. Безжалостные лезвия перемалывают всё, что ещё вчера имело смысл.

Дыхание неровное, прерывистое. В горле — ком, такой плотный, что больно глотать. Глаза сухие, хотя внутри всё кричит о том, чтобы расплакаться. Но слёз нет. Только эта жуткая пустота и боль, которая заполняет каждую клетку тела.

«Это не конец, — повторяю про себя. — Это просто ещё один удар. Ты выдержишь…»

Прижимаю ладонь к груди, словно так смогу унять эту внутреннюю агонию.

— Почему? — вырывается шёпот. — Почему у меня отняли именноэто?

А в ответ — равнодушная, безжалостная тишина.

Отлипаю от стены. Ноги ватные, но я заставляю себя сделать шаг. Потом ещё один. Движение — это жизнь. Если остановлюсь, боль поглотит меня целиком.

Поднимаю глаза от пола, чтобы найти дверь в свою палату. И новый удар бьёт по моему сердцу. Все мои внутренности хотят по-тихому сбежать, оставив меня разбираться с образовавшейся проблемой один на один. Колени подкашиваются, рот открывается в беззвучном крике, кровь отливает от лица, сердце стучит в черепной коробке, пытаясь достучаться до рассудка и напомнить: «Вайс предупреждал — не высовываться из комнаты! В коридоре патруль! И когда ты на него наткнешься — умрёшь!»

Но я и представить не могла,ктопатрулирует в этом замке дракона.

Мутант. Тот самый волк-мутант, которых мы встретили в лесу. Уж не знаю, это один из тех или он не имеет к той компании отношения, но сейчас он стоит в нескольких метрах от меня.

Массивный, приземистый, с горбатой спиной и низко опущенной головой. Шерсть — грязно‑серая, местами покрытая коркой засохшей крови, местами и вовсе отсутствует. Глаза светятся тусклым красным светом, будто два уголька в темноте черных глазниц. Он глубоко и размереннодышит.

Запах мокрой псины и кровавого металла заполняет пространство. Какого чёрта я раньше не почуяла эту вонь? Тогда смогла бы успеть добежать и спрятаться в комнате — до неё рукой подать. Но нет же, я была слишком занята душевными терзаниями. Теперь растерзают моё тело. Дострадалась, идиотка!

Выставляю дрожащие ладони перед собой в надежде, что тварь поймёт, что я сдаюсь.

— Я просто хочу вернуться в свою палату. Я просто вышла прогуляться. Я ничего не видела, ничего не слышала. Договорились? — спрашиваю, будто монстр может мне ответить. Хотя в этом мире уже, кажется, возможно всё.

Тварь, естественно, молчит.

Поднимает голову, втягивает воздух широкими ноздрями — так, что ноздри раздуваются, обнажая темные кратеры носа. Причмокивает языком, словно пробует мой страх на вкус. Холодные глаза, не отрываются от меня ни на секунду. В них любопытство хищника, изучающего добычу.

По спине струится пот, футболка липнет к лопаткам. Дыхание сбивается, в груди тиски сжимаются. Каждая секунда тянется, как час.

Бежать? Куда?

Назад — он догонит в два прыжка. Вбок — закрытые двери. Вперёд — моя палата и волк рядом с её дверью.

— Я не причиню тебе вреда, — говорю, и самой становится смешно: какой вред я могу причинить этой махине?

Делаю микро-шаг вперёд. Тварь замечает это. Брыли поднимаются, обнажая пасть, полную острых клыков. По складкам темной кожи стекает густая пена, похожая

Замираю. Воздух сгущается. Каждый вдох дается с трудом, словно втягиваю не кислород, а вязкую смолу.

«Думай, Ада, думай! — мысленно ору себе. — Что у тебя есть? Ничего. Ни оружия, ни укрытия. Только слова.».

— Ты сильный, — продолжаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Очень сильный. Я это вижу. Но я… я не добыча. Я не враг. Я друг… друг Фредерика.

Мутант наклоняет голову, словно прислушиваясь к словам, к интонации, к ритму моего дыхания. Его ноздри раздуваются — он снова принюхивается. В янтарных глазах мелькает что-то… не то чтобы разумное, ноосознанное. Будто он взвешивает мои слова, оценивает их правдивость.

— Тебя тоже держат здесь, да? — шепчу я. — Заставляют патрулировать, охотиться, служить. Разве ты сам выбрал эту жизнь?

Волк прижимает длинные уши. Переставляет передние лапы — когти цокают по полу. Мощная шея наклоняется вперёд, морда заостряется ещё сильнее, обнажая клинки зубов.

Делаю шаг назад. Он молниеносно срывается с места. Неконтролируемый крик вырывается из моего рта. Толчок в плечи — лапы размером с медвежьи сбивают меня с ног. Затылком ударяюсь о плитку пола. В голове проносится мысль: «Лучше потерять сознание, чтобы не чувствовать, как тварь будет рвать мою плоть». Но сознание остаётся со мной, как верный спутник моих страданий.

Мир сужается до размеров этой точки: я на полу, он надо мной. Его дыхание — горячее, влажное, которое опаляет лицо. Пахнет гнилью и металлом. Черные глаза в паре сантиметров от моих. Вижу в них своё отражение — маленькую, беспомощную, прижатую к полу.

«Всё, — мелькает в голове. — Это конец».

Но мутант не атакует. Вместо этого он наклоняет голову, принюхивается — нос почти касается моего лба. Его ноздри раздуваются, усы щекочут кожу. Язык высовывается и проводит по моей щеке.

От ужаса меня парализует. Дыхание перехватывает. Я не могу пошевелиться, не могу закричать — только смотрю в эти глаза, пытаясь понять, что будет дальше.

Он издает низкий звук — не рык, а что-то среднее между урчанием и вздохом. А затем резко, несколько раз клацает пастью прямо перед моим лицом. Передними зубами хватает за ворот футболки. Ткань трещит по швам. Чувствую жгучую боль в районе ключицы и что-то теплое стекает в том месте.

Мутант облизывает морду, на которой — алая кровь. Моя кровь.

«Ну всё. Теперь мне точно конец! — мысль бьет, как молот. — Даже если каким-то чудом мне удастся выскользнуть из-под этой туши, я всё равно умру. Стану живым мертвецом. Вот ты и добегалась, Ада Фарт».

— Да убей ты меня уже! — от бессилия цепляюсь пальцами в жёсткую шерсть. — Хватит играть со мной, как с куском мяса! Ну же, давай!

Слова летят с губ, как пули. Ожидание смерти почему-то не вызывает страха. А наоборот — ощущение, будто я долго была в гостях и сейчас наконец-то вернусь домой. Туда, где будет тихо, спокойно, где больше не будет больно, где не нужно будет страдать, выживать и играть какие-то роли.

Время замедляется, как в фильме со спецэффектами. Вижу, как волчья пасть широко раскрывается. Тягучая слюна растягивается от нижних клыков до верхних, образуя полупрозрачные нити, которые дрожат и вот-вот оборвутся. Широкая глотка зияет красным, словно провал в преисподнюю, готовясь заполучить кусок свежей человечины.

Я отчетливо различаю детали, которые раньше ускользали: шероховатость эмали на клыках, темные прожилки на языке, пульсирующую вену под ним. Слышу свое дыхание и гул крови в ушах. Мир сузился до этой пасти, до этого мгновения перед концом.

— Ко мне! — грохочет властный мужской голос.

Зверь слетает с меня, будто его ветром сдуло. Отползаю назад на локтях, прижимаюсь к стене. Фредерик Вайс идёт по коридору в мою сторону. Рукава чёрной рубашки закатаны до локтей, серебряные часы мерцают в свете белых ламп. Глаза цепко сосредоточены на мне и, судя по тому, что они почти светятся зелёным, он явно недоволен лицезреть мою персону.

Волк подлетает к нему, обегает сзади и пристраивается с левой стороны — как дрессированный полицейский пёс. Поймав темп шагов Вайса, двигается с ним в такт, задрав голову, покорно заглядывает ему в глаза.

Я, замерев на полу, смотрю на них, уронив челюсть от удивления. Это невероятно. Как можно подчинить мутанта? Как можно подчинитьсмерть? Этот человек… Он вообще человек или тоже монстр? Может, сам дьявол сейчас подходит ко мне?

Вайс останавливается в паре метров от меня. Леденяще обжигающий взгляд скользит по моей окровавленной футболке, по ране на ключице, по дрожащим рукам.

— Встать, — бросает он коротко.

Медлю. Страх парализует.

— Я предупреждал: не покидать палату без сопровождения, — стальной голос пробирает до костей.

— Я… я просто… — пытаюсь подобрать слова, но язык будто присох к нёбу.

Волк неподвижно стоит рядом со своим хозяином, не сводя с меня глаз, готовый вцепится мне в глотку по команде.

Лежу на полу, не в силах справиться с оцепенением и заставить своё тело подняться. Каждая мышца будто налилась свинцом, а боль в ключице пульсирует в такт учащенному сердцебиению.

— Обход! — Вайс небрежно взмахивает ладонью, не глядя на мутанта.

Волк не раздумывая подчиняется. Одним плавным движением разворачивается и трусцой пробегает мимо меня, скрываясь в петлях коридора. Его шаги быстро затихают вдали.

— Вставай! — Фред хватает меня под локоть и лихо поднимает на ноги. Хватка у него железная, пальцы впиваются в кожу. — Ты упала, а не умерла. Но у меня дикое желание исправить это.

Его лицо совсем близко — резкие черты, жесткая линия губ, зелёные глаза, в которых пляшут опасные искры. От него пахнет кожей, металлом и опасностью.

Открываю рот в попытке что-то ему ответить, но он уже тянет меня за собой. Болтаюсь как тряпичная кукла, даже не пытаясь сопротивляться — силы покинули меня. Ноги заплетаются, я едва успеваю переставлять их, чтобы не упасть снова.

«Куда он меня ведёт? — мелькает мысль. — В камеру? Или сразу на плаху?»

Долго думать не пришлось. Он открывает дверь в палату, затягивает меня за собой — практически швыряет на кровать. Матрас прогибается под ударом моего тела, пружины жалобно скрипят.

Адреналин испаряется из крови, и все события последних десятков минут накрывают от макушки до пят.

Становится больно — не только физически, но и внутри. Обидно, горько, в

Фредерик расстегивает верхние пуговицы рубашки — движения резкие, нервные. Челюсти сжаты так, что на скулах проступают желваки. Глаза презрительно смотрят на меня сверху вниз, зеленые, холодные, будто лёд. Мои глаза непроизвольно начинают наливаться слезами — я не могу их сдержать, они катятся по щекам.

— Вот поэтому я не люблю работать с женским полом, — цедит он сквозь зубы. — Эмоциональная нестабильность, психика движимая гормонами, и эта болезнь, которую называютлюбовью, — он на долю секунды закатывает глаза, словно от одной мысли об этом ему становится противно. — Вы сами усложняете себе жизнь. И ладно бы только себе. Из-за вас страдают окружающие.

Сглатываю комок в горле, пытаюсь взять себя в руки. Но тело дрожит, слезы все текут, а боль в ключице добавляет трагизма.

— Кайл… он… он… — заикаюсь, пытаясь вылить свою боль.

— Он трахался с Сарой. Я в курсе, — Фред наклоняется ко мне. Голос ровный, безразличный.

Он берётся за края футболки и тянет в стороны. Ткань трещит, оголяя грудь. Он вытягивает её из-под моей спины, небрежно бросает на пол. Я не понимаю, что он делает. Всё происходит слишком быстро — разум не успевает осмыслить происходящее, тело застывает в шоке.

Прикрываю руками соски, пальцы дрожат, движения неуклюжие. Пытаюсь нащупать под собой простынь, чтобы прикрыться, но пальцы плохо слушаются — стресс забрал все силы. Дыхание сбивается, в груди нарастает паника, смешиваясь с унижением.

Фредерик приподнимает бровь. В уголке губы отчетливо виднеется похотливая ухмылка. Его взгляд скользит с моего лица на грудь, потом снова на лицо — изучает, оценивает, фиксирует каждую эмоцию.

— Что… что ты делаешь? — выдавливаю я.

Он не реагирует на мои слова. Вместо этого выпрямляется, окидывает меня холодным взглядом.

— Запомни, Ада. Лучше уйти с высоко поднятой головой, умываясь слезами, чем стоять на коленях, вымаливая любовь, — произносит он ровным тоном.

Фраза лупит сильнее пощечины. Внутри всё сжимается от боли и осознания, но я не могу пошевелиться — словно парализована. Пульсация в ране напоминает о еще одной проблеме.

— Я умру, Фред, — шепчу ему сквозь всхлипы. — Волк… он укусил меня.

— Вижу, — он кивает и разворачивается к шкафчику на стене. Движения расслабленные, без лишней суеты.

— И… и это всё, что ты мне можешь сказать? — проглатываю ком обиды. Так жалко становится себя, я снова всеми брошена. — Хотя бы сыграл эмоции поддержки…

Он молча что-то достаёт из шкафа. Когда он оборачивается, вижу, что в его руке — пузырек с прозрачной жидкостью, ватные диски и ручка с надписью «Йод».

— Я скуден на эмоции, — откручивает крышку пузырька. Его голос по‑прежнему бесстрастен. — Я деспот, диктатор, садист, нарцисс, манипулятор, чёрный эмпат. Могу долго перечислять качества своего характера, — капает жидкость на ватный диск. — Ах да, как ты там говорила? Маньяк?

Замираю, глядя на него. В груди странное облегчение. Он не уйдёт, оставив меня умирать в одиночестве. Даже если его мотивы далеки от сострадания.

Фред садится рядом на край кровати.

— Не прикрывайся, ты мне мешаешь, — он убирает мои руки с груди. — Что я там не видел? Я столько сисек повидал за свою жизнь, что меня мало чем можно удивить.

Покорно подчиняюсь ему, вытягиваю руки вдоль туловища. Какой уже смысл сопротивляться, если я умираю? Тело будто чужое, движения даются с трудом, а в груди пустота, смешанная с горьким отчаянием.

— Зачем это? — киваю на вату в его пальцах. — Это всё равно не поможет.

Фредерик наклоняется ко мне. Его лицо прямо напротив моего — настолько близко, что я различаю мельчайшие морщинки у глаз. Отчего-то задерживаю дыхание, сердце начинает биться чаще.

— Дыши, — ухмыляется он. — И усмири свое сердце, оно вот-вот выскочит.

Вата, пропитанная прохладной жидкостью, касается моей раны. Резкая, жгучая боль пронзает плечо — я невольно дергаюсь.

— Ай!

— Тише, тише, — гипнотически шепчет он, не отрывая взгляда от раны. Движения его рук уверенные, бережные. — Это всего лишь физическая боль. Она быстро пройдёт, не оставив и следа. А вот боль моральная оставляет глубокие шрамы, которые ноют при любом упоминании о пережитом. Поэтому лучше надеть доспехи и защитить себя от тех, кто, улыбаясь, с удовольствием вонзит тебе в спину нож.

Слушаю его голос — низкий, ровный, успокаивающий. Боль постепенно стихает, сменяясь лёгким покалыванием.

Физическая боль проходит. Но как залечить то, что внутри?

— Ты говоришь так, будто сам когда-то это пережил, — осторожно произношу я, не сводя с него глаз.

В его взгляде что-то мелькает — тень, воспоминание, которое он тут же прячет за привычной маской холодности.

— Я тоже из плоти и крови… к сожалению, — наконец отвечает он, продолжая обрабатывать рану йодом. — Опыт и цинизм — лучшая броня. Ты либо научишься этому, либо твоя спина будет испещрена кинжалами тех, кто решит воспользоваться тобой.

Закончив, он аккуратно заклеивает рану пластырем. Проводит кончиками пальцев по моему плечу. Горячие мурашки табуном несутся по коже, отзываясь дрожью где-то внутри. Он задерживается на том месте, где остался еле заметный след от укола, который поставил Юлий.

— Скоро тебе станет легче, — лаконично произносит он. Голос звучит непривычно мягко.

В сердце что-то щёлкает. Раз конец неизбежен, то почему бы не попробовать то, что я так берегла для Кайла… К чёрту Кайла!

Обхватываю крепкую шею Фредерика руками, притягиваю к себе. Он на мгновение замирает — я чувствую, как напрягаются мышцы под моими пальцами, — а потом поддаётся, не сопротивляясь, наклоняется ко мне.

Робко касаюсь губами его мягких губ. Но уже в следующий миг всё меняется. Вайс берёт инициативу на себя: слегка прикусывает мою губу, чуть оттягивает её, а затем с жадностью впивается в меня жарким поцелуем. Его язык уверенно проникает глубже, движения становятся властными, требовательными.

Дыхание сбивается, мир меркнет. Всё, что остаётся, — это ощущение его губ, его рук, которые вдруг оказываются на моей талии, прижимают меня ближе.

В голове хаос: мысли о Кайле, о предательстве, о боли последних дней смешиваются с запретным наслаждением.

«Что я делаю? — мелькает паническая мысль. — Это безумие…»

Но тело не слушается разума. Оно тянется к этой опасной, обжигающей близости, словно пытаясь забыться хотя бы на мгновение.

Наконец Вайс

Пальцы властно сжимаются на моей шее. Я вздрагиваю, не понимая, что сделала не так. Большой палец другой руки стирает остатки слез с моей щеки. Фред смотрит на меня потемневшими глазами: расширившиеся зрачки заполонили радужку, оставив лишь тонкий край зелени.

— Ты ведь понимаешь, что это просто секс? — он задаёт вопрос на выдохе, отчего голос звучит рычаще. — Никаких чувств. Просто похоть.

Пару секунд борюсь с сомнениями. Я даже удивлена, что он не набросился на меня сразу, а дал время подумать, расставил всё по местам до близости, а не как это обычно бывает после.

Но я не могу побороть в себе это притяжение. Всё моё существо требует его: тянется к этой силе, к этой уверенности, к этому контролю, к этому опасному притяжению, которое искрится в воздухе, словно статическое электричество. Его звериная аура тянет как магнит — первобытная, необузданная, пугающая и в то же время завораживающая.

Сердце колотится как бешеное. В голове мысли о том, как низко я падаю, смешиваются с нарастающим желанием.

— Понимаю, — шепчу я, едва слышно.

— Чего ты хочешь, Ада? — бархатный голос обволакивает меня, проникает под кожу, заставляет пульс участиться.

— Тебя, — коротко отвечаю ему, и щёки заливает огнём. Слова вырвались сами, без раздумий.

— М-м-м, — он отстраняется.

В глазах Вайса полыхает огонь — будто сам демон распалил его внутри. Хищная улыбка растягивается на его лице, на щеках появляются небольшие ямочки. Он удовлетворенно, шумно втягивает носом воздух, довольный, как зверь, поймавший желанную добычу.

Его пальцы скользят вдоль моей скулы, спускаются к шее, задерживаются на пульсирующей жилке. Каждое прикосновение — разряд тока, от которого по телу бегут мурашки.

— Ты даже не представляешь, насколько это опасно, — шепчет он, наклоняясь к моему уху. Его дыхание щекочет кожу, заставляя вздрогнуть. — Играть со мной — всё равно что гладить тигра. В любой момент он может вцепиться в глотку.

Сглатываю, пытаюсь собраться с мыслями, но они разлетаются, как листья на ветру.

— Я знаю, — отвечаю, удивляясь собственной смелости. — Но я всё равно хочу этого.

Он тихо смеется — низкий, грудной звук, от которого бабочки внутри делают кульбиты.

Его губы снова находят мои — без колебаний, без намека на нежность. Поцелуй жадный, словно он хочет поглотить меня целиком. Руки сжимают грудь, потом скользят вниз, вдоль спины, притягивая ближе.

Я закрываю глаза, отдаваясь ощущениям. Мир сужается до его прикосновений, его запаха, его силы, окутывающей меня, как кокон. На мгновение всё остальное перестаёт существовать, всё растворяется в этом вихре запретных эмоций.

Фред опускается к моему животу. Смотрит из-под тёмных ресниц, осыпая его лёгкими, почти невесомыми поцелуями. Они словно искры, разлетающиеся по коже, вызывающие дрожь и покалывание.

Передо мной сейчас не тот холодный стратег, который всегда держит себя под контролем. Сейчас он выпустил своего демона, свою первобытную зависимость — черты лица стали острее, скулы угловатее, мышцы напряжены во всём теле. Глаза горят в неприкрытом желании, а на губах — победная ухмылка, от которой кружится голова.

Пальцы ловко расстегивают пуговицу на моих штанах. Кончик языка проходит по краю трусиков — едва ощутимо, дразняще, — отчего я непроизвольно выгибаюсь, впиваясь пальцами в простыни. Внизу всё пульсирует в нетерпении, каждая клеточка тела отзывается на его прикосновения. Всё моё существо требует этого красивого ублюдка — с его жестокостью, честностью и этой опасной, животной притягательностью.

— Фред… — выдыхаю я, не узнавая собственный голос. Он звучит хрипло, надломлено, будто принадлежит кому-то другому.

Он поднимает взгляд. В его глазах — сексуальный голод.

— Боишься? — шепчет он, проводя пальцами вдоль края ткани.

Я пытаюсь собраться с мыслями. Но мысли разлетаются, как птицы при виде хищника. Остаются только ощущения: его дыхание на моей коже, его пальцы, его близость, от которой в висках бьется кровь.

— Нет, — отвечаю я, и это правда. — Не останавливайся.

Он коротко и удовлетворенно усмехается.

— Умница, — произносит он и наконец убирает преграду между нами.

Его губы снова касаются моей кожи — теперь ниже, там, где пульс бьется особенно сильно. Каждое прикосновение — выгибает тело навстречу, требуя большего.

— Мистер Вайс, — мужской голос вырывает меня из блаженства. — Оу, простите…

Дверь прикрывается, но не до конца.

Фредерик прикрывает глаза, пальцы сжимаются в кулаки. Напряжение в его плечах говорит о том, что он едва сдерживает раздражение.

— Надеюсь, информация, которую ты принёс, действительно стоит того, — Фред садится, не сводя взгляда с двери. — Иначе, Борис, ты знаешь, что бывает с теми, кто прерывает меня.

Натягиваю брюки, быстро застёгиваю пуговицу. Грудь прикрываю подушкой, чувствуя, как жар стыда заливает лицо и шею. Дыхание всё ещё неровное, а в теле — странная пустота после оборванного наслаждения.

Дверь приоткрывается, оттуда выглядывает лысая голова. Борис мнется на пороге, избегая смотреть в мою сторону.

— Прошу прощения, сэр. Объект доставлен, и его состояние… — он поджимает губы, качает головой. — Там мясорубка… Требуется ваше вмешательство, там жизнь держится на нитке.

— Сейчас буду, — Фредерик поднимается с кровати, одергивает ворот рубашки. Он бросает на меня короткий взгляд, и в нем мелькает что-то, чего я не успеваю распознать.

С досадой смотрю на него. Так не хочется, чтобы он уходил! Всё, что я нафантазировала себе, все инстинкты организма — они не удовлетворены.

— Кстати, ты не умрёшь, — бросает он, убирая короткую прядь со лба. — Укус волка не заразен.

— Что?! — подскакиваю с кровати, ровняясь с ним. — Ты специально тянул с этим? Решил воспользоваться моим положением?

Его глаза вспыхивают улыбкой. Белоснежные зубы скалятся в широкой улыбке. Пальцы приподнимают мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

— Ты сама этого хотела. Причём ещё тогда, на дороге, — он подмигивает мне, не пряча улыбки. — Я просто решил дать тебе то, что ты подсознательно искала.

Этот сукин сын прав. Но откуда он знает? Может, действительно читает мысли? Невольно улыбаюсь в ответ, несмотря на обиду.

— В тебе есть огонь, Ада, — говорит он уже серьёзнее. — И он меня заводит, пробуждает что-то, что я давно не испытывал. — Он нежно целует меня в висок. — Надеюсь, мы больше никогда не встретимся. Завтра утром за тобой придут. Прощай, Ада

А я понимаю, что не хочу отпускать его. Хватаюсь за его руку, сама удивляясь своей смелости:

— Так может… может, мне остаться? Здесь, с тобой? — не верю, что эти слова произносит мой собственный рот.

— Нет, милая, — качает головой, ухмыляясь. — Ты слишком хорошая. Я испорчу тебе жизнь. Ты будешь страдать и проклинать тот день, когда решила соединить судьбу с Фредериком Вайсом. Поверь, я знаю, о чём говорю. Ты обязательно найдёшь хорошего парня, — он подносит мою руку к губам, галантно целует её. — Прощай, девочка.

И добавляет уже тише, почти шепотом:

— И совет напоследок: никогда ничего ни от кого не жди, рассчитывай только на себя. Мы разочаровываемся в людях не потому, что они плохие, а потому что мы вообразили, что они обладают теми качествами, которые лишь у нас в голове. Не очаровывайся никем, тогда не придется разочаровываться.

— Прощай, Фредерик Вайс, — еле сдерживаю соленый ком в горле.

Он отпускает мою руку и идёт к двери. Не оборачиваясь выходит и закрывает дверь.

Остаюсь одна. Медленно опускаюсь на кровать, прижимаю ладонь к месту, где его губы коснулись моей кожи. В груди — странная пустота, смешанная с горечью и… облегчением.

— Идиотка, — хлопаю ладонью себя по лбу. — Как можно было ляпнуть: «Может, остаться с тобой?» Совсем сбрендила?! Увидела сильного мужика — и всё, растеклась, как медуза на солнце? Вот дура…

Стыд накрывает меня горячей волной, обжигает изнутри. Щеки пылают, ладони потеют, а в груди — тугой ком из разочарования в самой себе.

Ну хотя бы не умру. Это, конечно, плюс. Но вот только… как теперь двигаться дальше бок о бок с Кайлом? Он развлекался с Сарой, а я тоже времени даром не теряла…

Что это было? Месть? Или мимолетная страсть, вспыхнувшая, как спичка, и оставившая после себя лишь пепел?

Хорошо, что завтра мы покинем это место. Иначе, боюсь, стоит мне провести тут ещё несколько дней — и я по уши влюблюсь в этого странного маньяка-извращенца с глазами цвета весенней травы и умелым языком, творящим невообразимые вещи с моим телом.

Он бы с лёгкостью выдворил Кайла из моего сердца — да он уже сейчас, за несколько минут, знатно сдвинул его с места почёта, чем принес небольшое облегчение. Целитель душ, мать его!

Замираю, осознавая эту мысль. В груди ёкает. Получается, всё это время я держала Кайла на пьедестале не потому, что так сильно его любила, а потому что была привязана к нему? Боялась отпустить иллюзию идеального парня, который на деле оказался обычным человеком?

«Так вот оно что, — мелькает в голове. — Я не столько любила Кайла, сколько образ, который сама же и создала. А Фред… он разбил этот образ одним своим присутствием».

Фред показал, что мир шире, чем мои собственные драмы. Что есть сила, которая не обещает счастья, но дает ощущение реальности.

Подтягиваю колени к груди. В голове выстраивается странная цепочка: Кайл — иллюзия, Фред — реальность. Один давал мне сладкие мечты, другой — жёсткие уроки. И, кажется, именно эти уроки оказались нужнее.

— Ты не целитель душ, Вайс, — шепчу в пустоту комнаты. — Ты хирург. Вырезал всё лишнее скальпелем правды. И, чёрт возьми, спасибо за это.

Глава 10

Мне удалось поспать, хоть сон был и прерывистый, но организм полон сил. Тело чувствует себя отдохнувшим, а разум — непривычно ясным.

Я устала от деструктивной рефлексии. Какой смысл страдать, если изменить ситуацию тебе не под силу? Правильно, смысла нет — это лишь трата своих ресурсов. Будь что будет. Вспомнит Кайл про нас — отлично. Не вспомнит — ну что ж, переживу. Самое главное, что он жив. И, судя по тому, что он кувыркался с белобрысой дрянью, чувствует он себя отлично. Здоровый организм — это неотъемлемая часть в борьбе за выживание.

Встаю, разминаю плечи, делаю несколько глубоких вдохов. Подхожу к раковине, умываюсь холодной водой. Капли стекают по лицу, смывая остатки ночных сомнений.

«Хватит, — твердо говорю себе, глядя в зеркало. — Ты больше не будешь тратить силы на то, что не можешь контролировать. Ты больше не будешь мучить себя вопросами, на которые нет ответов».

Никаких метаний, никаких «а что, если». Только факты: Кайл жив. Я жива. Остальное — шелуха.

Заплетаю волосы в косу, затягиваю потуже. Вспоминаю слова Фредерика: «Рассчитывай только на себя». Теперь это мой девиз. Мой щит и мой меч.

Ощущаю, как внутри разливается странное спокойствие — не апатия, а твёрдая уверенность. Я больше не жертва обстоятельств.

Не спеша надеваю одежду. Чистые вещи мне принесли в ночи — взамен моей рваной футболки и обслюнявленных волком штанов. Ткань приятно скользит по коже, свежая, выглаженная.

Сажусь обратно на кровать. Интересно, уже утро? Из-за отсутствия окон распознать время суток невозможно.

Коротаю время, водя пальцем по шву брюк. Червячок надежды шевелится внутри: мне хочется, чтобы Фред пришел попрощаться. Чертовски хочется. Не наспех, как это было ночью, а по нормальному.

Мне столько хочется у него узнать… Расспросить о мутантах — как ему удалось подчинить их? Что в нём такого, что даже эти чудовища признают его власть? О загадочном антидоте, который течет в его крови: откуда он? Как работает? Почему именно у него?

О нём самом. Кто он, этот человек с горящими глазами, которые сносят крышу? Откуда он взялся в этом безумном мире? Что скрывается за его цинизмом, за этой маской холодного стратега? Почему в моменты слабости он говорит такие вещи, от которых внутри все переворачивается?

«Он ясно дал понять: никаких привязанностей, — думаю, сжимая край ткани. — Для него это была игра».

Но надежда не сдаётся. Она шепчет: «А вдруг? Вдруг он передумает? Вдруг захочет сказать что-то ещё — что-то важное, что изменит всё?»

Встаю, начинаю ходить по комнате — три шага вперед, три назад. Раз, другой, третий… Ритмичные движения помогают унять волнение. Подхожу к стене, провожу по ней ладонью. Холодная, шершавая поверхность — реальность, которая возвращает меня на землю.

«Стоп, Ада, — одергиваю себя. — Ты опять начинаешь. Опять надеешься на то, чего не будет».

Щелчок замка. С тлеющей надеждой замираю, смотря на открывающееся полотно двери. Зубы цепляют край кожи на губе. Подсознание кричит: «Ну же, давай, Фредерик Вайс, появись!»

Рыжая голова обрывает все надежды. В проходе стоит коренастый мужчина: медные волосы собраны в

— Готова? — миролюбиво улыбается, оглядывая меня.

Сейчас я ненавижу этого человека — не потому, что он какой-то не такой, а потому что мои ожидания рухнули, как замок из песка под ногой пьяного туриста. Разочарование тяжелым камнем ложится на грудь.

— Готова, — киваю ему и, решив проявить хоть немного воспитания, протягиваю руку. — Ада.

— Да я знаю, — снова улыбается он, но всё же протягивает руку в ответ. — Скай.

— Будем знакомы, Скай, — чувствую легкое рукопожатие. Его ладонь тёплая, сухая, уверенная.

— Будем, но недолго, — небрежно пожимает плечом.

— Что ты имеешь в виду? — настороженно уточняю, вглядываясь в его лицо.

Скай встряхивает черный мешок, затем, хмыкнув, отвечает:

— Ты уедешь, и всё, аля-улю — мы больше не свидимся.

— А, ты об этом…

— Не переживай, не было приказа убить тебя, — буднично заявляет он.

— А… А Фредерик? Где он? — всё же мой язык успевает вперёд мозга.

Скай глухо смеется, приподнимает кустистые рыжие брови:

— Мистер Вайс? Он передо мной не отчитывается. Но, думаю, как всегда, работает над своими проектами.

«Значит, точно не придёт, — думаю, отводя взгляд. — Фред исчез, оставив после себя лишь вопросы и чувство опустошения».

— И много проектов у мистера Вайса? — не унимаюсь я.

— Без комментариев, — резко отрезает Скай.

Возвращаю своё внимание на него. Улыбка пропала, глаза серьёзные, взгляд цепкий, оценивающий. В нём больше нет той легкости, что была минуту назад, — теперь передо мной человек, чётко выполняющий задачу.

— Рассказываю план действий, — начинает он. — Я надену тебе мешок, выведу на улицу, посажу в машину.

— А без мешка никак? — морщась, перебиваю его, смотря на ткань в его пальцах.

— Без мешка? Конечно, можно. Пулю в лоб, — указывает на автомат, покоящийся на плечевом ремне.

— Знаешь, а мешок довольно неплохой вариант, пожалуй, оставим его, — поспешно соглашаюсь.

— Отличный выбор, — фыркает Скай. — Приступим к переодеванию.

Он подходит ко мне, откидывает косу назад и натягивает мешок на голову. Жесткая плотная ткань вмиг погружает меня во тьму. Дышать становится чуть труднее, пространство вокруг сузилось до размеров этой грубой ткани.

— Что ж, Скай, — выдыхаю с досадой, — вся надежда на твои глаза. Я ни хрена не вижу.

— Не волнуйся, не заблудимся. Держись за локоть.

Чувствую, как его рука берет меня за предплечье, направляет вперёд. Я не вижу, куда ступаю, и это раздражает, вызывает чувство беззащитности. Тело напряжено, мышцы готовы в любой момент среагировать на опасность, которой я даже не могу увидеть.

Пол ритмично скрипит под ботинками. Скай уверенно ведёт меня вперёд, и, раз я ещё ни разу не впечаталась в дверь или стену, решаю расслабиться и довериться ему. Ощущение слепой покорности неприятно царапает самолюбие, но выбора нет — я в его руках.

— Стой, — останавливаясь, слегка прижимает мою руку к себе.

Делаю, что он говорит. Пара секунд сопровождается звуком приближающейся кабины лифта.

— Идём, — слышу, как двери разъезжаются, и шагаю следом за своим проводником.

— Ты остановился на том, что нас погрузят в машину, — напоминаю Скаю.

— Точно!

Двери лифта вновь открываются. Выходим из него. Идём прямо. Вроде бы.

— В машине не издавать ни звука. Никаких вопросов. Никаких разговоров. Даже газы не пускать, — строго инструктирует Скай.

— Фу, Скай, это уж слишком, — морщусь я, хотя под мешком он этого не видит.

— Слушать приказы и выполнять безоговорочно. Когда доедем до нужной точки, с вас снимут чехлы, и дальше сами, — чеканит он. — Осторожно, тут ступеньки.

Щупаю носом ботинка ступеньки, но ничего не нахожу.

— Ступеньки ведут вниз, — слышу, как он усмехается над моей беспомощностью.

— Так бы сразу и сказал, — бурчу я и делаю шаг с первой ступеньки. Ноги напряжены, тело готово в любой момент сгруппироваться, если я оступлюсь.

Преодолеваем лестничный пролёт — я считаю шаги: раз, два, три… десять. Затем снова прямо. Поворот. Пара дверей — слышу, как они хлопают за нашей спиной. И вот мы на улице.

Холодный ветер вмиг цепляется за кожу рук, шеи. Резкий, колючий, он будто пробуждает ото сна. Дергаю молнию вверх, стараясь поскорее спрятаться от холода. Мешок настолько плотный, что не даёт вдохнуть свежести — вместо этого я вдыхаю своё горячее дыхание, оно оседает влажным паром на внутренней стороне ткани.

— Почти на месте. Ещё пара шагов.

Чувствую, как его рука чуть сильнее сжимает мое предплечье. Мы останавливаемся. Слышу звук открывающейся двери.

— Садись, — командует Скай.

Нащупываю край сиденья, осторожно опускаюсь. Мир сузился до тактильных ощущений: холод металла, жесткость обивки, запах резины и машинного масла.

— Помните про тишину, — напоминает Скай, прежде чем захлопнуть дверь.

«Он сказал помниТЕ… — проносится в голове. — Значит, Кайл точно со мной в машине».

Скольжу рукой по сиденью, нащупываю чье-то колено. Сжимаю приветственно и убираю руку. Тишина. Можно успокоиться — это точно брат.

Чувствую его присутствие всем существом. Он здесь. Живой. Целый.

Машина трогается с места. Нас слегка подбрасывает на неровностях дороги, и я невольно хватаюсь за край сиденья.

Мы едем. Мы живы. Мы вместе. Все хорошо.

Прислушиваюсь к звукам: ровное урчание двигателя, шуршание шин по асфальту, отдаленный гул выстрелов. Скай молчит, видимо сосредоточен на дороге. Я тоже молчу — как и было приказано. Но внутри всё бурлит: вопросы, догадки, планы.

Незаметно, снова протягиваю руку и нащупываю колено Кайла. На этот раз слегка постукиваю пальцами — три коротких удара. Наш старый сигнал: «Всё будет хорошо».

Он не отвечает. Может, руки связаны? — проносится мысль в голове. Скорее всего, так и есть. Решаю больше не докучать своим «лапаньем» его ноги. Отвожу руку, сжимаю пальцы в кулак на своем колене.

Язык так и чешется заговорить, но я держу себя в руках. Сжимаю губы, сосредотачиваюсь на дыхании.

Не знаю, сколько продлился наш молчаливый путь — может, минут десять, может, больше. Время в темноте и тишине течёт иначе: то тянется, как резина, то проскакивает, будто его и не было. Машина останавливается.

Слышу, как открывается дверь впереди — одна, потом вторая. Через несколько секунд щелкает

— На выход, — командует Скай.

