Звездные Войны без войн

Синдром Дракнара

У света, бьющего в глаза, отвратительный химический привкус. Когда веки смыкаются, привкус не исчезает, и это кажется обидным до слез. Мокрая дорожка на щеке отзывается болезненным холодом, но поднять руку, чтобы вытереть ее, не получается, и это уже пугает. Пугает до животного страха, до сердца, которое заполошно колотится у самого горла пойманным птенцом, до отчаянного рывка...

Скрежет и грохот в ушах, все плывет, виски сжимает режущей болью, и я не сразу понимаю, что это голос. Человеческий голос. Ботаны говорят немного иначе.

- Вы очнулись, мисс Келли? Сейчас я позову доктора.

Где-то слева пульсирует вспышка. Для того, чтобы повернуть голову и посмотреть на нее, мне потребовалась целая вечность. Я точно знаю, что видела ее раньше, но не сразу вспоминаю, где и когда. Это оказался сигнал вызова дежурного врача.

Я в больнице.

Я снова в больнице.

Который раз?

Кажется, третий. Или четвертый?

Мигающий свет гаснет в густых сумерках.

Не помню...

- Доктор, давайте договоримся: вы будете разговаривать со мной на понятном мне языке, а я не буду падать в обморок, устраивать истерики и портить вам окна.

По-моему, очень щедрое предложение. Непонятно, почему врач кривится. Зуб болит?

- Понимаете...

- Неа! - мне весело. Я понимаю, что это нехорошее веселье, но мне сейчас наплевать. - Я не понимаю. В позапрошлый раз мне поставили диагноз, успешно пролечили и отпустили домой. В прошлый раз поставили диагноз, пролечили и отпустили домой. Сейчас вы мне снова ставите диагноз, утверждаете, что все в порядке, и я могу быть свободна. Все три диагноза разные, все в порядке. Сказать, почему я вам не верю?

Доктор вздыхает и смотрит на меня несчастными глазами. У ботанов очень выразительные глаза. Не знаю, почему. Может быть, из-за того, что мимика беднее человеческой?

- Я работаю в архиве, док, - напоминаю я ему. - В отделе статистики. Это значит, что некоторые закономерности я просто не умею пропускать мимо глаз. Все три случая начинаются одинаково: раз, и меня нет, а когда я снова есть, я почему-то у вас в больнице. Никаких предварительных симптомов, никаких признаков того, что я собираюсь заболеть. Все три случая произошли с промежутком в два года. Все три - редкие заболевания. Я уточняла. В сети можно найти все, если уметь искать. Я архивная мышь, я умею. В архиве я искала тоже. За охваченный наблюдениями период истории Ботавуи медицинская статистика не отмечает ни одного случая заболевания одного и того же разумного обитателя планеты всеми тремя этими заболеваниями в любой последовательности. Даже двумя - и то не нашла... Так что со мной? Просто скажите мне правду. Потому что через два года я снова окажусь у вас, и вы снова будете рассказывать мне сказки о том, что я подцепила какую-то неведомую хрень с пыльных документов в архиве. Ведь так?

Врач смотрел на меня, теребил бородку и молчал.

- Значит, так... Мне самой искать причину?

- Дракнар, - сказал ботан. - Синдром Дракнара. Не так-то просто, мисс Келли, смотреть на юную жизнерадостную девушку и говорить ей, что ты ничем не можешь ей помочь. Это очень редкое заболевание. Оно всегда начинается внезапно, маскируется под другие болезни, из-за этого врачи обычно ставят неверный диагноз и первые несколько циклов лечат не от того... Впрочем, если бы и знали - это не очень-то помогло бы. Дракнар не диагностируется обычными методами. И не лечится. Все сводится к тому, сколько циклов вы продержитесь. Четыре, пять... Ни один из достоверно известных больных не пережил пятого цикла даже при самом тщательном уходе и лечении. Все внутренние органы будут постепенно отказывать, и в течении ближайших четырех лет вы умрете.

Если бы он сейчас сказал, что я на самом деле не Келли Банон, архивный работник двадцати четырех лет от роду, а Император Палпатин, и у меня от государственных дел поехала крыша, я бы, наверное, была потрясена меньше. Я ожидала услышать...

Сейчас я уже не знала, что я на самом деле ожидала услышать. Я медленно поднялась, взяла сумочку, поправила прическу, хотя она была в полном порядке.

И ушла.

- ...а самое обидное - я не смогу побывать в самых красивых местах Галактики! Вот со всем можно смириться, а с этим - не могу! Я же с детства мечтала!

Сидеть на крыше небоскреба, сбросив босоножки и свесив босые ноги вниз, пить из горлышка теплый лум и жаловаться звездам, что я никогда не увижу их ближе, чем сейчас - это, наверное, не самое безопасное занятие. Но мне было все равно. Шел первый год моего возможно последнего цикла, и я не рассчитывала побить рекорд моих предшественников. Годом раньше, годом позже... Лучше, конечно, позже. Но - какая разница?

Что я за эти два или четыре года успею сделать такого, или увидеть, или узнать? Людям не хватает целой жизни...

Пустую бутылку я чуть не бросила вниз, потом спохватилась и аккуратно поставила рядом на крышу. Они там, внизу, бездумно тратят самое большое сокровище, какое есть в мире, но пусть не я буду тем, кто это сокровище у кого-то из них отнимет. Не хватало закончить жизнь убийцей...

На запястье сомкнулись чьи-то пальцы, и я заорала с перепугу, чуть сама не оглохнув от собственного визга. Замолчала, когда услышала, как кто-то визжит вместе со мной.