Рука пригибает мне голову, когда ступаю ногой на землю. Чувствую под ботинком гравий — он скрипит и слегка проседает. Выпрямляюсь. Мне развязывают шнурок на шее, стягивают мешок с головы.

Дневной свет слепит глаза. Жмурюсь, часто моргаю, привыкая к нему. Пальцы невольно тянутся к глазам, тру их, пытаясь прогнать рябь и пятна перед зрением.

Поворачиваю голову и кровь бьёт в голову так сильно, что на мгновение темнеет в глазах.

— Ты?! — машинально выкрикиваю я, не веря своим глазам.

Глава 11

— Какого чёрта ты тут делаешь? — говорю на повышенных тонах, губы чуть дрожат от сдерживаемого раздражения.

— Какого чёрта ты лапала меня за ноги? — вздернув подбородок, с усмешкой смотрит на меня Сара. Её глаза сверкают вызовом.

— Девочки, не ссорьтесь, — Кайл встаёт между нами, раскидывая руки в примиряющем жесте.

При виде его сердце замирает. В мыслях было гораздо проще отказаться от своих чувств к нему, а на деле… На деле мясорубка в душе снова начинает делать фарш из моих эмоций. Взгляд невольно задерживается на его лице, на линии подбородка, на чуть растрепавшихся волосах.

— Парень, я тебе не завидую, — Скай закатывает глаза. — Эти две бестии потреплют тебе нервы. Женщины… Вам только борщи варить, и то желательно по разным кухням, а то вы и там найдете, за что поскандалить между собой.

Моя чаша эмоций бурлит, как вскипевший чайник. Внутри всё клокочет: обида на весь мир, растерянность перед Кайлом, злость на Ская с его патриархальными закидонами.

— А вы, мужики, чем лучше? — киваю я медноволосому, повышая голос. — Постоянно меряетесь… своими яйцами. Притворяетесь теми, кем не являетесь. У вас раздутое эго, и от вас… от вас куча проблем!

Скай на секунду замирает, удивлённо приподнимает брови, но тут же ухмыляется:

— Ого, какая фурия.

Кайл обнимает меня за плечи, слегка притягивает к себе.

— Я понимаю, у тебя стресс, — склонившись к моему уху, шепчет он. — Но не будем забывать, что эти люди нам помогли… И у него ствол, а у нас ничего.

Поднимаю на него глаза. Слишком маленькое расстояние между нашими лицами заставляет тут же отвернуться — сердце бьётся так громко, что, кажется, он слышит его стук.

— Хотели бы нас убить, давно убили бы, — тихо отвечаю.

Сара фыркает:

— Детский подход. Хотя от тебя другого и не ожидала.

— Давайте без подколок, — резко обрывает её Кайл. — Устроим перерыв в детсадовских разборках.

Скай хохочет:

— Ну хоть кто-то тут соображает. Ладно, раз все высказались и выпустили пар, продолжим.

Скай делает призывной жест пальцами. Только сейчас замечаю, что за нами припарковался внедорожник. От него к нам бодро шагает рослый мужчина, в руках — большая черная спортивная сумка.

— В багажнике у вас есть вода, еда и немного патронов, — продолжает Скай. — А, ну и то оружие, которое было при вас.

— Мой трофейный молоток тоже там? — Кайл следит за тем, как мужчина расстегивает молнию на сумке.

В голове вихрем проносится мысль: «Значит, про молоток он помнит, а о нас не помнит? Как так? Что за выборочная потеря воспоминаний? Быть может, он вообще симулирует… Но зачем?»

— Молоток остался в гараже, — всматриваюсь в лицо Кайла, ища там ответы на свои вопросы.

— Жаль, — коротко бросает он.

— Молоток хорош при ближнем бое и при малом количестве противников, — Скай передергивает затвор автомата с четким металлическим щелчком, — а когда на тебя несётся стадо, твой союзник — этот чёрный красавчик.

Он гордо похлопывает по стволу.

— Тут не поспоришь, — соглашается Кайл.

Скай протягивает ему автомат. Второй достается мне. Перекидываю ремень через плечо, ощущаю приятную тяжесть в руке. Надежный металл, словно заземляет меня, возвращает ощущение контроля над ситуацией.

Страх того, что придётся бороться с мертвецами голыми руками, постепенно стихает. Я проверяю магазин, передергиваю затвор — всё работает четко, без заеданий. Пальцы привыкают к форме рукоятки, плечи привыкают к весу.

Конечно, лучше бы вообще не встречать их на пути и спокойно проехать остаток дороги до Монса. Но это что-то из области фантастики.

Скай передает автомат Саре, она пожимает плечами и невозмутимо вешает его на плечо.

— Она что, едет с нами? — мои брови ползут вверх, голос срывается от раздражения.

— Ага, — заявляет она, чуть наклоняет голову и растягивает губы в ехидной улыбке. — Мне так нравитсярадостьна твоем лице.

— Нет, — качаю головой, делая к ней шаг. — Ты не едешь.

— Едет, — спокойно произносит Кайл, опершись спиной о капот.

Моё лицо превращается в сморщенный изюм. Кулаки сжимаются до дрожи. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, а в груди закипает горячая волна гнева.

— Я против, — цежу сквозь зубы, стараясь не сорваться на крик.

— Это распоряжение мистера Вайса, и оно не обсуждается, — Скай попеременно смотрит на нас.

— Он-то тут причём?! — внутри меня всё кипит от непонимания. — Мы ему не подчиняемся!

Скай фыркает, скрещивает руки на груди:

— За всё нужно платить, Ада. Взять с собой девчонку — не такая большая плата. Сара поедет с вами. Что плохого? Станете подругами…

«Подругами?» — мысль ударяет, как хлыст. Да меня тошнит от её рожи. Как вспомню, что она скакала на Кайле, ее блаженное лицо, эти стоны: «Да, Кайл, вот так…»

Сжимаю ремень автомата на плече, удерживая себя от того, чтобы опустить руку ниже и нажать на спусковой курок. Подхожу к Саре вплотную. Она выше меня сантиметров на десять — приходится задрать голову, чтобы смотреть ей в глаза. С презрением смотрю и выплевываю с сарказмом:

— А что, у мистера Вайса не нашлось работы для такойкрасотки? Не встал на тебя?

Сара на мгновение замирает. В глазах вспыхивает огонь. Но она быстро берёт себя в руки — отступает на шаг, окидывает меня оценивающим взглядом сверху вниз и хмыкает:

— О, милашка, ты даже не представляешь, что можно работать не только раздвигая ноги. Поверь, куда важнее — работать головой.

Откровенно смеюсь ей в лицо:

— Судя по тому, что тебя выперли, ни тем, ни другим ты работать не умеешь. Бездарная ты, Сара. Смирись и опусти свой

— Ах ты сука! — она выходит из себя, дёргается в мою сторону, сжимая кулаки.

— Хватит! — резко обрывает Кайл. Он отталкивается от капота, встаёт между нами. — Ещё слово и я надену вам мешки обратно на головы. И оставлю до самого Монса.

Его голос звучит непривычно жёстко — так он не говорил со мной никогда. Я замираю, пораженная этой интонацией.

— Странное поведение, — Скай чешет пальцем висок, стоя напротив. — Ведете себя, будто мужика не поделили…

— Она первая меня провоцирует, — Сара нервно поправляет прядь за ухо, но отступает на шаг.

— Заткнись! — бросаю ей через плечо.

— Ада, успокойся! — Кайл с нажимом повышает на меня голос. — Что с тобой? Ты ведёшь себя как неадекватная истеричка.

Эти слова бьют больнее, чем любые оскорбления, когда-либо произнесенные кем-то в мою сторону. Смотрю на него — в его взгляде нет поддержки, только раздражение.

— И ты заткнись, — со сдерживаемой злостью смотрю на него.

— Больная, — нахмурившись, резюмирует он.

Тишина обрушивается на меня, как ледяная волна. Я чувствую, как жар отступает, оставляя после себя пустоту и холод. Всё внутри будто съеживается.

Он встал не на мою сторону, а на ее.

Сара хмыкает, скрещивает руки на груди. В её улыбке читается триумф, она выиграла этот раунд.

Скай вздыхает, проводит ладонью по лицу:

— Поэтому в нашем коллективе и нет женщин… Цирк окончен. На карте отмечен безопасный путь на базу — он займёт больше времени, но шанс добраться живыми существенно выше.

Он отдаёт Кайлу свернутую бумагу. Кайл разворачивает её, бегло рассматривает извилистую линию маршрута, отметки опасных зон и контрольных точек. Его взгляд задерживается на паре мест, он хмурится, потом удовлетворенно кивает:

— Понял. Обход через старые туннели.

— О том, что вы были здесь, о том, что видели и кого видели, — никому ни слова. Всё понятно? — Скай обводит нас строгим взглядом.

— Понятно, — тихо отвечаю я.

— Так точно, — соглашается Кайл.

— А если меня спросят, я могу сказать, что Юлий — мой родственник? — задает вопрос Сара, нервно теребя ремень автомата.

— Зачем? — тут же произносит Скай, приподнимая бровь. — Это что-то меняет в твоей жизни? Или ты думаешь, многие знают его по имени? Сара, Юлий — тень Фредерика, пешка на его шахматной доске. Если бы он имел голос, то тебя оставили бы… сама знаешь где. Но ты тут, — он шумно вздыхает. — Забудь прошлое, придумай душещипательную историю. Что ты сирота, что семья погибла — что угодно.

Интересно, кем она приходится доктору? Неужели её выперли только по половой принадлежности? А может, Вайс специально заслал её с нами, чтобы она каждую секунду делала мне больно своим присутствием? Кто знает, что у него в голове… Сукин сын даже не вышел попрощаться.

Я бросаю косой взгляд на Сару. Она потупила взгляд, но я успеваю заметить в её глазах отблеск боли, будто слова Ская задели что-то глубоко внутри.

— Ладно, — выдыхает она. — Придумаю что-нибудь.

Скай кивает, удовлетворенно хлопает Кайла по плечу:

— Вот и славно. Грузитесь. Чем быстрее стартуете, тем больше шансов успеть до темноты.

Кайл сворачивает карту, прячет во внутренний карман куртки. Бросает на меня короткий взгляд — я отворачиваюсь, не желая встречаться с ним глазами.

«Монс, — мысленно повторяю я. — Сначала доберемся до Монса. А личные разборки — потом. Когда будем в безопасности. Если будем».

Сара молча идет к машине, открывает переднюю дверь. Кайл делает шаг следом, но на мгновение останавливается рядом со мной:

— Ада, — тихо произносит он, — я не хотел тебя обидеть…

— Не сейчас, Кайл, — перебиваю я, не поднимая глаз. — Давай просто доберемся до места.

Он кивает, отступает. Мы расходимся по местам. Кайл заводит двигатель, внедорожник вибрирует.

Бросаю взгляд на голубоглазого Ская. Он стоит, подбоченившись, одна рука покоится на автомате. Ветер шевелит рыжие пряди, выбившиеся из хвоста. Голубые глаза сверкают, пристально смотря на меня.

— Удачи тебе, фурия, постарайся выжить, — произносит он, чуть склонив голову.

Улыбаюсь ему в ответ, высовываюсь в окно чуть дальше, ловя лицом порыв ветра:

— И тебе, викинг, удачи. Надеюсь, твой дракон тебя не сожрёт.

Он растягивает широкую улыбку, от которой вокруг глаз собираются морщинки:

— Он жестокий, но справедливый.

— Спасибо за всё, — выкрикивает Кайл, обернувшись с водительского места.

— Не просрите шанс, — кивает Скай. — И помните: внимательность — ваша лучшая подруга.

И только Сара молча смотрит вперёд, в лобовое стекло. Она даже не оборачивается в его сторону, её профиль чёткий и отстранённый, губы плотно сжаты. В этой неподвижности читается не равнодушие, она сознательно отсекает себя от прощания, от любых связей с этим местом и этим человеком.

Машина трогается с места. Внедорожник рычит, медленно разворачивается на разбитой дороге, а я ещё раз бросаю взгляд в зеркало заднего вида.

Скай остаётся на месте — всё так же подбоченившись, с автоматом на бедре. Он не машет рукой, не делает никаких прощальных жестов. Просто смотрит нам вслед, пока мы не скрываемся за поворотом.

Кайл переключает передачу, внедорожник набирает скорость. Пейзаж за окном меняется: деревья сменяются зарослями бурьяна, выгоревшие остовы машин — высокими ухабами.

Сара по-прежнему молчит, уставившись вперёд. Пальцы постукивают по прикладу автомата. Кайл бросает на нее короткий взгляд, потом переводит глаза на дорогу.

Я откидываюсь на сиденье, сжимаю ремень автомата, прикрываю глаза и слушаю тишину.

Глава 12

— Приехали, — Кайл глушит двигатель.

Понимаю, что за полчаса мы не могли преодолеть весь путь. Судя по интонации Кайла, опять произошла какая-то ерунда. Цепочка невезения вновь вошла в игру.

Тру ладонями лицо, готовясь к худшему. В груди сжимается предчувствие беды.

— Что будем делать? — Сара обращается к нему.

Мысленно обращаю запрос во вселенную: «Забери ее от нас!» Она триггерит меня, выводит на эмоции своим присутствием. И если отбросить все мои чувства к Кайлу, и если бы меня спросили: «Пара ли она ему?» — я бы ответила: «Нет».

Высокомерная, грубая — как внешне, так и внутренне. Лицо с крупными чертами, выше среднего роста, атлетичное крупное тело. Она больше похожа на трансвестита, чем на девушку.

Конечно, у всех вкусы разные, но типаж девушек, которые нравятся Кайлу, мне известен — и

«Может, она его чем-то опоила? — проносится в голове. — Или его мозги совсем сдвинулись вниз, и ему уже всё равно, куда совать свою нижнюю голову…»

Одергиваю себя. Это не злость — это привязанность, собственничество, ревность. Горькая, колючая, разъедающая изнутри.

— Пойду посмотрю, что можно сделать, — Кайл выходит из машины.

Выхожу следом, не желая оставаться в замкнутом пространстве с Сарой. Боюсь не справиться с желанием перекинуть ремень ей через шею и придушить.

Кутаюсь в куртку от холодного ветра. Мелкий дождь колет кожу лица, щекочет нос. Я ежусь, застегиваю куртку доверху, поднимаю воротник. Воздух снаружи отрезвляет, вырывает из водоворота ядовитых мыслей.

Кайл уже отошёл на несколько шагов — стоит у завала, изучает преграду. Приседает, трогает ржавый бок перевёрнутой машины, что-то прикидывает в уме. Плечи чуть ссутулены, капюшон куртки натянут низко, пряча лицо.

Сара выходит из машины последней. Она не спешит, оглядывается по сторонам, проверяет автомат, перекидывает ремень через плечо. Заметив мой взгляд, она чуть приподнимает бровь, но ничего не говорит.

Мысленно посылаю ее в эротическое путешествие. Подхожу к Кайлу, встаю рядом.

Въезд в старый тоннель загораживает ржавый остов сгоревшего пикапа. Кузов вспучился от огня, стёкла выбиты, колёса спущены. Сбоку — каменный обвал: если бы не он, мы спокойно заехали бы внутрь.

Кирпичная кладка покрыта темно-зеленым мхом. Ветви плюща оплели арку, свисают вниз, удерживая на концах красные осенние листья. Они как последний яркий всплеск жизни перед зимой.

Из тоннеля несёт затхлостью, плесенью. В ноздри тут же бьет запах сырости, гниющих листьев, металла, разъеденного коррозией.

Кайл делает шаг вперёд, направляет луч фонаря в тёмный зев тоннеля. Свет выхватывает первые метры: потрескавшийся асфальт, покрытый слоем пыли и мелкого мусора. На стенах выцветшие граффити, наполовину стертые временем.

— Нужно проверить нет ли завала внутри, — тихо говорит Кайл, вслушиваясь в тишину.

— Может, всё же поищем другой путь? — эхо тут же подхватывает мой голос и уносит вглубь тоннеля.

Сара, стоящая позади, хмыкает:

— Другой путь — это лишние километры, бензин и время. А у нас ни того, ни другого, ни третьего.

Она подходит ближе, заглядывает в тоннель.

— Тоннель старый, но крепкий, — продолжает она. — Видите? Кладка не осыпалась, свод ровный. Если там и есть опасность, то не в обрушении.

Кайл кивает:

— Сара права. Я пойду проверю, что там. А вы пока прицепите трос, дернем пикап с места.

Он делает еще один шаг вперёд. Луч фонаря скользит по стенам, выхватывая ржавые трубы, обрывки проводов, тёмные пятна плесени на кирпичной кладке. В свете луча мельтешат пылинки — будто крошечные призраки, танцующие в воздухе.

— Будь осторожен, — бросаю ему вслед.

— Не поубивайте друг друга, — не оборачиваясь, отвечает Кайл и скрывается в темноте. Его силуэт растворяется в тени, остаётся только мерцание фонаря — оно покачивается в такт шагам, потом становится всё меньше, тусклее.

Тишина. Только капающая вода да шелест ветра. Я поворачиваюсь к Саре. Она, вздернув крючковатый нос, скрестила руки на груди и вопросительно смотрит на меня. Капюшон, натянутый на голову, подчеркивает темные круги под глазами; полопавшиеся капилляры выдают усталость и напряжение, которое она так тщательно пытается скрыть под маской тщеславия и равнодушия.

— Что вылупилась? У тебя нет шансов — я гетеро, — язвлю, проходя мимо неё.

— С чего ты на меня взъелась?

Слышу раздражение в ее голосе. Быстро подхожу к машине, открываю багажник.

— Не люблю людей, — безразлично отвечаю ей.

Отодвигаю рюкзаки в поисках того самого троса. Под ними обнаруживаются какие-то коробки, свернутый тент, пара запасных аккумуляторов — всё не то. Пальцы натыкаются на что-то жёсткое и ребристое. Вытаскиваю — наконец-то, трос.

— И когда нарушают личные границы, тоже не люблю, — бормочу себе под нос, но так, чтобы Сара услышала.

Она не двигается с места, всё так же стоит, скрестив руки. Когда я разворачиваюсь с тросом в руках, наши взгляды встречаются.

— Знаешь, — говорит она неожиданно тихо, — ты должна злиться не на меня.

На секунду прикрываю глаза, искренне не понимая, почему люди бывают настолько глупыми. Я всячески стараюсь избегать с ней контакта, но нет же — эта дура сама лезет на рожон. Чего она хочет? Драки? Так ещё пара искр — и её желание исполнится.

— Я злюсь на весь мир. Такой ответ тебя устроит? — сжимаю трос в руках, представляя, как со всего маху вбиваю крюк ей прямо в глаз.

Она наигранно улыбается, отчего вызывает еще больше раздражения. Человек пытается строить из себя уверенного хищника, а на деле — просто овца, напялившая на себя волчью шкуру.

— Я видела тебя там… — начинает она загадочно, — ты подсматривала, когда мы трахались с твоим братом. Или он не просто брат? Маленькая извращенка… Кто же он для тебя?

Мозг прошибает электрическим разрядом. Сначала организм попытался сделать мои щёки багровыми — якобы мне стыдно, но быстро вспомнил, кто стоит передо мной, и воткнул вилку в розетку злости.

— Кто он для меня?Тебя это ебать не должно, — рычу сквозь зубы, подходя к ней вплотную.

— О-о-о, милашка разозлилась? — она гримасничает, как ненормальная. — Завидно, что тебя никто не ебёт? Хотела Фредерика, а он не клюнул? — и с презрением добавляет: — Прекрати цеплять меня. Я не виновата, что ты хренова извращенка, влюблённая в своего брата! Будешь скалиться на меня — я выбью твои белые зубки!

Эта сука ещё мне угрожает?! Последняя искра — и взрыв гнева отрывает рассудок от тела. Единственное умное решение, пришедшее в мою голову, — бросить на землю металлический трос с тяжеленными крюками. Если бы я врезала этой штуковиной по её морде, последствия были бы для нее печальными.

Тело машинально вспоминает все, чему его учили. Поставленным ударом бью в скулу. Сара не успевает оклематься — тут же хватаю её за голову и бью о колено.

Она хрипит, отлетает в сторону, врезается в бампер машины. В глазах — шок, но не страх. Гнев. Чистая, незамутненная ярость.

— Идиотка! Ты что творишь?! — выкрикивает она, вытирая кровь с разбитой губы.

В ушах стучит кровь, но сквозь этот гул пробивается отдаленный звук шагов. Из тоннеля выходит Кайл. Его фонарь освещает сцену: я, с занесенным кулаком, и Сара, прижавшаяся к машине, с кровью на лице.

— Что

Сара выпрямляется, вытирает кровь рукавом:

— Она напала на меня.

— Напала? — Кайл смотрит на меня. — Ада?

— Эта сука первая начала, — чувствую, как мои ноздри раздуваются, как у быка. — Она меня спровоцировала! Обвинила, унизила…

— Неправда! — Сара начинает всхлипывать и выдавливать слёзы, её голос дрожит, но в глазах — ни капли искренности. — Я хотела… хотела, чтобы мы подружились, предложила ей поговорить… А она… она начала бить меня! Я просто пыталась наладить отношения, а она набросилась, как дикая!

— Ада, блять! — Кайл оборачивается ко мне, хватает за плечи, сильно сжимает. — Чего ты добиваешься? Доктор тебя обследовал? Может, ты больна и тебе нужны какие-то препараты? Так ты скажи, пока я не связал тебя! Какого хера ты взъелась на бедную девушку?!

Я замираю, впитывая его слова. В груди всё горит от злости и обиды. Он даже не пытается разобраться. Просто верит той, кто льёт крокодиловы слёзы и строит из себя жертву.

Замечаю, как эта блондинистая тварь, стоя за спиной у Кайла, едва заметно улыбается. Уголок губ дёргается на долю секунды, но я успеваю это поймать. Это был план. Она специально меня спровоцировала, а я, как наивная импульсивная дура, повелась на эту уловку. Теперь мне точно ясно: она крыса. Дрянь, которая по только ей известным мотивам объявила мне войну. И сделала так, что я выгляжу чокнутым монстром.

Задираю подбородок, смотрю в когда-то любимые глаза Кайла и выплевываю ядовито:

— Пошёл ты на хер, Кайл! Как только представится возможность, мы разделимся! Хватит! Хватит этого дурацкого симбиоза!

С силой отталкиваю его от себя. Он делает шаг назад, удивлённо моргает.

Хватаю с размокшей земли трос, сжимаю его в руках.

— Ты несёшь бред, Ада, — Кайл хмурится, пытается снова подойти ко мне. — Остынь. Давай поговорим спокойно.

— Мне не о чем с тобой говорить, — отрезаю я. — Ты уже всё решил.

Сара за его спиной победно улыбается. Она добилась своего: посеяла раздор.

— Ты не можешь быть такой дурой, — начинает Кайл, но я перебиваю:

— Ты ведь можешь. Значит и я могу.

Разворачиваюсь и шагаю прочь. Дождь хлещет по лицу, ветер рвёт волосы, но внутри — ледяное спокойствие. Я будто прозрела. Мне стало так легко — словно сбросила с плеч груз, который тащила годами.

Приседаю возле ржавого пикапа, цепляю крюк к креплению. Выглядит не очень надёжно: металл покрыт рыжей коркой, местами съеден коррозией. Пальцы скользят по влажному металлу, проверяю ещё раз — держится.

— Я прицеплю с этого края, — доносится сзади голос Кайла.

Не оборачиваюсь.

— Можешь идти к чёрту, Кайл, — бросаю через плечо. — И прихвати с собой свою новую подружку.

Сара что-то шипит в ответ, но ветер уносит их прочь.

Отхожу на шаг, оцениваю результат. Трос натянут, крюк сидит плотно. Должно выдержать — хотя бы на пару рывков.

Кайл заводит двигатель. Переступаю через натягивающийся метал троса.

Обхожу железный остов сзади, чтобы подтолкнуть его. Ладони упираются в ржавый борт пикапа — металл шершавый, покрытый коркой окиси и грязи. Пальцы скользят, но я упрямо давлю, вкладывая в толчок всю силу.

Сара мечется впереди, создавая вид активной деятельности: то поправляет трос, то проверяет крепление, то отбегает в сторону, будто оценивает угол тяги.

Внедорожник делает первый потяг. Двигатель рычит, колёса пробуксовывают на мокрой земле, разбрызгивая лужи. Ржавый пикап заскрипел, как колени у векового старика, которому вдруг пришлось встать с кресла по нужде.

— Давай, старина, — бормочу я, продолжая толкать. — Освободи нам дорогу…

Пикап дергается, сдвигается немного, застревает.

— Кайл, плавнее! — кричу я. — Не рывком, а плавно!

Он кивает. Двигатель сбрасывает обороты, трос чуть провисает, затем снова натягивается. Внедорожник медленно, миллиметр за миллиметром, тянет пикап вперёд.

Скрип усиливается, перемежается с лязгом металла о металл. Камни и обломки под колесами пикапа хрустят, как кости. Наконец, машина преодолевает точку сопротивления и начинает плавно съезжать с въезда в тоннель.

— Есть! — выдыхаю я, отступая в сторону.

Рано обрадовалась. Крыша пикапа цепляется за толстый корень и остов встаёт как вкопанный. Трос натягивается до предела, дрожит.

— Давайте кто-то из вас сядет за руль, а я буду толкать, — выкрикивает Кайл, собираясь выходить из машины.

— Рули уже, я справлюсь! — раздраженно упираюсь руками в противную шероховатость бока пикапа. Пальцы скользят по ржавчине, но я упрямо давлю, вжимаясь в холодный металл.

— Как скажешь, — пожимает он плечом, захлопывая дверь. Двигатель снова рычит, колёса пробуксовывают, разбрызгивая грязную воду.

Сара, на удивление, ничего не ответила. Но решила всё же поучаствовать. Она ухватилась руками за трос примерно посередине и натужно тянет его, лицо покраснело от напряжения, жилы на шее вздулись.

— Уйди оттуда! Если эта штука оторвется, то снесёт твою тупую башку! — предупреждаю её, сама не знаю зачем.

Она бросает на меня косой взгляд, хрипло смеётся:

— Волнуешься за меня? Не переживай. Из нас двоих ты точно первая сдохнешь.

— Вот конченая, — цежу сквозь зубы.

Пикап снова дергается, корень скрипит, сопротивляясь. Трос издает тревожный лязг.

— Сара, отойди от троса! — командует Кайл через открытое окно.

— Занимайся своим делом! — насупившись, огрызается Сара, не расцепляя пальцы.

Двигатель снова набирает обороты. Я давлю изо всех сил, упираясь плечом. Мышцы горят, но я не сдаюсь. Корень трещит, медленно поддаваясь. Пикап сдвигается на метр.

Резкий, оглушительный хлопок. Трос лопается.

Ошмётки металла свистят в воздухе. Один конец троса хлещет по борту внедорожника, оставляя глубокую царапину. А крюк бьёт Саре прямо в челюсть.

Сначала я слышу мокрый хруст, а затем — нечеловеческий, хриплый крик, полный боли и ужаса. Сара отлетает назад, ударяется спиной о дерево и оседает в месиве из грязи, воды и крови, которая быстро струится по куртке, капает смешиваясь с дождевой водой.

Зажимаю рот ладонями, тошнота подступает к горлу — если бы в желудке что-то было, оно обязательно выскочило бы наружу. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя сделать шаг вперёд.

Её глаза широко раскрыты, взгляд расфокусирован. Сара хватается дрожащими окровавленными пальцами за челюсть — точнее, за то, что от неё осталось. Кость вырвана наполовину, сломана посередине, свисает на лоскуте то ли мышцы, то ли губы. Из-за обилия крови не разобрать.

Язык вывалился

— Тише! — шепчу я, сама не узнавая свой голос. — Сара, замолчи, пожалуйста…

Но она, естественно, не слушает. Только кричит, хрипит, булькает, дёргается всем телом. Её пальцы скользят по крови, пытаются вернуть челюсть обратно.

Кайл бледнеет, на мгновение цепенеет, но тут же берёт себя в руки.

— С такой травмой ей не выжить, — хрипло констатирует он и оборачивается ко мне. — Ну что, ты же хотела её убить, да? Давай, — кивает на Сару, — твой выход.

Сара отползает назад, отталкиваясь ногами, ботинки скользят по грязи. Она пытается что-то сказать, мычит, дёргает головой из стороны в сторону — отчего оторванная часть лица болтается, как тряпка, пропитанная красной краской. В её глазах — животный ужас.

— Я… я не могу, — опешив от его слов, ступаю назад.

Кайл делает шаг ко мне:

— Что, только пиздеть можешь? А как суть до дела, так сразу Кайл должен расхлебывать?!

Нескрываемая злость сквозит в его словах. Он смотрит на меня с презрением, с обвинением.

— Вот и истинный Кайл вылез наружу, — я сглатываю ком в горле.

Он тычет пальцем мне в грудь, хочет что-то сказать, но не успевает.

Щелчок затвора автомата.

Сара, сидя в луже крови, вскидывает оружие, направляет дуло прямо на меня. Её глаза — безумные, полные боли и ярости. Пальцы на спусковом крючке дрожат.

Я только успеваю заорать:

— Автомат!

Кайл реагирует мгновенно, толкает меня в сторону. Группируюсь, перекатываюсь, прячась за ржавый пикап. Автоматная очередь сыплет пули — они отлетают от моего импровизированного щита, высекают искры из металла, вгрызаются в землю рядом.

К выстрелам синхронно подключается короткая очередь. Всё прекращается так же внезапно, как началось.

Тишина. Только дождь стучит по крыше пикапа.

— Поехали! — выкрикивает Кайл.

— Живой, — шепчу себе под нос, выдыхая с облегчением. Сердце колотится так, будто готово выпрыгнуть из груди.

Выглядываю из-за пикапа. Сара сидит, раскинув руки в стороны, простреленная голова легла на грудь. От тела вверх поднимается еле заметный пар — контрастирует с холодным дождём, который всё так же хлещет по земле. Прохожу мимо, чувствую на языке металлический вкус воздуха — будто сама смерть оседает на рецепторах.

— Забери у неё автомат, — отстраненно командует Кайл, запрыгивая в машину.

— Вот сукин сын, — скрипя зубами, шепчу, не сводя глаз с тела. Взгляд цепляется за детали: растрёпанные волосы, прилипшие к окровавленному лицу, безжизненно раскрытые ладони, ещё секунду назад сжимающие оружие.

Оружие — один из ценных ресурсов. Бросать его нельзя. Что ж, придётся немного испачкаться.

Наклоняюсь над телом. Запах крови и тёплой плоти ударяет в нос. Желудок начинает непроизвольно сокращаться в рвотных позывах. Сжимаю зубы, заставляю себя сосредоточиться. Хватаюсь за ремень автомата, осторожно отстегиваю его от тела.

— Давай быстрей! — подгоняет Кайл. — Сейчас мертвецы набегут.

Берусь за приклад, подтягиваю к себе — и, как только отхожу в сторону, Сара издаёт протяжный стон на выдохе.

Подпрыгиваю на месте, сердце ухает вниз. Оборачиваюсь. Сара сидит в том же месте и в таком же положении.

Холодный пот прошибает спину. Руки сами сжимают автомат крепче. Мозг лихорадочно ищет объяснение.

Посмертный выдох — вспоминаю я информацию из учебников по медицине. Да, такое бывает: мышцы расслабляются, воздух выходит из лёгких.

Опускаю глаза на автомат — он весь заляпан кровью. Тёмные капли стекают по прикладу. Недолго думая, наклоняюсь, вытираю его о штаны Сары. Ткань уже насквозь промокла от дождя и крови — так что пара лишних пятен ничего не изменит, да и ей уже все равно.

— Хоть какая-то от тебя польза, — говорю одними губами.

Залезаю в машину. Оба молчим. Кайл заводит внедорожник. Мы наконец трогаемся в путь.

Силуэт Сары все еще виден позади — тёмное пятно на фоне ржавого пикапа. Дождь смывает кровь, ветер шевелит ее волосы. Ещё пара секунд — и она исчезает за поворотом, и из нашей жизни.

Глава 13

Вижу свет в конце тоннеля — он медленно приближается к нам. Густая темнота стен давит со всех сторон, смыкается за спиной, отрезает путь назад.

Никогда не страдала клаустрофобией, но сейчас нахождение в этом замкнутом пространстве — вызывает покалывающее чувство тревоги, которое ползет вдоль позвоночника.

Мысли одна за другой врываются в сознание, рисуют худшие сценарии: если случится обвал, мы будем заживо тут погребены. Если проколем колесо или что-то случится с движком, мы в этом кромешном мраке вряд ли сможем исправить поломку. Фонари слабы, инструментов почти нет.

Но самое тревожное то, что тут могут прятаться твари. В таком укромном месте, вдали от открытых пространств, может устроить себе пристанище какой-нибудь мутант.

Мозг услужливо показывает картинку из логова Вайса: мутант со змеиной кожей, телом, отдаленно напоминающим человеческое. Зубастая пасть с двойным рядом острых клыков…

Передергиваю плечами, сбрасываю образ.

Мне неприятна наша с Кайлом молчанка. Жду, что он нарушит её первым, но он, кажется, и не собирается. Его взгляд прикован к дороге, пальцы крепко сжимают руль — он погружен в мысли, отключившись от всего остального.

Выезжаем из тёмных объятий тоннеля. По крыше скребут ветки плюща, под колёсами хрустят мелкие камни. Вдыхаю полной грудью, словно с нее сняли тиски. Дневной свет приободряет: он стирает мрачные образы, рожденные темнотой.

Оглядываюсь по сторонам. Поваленный столб, заросли бурьяна, пробивающиеся сквозь асфальт.

— Наконец-то свет, — выдыхаю я.

Кайл коротко кивает.

Как бы ни было жестоко и дико, но я рада, что Сары с нами нет. Я никогда не была святошей, любящей всех, а эта дрянь ещё изабрала моё— тем самым удвоив мою ненависть к ней.

Хотя Кайл моим никогда и не был, да и не будет. Я оборвала красную нить, связывающую нас. Поболит и перестанет. После боли придёт свобода, и мы сможем друг без друга. Привычка быть вместе всегда и везде — вот причина этой болезненной привязанности, которую мы спутали с горячей любовью. Наверное, спутали…

Решаю, что всё-таки нужно начать разговор. И, видимо, стоит сказать слова поддержки. Судя по тому, как он защищал Сару от меня, там вспыхнули какие‑то чувства — может, не любовь, но все же.

Собираю себя в кулак, переступаю через гордость и сочувствующе вру:

— Мне

— Дуракам туда и дорога. Ее предупреждали. Не раз. Она не послушала — вот и результат.

— Ты так говоришь, будто не переживаешь, — осторожно замечаю я.

Он разминает шею рукой, ведет плечами.

— Конечно, переживаю. Мы потеряли человека. Живые люди — самое ценное сейчас. Особенно те, кто умеет хотя бы стрелять.

Искоса смотрю на него: лицо бесстрастное, взгляд отстраненный, смотрит прямо на дорогу.

— Ты сейчас делаешь вид, что между вами ничего не было? — комментирую то, что вижу.

Он на секунду поворачивает ко мне голову, в глазах — холод как и в голосе.

— А что между нами было? Секс? Да, она предложила. А кто я такой, чтобы отказывать себе в удовольствии, когда вокруг твоего члена обвились теплые пальцы? Потрахались, да. Что там она себе навыдумывала — это уже её проблемы.

Замолкаю, переваривая его слова. Странно. Такая нарочитая жестокость, она не свойственна Кайлу. Вместе с памятью пропала и эмпатия? Или пропали рамки, которые сдерживали истинную личину человека.

— Ты никогда не был жестоким. Что изменилось?

Кайл резко тормозит, внедорожник замирает в колее. Он поворачивается ко мне всем телом, испепеляя тёмным огнём глаз.

— Ада, я не знаю. Я словно не на своём месте. Будто я — это не я. Черт… — устало проводит ладонью по лицу. — Не могу это объяснить… Ощущение, что во мне живет два человека, и они постоянно конкурируют: кто выйдет первым и будет управлять моим телом.

Про себя отмечаю, что это похоже на раздвоение личности, панические атаки, шизофрению и ещё кучу диагнозов, про которые читала в интернете. Мозг машинально перебирает симптомы, но я тут же одергиваю себя: сейчас не время для самодиагностики. А вслух говорю:

— Кайл, что ты помнишь?

Пожимает плечом:

— На мой взгляд — всё. С твоим именем были проблемы, но я запомнил. Спроси о чем-нибудь из прошлого.

Он выжидательно смотрит на меня.

— Ты помнишь последний день с Бэллой?

— Ну да. Она вечером напекла пирогов, а утром мы уехали, пока она спала, — быстро отвечает мне.

Отчасти он прав. Вот только перед отъездом старушка умерла, а потом ожила, чтобы полакомиться нашими тушками. И мы, как «благодарные внуки», пустили пулю ей в лоб.

— Всё верно? — уточняет Кайл.

— Ага, — решаю соврать.

Пару секунд молчим. Дождь барабанит по крыше, капли стекают по лобовому стеклу, размывая очертания деревьев впереди.

— А родителей? Их помнишь? — продолжаю я.

— Шутишь? Конечно, помню. Они ждут нас у деда в Норге, — уверенно отвечает он.

Внутри всё сжимается. Неизвестно живы ли родители, жив ли дедушка. Но Кайл верит в эту иллюзию так искренне, что мне становится не по себе.

— А что ты не помнишь? — тихо спрашиваю я.

Кайл закатывает глаза, выдыхает через губы:

— Не помню, почему решил стать полицейским, ведь мечтал быть военным. Не помню, когда ты появилась в нашей семье. А ещё… — он закусывает губу, раздумывает и проговаривает: — Ещё у меня бывают странные воспоминания о тебе. Они меня пугают своей правдоподобностью, но, чёрт, это противоестественно. Ада, если это было на самом деле… Мы не должны это повторить. Я против межродственных связей, пусть и не кровных.