- Не прыгай, а? - попросил голос. Кажется, детский. - Я же тебя не удержу, вместе сорвемся...

Я села на корточки, пытаясь разглядеть того, кто меня схватил. В слабом свете, который доходил снизу, с трудом различила мальчишку. Второй рукой он вцепился в какой-то крепеж - что уж там на нем держалось, я не увидела, да и не интересно мне это было. А мальчишка интересным был. Потому что у него были завязаны глаза.

- Эй, ты что, слепой? - почему-то шепотом спросила я.

- Ну, что-то вроде, - таким же хриплым шепотом отозвался он. - Ты чего так орешь?

Я почувствовала себя идиоткой.

- А ты чего хватаешься? Я ж чуть на месте не умерла со страху, и прыгать бы не пришлось.

- Ну... Сидишь на крыше, пьешь, со звездами разговариваешь... - а голос хриплый. Сорвал, пока орал дуэтом. - Я и подумал...

- Руку-то отпусти, - попросила я. - Не буду я прыгать. Я доку обещала.

- Правда? - обрадовался он. - Это здорово. Только это... Я не могу.

Пальцы ему пришлось разжимать вдвоем.

- А ты что тут делал? - спросила я, когда мы сидели уже рядом, болтая ногами над бездной. - Я думала, тут никого нет...

- Тут тихо, - пояснил мальчишка. - Внизу шумно, а тут хорошо, никто не мешает... А сегодня слышу - ты... Тебе врачи летать не разрешают?

- Ну, что-то вроде, - ответила я. По-дурацки вышло, сама знаю. Но не рассказывать же ребенку...

- Знаешь, а это не так уж страшно, - серьезно сказал мальчишка. - Я вот их даже не вижу. А ты видишь. Ну, звезды эти. А еще ты можешь выйти в сеть и завести кучу друзей в разных местах галактики. И попросить, чтобы они присылали тебе записи самых красивых мест, которые видят. И получится, что твоя мечта исполнится. Ну, не сама, конечно, там побываешь, но если пофантазировать...

Мне почему-то стало стыдно. Ну да, он проживет долго. Наверное. И что толку, если он даже собственное лицо в зеркале не может увидеть? А я могу. А еще я до сарлачьей матери всего могу. Ну правда же.

И тут до меня дошло, что просто так слепые мальчишки не лезут на небоскребы, чтобы побыть в тишине. Это меня Спарк на своем спидере сюда завез и скоро заберет. А этот ведь своим ходом...

- А ты где живешь?

- Там, - он махнул рукой куда-то в сторону и вниз. - В приюте.

- В каком приюте? - опешила я.

- Ну в этом, в "Хрустальном колокольчике". Для подкидышей, - совершенно спокойно ответил мальчишка.

И вот тут мне стало очень холодно...

Положение спасло ровное гудение двигателя. Спаркову "Блуждающую Звезду" я узнаю на слух где угодно. Абсолютный слух, что поделаешь.

- Слушай, - спросила я у мальчишки, - а хочешь, мой друг прокатит тебя на настоящей гоночной машине? И потом к приюту подбросит.

- Хочу.

Я поднялась на ноги и помахала рукой навстречу приближающимся фарам.

В "Хрустальный колокольчик" я ходила потом очень часто. Нет, не для того, чтобы последние годы своей жизни потратить на благотворительность. Чепуха на самом деле все это, и никакими добрыми вроде бы делами всем этим мальчишкам и девчонкам не возместить того, что они потеряли. Я бы взяла кого-то из них, правда. Если бы не отмеренный мне срок, который с каждым днем становился все короче. Дать дом, семью, тепло, любовь - чтобы в один прекрасный день они снова это потеряли? Это хуже, чем жестокость.

Я приходила учиться у них радоваться тому, что имею. Честное слово, никто не может научить этому лучше тех, кто лишен и того немногого, что у тебя еще осталось.

И только последовать совету Кеттера, того слепого мальчишки, я все никак не могла решиться. Мне казалось, если я сделаю это и увижу те места, о которых мечтала - все кончится, и я умру. Я сама смеялась над собой, над этой детской, глупой попыткой оттянуть неизбежное - и продолжала откладывать и откладывать исполнение мечты.

Но однажды в кафе при гостинице, неподалеку от здания архива, я увидела нового постояльца. Обычно я не обращаю внимания на инопланетников - прилетают, улетают, и звезды с ними. А тут вдруг зацепилась взглядом. У него было хорошее лицо. Знаете, когда тебе остается совсем немного, начинаешь видеть в окружающих основное, не тратя время на шелуху. Вот это основное и привлекло. Я сидела за столиком сбоку, поглядывала и думала, что было бы здорово сейчас подойти, спросить, не занято ли, познакомиться... Нет, ничего такого, не подумайте. Просто пообщаться. А когда он будет улетать - попросить, чтобы присылал иногда записи особенно красивых мест для меня. И пообещать писать письма с веселыми глупостями.

Я бы написала много таких писем. Хватило бы на десяток лет...

- ...я узнал, что ее давно нет, только когда снова оказался на Ботавуи. Уже много лет спустя, я думал, у нее давно уже семеро по лавкам. А оказалось...

Седой пилот отхлебнул глоток пива, поставил кружку на стол.