Всё-таки помнит. Помнит — и сделал выбор против нас. Что ж, теперь ещё легче. Я не буду жить с червяком надежды, который будет грызть изнутри и подначивать: «А вдруг он всё же вспомнит о вас, и вы будете вместе?» Не будет. Жирная точка поставлена.

Криво ухмыляюсь:

— Поддерживаю твое решение. Пусть всё останется в прошлом.

Кайл кивает, будто сам себе, и снова смотрит на дорогу.

— Значит, договорились, — хрипло произносит он. — И знаешь, ты права. Я поддерживаю твое решение разойтись, как только представится такая возможность. Пора разорвать пуповину между нами.

Сжимаю край сиденья, прикрываю веки. То, как он легко отказывается от всего, что было, как соглашается разорвать все связывающие нити, приносит боль — словно кол забивают в сердце. Последние гвозди в крышку гроба, перед тем как всё, что когда-то было важным, исчезнет, развеется как прах по ветру.

Кайл молчит, ждёт моего ответа. Его профиль кажется чужим, взгляд, устремленный вперед, будто он уже мысленно там, где нас нет друг у друга.

— Спасибо, — проглатываю ком в горле. — Спасибо, что поддерживаешь моё решение. А теперь поехали. Я хочу скорее оказаться в Монсе.

Он коротко кивает, давит на газ. Внедорожник рычит, трогается с места. Колёса скользят по грязи, потом переходят на асфальт испещрённый трещинами и заплатами.

Отворачиваюсь к окну. Пейзаж за стеклом плывёт мутной полосой: каркасы машин, деревья, столбы, заросли кустарников. Всё безжизненное. Мир вокруг изменился, стал еще холодным и чужим после его слов.

В голове крутится одна мысль: «Так лучше. Так правильно». Повторяю её, как мантру, пытаясь заглушить ту часть себя, что кричит: «Нет, не так! Это ошибка!» Но я затыкаю этот голос.

— Монс, — тихо повторяет Кайл, не глядя на меня. — Да, там наверное я и останусь.

Он говорит отстраненно с самим собой.

Киваю, хотя он не видит.

— Да, хороший план, — шепчу я.

Безопасность — это не место. Это не город с высокими стенами и вооруженной охраной. Безопасность — это человек рядом. Тот, кто прикроет спину, кто разделит последний глоток воды, кто не бросит. И сейчас я сама отказалась от этой безопасности. По собственному выбору.

Капли стекают по стеклу, рисуя на нём бессмысленные узоры. Они похожи на слёзы — но я не плачу. Не могу позволить себе такую роскошь.

Во рту — пустыня. Оглядываюсь назад в поисках воды, не нахожу желаемого. Глотаю сухой воздух, чувствую, как царапает горло.

— Останови, я пить хочу.

— И перекусим заодно, жрать хочу как волк, — соглашается Кайл, бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида. — Тут вроде место тихое. Остановимся.

Останавливаемся рядом с полуразрушенным небольшим строением, его крыша еще держится, но стены осыпались, оставив лишь ржавые каркасы.

Выходить под дождь не хочется, но надо. Кайл остаётся в машине.

Вылезаю из тепла и мнимой безопасности. Подошва вязнет в раскисшей от дождя траве, чавкает при каждом шаге.

Пальцы дрожат от холода, когда открываю замок. Наклоняюсь за рюкзаком и в этот момент холодная струя, скопившаяся между резинок уплотнителя, стекает мне за шиворот.

Вздрагиваю, шиплю сквозь зубы:

Беру ближний рюкзак. Захлопываю багажник, трясу рукой — как кошка лапой, ступившая в лужу. Грязные капли слетают с пальцев. Довольная выполненной задачей, разворачиваюсь идти обратно, предвкушая будущий обед. И в ступоре застываю — изо рта машинально вылетает:

— Вот и поели, блять…

В паре метров передо мной нечто. Тварь стоит на двух полусогнутых ногах, длинные руки свисают до земли, чёрные крючковатые когти почти касаются грязи. Кожа розовая, бугристая, покрытая ссадинами и струпьями — будто кто-то сдирал с неё куски, а потом она зажила неровно. На голове — костный нарост, защищающий мозг, как у буйвола: массивный, с трещинами, поросший жёсткими волосками.

То, что должно быть похоже на человеческое лицо, выглядит совсем иначе. Челюсти длинные, вытянутые вперёд, заканчиваются двумя отверстиями вместо носа — оттуда вытекает вязкая зеленая слизь. В ней застрял жук, барахтается лапами, пытается выбраться, но вязнет ещё глубже.

Мутант выдыхает — клубы пара выходят из приоткрытой пасти. Его дыхание пахнет гнилью, будто рядом прорвало канализацию. Глаза настолько маленькие, что не разобрать, какого они цвета: две темные точки на уродливой морде, но я чувствую — он смотрит на меня.

Он не шевелится — только грудь медленно поднимается и опускается, а пальцы на лапах чуть сгибаются.

За спиной раздается скрип двери.

— Ада, ты потерялась? Что там?

Не успеваю ответить. Мутант резко поднимает голову. Ноздри расширяются, слизь капает на землю. Он поворачивает морду в сторону Кайла — и издаёт пронзительный визг. Уши пронизывает боль.

— Это что за хуета?! — орёт Кайл, его голос срывается на хрип.

Тварь прижимается к земле, подгибает конечности, мышцы под бугристой кожей напрягаются — она явно готовится сделать прыжок. Писклявый визг, высокий и режущий, выводит меня из оцепенения. Роняю рюкзак в лужу — грязь брызжет на штаны, но сейчас это последнее, о чём я думаю. Хватаю автомат, дергаю затвор: щёлк — механизм срабатывает, патрон досылается в ствол.

Мутант раскрывает пасть — оттуда высовываются два чёрных языка, длинные, извивающиеся, как змеи. Нити зелёной слюны растягиваются между ними.

— Ну ты и мразь, — кривлюсь от отвращения. — Сейчас я тебя покормлю.

Жму на курок. Выстрелы грохочут один за другим. Гильзы летят в сторону, сверкают в воздухе, падают в грязь. Пули попадают в открытую пасть, разносят в клочья мягкие ткани. Мутант визжит — звук такой, будто смешали крик недорезанной свиньи и кита. Он заваливается на спину, живот, покрытый костными пластинами, вздымается в судорожных вздохах. Конечности скрючиваются, дрожат, когти царапают землю.

— Поехали! — хватаю рюкзак с земли, выдёргиваю его из лужи, брезгливо стряхиваю грязь. Бегу к машине, дергаю ручку двери.

Кайл стоит, бледный, с расширенными зрачками, смотрит на агонизирующее существо. Пальцы сжимают автомат, а он застыл, завороженный последними конвульсиями твари.

— Кайл, мать твою! — ору я, хватаю его за рукав. — Эта штука явно звала кого-то! Поехали отсюда!

Заскакиваю в машину.

— С каждым днем все страшнее, — хрипло выдыхает Кайл, захлопывает дверь. Руки дрожат, когда он вставляет ключ в замок зажигания.

С пробуксовкой срываемся с места. Дышу так, словно пробежала десять километров. Расстёгиваю рюкзак, нащупываю бутылку, дрожащими пальцами откручиваю крышку и делаю большие жадные глотки. Внедорожник подпрыгивает на неровностях колеи — вода расплескивается, капли попадают на лицо.

— Это всё творение человеческих рук, — закручиваю пробку, сжимая бутылку. — Какими чудовищами нужно быть, чтобы создать такое…

Кайл вытирает стекающую по лбу каплю. Он бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида, потом снова смотрит на дорогу.

— А главное — зачем? Уничтожить человечество? Какие цели во всём этом?

— У меня нет ответов, — качаю головой, убираю бутылку обратно в рюкзак. — Когда власть попадает в руки шизофреников, приходит крах всему.

— Чёрт! Опять! — вскрикивает Кайл.

Вздрагиваю, оглядываюсь, ищу причину. Впереди, прямо посреди дороги, выпрыгивает такая же тварь, что мы завалили пару минут назад. Её бугристая розовая кожа блестит от дождя, когтистые лапы скребут воздух, голова покачивается из стороны в сторону.

— Дави её! — ору, вцепившись в сиденье так, что пальцы немеют. — Дави, Кайл!

Сбоку, из-за поваленного дерева, выбегает еще один мутант — гораздо меньшего размера. Он двигается прытче.

— Это, блять, что — детёныш? — Кайл бледнеет, резко жмет на газ.

— Плевать! Дави их!

Большая тварь прижимается к земле, расставляет когтистые лапы, скалится. Её пасть раскрывается. Она визжит — звук режет уши, отдаётся болью в мозгах.

Меньший мутант прыгает в нашу сторону, но поскальзывается в метре от носа машины. Его тело, лёгкое и юркое, прямиком залетает под колёса. Кузов несколько раз подпрыгивает. Слышится отвратительный хруст костей, короткий жалобный писк — и всё.

— Один готов… — шепчу я, сглатывая.

Кайл резко крутит руль, объезжает большую тварь — та успевает лишь взмахнуть когтистой лапой.

— Видела? — бросает Кайл, не отрывая взгляда от дороги. — Они блять размножаются!

Оборачиваюсь. Большая тварь склонилась над переломанным телом её отпрыска. Лапы хватают труп, пытаются поставить на ноги, но тот безжизненно валится обратно, расколотая голова безвольно мотается из стороны в сторону.

Мутант издаёт протяжный крик, почти… человеческий. Она снова поднимает детёныша, трясёт его, тычется мордой в бок — словно пытается разбудить.

Затем резко оборачивается на нас и орёт так, что мороз бежит по коже. Звук вибрирует в груди, отдаётся в костях, заставляет волосы на затылке встать дыбом. В этом крике — не просто ярость, а чистая, концентрированная ненависть.

— Кайл… не останавливайся, — сжимаю его плечо. — Мы нажили себе врага. Это, похоже, мать — и она будет нам мстить.

— Ой, блять… — Кайл бросает короткий взгляд в зеркало. — Только мстительной мамаши нам не хватало.

Массирую виски, стараясь унять пульсирующую головную боль. В висках стучит, перед глазами мелькают обрывки воспоминаний: Вайс, его улыбка, карта с «безопасным маршрутом», которую нам вручили.

— Вайс, сукин сын… Он специально отправил нас сюда. Специально! — ударяю кулаком по приборной панели. — «Безопасный путь», они нам дали… Вот же наивная дура!

Кайл хмурится.

— Не думаю. Какой смысл? Им проще было убить нас на месте. Зачем устраивать этот спектакль?

— Никому нельзя верить. Никому. Ни Вайсу, ни кому-либо ещё. Все преследуют свои цели.

Глава 14

Вскрываю банку тушёнки. Мясной аромат заполняет пространство салона. Рот мгновенно наполняется слюной, желудок призывно урчит, требуя его накормить.

— Пятизвёздочный ужин в ресторане «Конец света»…

Мы приняли решение поесть на ходу — не испытывать судьбу. Кайл одной рукой держит руль, другой берет протянутый крекер.

Накалываю кусок мяса пластиковой вилкой, протягиваю Кайлу:

— Открой рот.

— Ммм, и подумать не мог, что собачья консерва может быть настолько вкусной, — закатывает глаза, пережевывая.

— Вообще-то это тушёнка, — кладу в рот кусок мяса, жую медленно, смакуя. — Но думаю, скоро и консервы для собак будем есть… если не самих собак.

Кайл хмыкает, откусывает крекер:

— Главное, чтобы не пришлось есть тех, кто ходит на двух ногах.

— Не порть аппетит, — морщусь я, — у меня слишком бурная фантазия. Сразу картинки в голове… не надо.

— Это реалии, — он пожимает плечом. — Жрать будет нечего. Одежда износится, медикаменты закончатся, бензин — тем более. Всё со временем закончится.

Кладу пустую банку в пакет, аккуратно завязываю узел. Откручиваю крышку бутылки, делаю глоток.

— Я больше не хочу думать о том, что будет когда-то. Теперь буду жить здесь и сейчас. Дождь за окном, тушёнка, даже эти чертовы выбоины на дороге. Это — реально. Остальное — туман.

— Придётся думать, Ада, — произносит он настойчиво. — Придётся думать каждый день. О пропитании, ночлеге, выживании. О том, сколько патронов осталось, где найти фильтр для воды, как починить машину, если она встанет. Это не паранойя — это правила игры жизни.

— Попей воды, — тычу бутылку Кайлу под нос, — и закрой рот. Ты вгоняешь меня в депрессию.

Берет бутылку, делает пару глотков, вытирает губы тыльной стороной ладони и небрежно произносит:

— Знаешь, тебе нужно стать мягче. Иногда ты ведёшь себя как мужик.

Медленно поворачиваюсь к нему, брови ползут вверх. В груди поднимается колючая волна раздражения. Вот как мы заговорили, ну хорошо.

— Да я всё надеюсь, может, и ты начнёшь вести себя как мужчина, — язвительно заявляю в ответ.

Кайл резко поворачивает голову, встречается со мной взглядом. На мгновение в салоне пробегает электрический разряд.

Он хмурится, сжимает руль:

— Что это вообще значит?

— То и значит, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть безразличной. — Понимай как хочешь.

Кайл молчит, переваривает сказанное. Его пальцы расслабляют хватку на руле, он делает глубокий вдох.

— Реально ты странная, холодная, колючая и грубая. Не пойму, что прошлый я мог в тебе найти, — слова слетают с его губ легко, как констатация факта.

Он режет меня без ножа. Сердце захлёбывается обидой и болью, будто сжали его в кулаке и выкручивают, выкручивают. Кулаки сжимаются до дрожи. Хочется выпрыгнуть из машины, сбежать, спрятаться от этой боли, от Кайла, больше не видеть его никогда. Не слышать убийственных фраз, которые, как ядовитые стрелы, бьют в самое больное место.

Успокойся, Ада. Ты справишься.

Отворачиваюсь в сторону, смотрю, как деревья сменяются фермерскими строениями. Деревянный забор встречает нас покосившимся рядом столбов, кое-где поросших травой. Скоро приблизимся к домику из красного кирпича — его крыша уже виднеется за поворотом, красная черепица блестит от дождя.

— Запомни, Кайл, — отрешенно начинаю, — не обижай того, кто видит в тебе целый мир. В один из дней ты можешь остаться с тем, кто не видит в тебе даже человека.

Он что-то неразборчиво бормочет, но я не слышу его слов. Просто не хочу. Больше не хочу. Гляжу в окно, сжимаю пальцами край куртки.

Проезжаем дом. Глаза натыкаются на летний душ — деревянную конструкцию с большим баком наверху. Его облепили четверо мертвецов, одетых в фермерскую форму. У одного отсутствует левая рука — культя обмотана грязной тряпкой, пропитанной бурой коркой запекшейся крови. У другого седые волосы, измазанные в крови, засохли в нелепой причёске, будто он пытался пригладить их перед смертью. Третья — полная женщина — зияет дырой в боку: из раны виднеется желтый жир с примесью черной запекшейся крови, края рваные, будто вырвали кусок мяса одним рывком. Четвертый — высокий, худой — самый активный: бегает из стороны в сторону, как шакал в клетке, дёргается, хрипит, бьётся о стенки душа.

— Останови машину, — бросаю Кайлу через плечо.

— Зачем?

— Останови!

Кайл нехотя повинуется, жмет на тормоз. Внедорожник замирает в десятке метров от мертвяков.

Твари топчутся по велосипеду, который валяется рядом с душем. Тянут синюшные руки вверх, хрипят, издавая низкие, булькающие звуки. На нас не обращают никакого внимания.

— Явно они не искупаться хотят, — изучаю их взглядом, прищуриваюсь, вглядываясь в детали. — Там кто-то прячется.

Киваю на бак. Оттуда, из-за ржавого края, выглядывает красный капюшон с ушками. Сердце ёкает: ребёнок.

— Там ребёнок, пошли, — не дожидаясь ответа, открываю дверь и выпрыгиваю из машины. Холодный воздух ударяет в лицо.

— Хватит мной командовать! — пререкается Кайл, но я слышу, как хлопает его дверь. Он тоже выходит следом, чертыхается, когда подошва скользит на мокрой земле. — Ада, черт возьми!

Проверяю автомат, щёлкаю затвором. Перевожу взгляд на душ: мертвецы пока заняты своим беснующимся круговоротом, но стоит нам сделать шаг ближе…

Из бака выглядывает девушка — молодая, не старше двадцати, лицо бледное, глаза расширены от ужаса. Ее пальцы вцепились в край бака.

— Помогите! Мы тут! — надрывно кричит она.

Молча киваю ей. Твари реагируют на крик. Остервенело бросаются на шаткую конструкцию: лестница скрипит, бак раскачивается, выплескивая мутную воду на мертвецов.

Один из них, высокий и тощий, цепляется скрюченными пальцами за перекладину, еще чуть-чуть и они перевернут душевую.

— Кайл, огонь! — кричу я, вскидываю автомат.

Он матерится, но тут же занимает позицию сбоку, берёт на прицел толпу мертвецов.

— Мой старик и толстуха, на тебе остальные, — тараторю я, пальцы сжимают приклад автомата, взгляд мечется между целями.

— Огонь!

Беру на прицел толстозадую тварь, которая тарабанит по стене с такой силой, что оставляет влажные, темные следы слизи. Её голова дёргается в такт ударам, словно она пытается проломить стену лбом.

Выстрел. Громкий хлопок разрывает воздух, отдача бьет в плечо. Мозги брызгают, бисером разлетаются по стене и земле. Крупное тело замертво падает вперед, с глухим стуком ударяясь о землю.

Сбоку грохочет выстрел Кайла. Безрукий мутант спотыкается через тело тетки, падает рядом. Пуля пролетает мимо, высекает искру из железной подпорки.

— Сука… — Кайл чертыхается сквозь зубы.

Безрукий пытается подняться

Остальные твари, привлеченные звуками выстрелов, разворачиваются в нашу сторону.

— Привет, красавчик, — прицеливаюсь в лоб уродливого старика.

Открытый рот сверкает золотистыми коронками, на слипшейся бороде висит кусок присохшей кишки. Красные зрачки, бессмысленно таращатся вперёд. Руки, покрытые струпьями и пятнами гнили, тянутся ко мне.

Выстрел. Голова старика дергается, коронка блестит в последний раз — и он валится набок, с грохотом ударяясь о руль велосипеда.

Худощавый поскальзывается на месиве из мозгов и грязи, как бревно падает вперёд, пытается подняться, но конечности разъезжаются.

— Кайл, стреляй! — я не отрываю взгляда от твари.

— Пусть встанет.

— Кайл, стреляй! Он слишком резвый! — повторяю, чувствуя, как по спине стекает капля пота.

— Пусть встанет.

Тварь на карачках срывается с места так быстро, что я отпрыгиваю назад, не дожидаясь этого дебила Кайла. Её движения резкие, неестественно быстрые — будто пружина распрямилась. Она мчится ко мне, хрипит, из пасти летит чёрная слюна.

Беру на мушку дергающуюся голову — прицел дрожит, но я сжимаю зубы, выравниваю дыхание. Один глубокий вдох. Выстрел.

Пуля попадает точно между глаз. Тварь застывает в прыжке, а затем валится лицом вниз, поднимает облако брызг.

— Какого хера ты делаешь? — разворачиваюсь к Кайлу, грудь ходит ходуном. — Он чуть не добрался до меня!

Кайл пожимает плечами, опускает автомат.

— Хотел проверить, насколько они сообразительные.

— Тупица, — выплевываю разворачиваясь.

Подхожу к душевой кабине. Вонь густая, липкая, сладковато-гнилостная противно оседает на языке, заползает в горло. Сплевываю на землю в надежде избавиться от этого вкуса, но он с последующим вдохом возвращается обратно, въедается в ноздри.

— Вылезайте оттуда, пока я не передумала.

— Мы… мы не опасны… мы безоружны, — девушка осторожно вылезает из бака. Одежда вся набрала воды, оттягивает плечи, прилипает к телу. Ноги тяжело опускаются на перекладину, она едва не теряет равновесие.

— Иди сюда, не бойся, — она протягивает руки вперед, помогает выбраться девочке.

Детские ручки, дрожа, хватаются за них. В груди саднит. Чтобы отвлечь себя и не раскиснуть, поджимаю губы, оглядываюсь по сторонам. Кайл останавливается рядом, держит автомат наготове.

— Куда их? — наклонившись, шепчет он.

— Ну не бросать же их, — сама удивляюсь своим словам. — Они насквозь промокли, в машину их сажать нельзя, да и заболеют.

— Может, в дом? — Кайл кивает в сторону кирпичного строения. Оно выглядит надёжным: толстые стены, крепкие ставни, дверь на массивных петлях. Там мы сможем осмотреть их на укусы и подумать, что с ними делать дальше.

Киваю:

— Осмотришь дом?

— Ага, — Кайл вразвалку направляется к объекту, на ходу проверяя автомат.

Возвращаю взгляд к спустившейся девушке. Теперь становится понятно, что ей не больше восемнадцати. Белая кожа, под голубыми глазами залегли тёмные круги. Густые ресницы слиплись от воды, темные волосы прилипли к шее и плечам. Вода, как из крана, стекает с одежды, образует лужицу у ног.

— Спасибо… большое спасибо, — она жмёт мне руки ледяными пальцами.

Перевожу взгляд на девочку, которая внимательно смотрит на меня исподлобья. У неё выразительные янтарные глаза, как два огонька в этом сером мире. Заячьи ушки на капюшоне поникли, свисают вперёд, посиневшие от холода пальчики перебирают их. Губы сжаты в тонкую белую линию.

— Привет, я Ада, — протягиваю к ней ладонь.

Длинные ресницы хлопают, детская рука нерешительно касается моей и тут же девочка прячет её в прилипший карман. Она не отводит взгляда, изучает меня, пытается понять, можно ли мне доверять.

— Прости, она не разговаривает, — девушка снимает мокрый капюшон с головы девочки. Медные волосы сбились в колтун, прилипли к лицу.

— А сколько ей лет?

Судя по девчонке, разговаривать она уже давно должна.

— Ей пять, а разговаривать она перестала после… — девушка замолкает, сглатывает, глаза наполняются слезами.

— Тихо, — прерываю её, прислоняя палец к губам. Прислушиваюсь к отдаленным звукам выстрелов. Звук приглушенный, но отчетливый.

— Давайте в дом, там поговорим. И согреемся.

Девушка кивает, подталкивает девчонку вперёд. Та идёт медленно, всё ещё настороженно оглядываясь по сторонам.

Я бегу к машине — нужно спрятать ее подальше от дороги, чтобы не соблазнять никого поживиться нашим добром. За домом ей будет самое место. Кайл уже у входа:

— Чисто.

Глава 15

Обогреватель наполнил комнату теплом, тело расслабилось. Я развалилась в старом кресле, еле удерживаю себя, чтобы не уснуть.

Кайл разложил карту на кухонном столе, сосредоточенно изучает остаток пути. Ведёт пальцем по извилистым линиям дорог, шевелит губами. Сам себе кивает, сворачивает бумагу с тихим шуршанием:

— Мы должны добраться до темноты.

— Я думала, переночую тут, — зевая, тяну я.

— Нет. Осталось немного. Чем скорее окажемся в Монсе, тем безопаснее для нас.

— Мы даже не знаем, есть ли там кто живой. Может, мертвяки сожрали всех, — тру слипающиеся глаза, пытаясь прогнать сонливость.

— Всё может быть, — он пожимает плечом, садится на стул напротив, опирается локтями о колени. Взгляд изучает узоры на потертом паласе.

На него это не похоже. Обычно он — оптимист, я — заядлый реалист. А тут брат раскис. Непривычно видеть его таким.

Подхожу к нему, осторожно кладу руку на плечо. Ткань футболки влажная от пота, под ней — напряженные мышцы.

— Эй, ты чего сдулся? Мы всегда находили выход из любой задницы. И сейчас найдём.

Он поднимает на меня взгляд — такой уязвимый и усталый, что сердце сжимается. Хочется обнять его, прижаться к нему. Но нет. Нужно максимально держать дистанцию, чтобы исцелить себя от этой чёртовой сердечной привязки.

— Просто… — он замолкает, проводит ладонью по лицу. — Просто я устал, Ада. Реально устал. Ради чего это все? Чтобы в конце обнаружить, что Монс — просто еще один рассадник тварей?

— Мы поменялись ролями? Теперь ты зануда? — улыбаюсь уголком губ, — Ради того, чтобы жить. Ради родителей, которые ждут нас. Кстати, нам вообще нужно в Норг, а Монс перевалочная база.

Кайл молча смотрит на меня. Выпрямляется, делает глубокий вдох.

— Я думаю, они тоже мертвы.

— Достаточно! — резко отмахиваюсь. — Даже слышать об этом не хочу!

Хватаю со стола кружку с кофе,

Дверь в соседней комнате распахивается с тихим скрипом. Эмма с малышкой выходят. Девушка вымученно улыбается:

— Мы плохо одеты, но хорошо воспитаны. Меня зовут Эмма, а мою сестрёнку — Мира.

— Я Ада, а это мой брат Кайл, — киваю в сторону брата.

— Я бы предпочёл познакомиться в баре, за распитием горячительных, но увы, — Кайл подмигивает, садится на стул и старается придать лицу беззаботное выражение. — Приятно познакомиться.

Эмма смущается, заправляет влажную прядь за ухо.

Оглядываю сестёр с ног до головы. Им повезло найти в доме сухую одежду — она хоть и пахнет затхлостью, но зато греет. Хрен знает, сколько времени потребовалось бы на то, чтобы высушить их вещи.

На Эмме клетчатая рубашка, джинсы, ковбойские сапоги и розовая куртка с быком из страз. Выглядит слегка нелепо, но кому сейчас это важно? Она пытается улыбнуться шире, но улыбка получается натянутой.

Мира теребит край синей куртки — на ней вышит трактор. Чёрная шапка натянута до бровей, из-под нее выглядывают непослушные пряди. Под курткой виднеются ноги в синих колготках, темно-зеленые резиновые сапоги чуть велики. Девочка смотрит исподлобья, но уже не так настороженно, как раньше.

— Ну давайте, рассказывайте, как вы тут очутились, — возвращаюсь в своё кресло, растекаюсь в нём расслабленными мышцами. Тепло обогревателя окутывает, как одеяло.

Эмма мнется, мечет глазами то на меня, то на Кайла, подбородком указывает на Миру. Понятно, что она не хочет говорить при сестре.

— Мира, есть хочешь? — спрашиваю у девочки.

Она медленно кивает, не отрывая взгляда от своих пальцев.

— Кайл, покорми ребёнка, мы пока поболтаем с Эммой, — непринужденно даю указание брату.

Он косится на меня, приподнимает бровь — мол, «я что нянька?», но соглашается:

— Ну что, Мира, пойдём поищем на кухне что-нибудь вкусное, — он протягивает ей руку.

— У него чутье на сладости. Гарантированно найдёт что-то съедобное, — улыбаюсь девочке.

Мира хмурится, переводит вопросительный взгляд на сестру.

— Иди, всё хорошо. Я рядом, — Эмма проводит ладонью по её волосам, мягко подталкивает к Кайлу.

Мира нерешительно вкладывает свою маленькую ладошку в руку Кайла. Он улыбается ей.

— Пойдем, покажу тебе секретное место, где обычно прячут печенье, — шепчет он, и девочка чуть заметно улыбается в ответ.

Они уходят на кухню. Слышно, как Кайл весело бормочет, открывая шкафы.

Поворачиваюсь к Эмме. Она глубоко вздыхает, как перед погружение под воду.

— Начинай, пока они заняты, — мягко говорю я.

Эмма сцепляет пальцы, смотрит в пол.

— Мы жили в посёлке, километрах в тридцати отсюда. Мама, папа, старший брат и я с Мирой, — она присаживается на стул напротив, обхватывает себя руками. — Отец сказал, что оставаться дома больше нельзя, нужно ехать на военную базу.

— Какую?

— В Монс, — тихо отвечает Эмма.

Я замираю. Монс.

— Он связывался с ними?

— Да.

— Когда?

— Дня два назад. Сказали, что дают укрытие гражданским.

Для меня эта информация — как бальзам на душу. Монс цел. Возможно, отец там, ждёт нас… А возможно, они нас мысленно уже похоронили. Мысль холодит затылок, но я отгоняю ее.

— Мы вчера выехали… Мама… мама просила отца не ехать в ночь, но он уверял, что всё будет хорошо, — глаза Эммы наполняются слезами, голос дрожит, срывается на шепот. — Машина застряла в грязи… Эти твари… они напали откуда ни возьмись, — её руки начинают дрожать, она заламывает пальцы, взгляд становится расфокусированным. — Отец начал стрелять, но их это не остановило…

Она замолкает, пытается справиться с эмоциями, глубоко дышит, но слёзы всё равно катятся по щекам.

— Нужно повредить мозг, только это их убьет, — тихо произношу я.

Эмма кивает, смаргивает слезы, делает ещё один глубокий вдох.

— Ада, они отрывали куски мяса, как звери… Отец с братом отбивались, мама… мама схватила меня и Миру… Мы бежали, но эти существа… они не устают, — Эмма стирает с щёк слёзы тыльной стороной ладони. — Мама остановилась. Она кричала на меня, чтобы я брала сестру и бежала, не оглядываясь… А сама… Она, расставив руки, встретила бешеную толпу… Пожертвовала собой ради нас… Я до сих пор слышу эти крики.

В комнате повисает тяжелая тишина.

— Ты поступила так, как должна была, — мягко произношу.

Эмма поднимает на меня глаза, полные боли и вины.

— Но я могла бы… могла попытаться помочь…

— Нет, — твёрдо перебиваю я. — Ты сделала всё правильно. Твоя мама дала вам шанс. И вы им воспользовались. Теперь ваша задача — жить дальше.

— После этого Мира замкнулась и молчит, — Эмма ковыряет пальцем дыру на джинсах. — А если интересно, как мы тут оказались… Мира устала, я несла её на руках, но силы иссякли. На пути встретился велосипед… Он дал передышку моим рукам, мы ехали на нём, а потом… мертвецы…

Её начинает трясти. Она опускает лицо в ладони, плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

Я всё же тоже не железная, решаю проявить хоть чуточку эмпатии. Подхожу, опускаю руки ей на плечи, слегка сжимаю:

— Ты молодец. Ты сильная. Ты без оружия, одна смогла сохранить жизнь сестре и себе, — говорю твёрдо. — Мире нужно время. Детская психика гибкая, со временем справится со стрессом… Заговорит девчушка, обязательно.

Эмма поднимает заплаканное лицо.

— Спасибо, — шепчет она, кладёт ладонь на мою руку. — Если бы не вы… нам конец.

— Мы всё, — довольный Кайл заходит в комнату с шоколадкой в руке. — Сладкое отлично поднимает настроение. Полусладкого к сожалению не нашел, оно бы еще лучше помогло.

Мира идёт следом, держит в руках игрушечного дракона. Детское лицо наконец-то расслабилось: то ли стала доверять нам, то ли от того, что поела и согрелась. Она подходит к сестре, протягивает ей конфету.

Эмма берёт конфету. Слеза скатывается по ее щеке, на губах появляется горькая улыбка.

— Спасибо, солнышко, — она притягивает Миру к себе, целует в макушку. — Люблю тебя.

Кайл подходит,

— Немного дофамина не помешает.

— Благодарю, — принимаю плитку, слегка улыбаюсь.

Наблюдаю за сценой сестёр: Эмма гладит Миру по волосам, шепчет что‑то успокаивающее, а девочка прижимается к ней, кладет голову на плечо. В груди теплеет. Нет дружбы крепче той, что между родными сестрами — связь, проверенная кровью, временем, испытаниями. Становится даже грустно и завидно, что у меня нет такой. У меня есть Кайл, но это другое. Да и есть ли он у меня?

Кайл ловит мой взгляд, чуть склоняет голову. Сглатываю комок в горле.

— Так, — хлопаю в ладоши, стараясь не выдать эмоций. — Нам пора. До Монса осталось не больше пары часов езды.

Эмма поднимает глаза, кивает. Лицо все еще бледное, но в глазах уже нет той пустоты.

— Мы готовы, — она помогает Мире застегнуть куртку. — Правда, Мира?

Девочка кивает, берет сестру за руку. В другой руке держит дракона. Смотрит на меня, потом на Кайла.

— Отлично. Тогда собираемся. Кайл, заводи машину.

— Мира, пойдём, поможешь? — он кивает на выход.

Она бодро машет головой и практически вприпрыжку идёт следом. У двери оборачивается, робко улыбается Кайлу. Он подмигивает ей в ответ, и девочка смущаясь выскальзывает за ним наружу.

— Как ему удается расположить к себе детей? — я смотрю им вслед, пока они не скрываются за углом.

— Говорят, дети чувствуют, когда к ним обращаются с добром, а когда со злом, — пожимает плечом Эмма.

— Если бы дети чувствовали это, то не становились жертвами маньяков… — возражаю, застегиваю молнию рюкзака.

Эмма косится на меня, в глазах читается испуг. Она инстинктивно делает шаг вперед.

— Да не бойся ты, — ухмыляюсь смотря на нее. — Кайл не маньяк. С ним девчонка в безопасности.

Эмма медленно кивает, но напряжение в её плечах не проходит сразу. Она смотрит туда, куда ушли Кайл с Мирой, и, кажется, взвешивает мои слова.

Закидываю рюкзак на плечо, указываю на клетчатую сумку, в которую мы собрали всё съестное, что удалось найти в доме:

— Бери сумку, поехали.

— Хорошо, только… мне в туалет нужно, — Эмма поджимает губы, слегка краснеет. — Пять минут.

— Иди, ждём тебя в машине, — беру кружку со стола, делаю последний глоток остывшего кофе. — Как же не хочется туда выходить, — бормочу под нос и выхожу на улицу.

Воздух снаружи пахнет мокрой землей и гарью, где-то рядом тлеет костёр или сгоревшая техника. Свинцовые тучи давят тяжестью. Оглядываюсь по сторонам: ни движения, ни подозрительных звуков. Пока тихо.

Кайл уже у машины — открывает заднюю дверь, помогает Мире забраться внутрь.

— Всё нормально? — спрашиваю, подходя ближе.

— Более чем, — Кайл указывает на двери машины. — Она мне тут целую картину нарисовала.

Оцениваю художества девчонки. На грязном кузове пальцем выведен — цветок с кривыми лепестками и зубастый человечек с сердцем в руке. Он недвусмысленно подносит его к открытому рту, явно собирается съесть.

— Да уж, — выдыхаю облако пара. — Нормального тут мало…

Кайл кивает, ухмыляется краешком рта:

— Детская логика: мир рушится, а мы рисуем монстров с сердцами.

— Эта мертвец жрущий сердце, — бурчу я. — Давай в машину, не хочу мерзнуть.

— А Эмма? — хмурится Кайл, открывая водительскую дверь.

— В туалете, — сажусь в машину.

Мира, сидящая на заднем сиденье, поднимает глаза от дракона.

— Сестра сейчас придет, — успокаиваю ее.

Девочка кивает, прижимает игрушку к груди. Кайл заводит двигатель, салон чуть прогревается. Он стучит пальцами по рулю, поглядывает в зеркало заднего вида на дверь дома.

— Долго она там… — бормочет он.

— О, — смотрю на рюкзак на коленях, — почему не сказал мне закинуть его в багажник?

— Да я откуда знаю? Может, он тебе тут нужен, — морщится Кайл.

Обхожу машину, открываю багажник, закидываю рюкзак. Потягиваюсь, разминаю мышцы шеи.

— Извините, что пришлось ждать, — Эмма, ежась, выходит из дома. В руках — увесистая сумка.

— Было бы гораздо хуже, если б в дороге приспичило, — резюмирую, направляясь к своему месту.

— Это точн…

Глухой удар. Тяжёлый выдох — и душераздирающий крик, уносящий моё сердце к земле. Разворачиваюсь на месте, щёлкаю затвор автомата.

За багажником на земле дёргаются ботинки Эммы, взрывают грязь, а между ними извивается кончик розового хвоста.

— Помогите! — надрывно орет Эмма.

Кайл вылетает из машины. Я выпрыгиваю из-за кузова, хватаю на прицел тварь — от вида которой сердце пропускает пару ударов. Холодный пот прошибает тело.

Мутант с длинным хвостом, по выступающему позвоночнику торчат шипы, кожа ярко-розового цвета, как будто обожженная. Ноги широко расставлены, утопают в жиже на земле. Худые длинные лапы разрывают куртку Эммы, острые когти вспарывают грудь.

— Нет! Нет! Пожалуйста! — хрипит Эмма.

Не видя головы монстра, стреляю в спину.

— Ада, стой! — выкрикивает Кайл.

Тварь резко разворачивается. От неожиданности отшатываюсь назад, падаю на задницу, автомат отлетает в сторону. Мразь смотрит на меня круглыми зелеными глазами с вертикальными зрачками. По тупой широкой морде стекает кровь, пасть усеяна мелкими острыми клыками в несколько рядов.

Дергаюсь в сторону автомата. Боль пронизывает руку. Удар в плечо укладывает меня обратно, и тут же тяжёлая туша ставит лапы мне на грудь, выжимая остатки воздуха. Пинаю в живот ногами, но тварь лишь слегка покачивается.

— Кайл, мать твою, стреляй! — дурниной ору, хватая мутанта за холодную, скользкую шею.

— Держись! Осечка! — срывается его голос.