- Но вот знаешь, хоть и не верю я в мистику, но... Кто-то же получал эти мои ролики со звездами и туманностями? И не просто получал... Я же номером с несколькими друзьями поделился, попросил скидывать, если что-то такое увидят, что прямо дух перехватывает. Спрашивал их потом, когда уже узнал про Келли. Все как один говорят: отправишь запись - и обязательно выпадет потом крупная удача. Не в том смысле, что в саббак корабль выиграешь, а... Вот по краю шел - и будто кто-то плечо подставил. Может, и правда есть что-то в этих сказках про призраков? А что... Добрый дух Келли... Звучит. Номер, говоришь? А запиши. Вдруг пригодится...

Рукава Маридоны

Меня зовут Готрия Бро'ура. Я родился от Бовека и Пераны из семейства Бро, клана Оура. Мой мир зовется Ботавуи, он стар и прекрасен. Он был таким, когда мои глаза впервые увидели свет, он все так же прекрасен теперь, когда я уже стар, и мне приходится напрягать зрение, чтобы различить рисунок прожилок на опавшем листке. Он не изменится, когда мои глаза закроются навсегда.

Яркая зелень и чистая синева – такова моя родина. Два океана – воздушный и водный, и между ними зелень лесов и долин, белизна ледников на вершинах, белизна облачных прядей… Ботавуи всегда была по-матерински щедра к своим детям, и мы платим ей сыновней заботой. У нас есть города, неизбежная дань цивилизации, но все, что можно было сохранить нетронутым – сохранено и таким пребудет.

Я был совсем мал, когда меня впервые привезли в заповедник. Отец вел аэроспидер, а я сидел на коленях у матери, прижимаясь к ней, и смотрел вниз. С высоты деревья выглядели совсем маленькими, я мог бы накрыть их одной ладонью – так мне казалось. Между ними блестела вода. Я мог проследить все течение реки – и я следил, пока мой взгляд не уперся в каменную стену, прорезанную двумя сверкающими белыми лентами и окутанную сверху облаками, а внизу – туманом. Отец выключил музыку, и стало слышно, как тяжело гремит вода, падая на каменное ложе.

- Смотри, - сказала мне мама, - вот они. Рукава Маридоны.

Я смотрел, и мне становилось страшно. Не от того, что испугался падающей воды, но от ощущения, что вижу нечто древнее, глубокое, непостижимое…

- Это очень старая легенда, - отец говорил тихо, и мне приходилось напрягать слух, чтобы не упустить ни одного слова. – Она пришла из тех времен, когда наш народ еще не знал других миров, и звезды были только крохотными огоньками в небе. Однажды случилось так, что двое ботанов из одного клана полюбили одну девушку. Ни один не хотел уступить другому, и тогда они пришли к ней и сказали: «Дай нам задание, такое, чтобы непросто было выполнить, и того, кто справится с ним, ты назовешь своим мужем». Девушке этой дали при рождении имя Маридона, и она была не только прекрасна собой, но и очень добра и умна. Она видела, что раздор между соплеменниками может кончиться враждой, а то и войной, и попросила дать ей ночь на раздумья. Когда же утром влюбленные пришли за ответом, их встретила мать Маридоны. Она сказала, что дочь ее велела передать им: она ушла высоко в горы, и тот, кто поднимется к ней по отвесному обрыву, сможет стать ее спутником в жизни.

Какое-то время он молчал, и я не решался торопить его с продолжением.

- Юноши поспешили к указанному месту, - снова заговорил отец. – Когда они увидели отвесную скалу, уходящую вершиной в небо, они поняли, что это задание невозможно выполнить. И тогда один из них сказал: «Что не под силу одному, с тем справятся двое. Маридона желает испытать не наши силы, но наши сердца. Поможем друг другу, а когда достигнем цели – пусть решает ее сердце. Если же не суждено нам справиться с этой задачей – погибнем вместе, как жили». И второй согласился с ним.

Они связались одной веревкой и начали подъем. Где один оступался – другой протягивал руку, и так, рискуя каждый миг вместе упасть в пропасть, они карабкались по стене, и наконец облака окутали их, и они поняли, что цель близко. Когда же юноши выбрались на вершину, то увидели там свою возлюбленную. Она сидела на снегу, в белоснежном платье, и длинные белые рукава трепетали на ветру. Юноши бросились к ней, но оказалось, что Маридона обратилась в лед. Они пытались согреть ее, но ледяные руки таяли от прикосновения живого тепла. Пламя их любви было столь горячим, что вода потекла по рукавам, а потом вниз – по той стене, которую одолели друзья, и не смогла снова обратиться в лед. В глубоком горе юноши пустились в обратный путь, уже безопасной дорогой. Когда же они вернулись домой, мать Маридоны сказала им: не могла девушка допустить, чтобы любовь к ней стала причиной вражды, сердце ее приняли родные горы, и пока они стоят, не должно быть для племени иной верности, кроме верности своему роду. Так и бегут с тех пор вниз два потока – Рукава Маридоны, и мы приходим сюда, чтобы взглянуть на них и напомнить себе: главное в жизни нашего народа – это семья и клан.

Обратно мы летели в глубоком молчании. Я на всю жизнь запомнил эту облачную дымку, в которой зарождались струи водопадов, и глухой гром, и голос отца, говорящего о незапамятных временах. Правда, тогда я еще не знал, что Рукава Маридоны протекут сквозь всю мою жизнь…

Долг любого из ботанов – преданность своей крови. Я был воспитан в лучших традициях: действовать не силой, но убеждением, находить применение любой важной информации, способной послужить росту влияния клана – не в ущерб интересам народа. Нас считали расой, не заслуживающей доверия, и были неправы. Любому ботану можно безоговорочно доверять в главном: он никогда не пойдет на то, что может повредить его миру, будь то интриги в Сенате или подпись под договором, разрешающим вырубку ценных пород деревьев на оберегаемой законом территории. Да, такие договора с нами время от времени пытались заключать. Я не помню ни одного случая, когда это удавалось сделать.

Было бы странным, если бы охраной природных ресурсов Ботавуи занимался кто-то помимо ботанов, верно? Это всегда было делом моего клана. Как только я достаточно подрос, чтобы сопровождать отца в его инспекционных поездках, он начал учить меня семейным обязанностям. Учебные материалы составляли большие мастера, но ни в одном учебнике нельзя найти то, что можно только увидеть, ощутить, прочувствовать. Прожить. Опыт, живой, переданный из уст в уста, бесценен. Я до сих пор не могу сказать, что в должной мере оценил то, что передал мне отец. Не думаю, что смогу когда-нибудь сказать это. Мои ученики, молодые егеря, шепчутся, когда думают, что я задремал и не слышу их. Они делятся услышанным от меня, и не догадываются, что я всего лишь передаю доверенное мне сокровище. Может быть, этим знаниям столько же лет, сколько Рукавам Маридоны… Добавил ли я к ним хоть горстку собственных, выстраданных личным опытом знаний? Как знать…

Отец ли сказал мне, что тонкий рисунок золотистого мха у корней свидетельствует о скором падении лесного великана, или то мои наблюдения? Я уже не могу сказать с уверенностью, кто их источник. Моя память играет со мной в прятки: она с необыкновенной четкостью подносит мне цвета, запахи, звуки, образы… но не называет имен. Я перестал запоминать их с тех пор, как Рукава унесли мою душу. Их много здесь, в заповеднике, молодых, сильных, старательных… Они все – моя кровь, они все – моего рода и моего клана. Но все они для меня на одно лицо, и я не могу отличить одного от другого. Наверное, это не так уж существенно. Будь это важным, я бы помнил имена. Я никогда не забывал того, что важно для моего народа.

Много лет я сопровождал отца и слушал, впитывал то, что он мог мне дать: признаки болезней растений и животных, допустимую численность каждой популяции в заповеднике, способы определить эту численность, методы уборки поврежденных и погибающих деревьев без повреждения окружающей растительности… Да, очень много всего должен знать хороший егерь.

Я не стал инспектором, как надеялись мои родители. Я готов был сдать экзамены на соответствие должности, и уже был назначен день. Я знал, кто встретит меня, чтобы поздравить с назначением. Это праздник для всего рода, и потом было бы большое торжество, но встречают и поздравляют первыми самые близкие. Семья. Меня бы встретили родители – и еще она. Калана. Так ее назвали при рождении. Калана из семейства Теи, клана Оура, рожденная от Кайиса и Лариин. Она училась вместе со мной, и мы оба знали, что дальше наши жизни будут связаны одной веревкой.

В то утро в верховьях прошли дожди, прогноз был тревожным, и молодые егеря отправились предупреждать отдыхающих, чтобы поднялись на возвышенности или совсем покинули речную долину. Я остался – мне нужно было принимать тех, кто решил эвакуироваться, и отправлять их в город. Я смотрел, как идет к причалу Калана, как солнце играет в ее золотистой шерсти, слышал, как она смеется чьей-то шутке – и не знал, ничего не знал… Я видел ее тогда в последний раз.

Я не сдал экзамены. Нас всех бросили на спасательные работы. Я работал, как одержимый, в надежде, что она еще жива, что ее можно спасти. Потом мне сообщили, что ее нашли, что мне больше не на что надеяться. Я умер. Ботан по имени Готрия продолжал работать, но это был уже не я. Мне незачем было думать о своей жизни, и когда меня накрыло поднятым и перевернувшимся топляком, я успел на мгновение снова стать собой и подумать, что умираю не зря. Прижатого чужака из-под него достали живым. Ему очень повезло, что его народ принадлежал к двоякодышащим.

Меня вытащили тоже. Довезли до операционной. Сшили то, что осталось от уха, и заменили имплантом раздробленную кость. Но некому было сшить то, что осталось от моей души. Отец был мудрым ботаном. Он все понял, когда его пропустили ко мне, и он смог посмотреть мне в глаза.

«Ты не смог ей помочь, - сказал он. – Но ты сможешь помочь тысячам. Я хорошо научил тебя. Ты не передашь эти знания сыну, но ты сможешь научить тех, кто рядом с тобой, и этим послужишь клану. Возвращайся».

И я вернулся.

В заповеднике бывает много посетителей. И ботанов, и людей, и прочих. Они очень странные, эти чужаки. Убить собственную мать, чтобы потом восторгаться красотой нашего мира? Что помешало им сохранить собственные планеты во всей их первозданной прелести? Разве голос любви настолько слаб в их сердцах?

Эти двое мало чем отличались от других. Разве что пытались обмануть меня, выдать себя за кого-то другого. Мне не было дела до того, как их зовут, откуда они прибыли и от кого скрываются. Достаточно было того, что они не могли скрыть… Лютое, ледяное одиночество, тающее под теплыми ладонями. Готовность поддержать. Одну веревку, связавшую обоих. Они уходили к причалу, чтобы спуститься вниз по реке, я смотрел им вслед и видел, как золотится на солнце мех Каланы. Я должен был понять. Я должен был остановить их. Но я опоздал. Я понял это, когда полчаса спустя первым ударом паводка снесло пристань…

Мои старые глаза плохо видят вблизи, но чтобы увидеть любовь, достаточно зоркого сердца. Если их найдут живыми, этих молодых чужаков, таких влюбленных, таких уверенных, что они справятся со всем на свете, пока они вместе, я буду счастлив, хоть они и не моей крови. Я слетаю к Рукавам Маридоны и запишу для них видеописьмо - ту старую легенду о верности клану. Когда-нибудь они получат его. Я ничуть не сомневаюсь, что имена, названные мне, не имеют к ним никакого отношения, но разве это серьезная преграда? Разве я не дитя моего народа? Никто не умеет искать и находить информацию лучше, чем мы.