Существо клацает зубами, давит на руки — они дрожат. Ещё немного, и руки сами разомкнут хватку. Отталкиваюсь ногами о колено монстра в попытке выскользнуть из-под него. Длинные когти впиваются в ключицу, дёргают вниз, вспарывая кожу и мышцы.

— Кайл! — сквозь боль ору не своим голосом.

Тварь клацает зубами, цепляет клыком мою щёку. Горячая боль смешивается с ледяным страхом.

Выстрел. Мразь дёргается, подпрыгивает на мне, погружая коготь ещё глубже. В глазах темнеет от нестерпимой боли.

Выстрел. Она заваливается на бок, конечности вытягиваются в судороге и начинают лупить по мне в конвульсиях. Кайл поднимает меня на ноги. Голова кругом, в ушах звон, в глазах темные круги.

— Ты как? — он держит мое лицо ладонями, глаза навыкате от ужаса.

— Жива, — хриплю, стирая кровь с щеки. Под пальцами — липкая рана.

— Пожалуйста… не… не бросайте

Она, не моргая, смотрит в небо. Лицо белое, изо рта стекают струйки крови. Грудная клетка вскрыта, легкое пробито — оно пузырится кровавой пеной. На горле — рваная рана.

Задняя дверь внедорожника открывается. Мы не успеваем среагировать — Мира замирает. Смотрит на сестру, распластавшуюся в месиве из грязи и крови. Ее лицо искажается, глаза расширяются от ужаса, рот открывается в беззвучном крике.

— Мира, в машину! — через боль подхватываю девочку и запихиваю внутрь.

Кайл склоняется над Эммой, щупает пульс, качает головой:

— Мертва.

От бессилия бью кулаком в землю:

— Блять! Блять! Блять! Как так можно было облажаться?!

— Ты не виновата, — Кайл пытается успокоить меня.

Выпрямляюсь на ноги:

— А я не говорю, что виноватая.Виноваты все! Урок невнимательности никогда не бывает бесплатным — он всегда стоит чьей-то жизни.

Кайл молчит, руки опущены вниз.

— Нужно обработать твои раны, — наконец говорит он.

— Потом, — небрежно отмахиваюсь. — Сейчас нужно заняться малышкой… Черт… Бедный ребёнок.

Мира сидит на заднем сиденье. Она оцепенела, не плачет, прижимает к себе игрушку, смотрит в одну точку перед собой.

— Мира, — сажусь рядом, — знаешь, я не мастер успокаивать людей, — замолкаю на пару секунд, пытаясь подобрать подходящие слова. Кайл садится за руль, бросает на нас обеспокоенный взгляд. Надоедливая рана на щеке не перестаёт кровить — вновь стираю кровь тыльной стороной ладони.

Осторожно обнимаю ребёнка. Она вся напряжена, дышит часто, прерывисто. Ей бы поплакать, выпустить эмоции, а вместо этого девочка держит всё в себе. Плохая привычка, по себе знаю…

— Знаешь, — продолжаю тихо, чуть наклоняясь к ней, — плакать — это нормально. Совсем не стыдно. Особенно когда так больно.

Мира не отвечает, даже не моргает. Только крепче прижимает дракона к груди.

— Я тоже когда-то закрылась. Думала, если не буду показывать слабость, не будет так больно. Не помогло.Теперь ещё и внутри, я как камень.

Девочка чуть поворачивает голову.

— А потом я поняла одну вещь, — продолжаю, осторожно поглаживая её по спине. — Боль — это цена за любовь. Чем сильнее ты любил, тем больнее терять. Но если мы перестаём чувствовать, то теряем все человеческое. А это ещё страшнее.

Мира медленно моргает. По щеке скатывается первая слеза. Потом ещё одна. Она не рыдает, просто позволяет слезам течь.

— Мы рядом. Мы тебя не бросим, — шепчу я. — Мне очень жаль, что… мне жаль твою семью. Очень жаль. Они всегда будут рядом с тобой. В твоём сердце и памяти.

Девочка всхлипывает. Прикрывает лицо маленькими ладошками и начинает навзрыд рыдать, судорожно втягивая воздух между всхлипами.

— Плачь, маленькая, плачь, — прижимаю её к себе, глажу по голове, слегка покачиваюсь из стороны в сторону. — Выпусти это. Так будет легче.

Мира прижимается ко мне, цепляется за куртку, будто боится, что я исчезну.

— Я за аптечкой, — слышу голос Кайла. Поднимаю глаза — замечаю влагу в его глазах, губы плотно сжаты, на скулах играют желваки.

— Только прошу, смотри по сторонам. И будь осторожен.

— Да, конечно, — кивает он, бросает еще один взгляд на Миру. — Я быстро.

Глава 16

Перебираю мягкие детские волосы. Мира спит на моих коленях. От её слёз ткань моих брюк промокла насквозь. Она так и не проронила ни слова, но хотя бы выпустила свою боль наружу.

Рану на моей щеке и ключице стягивает хирургический клей. Боль пульсирует, жжёт, стреляет — то затихает на мгновение, то вспыхивает с новой силой. Я стараюсь не обращать на неё внимания, сосредотачиваюсь на теплом дыхании Миры, на том, как её волосы скользят между пальцами, на том, что скоро мы сможем передохнуть в Монсе от этого марафона со смертью.

Кайл ведёт машину, изредка поглядывая в зеркало заднего вида. Напряженное лицо четко вырисовывается в свете угасающего дня. Он не говорит ни слова, но я чувствую: он тоже переживает, тоже пытается сосредоточиться.

— Как ты? — наконец тихо спрашивает он.

— Устала. Всё болит, — отвечаю, невольно морщась — рана на щеке дёргает при каждом движении челюсти.

— Ада… Эта тварь, она укусила тебя… — Кайл мямлит, грызет кожу на губе.

— Правда? А я думала, это страстный поцелуй, — провожу пальцами по запекшейся крови на щеке, чувствую шершавую корку клея. — Чёрт… Наверное, шрам останется. Да и хрен с ним.

Он взъерошивает волосы, бросает на меня встревоженный взгляд в зеркало.

— Я… я… Получается, мразь тебя заразила? — он коротко оборачивается ко мне. Лицо побледнело, под глазами темные круги, нижняя губа безжалостно подвергается атаке зубов.

— Расслабься, еще какое-то время я буду бесить тебя своим присутствием. Фредерик сказал, что мутанты не заразны. Вроде бы…

— Вроде бы?

— Ну, волк-мутант меня уже кусал, и, как видишь, я пока не сожрала тебя, — пожимаю плечами, но тут же морщусь от боли в ключице.

— Чего? Когда? — вскрикивает он.

— Не ори, ребенок спит! — шиплю на него и продолжаю тихим голосом: — Пока ты трахал Сару, я тоже интересно проводила время — валялась на полу под огромной тварью…

Мысли уносят меня обратно. Но вместо клыков и когтей я вижу Фредерика Вайса. Его губы, язык на моём теле, сильные, уверенные руки. Его хищная, обольстительная улыбка. Зеленые, проницательные глаза, которые видят насквозь. Наверное, я буду помнить их до конца своих дней. Его дьявольские чары затуманили мне мозг, окутали властной аурой… Он хорош собой, слишком хорош — и он знает это.

— А дальше? Как ты спаслась? — слова Кайла вырывают меня из воспоминаний.

Моргаю, возвращаюсь в реальность.

— Фредерик помог, — опускаю глаза на расслабленное лицо Миры. Её ресницы чуть подрагивают во сне, дыхание ровное.

Кайл кивает:

— Он отличный мужик, спас нас.

— Мужик, может, и отличный, а как человек — кто он? Тебя не смущает, что он создает мутантов и причастен ко всему… ко всему этому кошмару, что творится сейчас?

— Ты уверена, что он их создаёт? Может, он просто изучает? Пытается найти способ остановить?

— «Изучает», — повторяю я с горькой усмешкой. — Он ими управляет.

— Но он спас тебя. И нас…

— Да, спас, — соглашаюсь я. — И я ему благодарна.

Он молчит, обдумывает мои слова. В салоне — только шуршание колёс, ровное дыхание Миры да вой ветра за окном.

— Ладно, — наконец говорит Кайл. — Разберёмся с этим позже. Сейчас главное — добраться до Монса, найти безопасное место. А там… там решим, что делать.

Мира во сне чуть шевелится, прижимается ко мне теснее. Я осторожно поправляю прядь волос у неё на лбу.

— Ни с чем мы не разберёмся, Кайл. Мы — никто, и сделать с этим тоже ничего не сможем. Оставь это тем, кто имеет власть.

— Сейчас самое время заявить о себе, — настаивает он. — Есть возможность занять места у истоков новой власти. Не думала об этом?

— Вот только этого головняка мне не хватало. Все мои мысли заняты бегством, спасением наших задниц и желанием перевести дух. Поваляться на мягком матрасе и чтобы хотя бы сутки меня никто не трогал.

Кайл хмурится, смотрит вперед, на дорогу, которая серой лентой уходит вдаль между почерневших деревьев.

— Те, кто первыми встанут на ноги после падения, будут диктовать правила. Мы можем быть среди них.

— Или первыми попасть под раздачу, — парирую я. — Знаешь, сколько таких «первых» сгниет? Власть — это не трон, а ответственность. Особенно сейчас.

Он постукивает пальцами по колену.

— А что тогда? Вечно бежать? — не унимается он.

— Нет. Воссоединиться с родителями, обосноваться в защищенном месте, а дальше… дальше отец что-нибудь придумает.

Кайл цокает языком, бросает на меня косой взгляд.

— Может, уже пора сепарироваться от них? Ада, мы давно не дети, сейчас самое время это понять.

Я резко подаюсь к нему — насколько позволяет спящая на коленях Мира.

— Кайл, я прекрасно понимаю это! Но мы — семья! Ты так говоришь, будто тебе вообще всё равно на них!

Он на секунду закрывает глаза, потом резко выдыхает.

— Они мертвы. Интуиция меня редко подводит.

— Заткни свой поганый рот! — бью кулаком в его кресло, так что Мира слегка вздрагивает. — Они живы! И… и интуиция у тебя всегда была херовой!

— Истеричная идиотка, — он качает головой, играя желваками. — Ты живешь иллюзиями.

— Иди к чёрту, — цежу сквозь зубы, но тут же осекаюсь: Мира садится, хлопает заспанными глазами, трёт их, оглядываясь по сторонам. Её лицо опухшее от слез, волосы пушатся, дракон сполз на пол.

Делаю глубокий вдох, стараюсь смягчить голос:

— Прости, что этот придурок тебя разбудил, — протягиваю ей бутылку с водой, — пить будешь?

Мира кивает, берет бутылку дрожащими пальцами. Пьет мелкими глотками, потом кладет бутылку на сиденье рядом. Взгляд мечется между мной и Кайлом — в глазах читается страх и непонимание.

— Мира, надеюсь, когда ты вырастешь, то не станешь такой же склочной неврастеничкой, как Ада, — Кайл притормаживает. — А это что за хрень?

Первую часть фразы пропускаю мимо ушей — сейчас не до обид. Выглядываю вперёд: по асфальту растянута лента с шипами, острые металлические зубцы поблескивают в свете фар.

— Приехали, — шепчу я, инстинктивно прижимаю Миру к себе. — Что делать будем?

Машина останавливается в паре метров от ленты.

— Так и знал, что стоит выехать на асфальт — и какая-то херня случится, — Кайл смотрит перед собой, стискивает руль. — Нам до Монса осталось около шести километров — и нате вам.

— Может, военные растянули «ёжика» и забыли? — я всматриваюсь в зловещую полосу шипов.

— Кто его знает, может, и так, — Кайл пожимает плечом, озираясь по сторонам.

Я тоже оглядываюсь. С одной стороны — кофейня с разбитой витриной. Под ней валяется труп, испещренный мелкими осколками; ветер гоняет пластиковые стаканчики для напитков по пешеходной дорожке, швыряет их о бордюры. С другой стороны — барбершоп: зияет черными провалами оконных рам, стены посечены пулевыми отверстиями, на асфальте у входа — тёмные пятна засохшей крови.

Дальше по дороге выстроились брошенные машины. В некоторых виднеются пробитые головы — силуэты за стёклами застыли в неестественных позах. Другие замерли, распахнув двери. На кузове одной из машин — свежие царапины, будто кто-то пытался её вскрыть.

— Не похоже на забытую растяжку, — тихо говорю я. — Место выбрано удачно: объехать сложно, укрытий полно.

Кайл кивает, проводит рукой по лицу:

— Ловушка. Кто-то специально её поставил. Вопрос — кто и зачем.

Мира прижимается ко мне теснее, глажу ее по спине.

Кайл хмуро смотрит вперед, потом резко оборачивается к нам:

— Есть вариант. Видите тот переулок слева? Между кофейней и магазином с вывеской «Продукты»? Он идёт параллельно дороге — может, выведет нас в обход.

Я вглядываюсь: узкий проход, заваленный обломками.

— Рискованно, — морщусь я. — Там может быть ещё хуже.

— Зато это не прямая дорога с шипами, — возражает Кайл. — И мы хотя бы увидим, что нас ждёт.

— Может, тот, кто растянул ленту, на это и рассчитывает? — задумчиво произношу я, вглядываясь в перспективу переулка.

— Думаешь, подстава? — Кайл хмурится, постукивает по рулю.

— Давай я выйду, проверю? — ерзаю на месте, не понимая, как лучше поступить.

Кайл хмыкает:

— Нет уж, я сам. Ты оставайся с ребёнком. Мало ли кто там прячется…

Зерно недовольства присутствием Миры проклюнулось. Если бы не она, мы могли бы просто покинуть машину и пробежаться эти несчастные шесть километров — быстро, тихо, без лишнего груза. Но теперь мы связаны ответственностью.

«Почему бы нам ее не бросить?..». Нет, что за дурацкие мысли. Я не могу так поступить с девчонкой. Она сейчас напоминает меня в детстве — брошенная, никому не нужная в этом огромном злом мире. Мне протянули руку помощи, и я думаю, мне стоит поступить так же. Какой бы сволочью я ни была, но оставить ребенка на верную смерть я не могу.

— Кайл, — зову я тихо, когда он уже приоткрывает дверь. — Будь осторожен. И… если что — сразу назад.

Он кивает, бросает короткий взгляд на Миру. Та смотрит на нас широко раскрытыми глазами, сжимает дракона.

— Если что — делай что скажу, — говорит Кайл уже мягче. — Я быстро.

Выходит из машины, пригибается, движется вдоль стены кофейни — осторожно, шаг за шагом, постоянно оглядываясь. Держит пистолет наготове.

Я напряженно слежу за ним, одной рукой обнимаю Миру, второй

— Он вернётся, он знает что делает, — шепчу Мире.

Кайл замирает у угла здания, выглядывает, потом делает еще несколько шагов к ленте с шипами. Приседает, изучает её, проверяет, нет ли растяжки или ловушки рядом. Кивает сам себе, поднимается.

— Чисто! — кричит он негромко.

Краем глаза замечаю силуэт в кофейне — кто-то шевелится за разбитой витриной.

— Сзади! — ору, распахивая дверь.

Только ставлю ботинок на землю — и мне в лоб утыкается холодный ствол.

— Далеко собралась? — звучит прокуренный женский голос.

Крупная женщина лет пятидесяти держит меня на прицеле. За ее спиной стоит девочка лет десяти — худенькая, с растрепанными волосами, в грязной куртке с выцветшим мультяшным персонажем.

Слышу, как Мира начинает всхлипывать, тянет меня за куртку.

— Убери ствол, у меня ребёнок в машине, — как можно увереннее говорю, глядя в полные решимости глаза женщины.

— Ребенок, — выплевывает женщина и кивает назад. — У меня тоже. Давай на выход — и личинку свою вытаскивай.

— Мира, аккуратно выйди из машины, — бросаю через плечо.

Осторожно выхожу, прикрываю дверь. Бабища довольно скалится, её пистолет чуть опускается, но не отходит от моего лба.

— Автомат сюда и карманы вытряхни! — командует она.

Коротким взглядом вижу, что Кайла зажали тоже: двое крепких мужчин держат его на мушке, третий шарит по карманам, вытаскивает нож, пистолет, ключи от машины.

— Ада, не сопротивляйся, просто отдай им всё, что есть, — с трудом сдерживая злость, произносит Кайл. Его лицо искажено гневом, но ствол у виска убеждает в необходимости послушания.

— Без тебя разберусь, капитан очевидность, — цежу сквозь зубы, медленно снимаю автомат, кладу на асфальт.

— Быстрее давай! — дрянь тыкает мне в лоб сильнее, её палец на спусковом крючке чуть напрягается.

В груди — коктейль из гремучей смеси страха и ярости. Я бы могла рискнуть: попробовать перехватить у неё ствол, взять в захват, ударить в уязвимую точку… Но Кайла держат на прицеле — это риск потерять его. Да и Мира…

Она крадучись подходит ко мне, прижимается боком, смотрит на захватчицу исподлобья, как загнанный зверёк. Пальцы вцепляются в мой рукав.

— Ну копия мамаша, такая же дикарка, — баба харкает на асфальт, потом командует: — Лика, в машину!

Девчонка бодро заскакивает в автомобиль, хлопает дверью. Слышу, как она начинает рыться в салоне. Мира прижимается ко мне, её пальцы впиваются в рукав куртки так сильно, что, кажется, вот-вот прорвут ткань.

— Пистолет сюда! Быстро! — бабища орёт как ненормальная, сильнее вдавливает ствол в мой лоб.

— Я не глухая, — скрипя зубами, достаю ствол из-за пояса, медленно протягиваю ей рукоятью вперёд. — Оставьте хоть один пистолет, без оружия мы совсем беззащитны, а у меня… у меня ребёнок, — я киваю на Миру. — Ты же мать, должна меня понять.

Пытаюсь нащупать ту нить, за которую можно дёрнуть, найти хоть какую-то манипуляционную струнку в этой женщине.

Она вдавливает железо мне в лоб и шипит, как змея:

— Я мать для своего ребёнка — и только её я люблю. На остальных мне плевать.

И вот в другой ситуации я была бы с ней полностью солидарна. Но сейчас мне абсолютно не нравится её мнение. Особенно когда оно подкреплено оружием.

— К стене! — орёт сиплый мужчина, указывая Кайлу на кофейню.

Он под прицелом медленно шагает в указанном направлении. Один из мужчин сматывает шипованную ленту, третий подходит к машине:

— Шаня, оставь девчонке нож, — он садится за руль нашего внедорожника. — Поехали!

— Оставь девчонке нож, — шёпотом передразнивает его Шаня, кривит губы. — Тьфу! Иди к своему ебарю! — кивает она в сторону Кайла.

Тот стоит, упершись руками в стену с облупившейся штукатуркой, смотрит на меня и шепчет одними губами:

— Только без глупостей.

Легко читаю этот текст — потому что за всю нашу жизнь он произносил его миллион раз. В любой ситуации, где я готова была психануть и пойти на рожон.

— Пойдём, Мира, — смиряю мамашу испепеляющим взглядом, осторожно подталкиваю малышку вперёд.

Она нехотя шагает, не сводя глаз с женщины.

— Ходоки! — орёт тот, что закидывает шипы в багажник. — Рвём когти! Шаня, Эд — в машину!

Оглядываюсь назад — стая из шести мертвецов бежит в нашу сторону. Один хромает, другой волочит руку, третий скалится, обнажая почерневшие зубы. Сердце пытается выскочить через горло, как птица, но я глотком проталкиваю его обратно, заставляю себя дышать ровно.

— Да уйди ты, — Шаня пихает меня в плечо и влетает в салон авто.

— Давайте внутрь! — тяну за руку Миру.

Позади ревёт наш внедорожник — и, визжа шинами по асфальту, срывается с места, оставляя нас одних перед надвигающейся угрозой.

Влетаем в кофейню. Воздух пропитан горечью кофе и калейдоскопом ароматизаторов. Оглядываемся по сторонам, дёргаем головами в поисках места, где можно спрятаться. Стойка кассы с разбитым монитором, перевернутые столы, огромная кофеварка с треснутым стеклом, за которым виднеются засохшие кофейные гранулы…

— Сюда! — бегу к двери с надписью «Служебное помещение», дергаю ручку. Заперто. — Чёрт!

Кайл уже рядом — он бьет локтем в стекло окошка рядом с дверью, просовывает руку, нащупывает замок. Щелк — дверь поддается.

— За мной! — командует он, первым проскальзывает внутрь.

Мира на секунду замирает на пороге, оглядывается на зал кофейни. Я хватаю её за руку, вталкиваю внутрь и захлопываю дверь.

Помещение тесное: полки с коробками кофейных зёрен, мешки с сахаром, конфеты, стеллажи с одноразовой посудой. В углу— вентиляционная решётка.

— Тихо, — шепчу Мире, прижимая палец к губам. — Никаких слез.

Из зала доносятся тяжелые шаги. Один мертвец врезается в стойку, другой опрокидывает стол. Слышится хриплое рычание, стук ладоней по стенам.

Кайл прикладывает ухо к двери, потом кивает мне:

— Двое у входа, остальные рыщут по залу. Нам нужно время.

Мира жмётся ко мне, её дыхание учащенное, прерывистое. Я глажу её по голове, шепчу:

— Всё будет хорошо. Они скоро уйдут.

Она кивает, но глаза расширены от страха.

Удар в дверь. Я подпрыгиваю, зажимаю Мире рот ладонью и прижимаю спиной к себе. Кайл опирается спиной к двери, садится на пол, ногами упирается в металлическую стойку — та слегка скрипит, но держит.

— Я не дам тебя в обиду. Слышишь? — шепчу Мире, чувствуя, как её сердце

Она кивает, её глаза полны слёз.

Второй удар — мощнее, дверь содрогается. Кайл стискивает зубы, давит ногами сильнее, чтобы не дать ей открыться.

Третий удар. Металлическая стойка изгибается, но пока держит. По полу рассыпаются крошки штукатурки.

— Сколько они так смогут? — шепчу я.

— Пока не достанут нас или пока не отвлекутся на что-то другое, — Кайл бросает быстрый взгляд по помещению. — Надо придумать, как выбраться отсюда, пока они не проломили дверь.

Оглядываюсь вокруг. Помещение кажется еще теснее под грохот ударов в дверь. Каждый толчок отдаётся в груди, молотом по сердцу.

— Вентиляция, — я киваю в ту сторону.

— Я не пролезу, — качает головой Кайл. Пот бисером рассыпался по его лбу, вены на шее вздулись от напряжения. Он всем телом упирается в дверь, сдерживая натиск снаружи.

Глаза находят часы на стеллаже с круглым циферблатом и потертым ремешком.

— Мира, сейчас я отпущу тебя, но ты продолжаешь сидеть тихо как мышка, — шепчу в ухо девочке, чувствуя, как она дрожит. — Ни звука, поняла?

Не дожидаясь ответа, отпускаю её. Удары в дверь становятся чаще и сильнее — кажется, еще пара толчков, и Кайл не выдержит. Подползаю к стеллажу, хватаю часы, сую в карман. Заглядываю в решётку вентиляции: через узкие щели виднеется кусочек улицы — серый асфальт, край ржавой пожарной лестницы.

— Отлично, — киваю себе, уже просчитывая шаги.

— Что ты задумала? — раскрасневшийся Кайл изо всех сил удерживает дверь.

Дергаю решётку — она неожиданно легко выходит из пазов, лишь скрипит креплениями.

— Я выберусь на улицу, заведу будильник на часах, вернусь к вам. Будильник зазвонит — мы сбежим отсюда, пока твари отвлекутся. Это наш шанс.

— Ада, это опасно, — он стирает пот с виска, бросает короткий взгляд на Миру. — Вдруг там куча мертвяков?

— Быть сожраннойтутв мои планы не входит, — ставлю решетку возле стены.

Подмигиваю побледневшей Мире. Она хлопает губами, как рыбка, кажется, вот-вот что-то произнесет. Но времени на ожидания нет.

— Присмотри за Кайлом, — шепчу ей.

Просовываю голову в вентиляционный канал. Он узкий, пыльный, пахнет ржавчиной и плесенью. Продвигаюсь вперёд, отталкиваясь локтями и коленями. Металл скрежещет под одеждой, но я стараюсь двигаться бесшумно.

За спиной слышу голос Кайла:

— Только вернись.

— Куда я от вас денусь, — бормочу в ответ, хотя он, наверное, не слышит.

Ползу вперёд. Канал идет под небольшим углом вверх. Металл царапает локти, пыль летит в нос — я сдерживаю чихание, боясь выдать себя звуком. Дыхание сбивается, в груди давит от напряжения.

Вижу край отверстия. Осторожно выглядываю: переулок пуст, только ветер гоняет обрывки бумаги и пластиковый пакет, который то подлетает вверх, то шлепается на асфальт. Тишина кажется подозрительной: ни криков, ни шагов, ни рычания мертвецов. Слишком тихо.

Вылезаю, отряхиваю руки. Они дрожат, но я сжимаю кулаки, делаю несколько глубоких вдохов. «Сосредоточься, Ада. У тебя в руках три человеческие жизни», — мысленно повторяю.

Метрах в пяти — перевернутый мусорный бак. Понимаю: он усилит звук будильника, создаст резонанс. Бегу к нему на ходу оглядываясь по сторонам. За углом — движение? Нет, просто ветка дерева качнулась.

Достаю часы, пальцы скользят по циферблату. Наспех завожу будильник, устанавливаю на три минуты.

Оглядываюсь еще раз. Вдалеке, за поворотом улицы, мелькает силуэт. Опять обман зрения? Сердце пропускает удар, но я не могу терять время.

Закидываю часы в бак.

Бросаюсь обратно к вентиляции, опускаюсь на колени, просовываюсь внутрь. Канал кажется еще уже, чем раньше: плечи задевают стенки, задница цепляется за какие-то выступы. Я извиваюсь, толкаюсь локтями, стараясь не шуметь.

«Быстрее, быстрее», — подгоняю себя. В ушах стучит кровь, дыхание горячее и прерывистое. Слышу голос Кайла — приглушенный, но отчетливый:

— Ада? Ты как?

— Ползу! — шепчу я.

Наконец, последние сантиметры. Выглядываю внутрь: Кайл всё так же упирается в дверь, лицо мокрое от пота, но он держится. Мира сидит на полу, обхватив колени, глаза широко раскрыты.

Кайл кивает, на его лице мелькает облегчение.

— Всё готово, — выдыхаю я, выбираясь из вентиляции. — Когда услышите звон — бежим со всех ног. Поняла, малышка? Как только зазвонит — мы бежим.

Мира кивает, встает, подходит ко мне. Я кладу руку ей на плечо:

— Держись рядом. Мы справимся.

Раздаётся резкий, пронзительный звон будильника. За дверью доносится рычание, топот ног: бешеные отвлекаются, бегут на звук.

— Пора! — Кайл распахивает дверь.

Выскакиваем в зал кофейни, мчимся к выходу.

— Быстрее! — я толкаю Миру вперёд.

Выскакиваем в переулок, бросаемся к пожарной лестнице. Мира карабкается первой, Кайл следом. Я поднимаюсь последней, на секунду оборачиваюсь: из-за угла выбегают зомби, но мы уже на лестнице, поднимаемся вверх, ступенька за ступенькой.

Ветер бьёт в лицо, свежий воздух наполняет лёгкие. Мы на крыше. Впереди — Монс, далёкий, но теперь уже не такой недостижимый.

— Получилось, — выдыхаю я, оборачиваясь к Мире и Кайлу. — Мы сделали это.

Глава 17

— Ну что, девчонки, нам остался последний рывок, — Кайл указывает в сторону, где горит яркий фонарь. — Во-о-н там, видите вышку? Нам туда.

Военная база Монс находится на возвышенности. Её очертания вырисовываются на фоне сумеречного неба: стены с колючей проволокой поверху, сторожевые вышки с прожекторами, за ними — ряд серых зданий. Один из прожекторов медленно скользит по окрестностям, выхватывая из темноты разбитые машины, деревья, остовы уличных фонарей.

Мира жмётся ко мне, вглядывается вдаль. Я глажу её по голове, стараясь передать хоть каплю уверенности.

— Жаль, что они нас не видят, — смотрю на прожектор вдали. — Если бы заметили — могли бы выслать подмогу…

— Ага… Сигнальный пистолет тоже был бы неплохо, — Кайл поджимает губы, опустив голову.

— Любой пистолет сейчас не помешал бы, — комментирую я, оглядываясь по сторонам. Отсутствие оружия не придает уверенности в том, что мы сможем живыми добраться до базы. Каждый тёмный переулок, каждый угол дома является потенциальной опасностью.

— Чего нет, того нет, — Кайл поднимает ржавую арматуру, крутит её в руках. — Но и это сойдёт, если придётся отбиваться.

— Стой тут, — говорю Мире.

Она заламывает пальчики, делает шаг ко мне — глаза большие, испуганные.

— Стой здесь, — с нажимом повторяю я.

Девочка останавливается, не сводя с меня глаз.

Подхожу к краю

Твари, напавшие на стаю голубей, двигаются неуклюже, но быстро — их движения дерганые, суставы заклинивают на ходу, но скорость от этого не страдает. Один из них ловко хватает взлетающую птицу, пихает её в слюнявый рот и с противным хрустом откусывает голову. Кровь стекает по его небритой бороде, перья липнут к грязным щекам.

Остальные, следуя его примеру, с жадностью хапают глупых пернатых, не успевших улететь. Кто-то дёргает голубя за крыло, другой вцепляется в тушку, третий пытается отобрать добычу. Они толкаются, рычат, скалятся друг на друга, размахивают руками. Одна тварь отшвыривает соперника в сторону, прижимает голубя к земле и жадно рвет гнилыми зубами — перья разлетаются в стороны.

Возвращаюсь к Кайлу и Мире.

— У нас есть пара минут, пока у бешеных перекус, — стираю холодную каплю дождя со лба. — Долбаный дождь… Нужно поторопиться.

Дождь усиливается: капли стучат по крыше, собираются в лужицы между швами покрытия.

Рыщу глазами в поисках хоть какого-то оружия. Ничего. Ни арматуры, ни трубы, ни даже крепкой палки.

— Ни черта нет, — выдыхаю я, сжимая кулаки.

Кайл хмурится, крепче сжимает арматуру — единственную нашу «защиту».

— Внизу что-нибудь найдём, — он идёт к лестнице, бросает через плечо. — Шевелитесь, времени у нас мало.

Беру Миру за руку, веду за собой. Она нехотя топает следом, то и дело оглядываясь на край крыши. Её пальцы в моей ладони дрожат.

Кайл берётся за поручни пожарной лестницы, проверяет крепления.

— Осторожней, металл скользкий. Я первый, Мира — ты за мной, Ада — замыкающая.

Кайл начинает спуск. Капли дождя стекают по металлу, делают перекладины еще более скользкими. Он ставит ногу осторожно, проверяет опору, потом переносит вес. Движется медленно, но уверенно.

— Мира, давай, — доносится его шепот снизу.

Девочка замирает на мгновение, потом делает шаг к лестнице. Я помогаю ей ухватиться за поручень.

— Держись крепче, — напоминаю. — Не торопись. Я за тобой.

Она кивает, ставит ногу на первую ступеньку. Мира делает второй шаг, третий… Я начинаю спускаться следом.

Дождь усиливается. Струи бьют по крыше, стекают по лестнице, образуют лужи на асфальте внизу. Видимость падает — очертания домов размываются, огни Монса мерцают где-то вдалеке, как сквозь туман.

— Быстрее, — подгоняет Кайл, стоящий на земле.

Мира ускоряется, но ее нога соскальзывает. Она вскрикивает, теряет равновесие, летит вниз…

Кайл подхватывает её буквально на лету — ловит за руку, дергает на себя, ставит на ноги.

Слышу рычание и хруст стекла за углом. Звук приближается, становится громче.

— Блять! — быстро перебираю конечностями, цепляясь за скользкие перекладины. Пальцы скользят, но я ухитряюсь удержаться.

— Чёрт! Ада, давай! — орёт Кайл, выхватывая арматуру и разворачиваясь к углу здания. — Быстрее!

— Даю, никто не берёт! — спрыгиваю на асфальт, чуть подворачивая ногу. Приземляюсь, выпрямляюсь.

Мертвяки выбегают из-за угла — трое, потом еще трое. Они замечают нас, рычат, ускоряются. Один, самый крупный, с обглоданной рукой, бросается вперёд первым.

— К стене! — командует Кайл. — Мира, к стене! Ада, прикрывай!

— Чем?! — ору, толкая Миру к кирпичной стене, а сама лихорадочно смотрю по сторонам. Взгляд цепляется за открытый, помятый багажник старого авто прямо перед носом — из него торчат две рукояти бейсбольных бит. — Да!

Хватаю их. Одну швыряю Мире:

— Хватай и смотри, как ей пользоваться! — командую, подбегая к Кайлу.

Он замахивается арматурой — тяжёлый удар приходится верзиле по башке. Металл пробивает черепную кость с противным хрустом, тело падает прямо перед нами, вздымая брызги дождевой воды.

Зомби в красном пышном платье спотыкается через упавшего, летит на меня, растопырив синюшные пальцы с длинными накладными ногтями. Её рот искривлен в зловещем оскале, губы обглоданы, нос тоже.

Вскидываю биту, перехватываю поудобнее. Взмах. Оружие врезается в череп. Черепушка раскалывается, зомби оседает на асфальт, раскинув руки. Красное платье тут же расплывается в воде и грязи.

— Есть! — выкрикиваю, отскакивая в сторону.

Кайл отбивается от еще двоих, его арматура свистит в воздухе. Мира стоит у стены, сжимает биту обеими руками, глаза огромные, следит за окружением, как я и велела.

— Если кто подойдет сзади — бей без раздумий! — кричу ей.

Вижу, как она кивает, глубоко вдыхает, дрожит.

— Твою мать! — Кайл оступается, падает назад, ударяется головой о стену.

Две юркие твари тут же переключаются на него. Первая падает у его ног — у неё полностью съедены руки, кости торчат из рваных рукавов, кожа свисает лохмотьями. Она дёргает плечами в попытках схватить его, ползёт вперёд на коленях, раскрыв пасть с обломанными зубами.

Кайл бьет ее ногами в грудь — тяжелый толчок, и тварь отлетает назад, сбивает с ног вторую.

На лету бью второй твари по голове битой. Череп хрустит — с противным звуком трескается, из разлома в лужу вываливается серый мозг, тут же погружается в грязную воду, расплывается сгустками.

Безрукая тварь тем временем подползает ближе, вцепляется зубами в носок моего ботинка.

— Ах ты мразь! — со всей дури бью её другой ногой прямо в нос. Тот с влажным треском проваливается внутрь.

Быстрее перехватываю скользкую от дождя рукоять биты, замахиваюсь — и наношу смертоносный удар по мерзкой морде. Бита врезается в лоб, тело обмякает и падает навзничь.

— Вставай! — бросаю Кайлу, протягивая руку.

Он хватается за мою руку, рывком поднимается на ноги. Мы разворачиваемся: из-за угла выбегают ещё трое мертвяков. Один высокий, в изодранном плаще, второй — коренастый, с оторванной челюстью, третий — совсем мелкий, как ребенок.

Отталкиваю Миру за спину, замахиваюсь битой — резкий, хлесткий удар приходится коренастому прямо по макушке. Череп трескается с глухим стуком, тварь валится назад, падает на велосипед, тот с лязгом опрокидывается.

Мелкий мертвяк, наступавший следом, спотыкается о тело коренастого, кувыркается через него, отлетает к обочине и скрывается за помятым капотом машины.

— Бегите! — кричит Кайл, замахиваясь на здоровяка, который надвигается на него, растопырив руки. — Я догоню!

Мешкаю на долю секунды — взгляд мечется между Кайлом и Мирой. Но нужно действовать. Страх парализует лишь на мгновение — я беру себя в руки.

— Мира, бежим! — начинаю бежать, таща за собой.

Девочка бежит, но постоянно оглядывается назад, чем тормозит меня. Её глаза расширены

Останавливаюсь, разворачиваюсь. Кайл в этот момент ловко уворачивается от бешеного: тот бросается вперёд, хватая воздух, промахивается на какие-то сантиметры. Кайл делает шаг в сторону, перехватывает арматуру поудобнее — и с силой бьет по затылку твари. Удар точный: мертвяк падает, как мешок с песком.

Не теряя ни секунды, Кайл срывается с места, бежит к нам. Лицо мокрое, волосы прилипли к нему, грудь тяжело вздымается, но глаза светятся сталью.

— Умнички, мои! — он поравнялся с нами, кладёт руку Мире на плечо.

Мы снова бросаемся бежать. Дождь хлещет в лицо, капли стекают по шее, за воротник. Асфальт под ногами скользкий, лужи разлетаются брызгами.

— Видите просвет между домами? — кричит Кайл, стараясь перекрыть шум ливня. — Нам туда.

Странный грохот перекрывает все шумы. Оглядываюсь назад, и сердце падает в пятки.

За нами несется толпа мертвецов — их не меньше двадцати. Мокрая одежда прилипла к изуродованным телам, подчеркивая жуткие раны и неестественные изгибы костей. У некоторых вспороты животы — ленты кишок тянутся следом, волочатся по асфальту, цепляются за трещины в бетоне. Пара тварей бегут на четвереньках. Один, с оторванным ухом и зияющей раной на шее, вырывается вперед, хрипло рычит, брызжет черной слюной.

— Твою мать… — выдыхаю я, чувствуя, как кровь стынет в жилах.

— Не останавливаться! — Кайл хватает Миру за руки и волочит за собой.

Бегу, не чувствуя земли под ногами, — мышцы горят, дыхание рвется из груди. Мира спотыкается на неровном асфальте, я, чтобы не налететь на неё, резко отпрыгиваю в сторону. Боль пронзает ногу выше щиколотки — острая, внезапная, будто раскалённый нож вонзился в плоть. Крик сам вылетает изо рта.