Когда-нибудь они получат это письмо, и вернутся сюда, чтобы своими глазами увидеть Рукава и услышать голос реки. И может быть, они расскажут эту легенду собственному сыну.

Мне хочется в это верить.

Куда уходят киты

- ...мы не знаем о Вселенной ничего, - тонкая ножка бокала соприкоснулась с поверхностью стола, едва слышимый, капельный звон поплыл по кают-компании. - Мы заселили все пригодные для жизни планеты, строим небоскребы выше облаков, наши корабли пересекают галактику за считанные дни, и все же...

Экран во всю стену поблескивал крохотными блестками созвездий, вышитых по темному бархату неведомым художником. Старик, не глядя, коснулся пальцем края бокала, из которого за все время беседы отпил едва глоток.

- Мы считаем себя повелителями мира - но мы лишь жалкие островитяне, ютящиеся на крохотных клочках твердой суши посреди бездонного океана, - негромко продолжил говоривший. - Мы плывем по нему от одного островка к другому, мы даже научились погружаться, чтобы избежать штормов и сократить путь. Некоторые из нас способны даже видеть то, что происходит в глубине - они одарены более других, но и они могут заглянуть совсем неглубоко... А между тем космос там, в неизведанных глубинах, полон потаенной жизни...

- Красиво, - после едва уловимой паузы оценил собеседник. В голосе против его воли прозвучал оттенок иронии, пилот сначала смутился, потом рассердился и нетерпеливым жестом отставил в сторону собственный, уже пустой бокал. - Вот только я, как вы изволили выразиться, мэтр, между этими жалкими островками курсирую всю свою жизнь. Я даже родился на борту. И ни разу не видел ничего, что могло бы навести на мысли о том, что мы что-то проглядели. Космос - он космос и есть. Пустота, в которой летят куда-то галактики. Вместе с галактиками куда-то летят звезды, планеты, и мы с вами, уважаемый, с ними за компанию. Если я сейчас запущу программу гиперпрыжка, мы погрузимся и вынырнем у того островка, координаты которого я выберу. Ничего необыкновенного с нами не произойдет. Ну, разве что гипердрайв полетит, генератор накроется, или еще что-то в негодность придет. Но в этом тоже не будет ничего необыкновенного. И если мы выйдем из прыжка не там, где собирались, виноваты будут не чудеса космических глубин, а вот это вино, - крепкий желтоватый ноготь щелкнул по радужному ободку. Бокал запел. - Могу промахнуться спьяну с координатами. Человеческий фактор.

Старик слушал эту тираду, не отводя взгляда от звездных россыпей на экране.

- Все так, - примирительно отозвался он, когда пилот замолчал. - И все же...

Ученый наконец повернулся к своему собеседнику. Блеклые глаза под седыми бровями смотрели спокойно и... сожалеюще?

- Я родился не в полете, - он неспешно сделал несколько шагов, заложив руки за спину, словно собирался читать лекцию аудитории, спохватился, сел в кресло. - Но я был еще совсем мал, когда мои родители отправились в тур по достопримечательностям галактики. Лаборатория отца тогда сорвала большой грант, его исследования оказались решающими, и он получил впридачу к премии билеты на круизный лайнер для всей семьи. По высшему разряду.

Пилот дернул уголком рта. Он примерно представлял, что такое высший разряд на судне, перевозящем элиту.

- Мне было тогда шесть лет, - старик откинулся на спинку, прикрыл глаза и сцепил пальцы, вспоминая. - Надо ли говорить, что все свободное время я проводил наверху, на обзорной палубе, и оторвать меня от иллюминатора было невозможно? Это у нас тут экран, - он кивнул в сторону переборки. - А там - огромный купол, от самой палубы, полный обзор всей верхней полусферы, абсолютно прозрачный, с покрытием, которое гасит блики... Я клал на него ладони, чтобы чувствовать опору. Так мне было не страшно стоять на краю бездны - я знал, что не упаду. Иногда я убегал туда даже ночью, пока родители спали. Утром меня находили стюарды, спящего на палубе, и относили в каюту. Сейчас, когда я вспоминаю этот круиз, я удивляюсь - как бережно относились взрослые к моей страсти. Подшучивали, но никогда не высмеивали. Мне повезло.

Он потянулся за бокалом, тронул сухими бледными губами искрящийся напиток.

- Повезло... - повторил он минуту спустя, когда пилот уже решил, что продолжения не будет. - Это было ночью. Я снова ушел наверх. На палубе не было ни души, только я и звезды. Я смотрел на них, и вдруг увидел, что пространство за бортом начинает... рябить. Видел когда-нибудь, как всплывает подводный транспорт?

Пилот молча кивнул, стараясь скрыть заинтересованность. Байки о чудесах - это было понятно и доступно. Сложно найти пилота, который не коллекционировал бы рассказы о странных происшествиях в космосе. У него у самого хранилось в загашнике несколько особенно им любимых. Может быть, выживший из ума профессор добавит к ним еще один?

- Сначала вода вздрагивает. Вспухает горбом. Потом бросается в стороны и вниз, открывая корпус... Вот ровно то же происходило за куполом. Звезды дрогнули и пошли мелкой рябью. Потом поднялся горб. Образовался провал, из которого выглянуло... нечто. Оно было совсем рядом, как мне казалось, протяни руку сквозь купол - наверняка дотянешься. И оно... смотрело на меня. Я помню этот миг до мельчайших подробностей, но не могу сказать, что же именно я тогда встретил. Я не могу описать, как оно выглядело, потому что оно... не выглядело никак. Его не было видно, и в то же время я его видел. Не глазами. Как-то иначе. Я чувствовал его взгляд. Я его... воспринимал.

Старик мучительно подбирал слова, и пилот видел - это не игра на публику, у него действительно не хватало слов, чтобы называть пережитое обычными словами.

- Я знал... Знаешь, как бывает во сне - спишь, видишь что-то, чего никогда не было в действительности, и в то же время знаешь о происходящем то, что тебе неоткуда было узнать. Информация, которая дается по умолчанию. Вот в тот миг я знал, что передо мной - живое и разумное существо. Что оно очень велико. Что ему очень, очень много лет. И что оно явилось взглянуть на Вселенную, прежде чем уйти. А оно знало все обо мне...

Старик сделал крохотный глоток.

- Я не знаю, сколько это продолжалось. Время для меня тогда остановилось. Потом... Потом оно ушло. Погрузилось обратно в ту бездну, из которой явилось, пространство сомкнулось - я почти услышал гулкий всплеск, когда сомкнулась разорванная поверхность. И тут завыла сирена...

- Сирена? - не понял пилот.

- Тревога, - пояснил ученый. - Сработала тревожная сигнализация. Был большой переполох - лайнер чуть не угодил в непонятно откуда взявшуюся аномалию, которой никогда ранее не было на этом маршруте. Я пытался объяснить взрослым, что там произошло, но... Я был ребенком, - старик грустно улыбнулся. - Ребенком, помешанным на звездах. Разве кто-нибудь мог предположить, что это не детские фантазии и не сон, который мне приснился?

- А это было не так? - пилот приподнял бровь. Старик чуть заметно пожал плечами.

- Это было не так. Всю остальную жизнь я искал следы этого существа. У меня была зацепка - странная аномалия, воронка в пространстве, которая образовалась там, где появилось и исчезло существо. Ты ведь знаешь, что аномалии бывают трех типов: устойчивые, дрейфующие, переменные. Устойчивые всегда располагаются в одной и той же точке пространства, и действуют стабильно. Дрейфующие тоже стабильны, но смещаются по определенной траектории. Переменные могут быть как привязанными к одной точке, так и подвижными, но они то исчезают, то снова проявляются. А вот эта... Она возникла, продержалась какое-то время - около двух десятилетий. А потом исчезла без следа. Я стал собирать сведения о подобных случаях. Знаешь, что я нашел?

- Что?

- Ни-че-го, - по слогам произнес старик. - Я ничего не нашел. За всю историю космического флота это оказался единственный зафиксированный случай.

- Значит, все же сон? - сощурился пилот.

- Значит, существа избегают появляться в тех местах, где пролегают наши маршруты, - невозмутимо поправил ученый. - Когда я понял, что ищу черную кошку там, где ее попросту нет, я начал думать.

- Полезная привычка, - чуть слышно пробормотал пилот. Старик сделал вид, что не слышит.

- Я попытался представить себе, какой может быть жизнь подобных существ, - продолжил он. - Как и где они живут? Чем питаются? Как размножаются, если размножаются? Сколько живут? О чем они могут думать и разговаривать между собой? Что, если наш привычный, открытый, видимый космос - это для них поверхность, куда они всплывают за глотком... того, что заменяет им воздух?

- Как киты, - невольно поддаваясь силе убеждения, звучавшей в голосе старого ученого, обронил пилот.

- Как киты, - согласился старик. - А что, если основная их жизнь проходит в глубинах, о которых прочие разумные не ведают ничего? Это даже не гиперпространство, это глубже... туда не попасть на обычном корабле. Только вместе с таким обитателем глубин - если он захочет взять с собой. Может быть, для них не преграда границы измерений. Или даже разных вселенных. Что, если такие аномалии - это просто места, где они всплыли на миг, сделали вдох и погрузились обратно? Пространство закрутилось водоворотом, а потом все успокоилось, и следа не осталось. Может быть, сами они не слишком велики, когда рождаются, но они растут всю жизнь, и чем больше становятся, тем глубже лежат их пути... Но тайна их рождения такова, что постигают они ее не раньше, чем сами становятся способны произвести потомство.

Голос ученого становился все тише - он уже разговаривал не с пилотом - с самим собой, укладывая в слова торопливые мысли.

- Тогда они собираются в косяк у подходящей звезды, и танцуют брачный танец-полет. Они то погружаются, то всплывают, то совсем выходят в открытый космос, и так продолжается, пока пространство не разорвется. Звезда взрывается, ее оболочка расширяется и летит прочь, скрывая то, что происходит в эпицентре взрыва. А эта сброшенная оболочка на самом деле - инкубатор, в котором созревают зародыши нового поколения. Они танцуют раз в своей жизни, и для того, чтобы их зародыши могли развиваться, нужны поистине колоссальные температуры.

- А вот это уже страшно... - пилот зябко передернул плечами.