Сгибаюсь пополам, хватаюсь за голень — пальцы тут же становятся липкими. Смотрю вниз: кровь стекает по ботинку, смешивается с дождевой водой.

— Что? Что с тобой? — Кайл оглядывается на меня, глаза вылупленные, в них — ужас и растерянность.

— Блять… нога, — выдавливаю я, с трудом переводя дыхание. — Распорола, не могу опереться на неё. Кровотечение… Всё. Добегалась.

— Сука! — Кайл бьёт кулаком по кузову ближайшей машины, металл гулко отзывается. — Что, мать твою, делать?!

Мертвецы начинают нас нагонять — их шаги уже отчётливо слышны за спиной, хриплые стоны сливаются с шумом дождя. Мира, сжав кулаки, трясётся рядом. Её лицо бледное, почти серое, глаза не моргая смотрят мне в душу — в них столько боли и страха, что сердце сжимается.

— Бери её на руки и беги, — хрипло говорю я, стараясь говорить чётко. — А я буду ждать вас с подмогой…

Оборачиваюсь на седан с уцелевшими стёклами. Дверь слегка приоткрыта, внутри.

— Нет… Нет! — орёт Кайл, бледнея еще сильнее. — Я понесутебя!

Он дёргается ко мне, протягивает руки.

— Нет! — повышаю голос, стараясь вложить в него всю твердость, на которую способна. — Спаси девчонку! Делай, что я говорю, Кайл… пожалуйста.

Подхожу к машине, рывком открываю дверь.

— Бегите! Ну же! — ору что есть сил, голос срывается на хрип.

— Ты меня бросаешь, как родители, брат и Эмма… — тонкий голосок Миры звучит сквозь звон в ушах.

— Заговорила, — вымученно улыбаюсь, стараясь придать лицу как можно более спокойное выражение. — Я тебя спасаю, Мира. Когда-нибудь ты вспомнишь это поймёшь.

— Ада, я не могу, — голос Кайла дрожит, я вижу слезы в его глазах, они смешиваются с дождевыми каплями на щеках.

— Можешь, мать твою! — срываюсь на крик, но тут же беру себя в руки. — Будь мужиком! Беги и приведи помощь, пока я не истекла кровью!Пошли на хер отсюда! Быстро!— истерически ору.

Захлопываю дверь, щелкаю замком изнутри. Через стекло, по которому стекают капли дождя, вижу, как Кайл подхватывает ревущую Миру на руки. Она цепляется за его шею, прячет лицо в куртке. Он кидает на меня последний взгляд — полный боли, отчаяния и бессилия.

Остаюсь одна. Боль в ноге пульсирует в такт ударам сердца. Дождь барабанит по крыше, размывая очертания улицы. Слышу приближающиеся стоны мертвецов — они уже близко.

Отрываю штанину. Вижу глубокую рваную рану — края неровные, волокна мышц разрезаны до кости. Кровь большими порциями вытекает из неё, неумолимо забирая мои силы… и жизнь. Пальцы дрожат, но я затягиваю ткань выше над раной, туго перевязываю импровизированным жгутом. Боль вспыхивает с новой силой, отдается пульсацией во всём теле.

Нужно привлечь внимание мертвецов к себе, дать Кайлу фору, чтобы он и Мира спаслись. Они должны уйти как можно дальше — до ворот базы, до людей, которые смогут им помочь.

Ложусь спиной на холодное кожаное сидение. Запах сырости и старой кожи ударяет в нос. Закрываю глаза на мгновение, собираю остатки сил — и кричу что есть сил. Выпускаю всю боль, что копилась внутри: страх, отчаяние, усталость, горечь неминуемой смерти. Надрывный крик рвется из груди.

Осознание того, что, возможно, мне удастся спасти две жизни, греет душу. Никогда бы не подумала, что пожертвую собой ради других. Смогла бы я бросить Кайла умирать? Думаю, нет. Я бы осталась с ним, нашла бы какой-то выход…

Хлопки множества рук бьют по кузову. Мертвецы услышали. Они окружают машину, стучат в окна, царапают ногтями металл, бьются лбами о стёкла. Один, с остекленевшими глазами и окровавленным ртом, размазывает по нему слизь и грязь.

— Давайте, ублюдки, я тут! Идите сюда! Все ко мне!

Сердце усиленно пытается качать кровь в органы — глухие удары отдаются в висках, но с каждым толчком чувствую, как силы покидают тело. Перед глазами появляются темные круги, зрение сужается до тоннельного: вижу только лобовое стекло и размытые силуэты мертвецов за ним. Стекла начинают трескаться от натиска голодных тварей — сначала тонкие паутинки трещин, потом глубокие разломы.

Только бы потерять сознание либо умереть до того, как они начнут рвать мою плоть. Кожа покрывается холодным липким потом, рот сушит так, что язык прилипает к нёбу. Картинки жизни всплывают перед глазами под рычание и скрежет металла — яркие, четкие, будто кто-то крутит пленку воспоминаний на быстрой перемотке.

Вот биологическая мамаша сидит на кровати с бутылкой, блюет на пол, бормочет невнятно. Я пятилетняя, стою в дверях, сжимаю плюшевого медведя и не знаю, плакать мне или бежать прятаться.

А вот Сиера — мне лет десять, она улыбается, обнимает меня за плечи, шепчет: «Моя принцесса,

Еще кадры мелькают: первый поход в школу, разбитые коленки, Кайл, помогает мне встать…

— Мамочка, — шепчу едва слышно. — Прости, что я не смогла… Прости, что я умерла…

Язык онемел, заплетается, слова даются с трудом. Стекло лопается с пронзительным звоном, осыпая меня осколками — острые грани царапают кожу, но я не чувствую боли.

Ледяные пальцы скользят по моей оголенной ноге, но я даже не дергаюсь. Сил нет. Да и желания тоже. Боль отступает, сменяясь странной легкостью. Чувствую умиротворение, слабость разливается по телу, как тёплая волна. Закрываю глаза, хочу вылететь из этого тела туда, где не будет больше боли, не будет борьбы, где тишина и покой.

Где‑то далеко, будто сквозь толщу воды, слышу громкий треск — это окончательно лопаются стекла. Хриплое рычание заполняет салон. Но мне уже всё равно. Мысли расплываются, образы тускнеют, все погружается во тьму…

Глава 18

Какофония звуков вытягивает меня из темноты сна. Слышу мужской стон, неразборчивый детский шепот, шуршание пакета и противное лязганье ложки о кружку — звук отдаётся в ушах, натягивая последние нити моих нервов, будто струну перед разрывом.

— Роза, я принёс ей сладкий чай, — узнаю голос Кайла.

Ложка продолжает колотить по керамике. Хочется закричать: «Перестань!», но губы не слушаются, язык словно свинцом налился.

— Спасибо, поставь на тумбочку, — звучит мягкий женский голос.

Что это ещё за Роза? Где я вообще? В раю, в аду или меня спасли? Мозг пытается осмыслить происходящее, но реальность расплывается, как акварель под дождём.

Начинаю копаться в воспоминаниях — они вспышками появляются в мыслях: холодные руки на моём теле, кто-то тянет меня; осколки стекла впиваются в плоть; тёплая кровь неумолимо покидает тело сквозь порванную артерию; грохот выстрелов; мужские крики: «Быстрее! Она сейчас умрет!»; лицо Кайла — бледное, мокрое от дождя и пота, полное ужаса; он открывает рот, что-то кричит, но голоса его я уже не слышу…

Дальше — пустота. Ни боли, ни страха, ни мыслей. Только тьма.

Медленно, с усилием, пытаюсь приоткрыть глаза. Веки тяжёлые, будто к ним привязали гири. Первый взгляд расплывчатый — вижу силуэт сбоку, неясные очертания, размытые линии.

— Ада! Ада! — детский крик пронзает туман в голове, приводит меня в чувства.

Мира сжимает мою ладонь, наклоняется прямо к моему лицу так близко, что я чувствую её прерывистое дыхание, вижу каждую ресничку, каждую слезинку в уголках глаз.

— Привет, — хриплю я. — Я же говорила, что не брошу тебя.

Детские глаза наполняются влагой, она целует меня в щёку.

— Только давай без этого, — морщусь, поворачивая голову в другую сторону, но не отпускаю ее руку.

Полная женщина в белом халате набирает в шприц лекарство. На тумбочке уже лежат два подготовленных шприца, рядом — вата, бинты, ампулы.

— Добро пожаловать обратно в мир живых, — она улыбается мне. Лицо приятное, круглое, излучает доброту и заботу. — Свет в конце тоннеля видела?

— Не-а, — отвечаю, стараясь улыбнуться в ответ. — Только темнота и невероятное чувство умиротворения. А еще сон, который продолжился бы, если бы не звон этой чёртовой ложки!

Кайл стоит у стены, будто не решаясь подойти. Под глазами темные круги, щетина заметно отросла, волосы грязные, прилипли к коже. Он мнется, переступает с ноги на ногу, избегает моего взгляда.

— О, прости, милая, но сладкий чай тебе необходим, — Роза наклоняет голову к плечу, её голос мягкий, убаюкивающий. — Переливание крови тебе уже сделали, сейчас выпьешь чайку, поставлю тебе лекарство — и снова уснешь. Сон тебе необходим.

Киваю ей и перевожу взгляд на брата:

— А ты что, боишься заразиться?

— Чего? — хмурится он, наконец поднимая глаза.

— Чувство, будто все рады мне, кроме тебя.

— Дура что ли? — он делает шаг вперёд, но тут же замирает.

— Ой, всё, заткнись, Кайл, — раздражение закипает внутри, но я сдерживаюсь. Не пойму, куда делась та безоглядная, собачья любовь, которую я к нему испытывала? Любовь сестры осталась, а остальное… Где оно всё? Что происходит…

— Ада, не обращай внимания, — вмешивается Роза, протирая мне кожу ватным диском. — Мужчины… Они слабы на эмоции.

— Они вообще слабые, — слежу за её движениями, стараюсь сосредоточиться на них, чтобы не сорваться.

— Эй, — Кайл подходит ближе, садится на край кровати. Его рука дрожит, когда он осторожно берет мою ладонь. — Я просто… испугался. По-настоящему. Думал, что потерял тебя. И до сих пор не верю, что ты здесь. Живая.

В его глазах — страх, который он пытался спрятать за хмурым лицом и резкими словами.

Мира прижимается ко мне сбоку, кладёт голову на плечо:

— Я тоже боялась, — шепчет она. — Очень-очень боялась.

Роза делает укол — я не чувствую боли, только приятное тепло, растекающееся по руке.

— Вот и помирились, — голос Розы звучит успокаивающе. Она аккуратно убирает шприц, протирает место укола ваткой. — Теперь минут десять полежи спокойно, лекарство должно подействовать.

— А мы вообще где? — решаю уточнить наше местоположение, стараясь сфокусировать взгляд на лице Кайла.

— В Монсе, Ада. Мы это сделали, — вымученно улыбается Кайл. — Ты в безопасности, в медицинском блоке базы.

— А я говорила, что у нас получится, — отвечаю такой же улыбкой, хотя мышцы лица будто одеревенели. Пытаюсь приподняться на локтях, но Роза мягко, но настойчиво опускает меня обратно.

— Лежи, лежи, — шепчет она. — Никаких резких движений.

— Только… только придётся двигаться дальше, — продолжает Кайл, поджимая губы. — Монс долго не выстоит. Здесь слишком мало ресурсов и людей. Командование уже обсуждает эвакуацию.

Мира, до этого молча сидевшая у изголовья кровати, сжимает мою руку.

— Отец здесь? — с надеждой задаю вопрос, всматриваясь в лицо Кайла.

Он качает головой:

— Нет. И связи, к сожалению, тоже нет… — он замолкает, не договаривая.

— Это ничего не значит, — успокаиваю себя. — Мы всё равно едем в Норг. Там семья…

— Ада, я… нет смысла… — мямлит Кайл, отводя взгляд. — Их может быть уже…

— Достаточно, — неожиданно властно прерывает Роза. — Аде нужен отдых, все разговоры потом. Сейчас главное — восстановление. Вы оба выглядите так, будто побывали в мясорубке. Мира, отведи Кайла в столовую, пусть поест.

Кайл хочет возразить, но Мира тянет его за рукав:

— Пойдем, — тихо говорит она.

Он нерешительно кивает, бросает на меня последний взгляд.

— Мы еще поговорим, — обещает он. — Роза права. Отдыхай.

Они выходят, Роза остаётся со мной. Поправляет одеяло, убирает волосы с моего лба, подает кружку с чаем:

— Выпей, пока снотворное не подействовало.

Осторожно поднимаюсь на локтях, Роза подкладывает подушку под спину. Рана на ноге тянет, пульсирует тупой болью, повязка плотно замотана.

— Зашивали? — киваю на свою конечность.

— Конечно, — Роза дает мне кружку, из которой торчит длиннющая ложка. — Рана глубокая, до самой кости. Честно, мы все удивились, что ты выжила… Столько крови потерять.

Делаю глоток горячего сладкого чая. Горло приятно согревает, влага разливается по высохшей слизистой, возвращая ощущение жизни.

— Такие, как я, очень живучи…

Роза тихо смеётся.

Смотрю на две койки, стоящие на противоположной стороне палаты. На одной мирно спит пожилой крупный мужчина — плечо перевязано, бинт пропитан кровью, грудь размеренно поднимается и опускается. На второй стонет парень: бритая голова блестит от пота, он то и дело крутит ею, кожа на лице вся исцарапана, веки закрыты, но видно, как под ними мечутся глаза.

— Что с ним? — спрашиваю, допивая остатки чая.

Роза собирает свои принадлежности в металлический поднос, оборачивается на парня:

— Один из выживших. Нашли недалеко отсюда, ему оторвало руку.

— Как? — я напрягаюсь, изучаю подозрительно знакомые движения — такие же, как были у Кайла после укуса.

— Сказал, что попал под машину, кисть была раздроблена, и он сам себе её отрезал, — Роза пожимает полными плечами, её голос остаётся ровным.

Ставлю кружку на тумбу, чувствую, как веки начинают тяжелеть — снотворное берёт своё. Но пока страх остаться в палате с потенциальной опасностью держит меня в сознании.

— Его точно не кусали?

— Точно, — небрежно отмахивается Роза. — Он тут уже три дня. Если бы что-то было не так… сама знаешь, что было бы.

Киваю, соглашаясь: времени для вируса прошло достаточно. Три дня — срок, за который он точно стал бы голодной тварью.

— У парня просто лихорадка, — Роза идёт к выходу, оборачивается. — Не переживай, спи, набирайся сил.

— Хорошо, — принимаю лежачее положение, опускаюсь на подушку. — А охрана тут есть?

Медсестра останавливается в дверях. На мгновение лицо становится печальным.

— Нет, — говорит она тихо. — Нас тут осталось слишком мало… Спи, Ада. Всё хорошо.

Дверь тихо щёлкает, Роза уходит. В палате становится тихо, только дыхание спящего, стон парня да далекие шаги за дверью.

Пытаюсь сосредоточиться, но мысли расплываются. Взгляд цепляется за детали: потертая стена напротив, капли воды на окне, тень от лампы, ползущая по полу.

Боль в ноге отступает. Я закрываю глаза, но перед внутренним взором мелькают образы: парень с лихорадкой, его двигающиеся глаза, бледное лицо…

«Я просто параноик, — думаю я. — После того, что случилось, все кажется подозрительным…»

Тревога оседает под рёбрами, холодная и колючая. Она пульсирует внутри, но снотворное окончательно берет верх — волна тепла накрывает с головой, размывает границы реальности.

Веки тяжелеют, сладость сна забирает меня в свои объятия. Растекаюсь по матрасу, как медуза под солнцем.

Сначала — обрывистые сновидения с абстрактными картинками: мелькают фрагменты прошлого, искаженные, как в кривом зеркале. Вот мама в старом кресле, ее рука дрожит, когда она подносит к губам стакан; вот Сиера смеётся, а потом вдруг резко оборачивается — и вместо лица у неё пустота. Кайл протягивает мне руку, но стоит схватиться за неё — она рассыпается в пыль.

Постепенно образы теряют четкость. Краски сливаются в сероватую дымку, звуки растворяются в тишине. Мысли одна за другой гаснут, как свечи на ветру.

А затем наступает глубокий крепкий сон.

Абсолютная тишина и темнота, в которой можно наконец отдышаться.

Я больше не чувствую боли, не ощущаю тревоги, не слышу стонов. Всё исчезает.

Сон окутывает меня, как мягкое одеяло. В нём нет снов — только отдых, долгожданный и заслуженный. Тело восстанавливается, силы понемногу возвращаются.

Где-то далеко, за гранью этого покоя, всё ещё идёт своя жизнь. Но для меня сейчас существует только это мгновение — безмятежное, бесконечное, спасительное.

По щеке что-то ползёт — легкое, щекочущее прикосновение. Хочу смахнуть и вновь погрузиться в забытье, но свинцовые мышцы отказываются подчиняться. Перетерплю, пусть насекомое, которое хочет лишить меня этого удовольствия, уползёт само.

На щёку приземляются ещё две холодные точки, следом — ещё. Они ползут по коже, спускаются по виску, другие — по шее и подбородку.

— Да ёб твою мать! — рычу я, с трудом разлепляя веки и смахивая с щеки липкую дрянь.

Сердце подпрыгивает к горлу, которое сжимается стальной петлей. Надо мной навис парень с «лихорадкой». Его мертвые красные глаза смотрят сквозь меня. Между зубов застряли куски плоти и клок седых волос. По подбородку стекает тягучая чёрная слизь, лицо и торс вымазаны кровью — свежей и блестящей в свете ночника.

Мое тело реагирует быстрее мозга. Мертвец дёргается ко мне — я хватаю кружку с тумбы и бью наотмашь ему в висок. Керамика разлетается на осколки, часть из них впивается в кожу руки.

Тварь притормаживает, дёргает головой. Я сваливаюсь с кровати на противоположную сторону, ударяюсь затылком о тумбу.

— Блять, — машинально прижимаю ладонь к пульсирующему участку. Боль вспыхивает яркой вспышкой, но адреналин заглушает её сразу.

Мертвяк прыгает на кровать, рычит — изо рта пузырится зловонная черная пена, капает на простыню, оставляя пятна. Лихорадочно ищу пути отступления, холодный пот струится по спине. В ушах шумит кровь, заглушая все остальные звуки.

С другой кровати начинает подниматься вторая тварь. Лицо съедено, скальп снят, глаза отсутствуют — зияют пустыми глазницами. На лицевых костях следы от зубов, нижняя губа висит на куске кожи, подрагивает при каждом движении.

«Если заору — спровоцирую их обоих», — мелькает мысль. Второй пока меня не видит, слепо щупает пространство перед собой.

Нужно избавиться от первого.

Он неуклюже валится с кровати. Я поднимаюсь на ноги. Ледяные скользкие руки цепляются за раненую ногу — мёртвая хватка, пальцы впиваются в повязку, задевают рану. Адская боль током пробивает каждую клетку, перед глазами вспыхивают искры.

Пинаю его здоровой ногой — и тут же жалею об этом. Удар о твердый череп приносит новую порцию боли, а тварь

Второй слышит нашу заварушку — поворачивает голову, будто улавливает вибрацию воздуха. Щупая стену, медленно двигается в мою сторону, шаркает ногами по полу.

Взгляд цепляется за ложку на тумбе — металлическую, с длинной острой ручкой, оставленную после чая. Тварь тяжело поднимается с пола, хрипит, пускает пену. Я в момент хватаю ложку, отпрыгиваю назад, упираюсь в холодную стену. Халат липнет к потной спине, дыхание сбивается.

Мертвец, движимый инстинктом, вытягивает культю и руку прыгает на меня. Тяжёлое тело впечатывает меня в стену, гнилая вонь въедается в рецепторы — запах разложения, крови и чего‑то кислого и тошнотворного.

Хватаю его за липкую шею — пальцы скользят по холодной, склизкой коже. Второй рукой вонзаю длинную острую рукоять ложки в глазницу. Металл входит с противным хрустом, тварь издаёт хриплый рык, дёргается, но я держу крепко, вдавливаю ложку глубже.

Мертвец обмякает, с грохотом падает на пол. Я пытаюсь отдышаться. Сердце колотится как бешеное, руки дрожат.

Второй мертвец уже близко — шаркает, сопит, тянет руки вперёд. Он не видит меня, но чувствует присутствие живой плоти. Оглядываюсь в поисках оружия. На полу — осколки кружки, рядом — стойка капельницы.

Делаю шаг в сторону, беру стойку, перехватываю руками примерно за середину металлического штатива. Прижимаюсь к стене, жду.

Тварь приближается, босые ноги шаркают сухими пятками. Замираю, считаю шаги. Раз… два… три.

Когда он оказывается в метре от меня, подаюсь вперед вонзаю острие стойки в пустую глазницу с такой силой, что она выходит с другой стороны. Штатив рвёт плоть, кровь струей вылетает на стены и пол. Мертвец дергается, издает булькающий звук. И наконец мешком заваливается назад. Голова приземляется на железную перекладину кровати, крупное тело переворачивает конструкцию все это сопровождается грохотом и лязганьем металла.

Тишина.

Я стою, тяжело дыша, сжимая окровавленные кулаки. Руки дрожат, повязка на ноге промокла кровью, боль пульсирует в такт ударам сердца. Оглядываю палату: два неподвижных тела на полу, кровь на стенах, осколки керамики.

В коридоре раздаются шаги, голоса. Кто-то кричит:

— Здесь! В четвертой палате!

Дверь распахивается. Вбегает бородатый военный, за ним — Роза и Кайл.

Кайл бледнеет, увидев меня: я вся в крови и слизи, с бешеными глазами и чертовски недовольна.

— Ада! — он бросается ко мне, хватает за плечи. — Ты цела?

Киваю, пинаю осколок под ступнёй — тот с тихим звоном отлетает к стене.

— Лихорадка, говоришь, Роза? — прожигаю её взглядом. — Хрен там.

— Ада, девочка, — она подбегает ко мне, мягко отталкивает Кайла. — Ты… тебя… ты как?

— Не укусили, — с трудом сдерживаю бурлящий гнев. Внутри всё ещё кипит.

Женщина прижимает меня к себе. Она такая мягкая, тёплая, пахнет ванилью — словно из другого мира, где нет мертвецов и крови. Сначала вспыхивает желание вырваться из этих объятий: я привыкла дистанцироваться, чужие прикосновения кажутся вторжением. Но потом в них становится так уютно, что я сама того не ожидая обнимаю её в ответ. Она как антистресс. Я, может, и поплакала бы, но сейчас тут слишком много глаз.

— Ада Фарт, как же ты выросла, — бородатый мужчина блестит голубыми глазами.

Он стоит рядом с Кайлом — широкоплечий, чуть ниже его, но крепче по телосложению. Волосы коротко стрижены, щетина отросла настолько, что превратилась в небрежную бороду. Всматриваюсь в его лицо — оно мне знакомо, но не могу вспомнить, кто он.

— Мы знакомы? — спрашиваю я. Роза наконец выпускает меня из пухлых рук, халат весь измазался об меня.

— Логан Джус, ты чего, забыла меня? — улыбается мужчина. На вид ему около тридцати пяти, в уголках глаз — лучики морщин.

— Логан? — брови ползут вверх. — Твоя бурная растительность на лице — это маскировка или отсутствие вкуса?

— Это отсутствие времени, — он проводит мозолистой ладонью по русой бороде. — Да и вкус у меня так себе.

— Понимаю, — соглашаюсь я, провожу по волосам, слипшимся от пота и различных жидкостей чужих организмов. Ощущаю, как по шее стекает что-то липкое.

— Я приятно удивлен, девчонка размотала двух ходоков подручными средствами, — Логан скрещивает руки на груди. В его взгляде — уважение, даже восхищение. — Нам нужны такие бойцы. Пойдёшь ко мне в отряд?

Только отряда мне не хватало. Я мечтала отдохнуть, перезагрузить мозг, выспаться… Но, блять, даже в госпитале меня хотели сожрать. С такими темпами психика полетит к чертям, и мою крышу унесет ветер.

— Отряд — это хорошо… — стираю с брови свисающую густую каплю крови. Она падает на пол, оставляя тёмное пятно. — Но для начала я пойду в душ. Пока эта дрянь не присохла ко мне окончательно.

— Пойдём, пойдём, я покажу, где душевые, — Роза судорожно кивает, тянет меня за руку, расчищая дорогу тучным задом. — Всё потом, Логан. Девочке нужно прийти в себя.

Кайл молчит, лицо хмурее свинцовой тучи. Он не сводит с меня взгляда. Логан улыбается глазами, кивает одобрительно.

В палате — концентрат запахов: кровь, гнилое мясо, дерьмо и моча, которые сочатся из мертвецов, и вишенка на торте — насыщенный мужской пот.

Хочется глотнуть свежего воздуха, смыть с себя эту мерзость.

Роза тянет меня к двери. Кайл делает шаг следом, но Логан кладёт ему руку на плечо. Они перешептываются.

— Идём, — мягко повторяет Роза. — Сейчас тёплая вода, чистое бельё, и ты снова будешь человеком.

Глава 19

Мне всё же удалось отвоевать себе несколько дней отдыха. Логан заботливо выделил маленькую комнату на втором этаже. Здесь я совсем одна, и не нужно переживать, что сосед по комнате решит тобой поужинать.

Комната простая: узкая кровать у стены, старый деревянный стул, большое окно с потертой шторой. Но для меня это — роскошь. Тишина. Никаких стонов, хрипов, галдежа, вопросов и глупых разговор.

Моё психологическое состояние выровнялось в уединении. Сознание перезагрузилось.

Лежу на кровати, смотрю в потолок с мелкими трещинами. В голове медленно крутятся мысли. Было время спокойно всё обдумать, принять решение, куда двигаться дальше.

В какой-то момент мелькнула мысль остаться в Монсе. Здесь есть крыша над головой, охрана (пусть и слабая), запасы еды. Можно набраться сил, дождаться, пока ситуация стабилизируется…

Но я пресекла эту мысль на корню.

Нет.

Я решила: завтра выдвигаюсь в Норг. Пока я не увижу родителей,

А Кайл?

Кайл пусть поступает, как считает нужным. Он сам сказал, что нам пора взрослеть. Взросление — это не только умение драться и выживать. Это еще и умение принимать решенияза себя, брать ответственность за свои действия и ни на кого не рассчитывать.

Конечно, мне бы очень хотелось, чтобы он поехал со мной. Но интуиция подсказывает: он уже всё решил и останется здесь.

Его совсем не тянет к родным — он весь погрузился в работу. За все эти дни Кайл проведал меня всего один раз. И вместо того, чтобы спросить, как я, он без умолку рассказывал, как с группой выполнял задание, как они выезжали на разведку, как пытались починить линии радиосвязи…

Он весь светится. В глазах — азарт. Ему хорошо здесь, он чувствует себя на своём месте. Он счастлив. И я рада этому — болезненно рада.

Сажусь на узкой кровати, слушаю далёкие звуки базы: шаги в коридоре, гул генераторов, мужские голоса. В голове — образ Кайла: он стоит у пульта связи, что-то объясняет Логану, жестикулирует, улыбается. И в этой улыбке — столько жизни, столько смысла.

Пришлось придушить свою эгоистичную личность, которая орёт, чтобы я уловками взяла Кайла с собой. «Он мой, — вопит она. — Без него мне будет очень плохо, одиноко, сложно, больно…»

Да, без него будет больно. Будет одиноко. Каждый шаг по дороге в Норг будет напоминать, что его нет рядом, что я осталась одна. Но…

Когда любишь, сделаешь многое. В том числе пожертвуешь своим сердцем, счастьем, собой — только бы тот, кого любишь, был счастлив.

Закрываю глаза и представляю, как он стоит на вышке, смотрит вдаль, вдыхает холодный воздух. Ему нравится это — ответственность, цель, чувство, что он нужен. Он нашёл своё место, и я не стану его от этого отрывать.

Улыбаюсь. По-настоящему, хоть и с горечью.

Будь счастлив, Кайл. Я справлюсь. Я доберусь до Норга, найду родителей, дедушку. А ты… оставайся здесь. Делай то, что делает тебя живым.

Беру яблоко, усаживаюсь на широкий подоконник. За окном — серое небо, низкие тучи. Мира играет с детьми: они гоняют мяч, смеются, выкрикивают что-то друг другу.

Крупный мужчина с автоматом наперевес, облокотившись о дерево, наблюдает за ними. Его поза расслаблена, но взгляд — цепкий, внимательный. Онохраняет. В этом взгляде читается отцовская забота. Лицо грубовато, покрыто шрамами.

Дети есть дети. Даже после всего, что им пришлось пережить, они находят место для радости. Один мальчишка падает, тут же вскакивает, хохочет, отряхивает штаны. Девочка подхватывает мяч, кричит: «Моя очередь!» — и бежит вперёд, волосы развеваются на ветру.

Наверное, так задумано создателем — их способность подстраиваться под различные испытания, переживать стресс и не впадать в отчаяние. В них — какая‑то первозданная сила и любовь к жизни. Они не анализируют, не копят горечь, не застревают в травме. Они просто… живут. И этим учат жить остальных.

Откусываю кислое яблоко. Жую медленно, слежу за игрой. Я тоже когда-то так умела. До того, как пришлось учиться бить первым, бежать быстрее, думать жёстче.

Мира замечает меня, машет рукой. Я киваю в ответ, слегка улыбаюсь. Она подмигивает, снова поворачивается к детям. В её движениях легкость, которой мне сейчас так не хватает. Это выбор. Она решила оставаться светлой, несмотря ни на что.

Дверь распахивается с грохотом, бьется о стену. Вмиг спрыгиваю с подоконника, роняю яблоко — оно разбрызгивает сок по полу и улетает под кровать. Сердце колотится как бешеное.

Кайл влетает внутрь:

— Я вспомнил! Я всё вспомнил! — захлопывает дверь, подбегает ко мне, дышит тяжело, будто бежал без остановки несколько километров.

— Что? Ты о чём? — делаю шаг назад, упираюсь задницей в подоконник.

Он притягивает меня ближе, берёт ладонями мое лицо. Его руки дрожат. Голос хриплый, надломленный.

— Прости, Ада… Пожалуйста, прости.

Его глаза мечутся по моему лицу — в них отчаянная мольба, страх и осознание, словно он только что увидел мир заново.

— Кайл… Всё нормально, — выдыхаю сквозь пульсирующее горло, пытаюсь собраться с мыслями.

— Я мудак, Ада… Я идиот… Кретин… Я сотворил глупость… Наговорил тебе гадостей. Я был не в себе. Это было жестоко. Прости.

Проглатываю удушающий ком. Смотрю на него и не понимаю, как себя вести. Что мне сейчас сказать ему? Что сделать? Мысли путаются, в груди всё сжимается.

Он решает за меня. Прижимает сильнее, так, что я чувствую жар от его тела, слышу его дыхание. Запах ударяет в нос: он пахнет мужчиной, металлом, порохом, потом и своим особенным ароматом, который я узнаю из тысячи. Этот запах всегда был для меня сигналом безопасности.

На секунду закрываю глаза. Всё внутри дрожит от страха, от радости, от неверия. Руки сами тянутся к его рубашке, сжимают ткань.

— Что ты вспомнил? — шепчу, боясь, что голос сорвется.

— Что люблю тебя больше жизни! — Кайл затыкает мне рот поцелуем.

Разум визжит — прекратить это, вспомнить о своём решении, об обещании больше не возвращаться в эти больные отношения. В голове мелькают обрывки: его холодные слова, мое внутреннее одиночество, боль, которую я загнала вглубь. «Остановись, — кричит здравый смысл. — Ты же решила идти дальше. Одна».

А тело… тело идёт напролом. Оно так долго грезило об этом, что сейчас каждая клеточка тянет свои невидимые нити к объекту вожделения. Руки сами собой поднимаются, пальцы впиваются в его волосы.

Поцелуй глубокий, отчаянный. Его губы горячие, настойчивые, дыхание сбитое. Я чувствую, как дрожат его руки на моем теле, как он чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, а потом снова прижимается ко мне.

— Ада, — шепчет он, касаясь лбом моего лба. — Я забыл… Как я мог забыть такое?

Его слова бьют прямо в сердце. Я помню его глаза, когда он отворачивался, когда говорил жёсткие вещи. Это была не жестокость. Это было беспамятство.

— Хватит ныть, — беру его за подбородок, поворачиваю к себе. — Ты же знаешь, я не люблю нытиков. Или решил таким способом от меня избавиться?

Он замирает на мгновение — и тут же его лицо озаряется обворожительной улыбкой. Искры в черных глазах вспыхивают ярче, взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, снова встречается с моим. В нем — похоть с примесью нежности.

— Иди ко мне, — шепчет он.

Молниеносно разворачивает меня и укладывает на кровать. Я едва успеваю

Смотрю на него снизу вверх. В груди — вихрь: страх, сомнение, желание. Всё смешивается в один клубок, от которого перехватывает горло.

— Кайл… — начинаю я, но он мягко касается пальцем моих губ.

— Тише, — его голос звучит низко. — Скажи «нет» — и я отступлю. Но если скажешь «да»…

Глаза — зеркало души. И вот сейчас я вижу всех демонов, что прячутся за этим пронзительным взором: они устроили шабаш, жгут кострища и пляшут вокруг с факелами.

Под гипнотическим воздействием змея-искусителя моя планка падает. Я не хочу сопротивляться. Хочу отдаться ему. Слиться с ним в единое целое — и будь что будет… Сейчас мне это необходимо как воздух.

Моя рука скользит к его ширинке, пальцы проскальзывают под ремень, натыкаются на пульсирующий, горячий член. Кайл приподнимает брови, слегка склоняет голову набок.

Провожу языком по его губам и, трепеща, выдыхаю:

— Хочу тебя, Кайл Скар. Возьми меня здесь и сейчас.

Он замирает на долю секунды, а потом его глаза темнеют. Он живо притягивает меня к себе, его губы жадно находят мои.

Кайл больше не медлит. Руки скользят по моей спине, сжимают ягодицы, притягивают ближе. Чувствую, как его дыхание учащается, как его пальцы путаются в моих волосах, как он проводит губами по моей шее, оставляя след, который, кажется, останется со мной навечно.

Запускаю пальцы в его волосы, притягиваю его ближе, отвечаю на поцелуй с той же страстью, с тем же голодом. Всё остальное перестаёт существовать. Есть только мы, этот миг, это биение двух сердец, которые вдруг начинают стучать в унисон.

— Я не отпущу тебя, — шепчет он. — Больше никогда.

Просто улыбаюсь, протягиваю руку, провожу пальцами по его щеке:

— Хватит болтать, ближе к телу.

Кайл тихо смеётся. Он нежно прикусывает мою шею. Сильные руки скользят под футболку, сжимают грудь, и я невольно выгибаюсь навстречу его прикосновениям.

Приподнимаюсь, наспех снимаю её с себя — ткань цепляется за волосы, нетерпеливо распутываю её и отбрасываю в сторону. Рывком сдираю рубашку с Кайла, пуговицы летят в разные стороны.

— Ты такая… — начинает он, но я прикладываю палец к его губам.

Ладони скользят по моей спине, очерчивают изгибы, пальцы пробегают вдоль позвоночника — от этого прикосновения кожа покрывается мурашками. Я запускаю руки в его волосы, слегка оттягиваю, заставляя его чуть запрокинуть голову, и целую в шею.

Кайл шумно выдыхает, пальцы впиваются в мои бёдра.

— Ты прекрасна, — хрипло произносит он.

Спускается языком по моему животу, покрывая кожу горячим воздухом. Всё моё тело напряжено до предела, оно горит от сексуальной жажды, требует разрядки, удовольствия. Сейчас мной управляют первобытные инстинкты — всё остальное отступило, растворилось в этом мгновении.

— Какого хера ты творишь?! — громогласный голос разносится по комнате.

Мужская рука хватает Кайла за плечо, сдёргивает в сторону. Каменею, видя перед нами Логана. Он взъерошенный, смотрит на Кайла безумными глазами, хватает его за горло и рычит:

— Ну ты и мразь! Насиловать сестру…

— Логан, ты не так понял! — тараторю наспех, натягивая футболку. Руки дрожат, ткань путается, но я кое-как справляюсь.

— Да что тут понимать?! — Логан замахивается и бьет Кайла в лицо. Кровь брызжет из разбитой губы. Он заносит кулак для нового удара, но Кайл его опережает — резко бьет прикладом пистолета в висок.

Логан тут же валится на бок, глаза закатываются, грузное тело, как мешок, падает на пол. Руки и ноги вытягиваются, пальцы скрючиваются, из сомкнутых зубов раздается хриплое рычание, из уголка губ течет слюна.

— Что с ним? — выпучив глаза, смотрю на Кайла. Сердце выпрыгивает, в ушах шумит кровь.

Кайл проводит рукой по лицу, на щеке наливается красным след от удара. Он встаёт, хватает с пола рубашку, торопливо надевает её.

— Не знаю, — смотрит на бьющегося в судорогах Логана. — Чёрт…

Вскакиваю с кровати, выглядываю в коридор — никого. Быстро закрываю дверь на щеколду. Логан обмяк, развалился по полу. Кайл присаживается рядом, щупает пульс на шее. Хлопает ладонью себе по лбу:

— Блять…

Поднимается, подходит к окну, нервно теребит край рубашки.

— Только не говори мне, что он мёртв, — наклоняюсь к Логану, подставляю ладонь в попытках уловить дуновение дыхания. Щупаю пульс. — Чёрт, точно мёртв.