- Когда сброшенная оболочка становится слишком редкой, гаснет, сформированные зародыши начинают долгий дрейф, - продолжал размышлять старик. - Сначала они поглощают остатки выброшенного при взрыве звездного вещества. Потом начинают питаться самостоятельно и учатся управлять своим движением. Но весь начальный период своей жизни они проводят на поверхности. Они еще не умеют погружаться. И только когда их масса становится достаточно велика, чтобы преодолеть сопротивление реальности, они совершают первое погружение.

- А разве на них никто не охотится? - спросил пилот. - Ведь могут быть же и другие крупные твари.

- У них есть естественный противник, который не позволяет слишком размножиться, - немедленно отозвался профессор. - Это черные дыры. Когда зародыши еще слишком малы, чтобы уйти из хватки тяготения, погрузившись, они нередко становятся добычей дыры. А ведь вокруг дыр самые богатые на вещество угодья. И потому их окрестности очень притягательны для юных китов. Когда они становятся достаточно большими, чтобы нырять, они начинают странствовать. От туманности к туманности, от галактики к галактике. Пока не станут слишком велики для того, чтобы всплывать. Тогда они уходят, но куда - не знает никто, кроме них. А перед самым уходом - танцуют, чтобы оставить потомство и навсегда исчезнуть из этого мира...

- ...а ученые на одной из планет окраинной системы так и гадают, что из себя представляет темная материя, и почему ее ни хрена не видно ни в один телескоп даже при нынешнем уровне развития науки, - неожиданно для самого себя брякнул пилот, разрушая очарование мига, от которого сквозило бездной. Старик несколько секунд недоуменно смотрел на него, а потом рассмеялся - искренне, радостно, утирая рукавом навернувшиеся слезы.

- Молодец, пять, - выдохнул он наконец. - Давай зачетку!

- Э? - не понял пилот.

- Студенческая шутка времен моей молодости, - отмахнулся профессор. - В твое время ни про какие зачетки уже не слышали. Экзамены сдают электронике, ни тебе шпаргалок, ни списываний... эх...

- Док, так зачем мы сюда-то прилетели? - пилот поспешил отвлечь старика от попытки удариться в ностальгию. - Не просто же так?

- Нет, разумеется, - ученый глянул на хронобраслет. - Я много лет посвятил эмпирическим вычислениям возможных путей миграции... ну, пусть так и будут китами. Я предположил, что скопления пыли и газов - это их пища. Условно говоря, планктон. Если взять векторы основных космических течений, наложить на них туманности, и добавить все известные сверхновые... То можно отследить некоторую закономерность.

- Только не говорите, что здесь предполагается взрыв сверхновой! - пилот чуть не подпрыгнул в кресле.

- Не предполагается, - отмахнулся старик. - Нейтронные звезды - это как раз то, что остается после взрыва сверхновой. Киты танцевали здесь очень давно...

- Тогда что мы тут делаем? - уточнил пилот, с подозрением глядя на ученого. С этих научников станется эксперимента ради нырнуть в черную дыру, но он на такое не подписывался.

- Ждем, - спокойно ответил тот. - По моим прикидкам, у нас еще примерно полчаса.

- До чего? - не унимался пилот.

- До выхода в пространство, - пояснил ученый. И добавил, глядя на вытягивающееся лицо пилота: - Моего выхода. Я собираюсь облачиться в скафандр и покинуть борт, чтобы провести кое-какие измерения. Ну, а дальше - по результатам.

Пилот успокоился. Замеры - это тоже понятно. Куча датчиков, разбросанных там и сям, телеметрия, бодрый профессорский мат... Главное - никаких взрывов!

Вопреки ожиданиям, засевать датчиками пространство ученый не стал. Пилот поглядывал на медленно удаляющуюся от корабля фигурку с проблесковыми маячками на шлеме и конечностях, на табло, показывающее время пребывания за бортом и длину размотанного фала, и ловил себя на том, что начинает нервничать. Что затеял этот чокнутый? Еще приманит сюда кита...

Постучать по панели пилот не успел: пространство за фонарем рубки дрогнуло. Пилот протер глаза. Не помогло. Он поспешно вывел на боковой монитор изображение с экрана в кают-компании. Там все было в полном порядке, пространство вело себя прилично. А вот за прозрачным композитом фонаря творилось несусветное: прямо под профессором рябь расходилась кругами, выпуская в пространство...

Пальцы до синевы в ногтях стиснули подлокотники кресла. Неслышимая музыка беспрепятственно проникала сквозь многослойную защиту корпуса корабля. Чернота открытого космоса зияла провалом, из которого на пилота смотрело нечто - безмерно огромное, безмерно древнее - и знало о нем все.

На глазах у пилота профессор поднял руку, не то приветствуя обитателя звездных глубин, не то - прощаясь...

- Проклятие!

Отцепленный фал плавно сматывался послушной автоматикой. Маячки подмигивали уже из разверзшейся бездны.

- Док! - взвыл пилот, к которому вернулся голос. - Вы с ума сошли?! Немедленно вернитесь!

- Прощайте, друг мой, - индикатор связи развернул прозрачные крылышки с подсвеченным контуром. Короткая пауза завершилась рассыпчатым старческим смешком. - Меня согласились взять с собой. Возвращайтесь и ничего не бойтесь - я оставил распоряжения на этот случай перед отлетом, к вам не будет никаких претензий со стороны полиции.

Спустя бесконечное мгновение, когда пространство уже почти сомкнулось, до пилота долетело выдохом:

- Теперь я наконец узнаю, куда уходят киты...