— Нам конец, — Кайл разворачивается ко мне, на нем нет лица. — Нас убьют за это. Здесь за такое расстреливают без разбирательств.

— Какого хрена ты бил его прикладом?! Да ещё и в висок! — убираю надоедливую прядь со лба. — Твою ж мать…

— А что мне, по-твоему, нужно было лежать и терпеть? Или ты хотела, чтобы я дал ему меня вырубить, а потом он занялся тобой?

— Кулаки тебе на кой? Мог бы просто оттолкнуть, вырубить!

— Дело дрянь, Ада, — Кайл растерянно смотрит то на меня, то на труп. — Очень дрянь. Логан — не какой-то там рядовой. Он тут власть. Его все знают. Его все любят и уважают.

— Нужно сматываться, — резюмирую я. — Пока никто ничего не обнаружил, нужно бежать. Немедленно.

Кайл коротко кивает, поднимает стул и вонзает ножку в глаз Логана. Влажный хруст. Цепенею, кровища льётся на пол, растекается багровой лужей под телом.

— Чтобы не обратился, — комментирует Кайл, перешагивая через разрастающуюся лужу.

— Мы чудовища, — сморщившись, говорю я, отворачиваясь.

— Знаю. Значит, слушай, как поступим. Я сейчас иду за тачкой, по минимуму стащу в дорогу припасов…

— А как же Мира? — перебиваю, вспоминая о ребёнке.

— Ей тут хорошо, и ничего не грозит. Пусть остаётся здесь.

Он прав. Девочке действительно лучше остаться тут — под защитой, в тепле, заботе. Здесь есть всё для жизни: еда, крыша над головой, взрослые, которые о ней позаботятся. А с нами что её ждёт? Неизвестность. Да и, честно говоря, передвигаться среди монстров с ребёнком — тот ещё квест. Тут бы свою задницу спасти, а приходится ещё о ком-то думать, подстраиваться и рисковать.

— Ты прав. Так будет лучше, — выдыхаю я.

Кайл проводит тыльной стороной ладони по моей щеке:

— Вечно мы с тобой куда-то вляпаемся.

— И вечно кто-то нам мешает

— Неожиданно, — тёмные брови Кайла ползут на лоб, он хмыкает, и на губах появляется тень улыбки.

Отмахиваюсь:

— Давай дальше свой план.

— Короче, я быстро всё собираю, ты сидишь здесь. Как только я подъеду под окна — сразу выходи.

— Не слишком подозрительно? — хмурюсь я, оценивая план.

— Скажем, тебе не терпится попасть в Норг, и ты закатила истерику, а я не смог отказать.

— По-твоему, я похожа на истеричку? — приподнимаю бровь.

— Почему бы и нет? — Кайл криво ухмыляется и добавляет: — Тебя тут никто не знает. Да и вообще всем по барабану — тут никого не держат насильно.

Стираю испарину под носом. Комната наполняется металлическим запахом смерти, вызывая подкатывающую тошноту. Стараюсь не смотреть на тело у шкафа, на багровую лужу, которая уже добралась до ножек кровати.

— Что стоишь? Беги! — развожу руки в стороны. — Надеюсь, в твоё отсутствие никто не решит меня проведать…

Кайл целует меня в лоб:

— Максимум полчаса, и я вернусь за тобой.

— Уж постарайся… И главное, память по дороге не потеряй, — язвительно бросаю ему вслед.

— Не волнуйся, — он оборачивается в дверях. — Если что, вали все на меня.

Дверь тихо щёлкает за ним. Остаюсь одна. Тишина давит на уши, каждый шорох кажется угрозой. Подхожу к окну, оттягиваю край шторы — во дворе всё как обычно: люди идут, кто-то чинит забор, дети играют у столовой. Мир живет своей жизнью, не зная, что в одной из комнат только что оборвалась жизнь их главнокомандующего и началась новая, опасная игра.

Оборачиваюсь на тело Логана. Чувство вины сжимает грудь. Он ведь один из лучших друзей отца… Сам виноват. Нечего лезть к возбужденным людям. Какая же я все-таки тварь…

Прислушиваюсь к звукам коридора. Шаги. Замираю. Проходят мимо. Выдыхаю.

Беру рюкзак, кидаю в него предметы гигиены, сменное бельё, лекарства, назначенные мне доктором. Впопыхах наступаю в лужу — подошва скользит по крови, с трудом удерживаю равновесие, упираясь в стену.

— Вот зараза, — смотрю на ботинок, с которого капает алая кровь. — Так не пойдёт, по моим следам меня сразу вычислят.

Сдергиваю с матраса простынь, кидаю на пол и тщательно стираю всё с обуви.

— Вроде всё, — кручу ногой из стороны в сторону, рассматривая ботинок.

Шаги по коридору. Перестаю дышать. Вслушиваюсь. Интуиция пульсирует красной табличкой: «Осторожно! Идут сюда!» Шаги всё ближе и ближе.

— Твою же мать! — хватаю рюкзак, перекидываю через плечо, на ходу снимаю куртку с вешалки.

Ручка щёлкает, полотно начинает открываться. Моё сердце падает вниз, а мозг хочет выключить сознание, чтобы не столкнуться один на один с предстоящей ситуацией.

Глава 20

Ловлю дверь рукой, встречаюсь нос к носу с Розой, максимально расправляю плечи, стараясь закрыть ей обзор. Выскальзываю в коридор, буквально напирая на женщину, быстро закрываю дверь, удерживая зрительный контакт с ее удивленными глазами.

— Роза, как вы вовремя, — беру её под руку и делаю шаг от злополучной двери, увлекая за собой подальше.

Чувствую пульс даже в кончиках пальцев, звон в ушах сверлит мозг, ладони влажные. Натягиваю улыбку, стараюсь скрыть внутреннюю бурю ужаса.

Роза заглядывает мне в глаза, хмурится:

— Ада, что с тобой? У тебя кровь на щеке.

— Да это я… ела яблоко и прикусила губу, — лихорадочно тру щёку, мысленно чертыхаясь. — Ерунда, у меня такое часто бывает.

Роза достаёт платок, слюнявит край, тянет его ко мне:

— Подожди, дай я, — осторожно трёт кожу. — Как ты умудрилась-то? Нужно осторожнее. Куда ты вечно спешишь?

Улыбаюсь, выравниваю дыхание, заставляю себя расслабиться, хотя каждая мышца напряжена до предела.

— СДВГ и тревожность — мои спутники по жизни, — выдавливаю смешок. — Вечно куда-то несусь, не могу усидеть на месте.

— Ох, Ада, — она качает головой. — Ты бы хоть иногда замедлялась. Ты же совсем себя загонишь.

— Постараюсь.

Роза мягко сжимает мою руку:

— Если что — заходи. Поболтаем, чаю попьём. Мне как раз привезли новый сорт — с мятой, ромашкой и лимоном. Очень успокаивает.

Крепче прижимаю Розу под руку, двигаюсь вперед, уводя её подальше от места преступления. Проходим мимо кабинета Логана Джуса — дверь открыта. Роза останавливается, а вместе с ней и я. Она заглядывает внутрь:

— Логан, ты тут?

В ответ, естественно, тишина. Я сглатываю удушливый ком, проталкиваю этот колючий шар страха поглубже.

— Ада, ты его не видела? Он срочно нужен мне по одному вопросу.

— Видела… Видела, как он выходил из здания, — вру как можно убедительнее, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Минут десять назад, наверное.

— А в какую сторону пошел?

Пожимаю плечами:

— Не смотрела, — решаю увести тему от несчастного Логана. — Роза, мы с Кайлом уезжаем…

— Как?! — удивлённо прикрывает рот пухлой ладонью. — Зачем, Адачка?

Снова тяну её к лестнице, думая о том, что Кайл подъедет с минуты на минуту. Каждая секунда на счету.

— Мы решили двигаться дальше. Сидеть на месте — это не для нас.

— Но ведь Кайлу тут так нравится, — возражает Роза. — Мы болтали с ним, он делился эмоциями… Говорил, что наконец нашёл своё предназначение.

— Передумал, — криво улыбаюсь, стараясь выглядеть непринужденно. — Мы передумали. Роза, у меня к вам будет просьба.

— Конечно, дорогая, сделаю что смогу, — она останавливается на лестничном пролете, смотрит на меня с искренней готовностью помочь.

— Присмотрите за Мирой. Она хорошая девочка, заслуживает нормальной жизни… Ну, насколько это возможно в современных реалиях…

Роза берет меня за руку. Её беззлобные глаза наполняются влагой:

— Конечно… Конечно, я присмотрю за ней. Мне очень жаль отпускать вас. Очень… Но вы молодцы, что оставляете ребёнка здесь. Логан ответственный, надёжный — с ним мы все будем в безопасности.

Мне хочется от стыда провалиться сквозь землю. Лицо горит, я не могу это контролировать, и, естественно, Роза это замечает.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — обеспокоенно щупает мой влажный лоб. — Ада, у тебя холодный пот… Ты вся

— Роза, всё хорошо, я в порядке, — улыбаюсь ей в ответ, хотя внутри всё сжимается от вины и стыда. — Просто… немного перенервничала за Миру.

Обнимаю её за округлые плечи и мягко подталкиваю преодолеть последний лестничный пролёт:

— Пожалуйста, уведи Миру. Я не хочу ее расстраивать…

— Нет, Ада, так нельзя! — она хмуро смотрит на меня. — Ты должна попрощаться с малышкой. Нельзя вот так взять и без объяснений бросить её!

Замираю на мгновение. Понимаю, что она права. Что нужно по-взрослому, по-человечески попрощаться с ребёнком.

— Хорошо, — выдыхаю. — Но пообещай: когда я скажу, ты уведёшь её. Договорились?

Она кивает, поджимая пухлые губы:

— Как скажешь.

— Спасибо вам, Роза. За всё большое спасибо, — крепко обнимаю её, чувствую себя монстром, который так хладнокровно стал соучастником преступления, а теперь, поджав хвост, убегает с места, где ему спасли жизнь.

— Может, останетесь? — всхлипывает она, слёзы катятся по её щекам. — Вы нужны нам, Ада… Вы нужны Мирочке, этому городу, Логану в конце концов. Он возлагал на вас большие надежды.

Отстраняюсь, тяжело выдыхаю. В груди — тяжесть, будто на нее положили свинцовую плиту.

— Нет, Роза, нам нужно двигаться дальше.

— В Норг? Вы поедете в Норг? — она вытирает слезы краем халата.

— Нет, мы хотим отправиться на какой-нибудь остров. Возможно, там не будет этих тварей…

— А как же Норг? Там ведь ваши близкие.

Опускаю глаза в пол, качаю головой:

— Кайл говорит, что там все мертвы… Я привыкла доверять ему. И… наверное, пора перестать цепляться за призраки прошлого.

Роза кладет ладони на мои плечи, смотрит в глаза — в ее взгляде столько тепла и боли, что сердце сжимается.

— Девочка моя, мне так жаль. Так жаль…

— Каждый из нас кого-то потерял, — тихо отвечаю я. — И каждый должен найти свой путь дальше. Что же… пора.

— Эх, как жаль… как жаль, — причитает Роза, открывая дверь. — Берегите себя, Ада. И Кайла береги. Он хороший парень.

— Обязательно. И вы берегите себя и Миру. Спасибо за всё. За тепло, за доброту, за то, что были рядом, когда это было нужно.

Она кивает, шмыгает носом, вытирает щеки:

— Иди, милая. И пусть дорога будет лёгкой.

Делаю шаг за порог. Свежий воздух ударяет в лицо, разгоняя туман тревоги.

Кайл сидит на присядках, обнимает Миру. Внедорожник тихо вибрирует движком. Девочка замечает меня.

— Ада! — выкрикивает и подбегает ко мне.

Присаживаюсь, обнимаю. Её маленькое тельце дрожит, волосы пахнут стиральным порошком, которым здесь всё стирают.

— Вы опять меня бросаете? — слипшиеся от слез ресницы обрамляют выразительные глаза. В них столько боли и недоумения, что у меня все обрывается.

— Мы едем на разведку, — убираю с её лица выбившуюся прядь волос, провожу ладонью по щеке. — Найдем лучшее место и заберем тебя. Если захочешь.

— Я хочу с вами.

— С нами нельзя. Там опасно.

— Я могу держать биту, я буду помогать, — крупные слезы текут по детским щекам, она сжимает кулачки, будто готова прямо сейчас схватить оружие.

— Не сомневаюсь, — стираю влагу с её лица, стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё сжимается. — Но ты должна остаться тут. Твои друзья… Они ведь не умеют держать биту, так?

— Не умеют, — Мира утирает раскрасневшийся нос пальцами, шмыгает.

— Вот, а ты умеешь. Значит, ты нужна им. Им нужна твоя защита.

— Правда? — она оборачивается на детей, которых Роза выстраивает парами у крыльца.

— Конечно, правда. Посмотри на них. Они ведь беззащитны. Без тебя им будет несладко. Ты станешь их опорой, их лидером.

Мира сжимает кулачки на моей куртке. Подбородок дрожит, слезы льются рекой — одна капля скатывается по носу, другая застревает в ресницах. Не могу больше смотреть на неё: это вызывает у меня душевную боль, будто сердце сжали ледяными пальцами. Ощущаю себя предателем, который бросает слепого котёнка посреди темной улицы. Но ведь это не так. Мы не бросаем её одну — а оставляем людям, способным дать ей всё, в отличие от нас. Тем, кто сможет обеспечить ей безопасность, тепло, стабильность.

Прижимаю её к себе, чувствую, как её маленькое тело содрогается от беззвучных рыданий. Шепчу на ухо, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Мы ещё обязательно встретимся. А ты слушайся Розу и не давай себя в обиду. Подружись с ребятами, стань для них опорой, их главой. Поняла?

Отстраняюсь от нее, гляжу в янтарные глаза — в них столько боли.

— Поняла. Я тебя люблю… — заикаясь, говорит Мира и снова начинает реветь, уже не сдерживаясь.

Моё сердце взрывается осколками сожаления, вины и злости на себя. Боль такая острая, что кажется, вот-вот захлебнусь ею. Но нельзя показывать слабость.

— Роза, пора, — выкрикиваю я.

Женщина направляется к нам. Её лицо искажено болью и разочарованием, но она старается улыбаться — ради Миры.

Целую Миру в макушку, ощущаю под губами мягкие волосы, вдыхаю детский запах.

— И я тебя, Мира, по-своему люблю. Прощай.

— Не прощай, а до свидания, — всхлипывает она, вытирая слёзы рукавом. — Ты же вернёшься?

Давлюсь ложью, но я должна дать ей надежду.

— Обязательно вернусь. Обещаю.

Роза мягко берёт Миру за руку:

— Пойдем, солнышко, поможем на кухне. Там как раз испекли печенье с изюмом — твоё любимое.

— С изюмом? — Мира на секунду забывает о слезах, ее глаза загораются слабым любопытством.

— Да, и еще варенье открыли — малиновое. Поможешь разложить по тарелкам?

— Ладно, — шмыгает носом Мира. — Только ты правда вернёшься, Ада?

— Правда, — киваю я. — Жди меня.

Мира ещё раз смотрит на меня, потом неуверенно идет за Розой. У двери оборачивается, машет рукой. Я машу в ответ, пока они не скрываются за поворотом.

Кайл коротким сигналом выводит меня из ступора. Он уже сидит за рулём, кивает мне. Делаю шаг к машине — и вдруг передо мной возникает молодой парень, который занимается уборкой помещений. В руках у него швабра, на плече — мокрая тряпка.

— Ада, привет! — он окидывает меня взглядом, скользит глазами по моему рюкзаку, потом

— Привет, Ким, — натянуто улыбаюсь, стараясь не выдать тревоги. — Да, спасибо этому дому, но нам пора.

— Далеко собрались на ночь глядя? — он облокачивается на рукоятку швабры, хмурится. В его голосе звучит неподдельное любопытство.

— Далеко… Чем дальше, тем лучше. Прощай, Ким, нам нужно торопиться.

Делаю шаг в сторону машины.

— Странные какие-то, — бурчит он вслед. — Ну ладно, тогда с твоей комнаты и начну.

Его слова ударяют, как хлыст. Комната. Там труп.

Запрыгиваю в машину, захлопываю дверь. Сердце колотится как бешеное, в висках стучит. Ладони скользкие от пота, пальцы дрожат.

— Кайл, жми! — цежу сквозь стиснутые зубы. — Сейчас Ким войдёт в комнату, и нам кранты!

— Твою мать, — Кайл медленно трогается с места.

Я сжимаю край сиденья. В зеркале заднего вида мелькает фигура Кима — он заходит в здание.

— Быстрее, Кайл, быстрее! — шепчу я, оборачиваясь.

— Успокойся, — голос Кайла ровный, но я вижу, как напряжены его плечи. — Мы уже почти у ворот.

Машина едет по узкой дороге, огибает угол здания. Впереди — массивные железные ворота. Они закрыты.

Кайл сигналит. Один солдат на вышке оборачивается, смотрит на нас сверху, второй вразвалку подходит к нам. Ерзаю на месте, борюсь с желанием выскочить и бежать без оглядки. Ладони потеют, в горле пересохло — каждая секунда тянется, как час.

— Приветствую, Кайл, — седовласый мужчина заглядывает в салон, прищуривается, изучая нас. — Куда намылился? О, так ты не один. Добрый вечер вам, — он улыбается мне.

— Здравствуйте, — улыбаюсь в ответ, а про себя посылаю его в эротическое путешествие. Внутри всё кипит от напряжения, но я стараюсь не выдать себя ни единым движением.

— Привет, Макс, уезжаем мы, — беззаботно отвечает Кайл.

— Да? Логан ничего не говорил. Чего, вам у нас, не понравилось? — Макс плюет на землю, вытирает рот рукавом. Взгляд скользит по машине, задерживается на моём рюкзаке лежащем на коленях.

— У вас слишком хорошо для нас. Мы любим жёсткое выживание, — улыбается Кайл, чуть наклоняясь к окну. — Хочется встряски, понимаешь?

— Садо-мазо что ли? — хрипло смеётся Макс, почесывает щетину. — Во дураки. Вы ж чуть не сдохли там, снова потянуло пройтись по лезвию ножа?

«Да заткнись ты уже», — проносится у меня в голове. Он болтает, как старая бабка на лавке, растягивает момент, будто специально тянет время.

— Кайл, нам пора, — щипаю его за ногу.

— Ладно, Макс, выпускай нас, пока не стемнело окончательно, — Кайл закатывает глаза, кивает на меня. — Пока мне всю плешь не проели.

Макс хмурится, переводит взгляд с Кайла на меня и обратно. Пауза затягивается. Я задерживаю дыхание.

— Ну ладно, — наконец бурчит он. — Надеюсь Логан не оторвет мне за вас голову.

— Не оторвет, — кивает Кайл. — Спасибо, Макс.

Солдат машет рукой второму, на вышке. Тот нажимает на кнопку — ворота медленно, со скрипом, начинают открываться.

— Поехали, — шепчу я.

Кайл плавно трогается с места. Мы проезжаем мимо Макса, тот смотрит нам вслед, скрестив руки на груди. В зеркале заднего вида я ещё какое-то время вижу его силуэт.

Как только ворота остаются позади, я наконец выдыхаю.

— Фух… — вытираю пот со лба. — Думала, он нас не выпустит.

— Он и не хотел, — бросает Кайл, глядя в зеркало. — Видела, как он мялся? Но лень было разбираться.

— И слава богу, — я откидываюсь на сиденье. — Теперь главное — успеть уйти как можно дальше.

— Не волнуйся, — Кайл прибавляет скорость. — Через полчаса мы будем вне зоны их досягаемости.

— Думаешь, они спустят это нам с рук?

— А что им остаётся делать? Мчаться за нами неизвестно куда — чтобы что? Отомстить? Бред же.

Достаю бутылку, дрожащими пальцами откручиваю крышку, жадно пью. Вода стекает по подбородку, я вытираю капли тыльной стороной ладони.

— Кто заменит Логана?

Кайл хмурится, ловко объезжает сгоревший мотоцикл посреди дороги.

— Стас заменит его. Он более жёсткий, но для лидера это даже плюс. С ним тут всё станет строже… Может, даже безопаснее. Но нам там уже места не будет.

Бросаю назад рюкзак, вытягиваю ноги, смотрю в окно — мимо проплывают черные стволы лысых деревьев.

— Кайл, давай сразу договоримся, что мы никому не скажем о том, что убили Логана. Имею в виду родителей и деда. Мы не сможем им объяснить, да и что тут вообще объяснять.

— Само собой, — хмыкает Кайл, крепче сжимая руль. — Я что, на дурака похож?

— Похож, — киваю я.

— Вот зараза такая, — поворачивается ко мне, загадочно улыбаясь.

— Что за взгляд?

— Вспомнил о деле, которое мыникакне можем довести до конца, — его тёмные глаза лукаво искрятся, в голосе звучит намек.

— Остынь, — кладу руку ему на плечо. — Сейчас вообще не подходящее время даже думать об этом. Если нас поймают, то так отымеют, что лишимся мозгов.

Оглядываюсь назад, вглядываюсь в дорогу, выискивая огни фар или силуэт погони.

Кайл тяжко вздыхает:

— Найдём местечко. Безопасное, укромное. Где можно будет передохнуть и закончить начатое.

— Кайл, держим курс в Норг, мать его… — произношу приказным тоном.

— Держим, — кивает он, и на губах появляется хитрая, хищная улыбка. — В Норг так в Норг.

Он давит на газ. Машина рычит, ускоряясь. Дорога уходит вперёд, тёмная, извилистая, полная неизвестности.

Глава 21

— Просыпайся, — далекий шепот вытягивает меня из неги сна.

Распахиваю веки — вокруг густая темнота. Прямо передо мной — лицо Кайла, подсвеченное серебристым светом луны через лобовое стекло. Чёрные глаза отражают холодные блики, острые черты кажутся ещё более резкими, будто высеченными из камня, а в улыбке — усталость и облегчение. Мягкие губы нежно касаются моих.

— Мы приехали, соня моя, — он гладит меня по щеке, тепло улыбается. — Ну, или почти приехали.

— Как? Уже? — хаотично оглядываюсь по сторонам.

С одной стороны — темные заросли кустов, переплетенные, как когти, и высокие стволы сосен, уходящие в небо; с другой — большой сарай, его металлическая крыша холодно блестит в лунном свете. Впереди — глубокая темнота, в которой не видно ни дороги,

— Это не дом деда, — возвращаю внимание на Кайла.

Он вытаскивает ключ из замка зажигания, кладёт в нагрудный карман куртки. Ухмыляется, опираясь локтем на руль:

— Ты очень догадливая. Я сходил на разведку. Дорогу затопило, дальше придётся идти пешком через поле. Километров пять, и мы дома.

— Дома… — смакую слово с трепетом в груди.

Оно одновременно греет и обжигает. В нём столько воспоминаний: скрип половиц, запах свежего хлеба, ворчание деда у печки, его мозолистые руки, пахнущие травами…

Мне хочется поскорее добраться туда — ворваться в знакомый двор, увидеть родные лица, услышать: «Адочка, ты вернулась!» — и в то же время страшно до ледяного комка в горле. Страшно узнать правду. Вдруг мои надежды не оправдаются, и наши близкие мертвы? Вдруг там только тишина и мутные глаза смерти?

Дергаю головой, отгоняя эти леденящие душу мысли. Они выматывают, лишают сил, мешают сосредоточиться, заставляют нутро предательски подрагивать. Запихиваю их поглубже, на самую дальнюю полку размышлений, запираю на засов. Нельзя раскисать.

Выдыхаю, провожу ладонями по штанам, стирая влагу:

— Пять километров… Поле… Значит, ни укрыться, ни спрятаться. Будем как на ладони.

— Вокруг на десятки километров ни души, не думаю, что тут будут твари, — Кайл кивает в сторону, где тёмным пятном чернеет старое строение. — Только конюшня старика Санчеса. Помнишь, как они с дедом учили нас верховой езде?

Невольно улыбаюсь:

— Такое не забудешь. Столько криков было… Помню, как я свалилась с коня, а дедушка подбежал ко мне с перепуганными глазами и рявкнул: «Ёб твою мать! Прибью!»

— Да-а… — тянет Кайл с теплой усмешкой. — У него всегда было своеобразное проявление любви…

— Я так соскучилась по ним, — шепчу, опускаю глаза, пряча накатывающиеся слезы. — Мне очень… очень их не хватает.

В последнее время я стала слишком сентиментальной. Пора заканчивать с этим.

Кайл делает вид, что не заметил соли в моих глазах:

— Интересно, старик Санчес ещё жив? — Кайл потирает щетину на подбородке, смотрит на темное строение. — Если да, может чаем напоит.

— Чаем… Звучит как сказка.

— Если нет, сами заварим, — хмыкает он с грустной иронией. — И крыша над головой у нас будет.

— Я правильно понимаю, что мы ночуем сегодня здесь? — спрашиваю, вглядываясь в мрачный силуэт конюшни. Она пугает — не тварями, а своей пустотой, тем, как она смотрит на нас черными провалами окон.

— Да, за конюшней его жилище, в нём и заночуем, а на рассвете двинемся дальше. Пойдём, — Кайл открывает дверь, выходит из машины, втягивает воздух, будто пробуя ночь на вкус.

— Пойдём, — выдыхаю, выбираясь наружу. Ноги чуть подкашиваются от долгой езды.

В нос сразу бьет запах конского навоза, сырости, хвои и сена. Хоть аромат лошадиного дерьма и не сравнится с элитным парфюмом, я с наслаждением вдыхаю этот живой воздух. Легкие наполняются чистым кислородом, и на мгновение всё внутри замирает. Мы почти добрались. Мы живы.

— Как же хорошо, — задираю голову, смотрю в звездное небо. Оно здесь, вдали от городов и пожаров, такое огромное.

— Кто бы мог подумать, что мы будем так восторгаться вонью конского дерьма, — хмыкает Кайл, включая фонарь. Тонкий луч света вырывает из темноты кусок реальности: деревянные стены конюшни, рядом — стога сена, потемневшие от дождей; бочки с водой, накрытые выцветшим тентом; лопаты, вилы, грабли — всё стоит на своих местах, будто Санчес только что вышел на минуту и вот-вот вернётся.

— Лучше какашки, чем живые трупы, — резюмирую я, глядя на луч света, который дрожит в темноте.

Перекидываю рюкзак через плечо, иду за Кайлом. Ботинки хлюпают по сырой земле, каждый шаг отдаётся в груди — какой-то странной радостью. Мы здесь. В месте, где когда-то проходило наше детство.

Кайл замирает у двери конюшни, прислушивается. Ночь шепчет — шорохом сухой листвы, далёким криком ночной птицы, скрипом старого дерева. Он кивает и толкает дверь. Та поддаётся сразу.

Из темноты тянет лошадиным потом, старым деревом, навозом. Обеспокоенные нашим визитом животные начинают фыркать и ржать.

— Надо же, живые, — удивлённо говорит Кайл, ведя лучом фонаря по конюшне. Свет скользит по деревянным перегородкам, по сену на полу, по двум вороным головам, повернутым в нашу сторону. Грива спадает на лбы, шерсть в свете фонаря кажется не черной, а темно-синей, бархатной. Лошади переступают, копыта глухо стучат по доскам.

— Кто… кто вы? — раздается сбоку скрипучий сухой голос.

Отпрыгиваю в сторону, сердце ухает вниз. Кайл в миг разворачивается на месте, — направляет ствол и фонарь в угол конюшни. Луч выхватывает из темноты болезненно худое тело на полу.

— Твою ж мать… — хрипло произносит Кайл. Он опускает ствол.

— Кайл, это… это Санчес? — шепчу я, прикрывая рот ладонью.

Старик щурится впалыми карими глазами — взгляд всё такой же цепкий, несмотря на изможденность. Лицо обтянуто жёлтой кожей, настолько худое, что можно спутать его с голым черепом. Синий свитер свисает с плеч, как с вешалки, рукава закатаны до локтей, открывая тонкие, жилистые руки. Скрюченные пальцы держат алюминиевое ведро, наполовину заполненное овсом.

— Санчес… — Кайл медленно делает шаг вперёд. — Это я. Кайл. А это Ада.

Старик еще секунду щурится, вглядывается, будто пытается собрать в памяти разлетевшиеся кусочки. Ведро тихо звякает, когда он роняет его на пол. На лице проступает вымученная, усталая улыбка.

— Кайл… И Ада… Внуки Джона. Господь услышал мои молитвы.

Присаживаюсь рядом с ним, в груди всё сжимается от жалости. Он такой хрупкий, из него уже вытекла вся жизнь, осталась только упрямая воля.

— Мистер Санчес, что… что с вами? — беру его ледяные пальцы в свои, пытаюсь согреть, хотя мои руки тоже едва тёплые.

— Умираю, милая. Моё время пришло, — смиренно шепчет он, отчего становится еще горше. — Господь послал вас… ангелы мои.

Да уж, ангелы. Учитывая наши заслуги, мы ангелы, вот только не те, что с нимбом, а те, что с рогами. Падшие ангелы смерти. В голове мелькает эта горькая мысль.

— Вам нужно в тепло, давайте я подниму вас, — Кайл наклоняется к нему, чтобы помочь встать.

— Нет, — старик останавливает его дрожащей рукой. — Мне тяжело говорить, не перебивайте и послушайте просьбу.

Санчес вновь заходится лающим кашлем. На губах проступает алая кровь, тонкая струйка тянется

Достаю бутылку с остатками воды, пальцы чуть подрагивают, когда откручиваю крышку. Подаю ему, придерживая, чтобы не уронил.

— Вот, попейте.

Он кивает, берёт бутылку слабыми пальцами, делает пару мелких глотков, морщится — вода будто царапает горло. Потом вытирает губы тыльной стороной ладони, оставляет на коже красный след.

Лошади бьют копытом, возбужденно ржут, дергают головами, давая понять, что переживают за своего хозяина. Одна из вороных тянется мордой к Санчесу, хочет коснуться его плеча.

— Тише, тише, — шепчет старик, не поворачивая головы. — Всё хорошо, девочка. Они наши.

Кайл садится на корточки напротив.

— Мы слушаем, — говорит он спокойно, без суеты. — Говори, что нужно.

Санчес переводит на него усталый взгляд, в котором столько изнеможения, что кажется, даже моргать ему тяжело.

— Я больше не могу терпеть эту боль, — сипло начинает он. — Чертов рак сожрал меня. Уже ничего не могу, даже дышать.

— А вакцина? Вам кололи её? — выпаливаю я и тут же осекаюсь под испепеляющим взглядом Кайла.

— Ада, помолчи, — строго говорит он мне.

— Простите, — облизываю пересохшие губы, возвращаю всё своё внимание на Санчеса.

— Не-ет, — качает головой Санчес. — Я эту дрянь не колол. Да и кому тут колоть? В этой дыре кроме меня никого нет. Блять… — он хмурится. — Чёрт, я забыл, о чём говорил…

— О том, что ты устал, — тихо напоминает Кайл.

— Да… — кивает старик. — Устал. Больше не могу терпеть. Кайл, ты должен помочь мне уйти. Я не хочу больше мучиться. Не хочу гнить заживо.

Кайл не отводит взгляда. Не пытается найти слова, чтобы отговорить его. Просто сидит, прямой, собранный, будто не имеет никаких чувств.

— Яма… — продолжает Санчес. — Яму я себе выкопал. За сараем. Земля там мягкая, я ещё по силам был… Если сможете — закопайте. Если нет…

— Закопаем, — Кайл сжимает его плечо.

Я сжимаю кулаки. Внутри всё вопит, требует сказать «нет, мы не сделаем этого, мы не убьем тебя», но я затыкаю этот крик. Потому что вижу: для него это не просьба о смерти — это просьба о покое. О конце боли и мук.

— Спасибо, — шепчет старик. — Не бросайте лошадей.

— Мы заберем их, — говорит Кайл. — Будем заботиться как положено. И сделаем всё, как ты просишь.

Старик прикрывает глаза. На лице — облегчение, будто он наконец-то услышал именно те слова, которые ему были нужны, чтобы отпустить этот мир.

— Спасибо, дети. Спасибо вам. Джону привет… Он воспитал хороших, достойных людей.

Крепче сжимаю его руку — ледяную, тонкую, в узлах вен, и искренне говорю:

— Мистер Санчес, спасибо вам за всё. Спасибо за детство. За то, чему вы нас научили. За то, что ругали, когда надо. И… и простите нас за всё, — проглатываю соленый ком, который мешает говорить.

Санчес прокашливается.

— Прощаю, милая. Прощаю. И вы простите старика, — он переводит взгляд на Кайла. — Лошадей я накормил и напоил. В яслях ещё сено, а воду я менял утром.

— Понял, — коротко кивает Кайл. — Сделаем.

— Пора, сынок, — выдыхает Санчес. Его голос становится тише, будто силы уходят с каждым словом.

Он поворачивается ко мне, смотрит прямо, спокойно:

— А ты, детка, иди в дом. Приготовь поминальный ужин. Там… в холодильнике найдёшь, с чего состряпать. И… — он чуть улыбается, — сделай так, чтобы было вкусно. Хочу, чтобы последнее, что останется после меня, не было гребаным дерьмом.

Смотрю в его мудрые глаза и восхищаюсь этой внутренней силой. Человек знает, что сейчас умрет, но не истерит, не рыдает. Держится с достоинством — и даже сейчас думает о других. Думаю, мало кто подумал бы о лошадях, будучи на смертном одре. Мало кто стал бы шутить, просить о вкусном ужине, переживая о его вкусовых качествах. Слава и хвала мистеру Санчесу.

— Хорошо, — шепчу, сглатывая слёзы. — Я сделаю. Всё сделаю.

Кайл чуть наклоняет голову. Он не спорит, не пытается переубедить старика. Он просто принимает этот тяжёлый, взрослый, страшный выбор и берёт на себя ту часть, которую должен взять настоящий мужчина.

— Иди, — тихо говорит он мне, не глядя. — Мы тут… мы тут закончим. А ты займись делом. Это важно. Для Санчеса важно.

Киваю, потому что говорить уже не могу. Встаю, ноги кажутся ватными, но я заставляю их двигаться. Делаю шаг, потом ещё один. Лошади снова тихо фыркают. Одна из них чуть наклоняет голову, и я на секунду останавливаюсь, протягиваю руку, касаюсь её тёплой, бархатной морды:

— Я завтра вернусь. Вернусь и позабочусь о тебе. Обещаю.

В последний раз смотрю на Санчеса:

— Прощайте мистер Санчес.

— Прощай, Ада Фарт. И не вздумайте горевать! Я не люблю эту херню, — он дарит мне последнюю усталую улыбку

Выхожу из конюшни. Холодный ночной воздух бьет в лицо, отрезвляет, заставляет сделать глубокий вдох. Небо всё так же усыпано звёздами, будто ничего не изменилось. Но изменилось. Всё изменилось.

Дом Санчеса стоит рядом, тёмный, приземистый, с покосившейся крышей и скрипучим крыльцом. Дверь чуть приоткрыта. Вхожу, щёлкаю выключателем. Вижу знакомую кухню: старый буфет, стол с клеенкой, чайник на плите, холодильник, тихо гудящий на последнем издыхании.

Открываю дверцу — внутри пахнет молоком и луком. На полке — большой кусок мяса, несколько картофелин, морковь, лук. Хватаю всё, что вижу, ставлю на стол. Руки дрожат, но я заставляю себя двигаться — резать, чистить, ставить кастрюлю на газовую плиту. Огонь вспыхивает с тихим шипением.

Пока вода греется, сажусь на табурет, опускаю голову на руки. И только сейчас, когда никто не видит, позволяю себе пару беззвучных слёз. Они катятся по щекам и я не вытираю их. Пусть будут. Пусть это будет моя маленькая плата за то, что я сижу тут, готовлю еду, пока там, в конюшне, уходит человек, который был значим для меня.

Вытираю лицо рукавом, выпрямляюсь.

— Ладно, мистер Санчес, — шепчу в тишину кухни. — Вы хотели вкусно — будет вкусно. И не будем горевать.

Глава 22

Сижу на кровати, закутавшись в застиранный махровый халат. После ледяного душа тело пышет приятным жаром. Только вот внутри всё

Сейчас он в душе — смывает с себя ужасы сегодняшнего дня. Не только грязь, но и тяжесть исполнения последней воли Санчеса. Я знаю: когда он выйдет, на его лице будет маска, за которой прячется всё, что он не готов произносить вслух.

В комнате полумрак. Рассматриваю фотографию: молодой Санчес с Джоном в ковбойском одеянии, верхом на конях, лучезарно улыбаются. На снимке они такие живые — сильные, уверенные, будто весь мир у их ног. Ветер трепал полы их рубашек, солнце слепило глаза, а впереди была целая вечность.

Как скоротечна жизнь… На фото — молодые, пышущие здоровьем мужчины. А в реальности один лежит в могиле, а второй… Господи, надеюсь, с Джоном всё хорошо. Пусть он просто будет жив.

Сжимаю край халата. Сегодня мы сделали то, что должны были. Исполнили последнюю просьбу друга семьи. Но от этого не легче. От этого только острее чувствуешь, как много уже потеряно — и сколько ещё можно потерять.

Из ванной доносится звук льющейся воды. Потом кран щёлкает. Слышу, как Кайл вытирается, как шуршит полотенце.

Кладу голову на перьевую, плотную подушку. Тело мгновенно растекается по матрасу. Из него будто вытекла вся собранность, вся напряженная готовность к опасности.

Глубоко вдыхаю забытый запах этого дома: старая древесина, воск для мебели, табак, сухие полевые травы. Прикрываю веки.

Тиканье настенных часов убаюкивает — размеренное, неторопливое, будто само время решило чуть притормозить. На миг оно возвращает меня в детство: мы с Кайлом уже лежали в своих кроватях, сонные, разморенные, прислушивались к низким голосам за стеной. Джон с Санчесом сидели на крыльце, пропускали по стаканчику виски, спорили о лошадях, о погоде, о том, кто из политиков дурак.

А теперь… теперь голоса смолкли. Один ушёл в землю, другой где-то там, в темноте этого нового, жестокого мира.

— Не спишь? — говорит Кайл, укладываясь рядом.

Синее полотенце обернуто вокруг бедер, капли воды блестят на мускулистом торсе, влажные пряди волос зачесаны назад. Отросшая щетина сбрита — лицо стало чуть моложе. На щеке — капля крови.

— У тебя кровь, — шепчу и осторожно стираю её пальцем.

— Порезался тупой бритвой, — пожимает он плечами.

Ложится на бок, лицом ко мне. Матрас чуть проседает от его веса.

Смотрю на него, на капли воды, которые медленно сползают по ключице, на его глаза, в которых отражается тусклый свет лампы. И понимаю, что меня чертовски манит к нему. Хочу забыться. Отвлечься от всего.

— Так и будешь смотреть?

— Не могу налюбоваться тобой, — улыбается он и поправляет прядь моих волос за ухо.

Заигрывающе смотрю, провожу пальцами по его груди:

— Интересно, если сейчас вновь попытаться заняться сексом, что нам помешает? В окно ворвется бешеный лось? Или дверь вынесет толпа мертвяков?

Кайл улыбается — не только ртом, но и глазами. Они светятся огнём, затягиваются поволокой страсти, в них мелькает что-то дикое, необузданное. Он резко нависает надо мной.

— Я голыми руками оторву башку любому, кто помешает нам, — хрипло произносит он.

Моё сердце разгоняет ритм. Дыхание учащается.

— Кайл, ты уверен… Ты уверен, что, вкусив этот запретный плод, ты потом не откажешься от меня? — шепчу, глядя ему прямо в глаза.

Мне правда страшно. Страшно, что после этого между нами всё станет иначе. Что эта ночь либо свяжет нас крепче любой клятвы, либо разобьет все вдребезги.

Он замирает на миг — словно слышит не слова, а то, что прячется за ними. Видит мой страх. И вместо того, чтобы давить, вместо того чтобы заглушить его жаром, он чуть смягчает движение, наклоняется ближе.

— Ада, я не из тех, кто берёт и бросает. Не из тех, кто делает шаг и пятится назад. Я хочу быть рядом с тобой. Просыпаться и засыпать рядом, дышать рядом, обнимать и знать, чтоты моя.

Он нежно целует в щёку. Потом скользит губами к шее, к ключице, и его горячее дыхание заставляет сердце спотыкаться на каждом ударе.

— Ты боишься, что я исчезну, — шепчет он между поцелуями. — Но я здесь. И я никогда не уйду.

Я тянусь к нему, обхватываю за плечи, притягиваю ближе, словно хочу убедиться, что это не сон. Что это тепло, эта сила, этот голос — настоящие и сейчас станут моими.

Часы в доме отсчитывают не секунды, а мгновения, которые мы вырываем у этого мертвого мира. На одну эту ночь весь остальной мир может подождать.

Он чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза:

— Если хоть что-то… хоть малейшее движение покажется тебе неправильным или будет больно — скажи. Я остановлюсь. Сразу. Обещаю.

Киваю, не в силах вымолвить ни слова: голос застрял в горле, а вместо него — только короткий, рваный выдох.

Кайл наклоняется, и на этот раз его поцелуй уже не робкий, а настойчивый. Я отвечаю, сначала неуверенно, потом всё смелее, позволяя себе поверить, что можно не прятать ни дрожь, ни желание, ни то, как сильно я его хочу.

Комната становится меньше, стены будто сдвигаются, отрезая нас от всего, что было раньше. Слышу, как скрипит старая кровать, как за окном барабанит дождь, как в груди у Кайла гулко бьётся сердце.

Халат соскальзывает, и я вдруг остро чувствую разницу температур: прохладный воздух комнаты и жар его кожи, когда он притягивает меня к себе. Полотенце с бедер Кайла летит на пол. Сильные руки скользят по моему телу, сжимают, притягивают, сдавливают ягодицы. Чувственные губы останавливаются на груди, влажный язык обводит соски. Кожа покрывается мурашками не от холода, а от того, что всё это наконец происходит.

— Идеальная, — шепчет Кайл.

Он опускается ниже. Свет ложится на его плечи: резкие тени подчеркивают каждую линию, и на секунду он кажется мне не человеком, а мифическим существом из сновидений.

Его черные глаза следят за мной неотрывно, будто если он моргнет, я исчезну.

Чувствую, как внизу все пульсирует от возбуждения. От нервозности по коже пробегает мелкая дрожь.

— Я буду осторожен, — успокаивает меня Кайл.

Он видит меня всю, даже ту часть, которую я хотела бы спрятать. В его глазах горит то самое пламя — то, что

Нежные прикосновения губ опускаются ниже, выгибая моё тело и выдавливая из него стон. Подушечки пальцев скользят по внутренней стороне бедра, и от этой осторожной, выверенной ласки по коже бежит жар, сметая остатки сомнений.

— Иди ко мне, — шепчу, не в силах сдерживаться, и голос срывается на хриплый полустон.

Кайл прожигает меня лукавым взглядом из-под тёмных бровей. В его глазах пляшет хищное предвкушение, а уголок губ едва заметно дёргается в полуулыбке. Он ведёт языком между моих ног — мурашки бегут по бедрам, стягивают кожу, заставляют выгибаться навстречу.

Он подползает ко мне, будто хищник, поймавший добычу. В каждом движении — уверенность и голод.

Тяжелое, жаркое дыхание касается кожи. Внутри всё сжимается, пульсирует, требует большего. Он замирает в считанных сантиметрах, давая прочувствовать этот миг, когда воздух между нами густеет от напряжения. И наконец, почти касаясь, шепчет:

— Теперь ты моя.

— Твоя, — выдыхаю, утыкаясь носом в его грудь, вдыхая запах мужского тепла — он обволакивает и распаляет. Пальцы невольно впиваются в его волосы.

— Расслабься, — низким шепотом приказывает мне. Его ладонь медленно скользит по моему бедру, чуть надавливая, удерживая, заставляя подчиниться.

Секунда — и он оказывается во мне. Стон боли срывается с губ.

Кайл замирает, будто превращаясь в каменную статую, только грудь вздымается тяжело, а пальцы на моём бедре сжимаются чуть крепче.

— Прости, — сквозь поцелуй выдыхает мне в губы, дыхание смешивается с моим, согревая, стирая остроту боли.

Чувствую, как под пальцами напрягаются его мышцы. В этом каменном напряжении — вся его собранная страсть, готовая прорваться наружу.

Он ладонями рисует узоры по моему телу: медленные линии сменяются резкими, жадными касаниями, будто он не может решить — ласкать или завладеть.

Каждый изгиб, каждый шрам на его коже отзывается под моими пальцами. От этой осязаемой силы внутри всё сжимается и тут же разгорается еще сильнее.

Страстные, жадные поцелуи опаляют кожу — он не оставляет ни сантиметра без внимания. Каждое прикосновение словно ставит метку, заявляя права, и я не хочу, чтобы он останавливался. Пульсация внизу живота становится невыносимой — она бьет в такт бешеному ритму сердца, требует продолжения, хочет насытиться этим безумием, получить ту самую желанную разрядку.

— Продолжай, — прижимаю его бёдра к себе, впиваясь пальцами в кожу.

Я отдаю ему контроль, но одновременно диктую темп, требую того, чего жаждет тело. И сейчас он сделает всё, чтобы я забыла обо всём, кроме этого мгновения.

Кайл делает резкий, глубокий толчок — и весь мир сужается до этого ощущения, до того, как его тело сливается с моим, стирая границы между нами. Он тяжело выдыхает. Его выдох ложится в такт моему стону: тот вырывается сам, искренний, обнажающий всю глубину того, что со мной происходит.

Обхватываю его ногами, притягивая ближе. Двигаю бёдрами, подстраиваясь под его ритм — сначала неуверенно, нащупывая, как нам быть вместе, а потом всё смелее, доверяя собственному телу, которое знает, чего хочет.

Горячий взгляд видит каждую эмоцию, пробегающую по моему лицу, ловит каждый вздох и запоминает их.

Позволяю себе расслабиться. Можно не прятать ни стонов, ни дрожи, ни того, как всё внутри сжимается в тугой узел, который вот-вот распустится.

— Сильнее, — прижимаю его бёдра к себе, впиваясь пальцами в его шею.

Подчиняется, ускоряя темп — движения становятся резче, он наконец отпускает сдерживаемую до этого силу. Рука сжимает мою грудь, словно пытается передать всю ту бурю, что рвется изнутри. Сквозь стиснутые зубы он рычит, пробиваясь сквозь нарастающее напряжение:

— Моя девочка… моя… невероятная… лучшая…

Кайл продолжает бормотать какие-то обрывки фраз, признания, может быть, даже клятвы, но слова сливаются в глухой, тёплый гул и тонут в медленно накрывающей меня волне удовольствия. Звуки вокруг гаснут. Все исчезает, остается только нарастающий внутри жар, стягивающий каждую мышцу.

Дыхание замирает, тело самопроизвольно выгибается, отдаваясь этому мгновению без остатка. Пульсация оргазма вспыхивает внутри и фейерверком разлетается по каждой клеточке, рассыпаясь на тысячи острых, сладких искр.

Кайл хрипло стонет — звук вырывается из самой глубины груди, низкий, рваный. Его тело вздрагивает, как от удара током, он с силой прижимает меня к себе, так плотно, что между нами не остаётся ни миллиметра пустоты. В этом объятии — страсть, доведенная до предела.

Пальцы впиваются в мою спину, словно он боится, что я растворюсь в этом накатившем шторме. Губы касаются моего плеча, прерывистое дыхание обжигает кожу, оно вторит бешеному ритму моего сердца.

Постепенно все начинает стихать, уступая место тягучей, густой истоме. Кайл чуть ослабляет хватку, приподнимает голову, смотрит на меня — в потемневших глазах еще плещется отголосок страсти, но к нему уже примешивается что-то тёплое и нежное.

Он прижимается лбом к моему лбу и шепчет:

— Теперь точно моя.

Киваю, не в силах выговорить ни слова. Не хочется ничего объяснять, не хочется подбирать правильные фразы — просто хочу быть здесь, в этом тёплом кольце его рук, выцепить у мира хоть пять минут тишины. Хочу насладиться этой короткой передышкой перед очередной неизвестностью, которая ждёт за порогом.

— Давай просто помолчим? Мне сейчас так хорошо. Так спокойно, — смахиваю капельку пота с его виска.

— Как скажешь, — тихо отвечает он.

Ложится на спину, я кладу голову ему на грудь, и слушаю ритм его сердца.

Кайл медленно перебирает пряди моих волос.

Кажется, что всё наладилось. Что все тревоги улеглись. Но это только кажется. По факту всё осталось как прежде: за стенами бродят живые мертвецы, будущее — призрачное и совсем не радостное, а завтра снова придется вставать, проверять оружие и идти вперёд, не зная, что ждёт за следующим поворотом.

Как прежде уже не будет ничего. Ни той наивной уверенности, ни безопасности, ни дней, когда можно было просто жить, не оглядываясь. Ничего уже не изменить — придется приспосабливаться к новым условиям. Но среди всей этой неопределённости есть и хорошее: мы теперь вместе.

Я закрываю глаза и вжимаюсь в крепкое плечо. Пусть это будет не навсегда. Пусть завтра всё снова станет жестким и беспощадным. Но сейчас… Сейчас у меня есть он.

Глава 23

Протягиваю ладонь жеребцу вороной масти. Бархатные губы осторожно забирают два куска сахара — и я чувствую щекотку, от которой невольно улыбаюсь. Его ноздри подрагивают, втягивая запах моих рук. Глажу по шелковистой морде животное, которое само меня выбрало

Все попытки

А вот кобыла Смоль спокойно приняла нового всадника: она лишь обнюхала его, фыркнула, будто вынесла короткий вердикт, и продолжила невозмутимо жевать морковку.

— Какой же ты красавчик, — веду рукой по мощной шее коня, чувствуя, как под гладкой шкурой перекатываются тугие мышцы.

— Чокнутый придурок, — Кайл косится на Мрака, затягивая ремень седла на кобыле.

— Не слушай его, он просто ревнует, — усаживаюсь в седло.

Мрак переступает с ноги на ногу, дергает головой, явно готовый ринуться в галоп. В нём чистая энергия, которую хочется выпустить, дать ей разгореться в бешеный ритм копыт по земле. И только поводья, туго зажатые в моих пальцах, удерживают его лошадиную силу на месте.

Мне и самой бы хотелось почувствовать эту свободу скорости, когда ветер свистит в волосах, мимо пролетают деревья, а ты несешься по полю, удерживая под собой природную мощь, сливаешься с лошадью воедино, режешь пространство, уносясь вдаль. Но сейчас нужно думать не о свободе, а о безопасности. Всё же есть разница между железным конём и живым существом — начиная от скорости и заканчивая безопасностью. Если наткнемся на стаю тварей, сбежать от них будет сложнее… Хотя, с какой стороны посмотреть: там, где не проедет машина, проскачет лошадь.

Ладно. Хватит размышлять.

Мы покидаем территорию дома.

Оглядываюсь на могилу Санчеса — простую насыпь с грубо сбитым крестом, на котором Кайл вырезал имя неровными буквами.

— Прощайте, мистер Санчес, — тихо говорю я.

— Постереги нашу тачку, я позже за ней вернусь, — Кайл взмахивает рукой в прощальном жесте.

Силуэт пикапа застыл у сарая.

— Поехали, — кивает Кайл.

— Поехали, — прижимаю икры к бокам Мрака, давая сигнал идти вперёд. Под кожей коня тут же пробегает лёгкая волна напряжения.

Лошади, явно довольные поездкой, бодро вышагивают по мокрой листве. Тихий, уверенный цокот копыт, странным образом успокаивает. Седло поскрипывает, автомат на плече покачивается в такт движению, напоминая, что мы не в сказке.

Раннее осеннее утро пахнет свежестью, сырой листвой, к которой теперь добавился густой конский мускус.

Солнце лениво поднимается на горизонте, его лучи ложатся на поле с озимой пшеницей, играют с каплями росы на сочной зелени. Каждая капля вспыхивает на секунду, как крошечный огонек, и тут же гаснет. Легкий туман стелется, как тонкая вуаль, цепляясь за стебли травы, низкие ветки, и скрывает то, что лежит дальше по дороге.

— Что будем делать, если в доме никого не окажется? — Кайл подгоняет кобылу, равняясь со мной.

Цокаю, закатываю глаза:

— Начинается…

— Как бы тебе ни хотелось, но подумать об этом нужно.

— Жить, Кайл. Будем жить дальше. Просто жить, без этих бесконечных планов и раскладов.

— Такой настрой мне нравится. Найдем какую-нибудь базу с выжившими и устроимся там.

— Нет. Мы останемся здесь. С меня хватит. Большие скопления людей — это прямая угроза жизни, — перебираю поводья пальцами, чувствуя, как кожа чуть липнет от влаги. И тут же замечаю, как лицо Кайла недовольно скривилось — будто я не план озвучиваю, а предаю какой-то общий, негласный договор.

— Ты серьёзно? Ты решила, что выжить в одиночку реально?

— Тут реально.

— Бред какой-то, — он дергано поправляет ремень автомата. — Стать отшельниками в такое время? Сейчас мы можем занять выгодные места, а не отсиживаться в жопе мира!

— Какие к чёрту места? — вспыхиваю я. — Места среди трупов или среди рабов? Или среди тех, кто сегодня друг, а завтра воткнет нож в спину, потому что у тебя есть еда и патроны?

Мрак чувствует, что я закипаю: мышцы под шкурой напрягаются, он начинает ускорять шаг, будто хочет унести меня подальше от этого спора. Кайл не отстаёт — Смоль идёт ровно, уверенно, и на её фоне мой взвинченный жеребец кажется нервным как и я.

— У власти, Ада, неужели ты до сих пор не поняла, что сейчас подходящий момент? Нужно лишь найти общину, а дальше…

— Хватит, — взмахиваю рукой. — Мы сейчас окончательно рассоримся, Кайл. Блять, я так и знала… Так и знала, что нам не стоило спать. И зачем я только поддалась… После всего, что произошло… Ведь всё было решено… Мы должны были остаться друзьями…

Он резко обгоняет нас, Смоль преграждает нам дорогу. Тёмный взгляд Кайла обжигает, желваки ходят ходуном, брови сошлись к переносице. Голос становится низким и хлестким:

— Ты мне теперь всю жизнь будешь припоминать мои промахи? Я извинился… Да и вчера тебе явно всё нравилось. А сейчас-то что не так?

Как мы заговорили. А где же тот безумно влюблённый Кайл, который боготворил меня, шептал нежности, смотрел так, будто в мире нет ничего важнее меня? Который не орал, не кидал претензий. Всё это словно растворилось в утреннем тумане.

«Всё, получив желаемое, любовь превращается в привязанность, а затем и привязанность превратится в пепел. Вот же я дура», — мелькает в голове горькая, едкая мысль.

— Да всё нормально, Кайл. Если тебе нужно, ты можешь уехать прямо сейчас. Я тебя не держу, — тихо отвечаю, глядя прямо в его глаза, и стараюсь, чтобы голос не дрогнул. Пусть думает, что я не чувствую, как внутри всё сжимается от одной только мысли, что он может уехать.

— То есть тебе всё равно — на меня, есть я или нет? — закипает он.

— Не всё равно, — спокойно отвечаю, заставляя Мрака объехать их. — Я не хочу сейчас выяснять отношения.

— Ты всегда убегаешь от разговоров, — Кайл разворачивает кобылу и едет чуть впереди. Плечи напряжены, спина прямая.

— А ты всегда начинаешь их не вовремя, — резюмирую я, всматриваюсь в деревья, стараясь отвлечься от неприятных слов.

Вот толстый дуб с рваной корой, вот куст шиповника, цепляющийся за воздух сухими ветками.

Мрак фыркает, навостряет уши в сторону лесополосы, за которой спряталась старая часовня. .Жеребец дёргает головой, жует узду.

— Тише, мальчик, тише, — похлопываю его по шее.

Покосившаяся крыша часовни украшена позолоченным крестом по которому пошли зелёные пятна. Деревянные стены потрескались от дождей и ветров, доски местами просели. В маленьком окне показывается голова. Длинная серая борода дрожит,

— Смотри, — киваю в сторону часовни, не сводя взгляда со старика. По спине пробегают мурашки, от этого чужого, колючего взгляда.

Кайл останавливает лошадь, смотрит на мужчину в окне. Тот начинает креститься, бормотать, и поспешно закрывает ставни.

— Мы так плохо выглядим? — удивленно смотрю на Кайла. — Понятно, что не модели… Но чтобы так шарахаться…

— Старик, видимо, отвык от людей. Отшельник, — Кайл бросает на меня косой взгляд.

— Пошли вон, грешники! — старик орёт через приоткрытую дверь.

— Кайл, поехали, мало ли что у него в голове, — напряжение внутри нарастает, стягивает грудь тугой пружиной. Не хочется получить неожиданную пулю от сумасшедшего.

— Ага, вот причина нервов, — Кайл указывает пальцем за часовню.

Подъезжаю ближе к Смоли, смотрю в указанном направлении. За штакетным заборчиком, топчутся три мертвеца. Женщина в платке с коричневыми пятнами грызёт кроличью лапу. Вторая, в чёрной изорванной рясе, рычит и тянет руки в нашу сторону, пальцы скрючены, ногти черные. У третьего съедено лицо — кожа висит рваными лоскутами, он ходит вокруг своей оси, ловит руками воздух.

Ветер приносит сладковатую, гнилостную вонь, от которой хочется задержать дыхание. Мрак снова фыркает, отворачивает морду, переступает с ноги на ногу.

— Их надо убрать, чтобы спать спокойно, — щёлкаю предохранителем автомата.

Простая необходимость: если оставить их здесь, они придут, когда ты будешь думать, что самое страшное уже позади.

— Ага. Пока они не выбрались и не размножили тут эту заразу, — Кайл прицеливается. — Держу бабку на прицеле…

— Беру ту, что в рясе, — направляю ствол, мир на секунду сужается до цели.

Выстрел грохочет в тишине. Тварь в платке падает навзничь, руки ещё дёргаются пару секунд, а потом замирают.

Лошади нервничают, пятятся назад, но не встают на дыбы, не рвут поводья, не уносят нас в панике по полю. Санчес всегда приучал животных к выстрелу. За что ему огромное спасибо.

— Спокойно, Мрак, спокойно, — тяну повод вправо, выравнивая коня.

— Твоя, — Кайл кивает на тварь в рясе.

Я киваю в ответ. Прицеливаюсь. Мушка ложится ровно. Выстрел. Тварь оседает на прогнившие доски забора, ломая их под собой с сухим треском.

Третий ходит по кругу. Делает шаг, ещё один, и вдруг замирает — словно чувствует, что забор больше не является преградой.

— Этого тоже оставлю тебе, — Кайл чуть наклоняет голову, не сводя глаз с цели.

Задерживаю дыхание, нажимаю на спуск.

Грохот снова бьёт по ушам. Тварь падает. Мрак шумно выдыхает, сбрасывая напряжение.

— Ублюдки! Будьте прокляты! — дверь со скрипом распахивается, и на пороге возникает раскрасневшийся дед. Он направляет в нашу сторону дрожащий ствол винтовки.

— Беги! — выкрикивает мне Кайл, вскидывая автомат.

Разворачиваю коня. В этот момент старый дурак стреляет — пуля бьет в землю прямиком под копытами у Смоли. Земля взлетает мелкими комьями, ударяет по ее ногам и груди.

Лошадь встаёт на дыбы. Кайл на секунду сливается с движением Смоли, мышцы напрягаются, пальцы впиваются в поводья и луку седла. Но перепуганное животное срывается с места в галоп. Он пытается её остановить, осадить, вернуть контроль, но тщетно: Смоль несётся прочь, унося его всё дальше.

Слышу, как дед щёлкает затвором. Секунду думаю — сбежать или убрать потенциальную угрозу. «Убрать!» — решаю я.

Старик стреляет. Я машинально втягиваю голову в плечи. Пуля пролетает мимо — свистит где-то рядом, нагревая воздух. Пальцы сжимают приклад. Мгновенно беру его на прицел и без зазрения совести пускаю пулю в лоб.

Кровь брызгает на деревянные ступени и открытую дверь, стекает густыми каплями, собираясь в тёмные лужи, которые медленно ползут по щелям досок. Тело дергается в предсмертной агонии и замирает.

Вдох. Выдох. Ладони влажные, вытираю их о штаны. Осматриваюсь по сторонам, сканирую каждый куст, каждый пролом в заборе, каждую тень, которая могла бы шевельнуться. Убедившись, что больше никого нет, говорю вороному:

— Готов размяться? Давай догоним твою подружку. Пошёл! — сильно сжимаю бока Мрака, подбиваю пятками.

Он срывается с места не в панике, будто только и ждал этого слова, чтобы выпустить силу, которую держал в себе. Земля летит из-под копыт, воздух бьет в лицо, холодный, острый, выметающий из головы всё лишнее.

Впереди уже мелькает силуэт Смоли — она всё ещё несётся, но уже не так прытко.

Мрак летит вперёд.

Мы своих не бросаем. Даже если ссоримся и говорим друг другу слишком много лишнего.

— Стоять, дура бешеная! — орёт Кайл, натягивая повод так, что жилы на его руках вздуваются, а пальцы белеют от напряжения. Смоль дёргает головой, фыркает, будто сама злится на себя за эту панику, и наконец приходит в себя — сбавляет скорость, переходит на шаг, тяжело дыша, выдыхая густые облака пара, которые тут же растворяются в холодном воздухе.

Я замедляю Мрака, равняюсь с Кайлом. Вороной недовольно мотает головой, пережевывает узду.

— Ты как?

Кайл сплевывает на землю розовую слюну.

— Чуть зубы не выбила, чёртова кляча, — кривит он губы. — А ты? Тебя не зацепил святой падре?

— Я? Лучше всех, — натянуто ухмыляюсь. — Падре отправился к праотцам. Все получили по заслугам.

Впереди маячит зелёный забор дома Джонса. И от одного его вида меня начинает бить мелкая дрожь, не от холода, а от этой проклятой неизвестности: что принесёт мне это строение — радость или боль? Что ждёт за этими стенами: близкие или твари, готовые сожрать с потрохами?

Лошади шумно выдыхают густые облака пара. Я тоже начинаю ускоренно дышать, сама не замечаю, как грызу губу до металлического привкуса, ерзаю в седле.

— Ада, дыши, — Кайл смотрит на меня обеспокоенно. — Ты бледная как мел. Ну-ка успокойся. Или ты решила отдать богу душу прямо перед домом?

— Я в норме, — выдавливаю из себя, делаю глубокий вдох. Потом протяжно выдыхаю, и с этим выдохом из груди уходит часть того ледяного комка, который сжимал лёгкие.

Кайл опускает руку на приклад автомата.

— Мы не входим, пока не поймём, что там. Без геройств и истерик.

Я киваю, постукиваю пальцами по седлу.

Мрак снова фыркает, будто одобряет этот настрой: «Хватит трястись и вибрировать мне в спину». Позволяю себе ещё один короткий вдох, а потом выпрямляюсь, поднимаю подбородок и смотрю прямо на крышу дома выглядывающего из под высокого забора.

Калитка

— Есть кто дома? — выкрикивает Кайл.

От неожиданности я подпрыгиваю всем телом — чуть ли не сваливаюсь с Мрака, только в последний миг успеваю вцепиться в луку седла. Сердце, которое и так колотилось где-то в горле, теперь вообще перестаёт понимать, где ему положено быть.

— Ты вообще нормальный? — выпучив глаза, шиплю как змея.

— Не-а, — улыбается он.

— Конченый… — качаю головой, в которой шумит кровь.

— Кого там, хер принёс? Уходите, пока я вам бошки не посносил! — раздается командирский голос Джона, резкий, грубый, но такой знакомый, что от него внутри всё сжимается и тут же расправляется, будто затянутый узел наконец поддался. И моё сердце, только что метающиеся в груди, вдруг выпускает сотню счастливых бабочек.

— Дед… живой… — шепчу я и, не в силах больше ждать, спешиваюсь.

— Свои, открывай, — Кайл тоже твердо спрыгивает на землю.

Несколько секунд тишины — долгих, тягучих.

— Деда, это мы, — первой решаю подать голос.

— Да ёб вашу мать, кто там играться со мной вздумал?! — замок щёлкает, калитка резко распахивается, и на пороге стоит он — Джон. Высокий, плечистый, с темными глазами и такими же тёмными кругами под ними, будто он не спал с того самого дня, как мир погрузился в ад.

— Привет, — улыбаюсь во весь рот, что даже щеки сводит. Перед этим рослым мужчиной с его вечной строгостью и такой же вечной заботой я снова становлюсь той самой девчонкой, которой всегда хотелось просто уткнуться ему в плечо и выдохнуть: «Всё плохо, помоги».

— А… Ада? Кайл? — Джон задерживает дыхание, явно не веря своим глазам, и на секунду становится похож не на сурового командира, а на человека, который слишком долго боялся услышать плохие новости и теперь не знает, как поверить в хорошие.

Мой подбородок начинает дрожать, и маленькая девочка, которую я прятала внутри себя, больше не хочет сидеть тихо. Она рвётся наружу, рвётся в объятия, к этому человеку, который столько раз вытаскивал нас из беды.

Подбегаю к нему, он сгребает меня в охапку своими ручищами, прижимает к груди так крепко, что становится трудно дышать. От него пахнет табаком, кофе и сливками — странное, но такое родное сочетание.

Вдыхаю этот родной аромат, и с ним приходит то самое чувство безопасности и спокойствия.

Мы сделали это. Мы добрались. Джон жив. Я дома. Наконец я дома.

Кайл делает шаг вперёд, чуть наклоняет голову, будто не хочет мешать этому моменту, но и не хочет оставаться в стороне. Джон на секунду отпускает меня, хлопает его по плечу — крепко, по-мужски, без лишних слов.

Наконец можно опустить оружие, снять тяжёлые ботинки и сказать: «На сегодня бой окончен. Я в безопасности».

Глава 24

На массивном дубовом столе — ваза с карамельными конфетами и баранками, краснобокие яблоки. Кайл жадно уплетает яичницу, жареную на сале.

Джон, обхватив большую кружку, устало улыбается и смотрит на меня.

Делаю глоток крепкого чая с ромашкой и мятой. Горячий, чуть терпкий, он медленно стекает внутрь, и с каждым глотком внутри будто что-то оттаивает.

Из хорошего — мы дома, дедушка Джон жив и здоров. Из плохого — мир всё так же идет ко дну, связи нет, родителей тут тоже нет.

Кайл на секунду замирает с вилкой в руке, косится на меня, потом на Джона, явно чувствует эту немую тяжесть. Пододвигает тарелку с моей порцией яичницы:

— Ешь. Голодовкой ничего не изменить.

Беру вилку, накалываю поджаристый кусок бекона, закидываю в рот — хрустящая корочка ломается, и вкус домашней пищи взрывается на вкусовых сосочках, наполняя рот слюной.

— Спасибо, очень вкусно, — благодарю Джона, отправляя в рот следующий кусок.

На секунду закрываю глаза, чтобы удержать это ощущение: тепло, специи, дымный привкус сала. Пусть хоть эти несколько секунд будут только про еду, а не про пустые надежды.

— На здоровье, деточка, — он кивает, отхлёбывает чай.

Едим в тишине, каждый в своих мыслях.

Моя надежда на то, что мама с папой живы, практически утонула. Она ещё делает отчаянные попытки выбраться из толщи приведенных аргументов, о том, что они мертвы. Но со здравым смыслом не поспоришь. Родители должны были добраться сюда раньше нас. Им нужно было преодолеть гораздо меньшее расстояние. Связи с ними нет. Джон сказал, они связывались последний раз примерно в то же время, что и с нами.

Возможно, до меня ещё не до конца дошло осознание. И я пока не увижу их живыми… или мёртвыми — не поверю в то, что с ними случилось. Эта мысль царапает изнутри, но я не даю ей завладеть моим разумом.

Кайл отодвигает пустую тарелку, вытирает рот салфеткой и наконец поднимает взгляд на Джона:

— Что у тебя тут? Тварей много?

Джон ставит кружку на стол. Потом медленно выдыхает, плечи опускаются.

— Тут спокойно. Изредка появляются мертвяки. Видимо, путники, которым не повезло дойти до безопасного места.

— А живые приходят? — Кайл откусывает яблоко, сок брызжет мелкими каплями на стол.

Джон кивает:

— Бывает. Но я никого не пускаю. Чужаки — это опасность. Риск заразы, риск того, что им захочется завладеть столь жирным куском и пустить мне пулю в лоб, очень велик. К чужакам доверия нет, запомните это. Сейчас каждый будет звереть, терять всё человеческое, только бы спасти свою шкуру и шкуру своих близких.

Я встреваю в их беседу со своими переживаниями:

— Деда, а ты не пробовал выехать на встречу? Может, папа с мамой застряли где-то по пути… Может, сидят на какой-нибудь базе, ждут, когда станет безопасно…

— Пробовал, — Джон разворачивает конфету, забрасывает её в рот. — Я объездил всю округу, съездил в Мрок, нигде не нашёл их следов. Никто их не видел.

Он замолкает на секунду, крутит в пальцах фантик.

— Ада, будем ждать, — продолжает он тихо. — Надежда ещё есть. А вдруг приедут. Вы же приехали, хотя я уже и не надеялся увидеть вас. Думал, что эти стены так и останутся стоять никому не нужные, а я буду сидеть здесь, слушать мысли, вспоминать ваши голоса и выть от бессилия, что не смог никого

Джон берёт мою руку своей большой шершавой ладонью, такой теплой, что от одного этого прикосновения хочется просто закрыть глаза и поверить, что всё будет хорошо.

— Ты слышишь меня? — говорит он, чуть наклоняясь вперед, чтобы заглянуть мне в глаза. — Мы будем ждать.

— Будем ждать, — сжимаю в ответ его ладонь, внутри всё ходит ходуном.

Кайл молча приподнимает брови, грызёт яблоко, рассматривает свои ногти — будто всё, что сейчас происходит, его вообще не касается. Эта его отстраненность будит во мне демонов. Меня бесит, что он сидит тут такой спокойный, будто речь идет не о его родителях, а о попутчике, которого они когда-то подвозили и забыли. Толкаю его ногой под столом. Он бросает на меня хмурый взгляд:

— Зачем ты меня пихнула?

— Ты ведёшь себя как мудак! — начинаю закипать, как чайник, у которого вот-вот сорвет крышку. — Сидишь расслабленный, как на курорте, вместо того чтобы подумать, что делать, где искать… Между прочим, онитвоибиологические родители, а не мои!

— Не вижу смысла тратить энергию на то, что и так всем нам известно, — Кайл откидывается на спинку стула. — Мы все понимаем, что они мертвы. Но кто-то принимает это, а кто-то пытается казаться хорошим, делая пустые потуги в попытках найти хоть какие-то следы.

Слова бьют точно в цель, и на секунду я замираю, потому что в них есть горькая, неудобная правда. Я не пытаюсь казаться хорошей. Я просто не могу позволить себе сказать «всё, их нет». Пока не могу.

— Прекратить мусолить эту тему! — рыкает Джон, резко поднимаясь со стула. Стул скребёт по полу. — Я сейчас иду управляться по хозяйству, а вы пока обосновывайтесь в доме. Потом покажу вам, что у нас хранится в подполе. Думаю, вам понравится.

— Дед, да ты интриган, — Кайл улыбается, хлопает его по плечу, и этот жест.

— Спасибо, что не еблан, — глухо смеется Джон и скрывается за дверью.

Голова разболелась — тупая, назойливая пульсация отдаётся в висках, и я машинально массирую их, будто могу растереть эту боль в пыль. Пальцы давят на кожу, но облегчения нет — только ощущение, что череп сжимают тисками.

Кайл подходит ко мне со спины — я чувствую его тепло еще до того, как он касается меня. Он убирает волосы с моей шеи лёгким движением, наклоняется к уху и шепчет интимно:

— Ты слишком напряжена, тебе нужно расслабиться, — его губы едва касаются кожи, но от этого прикосновения по спине пробегает приятная дрожь. — Пойдём в спальню, пока Джона нет.

— С ума сошёл? Он может вернуться в любой момент, — я чуть наклоняю голову, невольно открывая ему больше пространства для поцелуев.

— Мы быстро, — Кайл лукаво улыбается. Пальцы скользят по моей груди, очерчивая контур.

— Ты не хочешь во всем ему признаться? Рассказать о нас? — вопрос срывается с губ сам.

— Позже, — его рука проскальзывает в ворот футболки, уверенно сжимает грудь, не давая шанса собраться с мыслями.

— Прекрати, — я останавливаю его напор, кладу ладонь ему на запястье. — Мне стыдно и некомфортно, я так не могу. Здесь… это неправильно.

Но Кайл словно не слышит — или не хочет слышать. Он непреклонно заставляет меня встать, разворачивает и прижимает спиной к стене. В следующую секунду он жадно впивается поцелуем, и я таю, как мороженое в летнем пекле, — мгновенно, без остатка, теряя способность сопротивляться. Его поцелуй — подчиняет, моё тело сдается ему раньше, чем разум успевает придумать хоть один убедительный довод против.

— Кайл, так нельзя, — выдыхаю ему в губы, и сама слышу, как слабо звучит этот протест. Понимаю, что хочу его — и плевать на всё. Говорю скорее для самой себя, цепляясь за остатки разума: — Мы должны…

— Мы никому ничего не должны, — шипит он, глядя на меня распалённым взглядом, в котором полыхает страсть, густая и тёмная, как грозовая туча перед бурей. Он пожирает меня этим чёрным омутом, не оставляя шанса спрятаться, солгать даже самой себе.

Обхватываю его шею руками, пальцы впиваются в пряди волос. Пуговица на моих штанах щелкает, звук ставит точку в споре с совестью. Его рука погружается в трусики, пальцы мастерски ложатся на пульсирующий от возбуждения клитор — и мир сжимается до этого прикосновения, до того, как по коже прокатывается волна, сметающая любые возражения. Бесстыдный стон срывается с губ.

— Всё ещё хочешь, чтобы я прекратил? — он скалится в улыбке, как хищник, довольный собой, уверенный в своей власти надо мной.

Притягиваю его голову к себе и хрипло шепчу:

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня как последнюю шл…

Но закончить не успеваю.

Стук в окно обрубает всё на корню.

— Кайл! А ну быстро сюда! — крик Джона бьет хлыстом. Весь пыл уносится в пятки вместе с сердцем, которое теперь колотится где-то у самого горла, мешая дышать.

Джон отворачивается от окна, не дожидаясь ответа. Он не сомневается, что Кайл послушается.

Я оцепенело смотрю в бледнеющее лицо Кайла: из него будто разом выкачали весь этот дерзкий огонь, и теперь на его месте — только тень напряжения и понимания, что игра зашла слишком далеко.

— Доигрался? — с раздражением выплевываю я, застегивая пуговицу дрожащими пальцами.

Кайл сглатывает, вытирает испарину со лба, а в глазах мелькает растерянность, непривычная для него.

— Нормально всё будет, — говорит он, скорее чтобы убедить себя, чем меня. — Я пошёл.

Он поспешно выходит из дома. Беру со стола кружку с остатками чая. Выпиваю все до капли. Прислушиваюсь к разговору с улицы — голоса звучат глухо:

— Ещё раз я увижу, что ты пристаешь к девчонке — оторву тебе яйца! — голос Джона грохочет, как раскат грома, от которого хочется вжаться в пол.

— Дед, мы с Адой… — Кайл осторожно пытается вставить слово.

— Ничего не хочу слышать! Вы брат и сестра! — рявкает Джон.

— Не родные ведь… — тихо, почти шёпотом, вставляет Кайл.

— Ёб твою мать, Кайл! Я не доходчиво объясняю?! Пока я живой, такого блядства в моём доме не будет! — Джон переходит на крик.

— Я тебя услышал, — смиренно отвечает Кайл.

— Главное, чтобы понял. Всё, я предупредил. Увижу — выпорю так, что кожа полопается.

Джон тяжело выдыхает, будто

Сглатываю ком, во рту металлический привкус — бедная губа снова попалась под зубы. Сажусь на стул, вожу пальцем по узорам на столе.

Бурчу себе под нос:

— Да уж… И как теперь быть? Джон всё понял, но принимать этого не хочет… Черт… Стыдно-то как.

— Ада! Хватит отсиживаться! Займитесь лошадьми, пока я не пустил их на колбасу! — доносится с улицы нарочито сердитый голос Джона.

— Иду! — отзываюсь я.

Вдох. Выдох. Сделаем вид, что ничего не произошло. Провожу ладонью по лицу, смахиваю маску стыда и выхожу во двор.

Холодный воздух бьет в лицо, выдувает из головы лишние мысли.

Мрак стоит у коновязи, мотает головой, фыркает, словно ворчит на всех сразу: и на Джона за его крики, и на меня за то, что слишком долго не выходила. Смоль рядом с ним переступает с ноги на ногу, дергает ушами, прислушивается к каждому шороху.

Кайл идет следом за мной, не спеша. Он молча берёт щётку и идет к Смоли.

Подхожу к Мраку, провожу ладонью по её тёплой шее. Он задирает голову и недовольно ржет.

— Ну, чего ты дёргаешься? — шепчу тихо. — Я тут. Всё в порядке.

Джон стоит у сарая, прислонившись плечом к косяку, и внимательно смотрит на нас. В глазах у него больше нет той вспышки ярости.

— Долго ещё будете стоять и друг на друга не смотреть? — бурчит он. — Лошади не почистятся сами. Да и воды им надо. Ведро там, у колодца.

Кайл хмыкает, проводит щёткой по боку Смоли.

— Есть, сэр! — усмехается он.

Джон не выдерживает — качает головой, пряча улыбку в уголках губ, но тут же снова натягивает на лицо суровую маску.

— Надо же, какой послушный, — бурчит он. — Только смотри, моя доброта до твоего первого косяка. Ослушаешься — я тебе быстро напомню, кто тут главный.

Бросаю косой взгляд на Кайла. Он подмигивает мне. Выпучиваю глаза и тут же отворачиваюсь к Мраку, прячу улыбку в воротнике куртки. От греха подальше… В моём списке желаний отсутствует графа «получить хлыстом по спине» — особенно от Джона, у которого рука тяжелая, а терпение кончается быстрее, чем вода в ведре Мрака.

Мрак косится на меня тёмным глазом, будто понимает всю эту нелепицу: взрослые люди, а ведут себя как подростки, которым лишь бы переглянуться да посмеяться, пока никто не видит. Тянусь к нему, глажу по телу, чувствую под ладонью, как перекатываются мышцы, как дышит это большое, сильное животное — и от этого простого ощущения приходит какое-то тихое, будничное спокойствие.

Джон, чертыхаясь, ловит курицу, кладёт её на пень. Короткий взмах топора — голова пернатой летит в сторону, тело продолжает дёргаться, брызжа алой кровью. Джон держит ее за крылья, идёт к кирпичному сараю. Строение без окон, раньше там зимовали овцы, но потом вроде как туда начали скидывать всякий хлам.

— Дед, ты куда её понёс? — смотрю ему вслед, провожу щёткой по черной шерсти Мрака.

— Курица сама себе не ощиплет, — бросает он, не оборачиваясь, шагает уверенно.

Джон подходит к сараю, снимает с шеи веревку с ключом, отмыкает тяжелый навесной замок и исчезает внутри.

Переглядываемся с Кайлом. Я веду плечом:

— У пенсионеров свои причуды.

— У нас вся семейка с особенностями, — ухмыляется Кайл.

Глава 25

Прошло уже несколько месяцев нашего здесь пребывания. С учетом отдаленного месторасположения нашего обитания от городов твари нас посещают редко. Жить стало спокойнее. Иногда даже слишком спокойно.

Сейчас зима. Все окутано снегом. Единственное развлечение дома — чтение книг.

Чтобы хоть как-то разнообразить однообразные дни и уединиться, мы с Кайлом раньше ездили на охоту. Но, как я уже сказала, сейчас зима, а зимой морозить голый зад, хоть и подогретый страстной похотью, совсем не хочется. Я стала отказываться от предложений Кайлавыехать на природу. Он стал психовать и пытаться давить на меня.

С учетом упертости наших характеров и невозможности договориться мы начали отдаляться друг от друга. Чувство, которое я называла любовью, стало гаснуть, как пламя угасающей свечи. Нет, я продолжаю испытывать трепет во время близости, продолжаю быть привязанной к нему невидимой веревкой духовной зависимости, продолжаю нуждаться в нём. Но нет того всепоглощающего чувства любви, которое испепеляет изнутри. Бытовуха сожрала всё.

Да и поведение Кайла последнее время мне не нравится. Он практически отсутствует дома, постоянно шарит по округе в поисках лучшего места… Я до сих пор не понимаю, какое место может быть лучше этого. Тут есть всё для жизни. В так называемом погребе, который оказался бункером, — уйма запасов. Начиная от батареек и заканчивая патронами. Различные консервы, крупы, семена для выращивания овощей, злаков и прочих культур. Джон подготовился основательно, словно был осведомлён задолго до апокалипсиса.

На мои вопросы, откуда он знал, что произойдёт катастрофа, он коротко ответил:

— Только дурак этого не мог знать.

И всё. Больше никакой информации я из него так и не выудила.

Кайл… Ему не сидится на месте. А мне хватило приключений, пока мы сюда добирались. Моей психике нужен отдых. Я прекрасно справляюсь с отсутствием общения с большим количеством людей. Меня никогда и не тянуло быть в толпе. А сейчас, когда быть с чужаками смертельно опасно, поиски каких-то призрачных островков с выжившими — полнейший сюр.

Сегодня Кайл ушёл ещё до рассвета. Сказал, что пойдет проверить дальние ловушки, но я знаю: он не столько ловушки проверяет, сколько ищет повод не находиться дома.

Подхожу к стойке, на которой стоят баллоны с различным компотом. Синеватый свет лампы блестит на стекле консервации. Воздух в подвале сухой, холодный, пахнет сухими травами, пылью, чесноком и землёй. Вентиляция тихо гудит, контролирует влажность и температуру — в каждом отсеке свои параметры, чтобы поддерживать всю провизию в состоянии годности как можно дольше.

Слышу шаги за спиной — и сразу узнаю их по ритму. Это Кайл. Зря он спустился сюда. В моей груди сейчас бушует шторм на максимальных баллах, волны ярости накатывают одна за другой, смывая остатки терпения. Калейдоскоп негативных эмоций пульсирует в сознании, каждый осколок режет изнутри. Хочется врезать ему от души, встряхнуть, вколотить в него хоть каплю понимания… Но я пока держу себя в узде — потому что если сейчас сорвусь, мы разругаемся окончательно.

Кайл вернулся пару часов назад — усталый, промерзший, весь в снежной наледи.

Мы с Джоном отговаривали Кайла от поездки, предупреждали, что кобыла может поскользнуться, не заметить под глубоким снегом яму или какое-либо препятствие и повредить себя или всадника. Но Кайл, как обычно, самый умный и крутой: с ним такого никогда не случится. Никогда не говори «никогда». Результат не заставил себя ждать. Благородное животное пострадало.

Джону пришлось прекратить мучения Смоли. Я не смогла смотреть на это, не смогла слышать этот последний вздох, который был громче любого крика.

Я спряталась в подвале, чтобы ничего не видеть, не слышать, не чувствовать.

Около двух часов дедушка Джон разделывает тушу наверху, а я сижу тут и пускаю сопли, злясь на себя за эту слабость и ещё сильнее — на Кайла за то, что он виновен, но ведет себя как нивчем не бывало.

Он останавливается в шаге от меня, и я чувствую его тяжёлый, неловкий взгляд.

— Ада… — начинает он, голос хриплый.

Я не поворачиваюсь. Смотрю на баллоны, на ровные ряды банок, на эти маленькие стеклянные крепости, в которых спрятано лето, солнце, тепло — всё то, чего сейчас так не хватает.

— Не надо, — выдавливаю сквозь зубы. — Просто… уйди.

— Я знаю, что ты злишься. И ты имеешь право…

Он замолкает, тишина становится густой, почти осязаемой. Слышно только, как гудит вентиляция и как где-то размеренно капает вода.

— Я не просто злюсь. Я в бешенстве, — продолжаю я, всё так же не глядя на него, потому что если посмотрю — либо заплачу, либо ударю. — Она тебе верила. А ты… ты просто взял и убил её.

— Прости, но так вышло.

Поворачиваюсь к нему, смотрю прямо в глаза — и не вижу там ни капли раскаяния, ни тени сочувствия. Только привычную дерзость, будто всё, что только что произошло, — не больше чем шалость, не стоящая и минуты раздумий.

— Знаешь, мне кажется, что когда-нибудь и со мной может выйти так, — сдержанно говорю ему.

Кайл тяжело выдыхает, заправляет мои волосы за ухо. Пальцы холодные, и от этого прикосновения по коже не бегут привычные мурашки, не вспыхивает искра — только расползается ледяное презрение, горькое и тяжелое.

— Ты, как всегда, всё гиперболизируешь, — ухмыляется он. — Это всего лишь животное, а в твоих глазах столько ненависти, будто я виновен в гибели Джона, а не кобылы.

— Какой же ты сейчас мерзкий, — с прищуром выплевываю слова.

— Сейчас я исправлю это, — он наклоняется, легко касается моих губ.

Отворачиваю голову, но он не отступает, продолжает напирать. Прижимает меня спиной к металлическим стойкам — холод просачивается сквозь ткань водолазки.

— Наконец-то мы одни, — его руки ложатся на мои ягодицы. — Я соскучился по этой сочной заднице.

Пытаюсь оттолкнуть его, но это как биться о каменную стену.

— Кайл, отвали. Мне не нравится твоё потребительское отношение ко мне.

Он лезет под кофту, будто не слышит ни слова.

— Раньше тебе всё нравилось. Решила поиграть в недотрогу? — он игриво двигает бровями, проводит языком по моей шее, и меня передергивает от отвращения.

— Прекрати, — толкаю его ладонями, вкладывая в этот толчок всю накопившуюся злость.

— Да что с тобой?! — он хватает меня за запястья, сжимает чуть сильнее, чем нужно, и в его глазах мелькает раздражение, смешанное с непониманием. — Ада, ты изменилась. Стала как старая карга — постоянно ворчишь и всем недовольна!

Рывком дергаю руками, освобождаясь из его хватки. Кожа горит там, где он держал.

— Так вали отсюда. Найди себе ту, которая будет тебе под стать, — шиплю ему прямо в лицо. — Ты, видимо, этим и занимаешься каждый день.

На секунду между нами повисает тяжелая тишина — он смотрит на меня, будто пытается разглядеть в моих глазах шутку. Но там нет ничего, кроме усталости и горькой ясности: всё, что было между нами, сейчас рассыпается на острые осколки, и собирать их никто не собирается.

Кайл отступает на шаг, опускает взгляд, проводит ладонью по затылку — этот жест вдруг делает его не дерзким хищником, а просто уставшим, запутавшимся парнем, который не знает, как вернуть то, что сам же и сломал.

— Вот так просто? После всего, что между нами было? — он склоняет голову к плечу.

— Я прошу тебя просто не трогать меня сейчас, — выдыхаю, стараясь не сорваться, не дать злости снова взять верх. — Ты продолжаешь меня провоцировать, даже когда я прямо говорю, что мне нужно остыть.

— Я могу вообще уйти. Навсегда, — бросает он, слова звучат как удар.

— Решил манипулировать мной?

— Констатирую факт, — отвечает ровно.

— Если тебе плевать на меня, то вали куда хочешь, — говорю, а сама слышу, как дрожит голос, и ненавижу себя за эту дрожь.

— Получается, тебе тоже плевать на меня?

— Во-от, теперь всё стало на свои места, — ядовито усмехаюсь, качаю головой. — Ключевое слово — «тоже». Какого чёрта происходит, Кайл?

— Я уже сотню раз тебе говорил! — он взрывается, резко разворачивается и начинает ходить из стороны в сторону, сжимая и разжимая кулаки. — Мне плохо здесь! Я задыхаюсь в четырёх стенах. Мне надоело сидеть со стариком, слушать одни и те же истории по кругу. Мне нужна воля! Нужна работа. Мне нужно чувствовать себя нужным и важным! Я погибаю тут, Ада, пойми ты это наконец…

Он останавливается и смотрит на меня с такой тяжелой грустью, что на мгновение я чувствую себя чудовищем — будто это я держу его здесь насильно, будто это из-за меня он теряет себя. Но это мгновение быстро проходит, уступая место моей правде.

— А ты пойми меня, Кайл, — стараюсь говорить как можно сдержаннее, чтобы каждое слово было без лишних эмоций. — Мне тут хорошо. Я не стремлюсь занять какой-либо пост, не хочу участвовать в бесконечных боях с тварями, рисковать жизнью ради других. Меня полностью устраивает моя жизнь здесь. Я не пытаюсь быть кем-то значимым.

— Раньше ты такой не была, — он смыкает губы

— Так и мир был раньше другим. И ты, Кайл, тоже был другим.

— Да пошла ты, — бросает он, резко разворачиваясь на месте. — Подумай над своим поведением, Ада. А то останешься на всю жизнь в заточении. Будешь болтать с курами и помидорами.

— Лучше с ними, чем с дебилом, как ты! — выкрикиваю ему вслед.

— Я ушёл. Когда вернусь — не знаю… и вернусь ли, — он поднимается по лестнице, шаги тяжелые, резкие.

— Не вздумай трогать Мрака!

Хватаю со стеллажа баллон с вишневым компотом. И бегу следом, перепрыгивая через ступеньку, чувствуя, как сердце колотится в висках, а в груди разрастается пустота, которую ничем не заполнить.

Кайл поспешно надевает куртку, лицо напряженное, искажено злостью. Желваки без остановки ходят ходуном. Брови образовали глубокую морщину на переносице. Он хватает рюкзак, перекидывает через плечо, берет автомат.

— И куда ты пойдешь? — с грохотом ставлю банку на стол.

— Туда, где меня будут ценить, — безэмоционально отвечает он. — Подальше от токсичных людей…

— Чего? Токсичных людей? Ты вообще в своём уме? — голос срывается, и я ненавижу себя за эту дрожь, но не могу ее удержать. — Ты сейчас из-за одной ссоры… ты всё перечёркиваешь?

Он поднимает на меня тёмный, острый, леденящий душу взгляд, от которого внутри всё обрывается. Кайл никогда так на меня не смотрел. Никогда в его взгляде я не видела ненависти ко мне, а сейчас… Сейчас всё становится понятно: пришёл конец всему, что было между нами. Я надоела ему. У нас разные взгляды на будущую жизнь, и никто из нас не хочет уступать.

— Ада, нам нужно остыть и подумать… — Кайл смотрит в пол, сжимает и разжимает кулаки. — Тебе нужно подумать: со мной ты или нет.

— Я давно всё решила, Кайл… — шепчу, закусываю губу, чтобы она не дрожала. — Видимо, нам с тобой не по пути.

Он замирает у двери. Поворачивает голову на меня — в глазах мелькает острая, болезненная искра.

— Не делай поспешных решений. Думай, Ада, думай.

Я открываю рот, чтобы ответить, что ничего тут нет поспешного — что это копилось неделями, месяцами, что каждый его уход, каждый взгляд мимо, понемногу выжигали из меня надежду, что мы сможем снова быть как раньше.

Но он выбегает на улицу. Дверь за ним хлопает с такой силой, что по стенам идёт лёгкая дрожь.

— Ты куда? — в проходе появляется Джон, весь испачкан лошадиной кровью, рукава закатаны, на коже темные разводы, перемешанные с инеем. Он непонимающе смотрит Кайлу вслед, потом переводит взгляд на меня.

— Воздухом подышать, — глухо звучит голос Кайла с улицы. Ветер подхватывает его слова, рвёт на части. Снег падает стеной, ничего не видно дальше вытянутой руки.

Делаю шаг к двери, хочу схватить куртку, выбежать следом, догнать, встряхнуть, заставить посмотреть мне в глаза и сказать всё до конца. Но ноги будто наливаются свинцом.

Джон закрывает дверь, щелкает щеколдой.

— Из-за чего погрызлись? — спрашивает он.

— Компот не поделили, — сухо отвечаю, отворачиваясь к столу, к банке с вишневым компотом.

Делаю глубокий вдох, справляясь с внутренними переживаниями. На горле будто стягивается металлический ошейник обиды и разочарования — тяжёлый, жёсткий, не дающий нормально дышать. Машинально массирую шею, пытаюсь ослабить это давление, но оно не снаружи, оно внутри, и никакими пальцами его не ослабить. В груди — мандраж, мелкая, противная дрожь, которая не унимается.

Мозг не даёт успокоиться, заставляет переживать за всё сразу: за то, что Кайл ушёл в никуда, туда, где зима, снегопад, мутанты и живые мертвецы, а он один… За то, что всё рухнуло — и наша дружба, и то, что мы называли любовью. За то, что я знала, что так будет, и всё равно поддалась чарам Кайла, своим природным инстинктам и гормональным всплескам. А теперь… теперь я места себе не нахожу. Нужно срочно чем-то себя занять, иначе эти мысли сожрут меня заживо.

Джон смотрит на меня, облокотившись о стену.

— Бздык сойдёт и вернётся, не волнуйся ты так… — он отталкивается от стены, делает шаг ко мне. — Адачка, на тебе лица нет.

Я пытаюсь выдавить улыбку, но она получается кривой.

— Дед, ну ты и воняешь, — киваю на Джона, который сейчас больше похож на мясника-маньяка. — Снимай одежду, я постираю.

Он фыркает, словно только этого и ждал. Стягивает пропитанную кровью кофту, бросает её на пол.

— Пока ты будешь стирать, я искупаюсь, — говорит он буднично, как будто ничего особенного не происходит. — А после мы выпьем чаю, и ты мне всё расскажешь.

— Ага, — киваю, понимая, что правду рассказать я всё равно не смогу.

Глава 26

Сгребаю вещи с пола, закидываю в пластиковый таз. Слышу бряканье о пластик. На рубашке, пропитанной кровью, лежит ключ — тот самый, который Джон всегда носит на шее. Веревка зацепилась за пуговицу, и, видимо, он не заметил, как снял его вместе с кофтой.

Что же ты скрываешь под этим замком, дед?

Беру ключ в пальцы. Несколько секунд стою, взвешивая: любопытство тянет вперёд, а здравый смысл шипит, что лезть в чужие тайны — плохая примета, можно как минимум лишиться носа. Но любопытство берёт верх.

Мне интересно, что может быть в том сарае. Золото, бриллианты? Сейчас это не ресурс, а просто побрякушки. То, что по-настоящему ценно, Джон держит для нас в свободном доступе: еда, патроны, крупы, инструменты. Даже представить не могу, что он прячет за теми стенами.

— Нужно проверить, — киваю себе.

Накидываю куртку, натягиваю сапоги. Останавливаюсь у входной двери, прислушиваюсь: вода продолжает шуметь. Отлично. Быстро сбегаю туда и назад. Никто не заметит.

Выхожу во двор. Мороз тут же щиплет кожу, кусает за уши. Крупные хлопья снега тихо опускаются вниз, ложатся на плечи, на ресницы, делают мир мягче, хотя он таким не является. Вечереет. Небо наливается густой синевой, почти фиолетовой, будто кто-то пролил чернила по краю горизонта.

После разделки Смоли участок похож на место побоища. Снег окрасился в алый, местами уже припорошён свежим снегом. Ускоренным шагом иду по скрипучему снегу. Зимний воздух смешался с запахом железа, и этот запах въедается в ноздри, оседает на языке металлическим привкусом.

Замираю возле

Глубоко втягиваю ледяной воздух. Легкие обжигает, и это приводит в чувство. Времени на рефлексию нет. Нужно успеть вернуться до того, как Джон выйдет из душа.

Ключ ложится в ладонь. Вставляю его в скважину — он входит туго. Поворачиваю. Щёлк. Звук выходит очень громким в этой заснеженной тишине.

Тяну тяжелую дверь на себя. Внутри темно, только узкая полоса света из приоткрытой двери ложится на пол, выхватывает из темноты угол полки, край ящика, что-то металлическое, тускло поблескивающее.

Делаю шаг внутрь. Запах здесь такой: старая древесина, плесень, немного машинного масла, крови и… гнили.

Протягиваю руку, щёлкаю выключателем.

Крик вырывается из глотки сам, пытаясь вытолкнуть весь ужас наружу. Отстраняюсь назад, упираюсь бедром в край тумбы, закрываю рот ладонями. Сердце каменеет от ужаса, боль разрывает грудь, как будто кто-то выстрелил в нее из винтовки.

— Мам… папа… — выдыхаю я.

Руки безвольно свисают вдоль тела, пальцы немеют. Я не хочу признавать, что вижу это.

У стены напротив стоят те, кого я любила, кто подарил мне столько любви и заботы, кого я искала, ждала, кому шептала ночами: «Только бы вы были живы». Я верила, что когда-нибудь мы встретимся. И вот мы встретились. Бойтесь своих желаний: иногда они исполняются совсем не так, как нам того хотелось.

Отец держит в синюшных пальцах кусок мяса, жадно вгрызается, с ловкостью отрывая большие куски и глотая почти не жуя. В боку у него несколько пулевых отверстий, кровь давно почернела на бирюзовой рубашке. На шее — рваная рана.

Мама… Она тянет ко мне руки, мизинец сломан, смотрит вбок. Пальцы чёрные, руки измазаны в крови и грязи по плечи. Зелёный свитер разорван на груди, молочные железы отсутствуют — следы от зубов говорят о том, что их съели. Ее шикарные темные волосы, которыми я так восхищалась, сейчас сбиты в один сплошной ком, редкие пряди прилипли к искаженному злобой и голодом лицу. Красные, безумные глаза светятся яростью, низкий рык вибрирует из оскаленного рта. Ошейник не даёт ей схватить меня, цепь лязгает при каждой ее попытке рвануться вперёд. Буквально метр — и Сиера схватит меня в объятия. Смертельные объятия. Объятия, которые закончат все земные мучения, стоит только сделать пару шагов.

Я не могу пошевелиться. Не могу закричать снова. Не могу даже дышать. Мир померк. Слезы текут по щекам.

За спиной раздается тяжелый, знакомый шаг. Медленный скрип снега.

Джон.

Он останавливается рядом, не смотрит на меня, не пытается увести. Он смотрит туда, в угол, где стоят мои родители.

— Почему? Почему ты обманывал нас? — сжимаю кулаки до боли в костяшках, эта боль хоть немного заземляет, не дает рассыпаться на осколки. — Ты ведь всегда учил — не лгать своим. А сам… сам столько времени врал.

— Я не смог, — хрипло отвечает Джон. — Не смог разрушить твои надежды. Не смог признаться, что не уберег их. Что пришел слишком поздно. Что ничего не сумел сделать.

Он наклоняет голову, прячет лицо в ладонях, и я вдруг замечаю, как дрожат его плечи.

Солёные капли текут по моим щекам, горло стянуто бессилием, и даже плакать получается как-то глухо, без всхлипов.

— По-твоему, призрачные надежды лучше правды? — дрожащими пальцами стираю холодные дорожки с кожи, но они тут же появляются снова.

— Прости, пожалуйста… — он опускает руки, смотрит на меня, и в его глазах столько боли, что она отзывается в том месте, которое еще умеет жалеть. — Это оказалось сильнее меня. Я столько повидал на своём веку, столько смертей, столько горя, что думал: меня уже ничем не прошибешь и я все могу. А тут… тут я растерялся, как мальчишка. Я не знал, что делать.

Джон осторожно, будто боится спугнуть, обнимает меня. В моей груди борется желание оттолкнуть его как предателя — за эту ложь, — и в то же время я понимаю его. Наверное, как никто другой. Потому что и сама столько раз выбирала не говорить правду, чтобы не сделать больно. Потому что иногда правда — это топор, а не нож: она не режет, она рубит сразу большой кусок.

— Ты должен был сказать, — шепчу, утыкаясь лбом ему в плечо. — Черт…

Джон не спорит, потому что знает: я права.

Мама снова дёргает цепь, и этот лязг врезается в сознание, как напоминание: больше ждать некого. Отец глухо рычит.

— Как? Как это случилось? — закрываю глаза, стискиваю челюсти так, что зубы скрипят. В грудной клетке всё горит, с каждой секундой осознания, что в этом сарае находятся мои родители, которые стали мёртвыми тварями, во мне умирает что-то человеческое.

Джон со стоном выдыхает, расстегивает верхние пуговицы клетчатой рубашки. Отступает на шаг от меня.

Сиера и Марк тут же реагируют: вдвоём клацают зубами, хватают пальцами воздух в полуметре от Джона, пытаются ухватиться за желанную добычу.

— Я без перерыва искал вас всех, — начинает Джон. На лбу у него испарина, хотя мороз давит такой, что пробирает до костей. — Рыскал по округе в надежде успеть… Я… я нашёл их неподалёку от Мрока. Даже после смерти они не расстались. Ада, они шли сюда. Понимаешь? Они шли по направлению к дому. Значит, они все понимают…

Плечи Джона дрожат, он начинает рыдать — не всхлипывать, а именно рыдать, тяжело, с надрывом, как плачут мужчины, которые переживают самое страшное горе в своей жизни.

— Знаешь, когда я их увидел… думал, умру на месте. Мой сынок… он шёл впереди, Сиера, хромая, следовала за ним. Они шли ко мне. Ко мне. И я должен был… должен был сделать то, что делают, когда уже ничего нельзя исправить. А я не смог. Рука не поднялась. Я притащил их сюда, приковал, кормил, держал, чтобы… чтобы они не стали хуже. Чтобы не тронули никого. Чтобы хоть так сохранить их.

Смотрю на этого мужчину, который всегда был уверенным, большим и сильным, который всегда знал, что делать и как правильно, будто у него внутри был компас, не сбивающийся ни от метели, ни

Какими бы мы ни были бесстрашными, бесчувственными, сильными — всегда найдётся то, что загнет нас в три погибели, ударит туда, где нет брони, и трахнет без прелюдий.

Качаю головой, в которой шумит кровь, зрение слегка затуманено, как и мысли. Всё сливается в одну серую, вязкую массу.

— Деда, ничего они не понимают. Они мертвы, и мы обязаны отпустить их, — бросаю взгляд на маму: кожа вот-вот лопнет в том месте, куда впивается ошейник. — Они не заслуживают сидеть на цепи, как вшивые псы.

— Ада, я не смогу, — Джон берёт мою ладонь ледяными пальцами. — Я не смогу этого сделать. Это мой сын… сыночек мой… Господи, за что?! — кричит он, задрав голову вверх, будто небеса могут дать ему ответ, который он столько месяцев искал в тишине и темноте.

Мне хочется орать с ним в унисон, сорваться в крик, в истерику, выплеснуть эту боль, которая давит на грудь, разрывает изнутри. Но я понимаю: если мы оба сорвемся, если оба начнём выть от бессилия, ничего не изменится. Истерика не вернёт никого из мёртвых, не снимет ответственность, не сделает этот мир справедливее.

Всё кончено. Теперь нужно завершить мучения любимых людей, а потом… потом как-то справиться со всем этим. Как-то пережить утрату и то, что мне предстоит пустить им пули в лоб.

— Я возьму это на себя, — проглатываю тошнотворный ком, который стоит в горле, давит изнутри. — Пойду за оружием, а ты выйди отсюда. Ты неважно выглядишь. Не надо тебе на это смотреть.

Джон побледнел ещё сильнее. Губы приобрели синеватый оттенок, лоб блестит бисером пота.

— Снова Кайла нет, когда он так нужен… Конченый ублюдок, — цежу сквозь сжатые зубы, разворачиваюсь к выходу.

— Внучка, подожди… — доносится слабый голос Джона.

Оборачиваюсь. Он хватается рукой за грудь, глаза округляются, рот приоткрывается, и он валится назад.

— Блять! Джон! — ору, пытаюсь дернуть его за рубашку на себя, но он слишком тяжёлый, а у меня нет сил, чтобы удержать эту тяжесть.

Он падает, ударяется головой о колени Марка, тот отшатывается назад.

Реактивно наклоняюсь, хватаю Джона за щиколотки, тяну на себя что есть сил. Сердце бьётся в глотке, уши заложило, язык онемел, мир сузился до одного движения: тащить, тянуть, спасать.

И тут Сиера, как кобра, бросается на него. С хрустом вгрызается в шею, вырывает кусок плоти. Кровь фонтаном окропляет всё вокруг — стены, пол, моё лицо, мои руки. Тёплая, липкая, она оседает на коже. Меня на секунду парализует.

Тело Джона бьёт мелкая судорога, ботинки стучат по полу. Марк встает на колени и начинает жрать лицо человека, который был его отцом.

Я делаю шаг назад, врезаюсь спиной в дверь, пальцы скользят по бетону, ищут за что ухватиться, но не находят. В груди — не крик, не плач, а какая-то пустота, черная, бездонная, которая поглощает все звуки, все мысли, все чувства.

Время остановилось.

Вываливаюсь из двери, поскальзываюсь, но удерживаюсь на ногах. Тело отказывается сдаваться, даже когда разум уже готов. На глаза попадается топор: он торчит из бревна рядом с тушей лошади. С трудом выдергиваю его — руки скользят по мокрой от снега рукояти, пальцы не хотят слушаться, но я заставляю их сжиматься крепче.

Захожу обратно в сарай. Джон уже не дёргается, лежит, раскинув руки. Марк отгрызает губу, чавкает. Сиера быстро слизывает кровь из кровоточащей раны.

Замахиваюсь топором.

— А-а-а-а-а… — дикий крик рвет горло. Лезвие топора вонзается в голову матери. Влажный хруст, череп лопается. Дергаю оружие на себя — оно выходит тяжело, с сопротивлением. Сгустки крови падают на тело дедушки. Сиера утыкается лицом в его грудь и больше не шевелится.

Меня шатает, кидает в сторону, сознание так и норовит меня покинуть, но я держу себя в руках — цепляюсь за ярость, за холод, за необходимость закончить это до того, как я перестану быть способна что-либо делать.

Марк, завидев, что Сиера мертва, вскакивает на ноги и прыгает в мою сторону. Успеваю размахнуться и ударить первой. Топор входит ему в лоб, капли крови и черной слизи попадают мне на лицо и волосы. Он с грохотом заваливается назад.

Понимаю, что всё это время я не дышала. Рваный вдох раскрывает лёгкие. Руки дрожат, а вместе с ними начинает дрожать все тело — крупная, неукротимая дрожь, которая говорит: «Теперь придётся с этим жить».

Нужно успеть отпустить Джона, иначе мне конец: если я рухну в обморок, а он в этот момент обратится, всё будет зря. Хотя, может, это было бы и к лучшему. То, что сейчас я испытываю, наверное, не сравнимо ни с одной физической болью.

Берусь за рукоять топора, упираюсь ногой в плечо Марка, со всей силы дергаю черенок вверх. Он, хрустя костями, выходит; часть лобной кости повисает на нём, цепляясь лоскутом кожи. Тошнота, отчаяние, отвращение, бессилие, жалость, злость, обида… Можно бесконечно перечислять то, что вихрем крутится в груди, но ни одно слово не опишет мои чувства.

Смотрю на изуродованное лицо Джона. Картинка искажается от льющихся слез, они текут по щекам, смешиваются с кровью. Из-за одной ошибки, из-за одной лжи он лежит здесь. Ему уже не больно. А вот мне… Как мне с этим жить?

— А-а-а-а! — снова животный крик, и топор пробивает голову Джона.

Разворачиваюсь и выбегаю из сарая. Ноги не гнутся, спотыкаюсь на выходе, падаю лицом в снег. Льдинки царапают кожу. Переворачиваюсь на спину.

Небо надо мной — чёрное, тяжёлое, без единого просвета, словно само небо скорбит и не знает, что делать с этой скорбью. Снег ложится на ресницы, на щёки, пытается остудить жар, который сжигает меня изнутри.

Крупные хлопья кружат в тёмном небе, тело промерзает в сугробе. Веки тяжелеют. Понимаю: нужно встать, иначе усну и замерзну. Но не могу себя заставить.

Чувство вины рвёт сердце на части. В груди — гулкая пустота. Больше нет цели. Больше не осталось тех, кто меня любит.

Я убила их. Я.

Кайл ушёл. Я осталась одна. Совсем одна. Брошена, как бездомная собака, которую приручили, показали, что такое любовь, а потом выбросили обратно в метель — и сказали: «Выживай дальше сама».

Но я не хочу выживать. Больше не хочу.

Снег продолжает падать, укрывая меня. Закрываю глаза. Всего на мгновение. Пусть

Фигура выныривает из белой пелены. Кайл. Лицо бледное, глаза расширены. Падает на колени рядом, хватает меня за плечи, трясет.

— Ада! Ада, смотри на меня! — кричит он, голос срывается, дрожит, в нем столько страха, что он звучит как мольба. — Ада, пожалуйста, открой глаза!

Я хочу что-то сказать, но слова не идут. Вместо этого просто смотрю на него.

Он замирает, когда видит кровь на моем лице, на руках, на одежде. Потом смотрит в сторону сарая, и по его лицу пробегает тень ужаса.

— Что ты сделала… — шепчет он.

— Родители… Все… мертвы, — отрешенно отвечаю я.

Кайл притягивает меня к себе, прижимает к груди, закрывает от всего этого мира, от того, что я только что совершила. И я позволяю себе обмякнуть в его руках.

Глава 27

— Ада, прости, что меня не было рядом, — тихо говорит Кайл мне в макушку.

— Я, наверное, должна сказать тебе, что ты не виноват и не нужно извиняться, но… Кайл, ты чёртов ублюдок. Ненавижу тебя, — упираюсь влажной от пота спиной в его грудь.

— Согласен, — чувствую на макушке лёгкое прикосновение губ. — Если бы можно было всё исправить… если бы я только знал…

— Ничего уже не исправить, — резко перебиваю его, не хочу слушать эти «если бы». Они ничего не стоят, когда перед глазами стоит то, что я сделала. — Я ощущаю себя ничтожеством. Внутри пустота, словно меня выжгли напалмом, и я не представляю, как мне вернуть себя. Как жить с этим.

— Я помогу тебе, — он крепче прижимает меня к себе. — Мы справимся. Вместе. Слышишь? Не ты одна. Ты все сделала правильно.

Делаю глоток из бутылки. Виски обжигает горло, но не приносит облегчения. Не даёт того тепла и расслабления, на которое я надеялась. Вместо этого по телу прокатывается горькая волна, и кажется, что это только подпаливает края той пустоты, которая теперь живёт внутри.

Мы стоим в ночи, смотрим на костёр, в котором горят тела наших родных. Пламя лижет почерневшие доски, жадно глотает дерево и то, что от них осталось. Дрова трещат, мелкие искры улетают в чёрное небо, унося с собой крупицы памяти.

Снег кружит между деревьев, тихо ложится на нас, словно хочет припорошить эту боль, сделать её не такой острой. Но не выходит.

Воздух наполняется запахом костра и горелого мяса. Тяжёлый, горький, въедающийся в кожу запах. Вот так пахнет человек, когда его сжигают, — он пахнет жареным мясом.

Без души мы просто мясо.

А я не хочу быть мясом. Мне нужно вернуть себе душу. Не ту, что была раньше — её уже не вернуть, она сгорела вместе с надеждами, с детскими воспоминаниями, с верой в то, что всё будет хорошо. Мне нужна новая душа. Грубая, шершавая, выточенная из боли и пепла, но настоящая. На это потребуется время, но у меня его предостаточно. Спешить уже некуда. Спасать уже некого.

Хотя спасать теперь мне придётся саму себя.

Мрак фыркает неподалеку, отдыхает после работы. Ему пришлось тянуть телегу с тремя трупами по глубокому снегу — и он справился. Лошадь не рассуждает о смысле, не терзается виной. Она просто делает то, что должна. И в этом есть жестокая правда, которой мне сейчас не хватает.

— Я сделала то, что должна была сделать, — говорю сама себе.

— Да. Ты сделала все правильно. Прости, — снова шепчет Кайл, и я знаю: он будет извиняться еще долго.

Я не отвечаю. Не потому, что не хочу прощать. Просто слова сейчас — как стекло в горле: режут, ранят и не помогают.

Костёр догорает. Пламя становится тише, оседает, превращается в красные угли.

И когда последний уголёк почернеет, я подниму голову. Посмотрю вперёд. С упрямством. С тем самым упрямством, которое заставляет вставать, даже когда каждая клеточка кричит: «Хватит! Сдайся! У тебя ничего не получится!».

Потому что я — не мясо. Я — Ада Фарт. И я буду жить.

Конец второй книги.