Хаони

Ласковы зеленые волны на закате, мягки ладони древней матери, принимающие в зыбкую глубину усталое солнце. Медленно качается маихи, медленно кружат над ним в темнеющем небе первые звезды, и наступает время сказок... В обычные дни маленькие ахеле собираются в хижине одной из старух, слушают предания рода, от изначального, бессмертного маихи и до нынешнего звездного круга, слушают, запоминают. Хорошо запоминают, чтобы ни одной драгоценной раковины не выронить из старинного ожерелья, донести до своих детей, а потом и до внуков, передать дальше, прежде чем лечь в ладони волны, забывшись последним сном...

Сегодня день особенный. Утром приплыла крылатая лодка, хаеле, и принесла на гладкой спине хаони. Редко приплывают гости с других живых островов, редко встречаются два осколка когда-то единого племени, но еще реже гостем бывает тот, кто слышит хао – песни воды и ветра, которыми говорит со своими детьми Киива. Слышит – и может пропеть их другим. Можно всю жизнь прожить и не встретить ни одного, отмеченного древней матерью. Особый день, великий день, из тех, о которых складывают свои легенды и отмечают время: «Это было через два круга после того, как хаеле принесли хаони...» И сказки будут звучать особые. И место для них – особое, посреди поселка, перед хижиной старейшины рода. Там самые толстые, самые старые стебли, они помнят все круги с того дня, когда хрупкими ростками поднялись из ладоней Киива. Будут помнить и этот круг.

Хаони оказалась маленькой, сморщенной и очень старой – куда старше самых древних старух рода. Взрослые охотники степенно рассаживались в круг, молча оглаживали нити раковин, в которые после этого дня добавятся новые бусины. Малыши устраивались между толстыми, туго переплетенными стеблями, как в колыбелях, поблескивали любопытными глазами на седую старуху в богатом ожерелье. С тех пор, как маихи унесли детей Киива в вечное странствие, многое изменилось, и на каждом плавучем острове говорят теперь на своем наречии, но древнюю речь, язык предков, понимают все. И язык раковин – тоже.

Когда ахеле входят в пору зрелости, они плетут первое ожерелье. Упругие волокна стеблей маихи, горсть цветных раковин – по числу прожитых кругов, и одна в середине, покрупнее, наособицу... Первыми ожерельями меняются потом те, кто желают разделить жизнь, но остальные раковины каждый добавляет к подарку уже сам, и круг за кругом нарастает на вываренном в масле шнуре летопись жизни. Все можно прочитать по раковинам, что случилось в жизни ахеле, нет у них друг от друга тайн – под одним небом несут их маихи, под одними звездами, по одной и той же воде...

У старой хаони нити раковин морских улиток, живущих с нижней стороны маихи, закрывали всю грудь и спускались до впалого живота. Их можно было читать, как сказки: захватывающие, порой страшные, перебирать бусину за бусиной, и ахеле читали – и едва могли поверить своим глазам. В самом верху ожерелья, вторым его рядом, шла нить густого, лилового, как сумерки, цвета. Получалось, хаони застала Огненный круг, когда Киива едва не выронила своих детей из ладони жизни в ладонь смерти?

Ахеле знали теперь, о каких песнях просить старую сказительницу.

- Аийи, давно это было... Первое ожерелье плела, первую хао пропела Киива, и пришли ко мне хаеле перед самым падением Злой Звезды...

Над селением повисла мертвая тишина. Голос старухи, грудной и глубокий, плыл над маихи, под яркими звездами, не злыми – ясными, чистыми. С начала времен очи Киива смотрят на ахеле, с начала времен рассказывают о начале штормов, показывают пути кочующего зверя, нашептывают свои песни отмеченным древней матерью. Добрые звезды.

Ветер подхватил голос хаони, понес над волнами, и звезды слушали вместе с ахеле, и Киива прислушалась, вспоминая, умерила вздохи волн.

- ...ветер, который между водой и небом, ветер, который видел каждую волну под солнцем и каждую звезду над волнами, ветер, который обнимает, словно руки матери, и уносит слова и песни, похищая их, словно голодная чайка, помнит плач ахеле...

Ветер помнил. Вернулся, улегся у ног, замер. Затаил дыхание вместе с охотниками.

- ...когда солнце устало сиять и упало в волну, и очи Киива посмотрели вниз, раскололось небо пустой скорлупой, и огненный птенец развернул свои крылья, но они не удержали его. Видели глаза ахеле, как падал он вслед за солнцем, и обжег ладони Киива, и она не удержала его на своих ладонях. Высоко поднимались маихи на испуганных волнах, горячий ветер срывал и уносил хижины вместе с ахеле, и никто никогда не слышал, чтобы он вернул их назад...

Ветер вздохнул и заворочался у костра.

- ...больным поднялось солнце на тусклом рассвете, мутным и красным, словно горький пьяница, перебравший мателе, и больными сделались воды Киива, и так начался Огненный Круг... Мало рыбы стали приносить сети, мало зверя добывали охотники, тусклой была рыбья чешуя, изъязвленными – шкуры. Каждый день начинался больным солнцем, каждый день ладони Киива принимали мертвых ахеле, умирали они от горькой воды, от горькой пищи, от горького ветра, и многие маихи опустели навсегда...

Узкие ладони огладили ожерелья, отгоняя призрак беды: охотники помнили рассказы своих стариков. Говорили им, что был черный круг, когда выживших в их селении можно было пересчитать по пальцам рук и ног, и хватило бы двоих ахеле. Но хаони видела больше стариков, еще больше рассказали ей крылатые лодки, и глаза охотников все возвращались к темной нити на шее старухи: считали лиловые раковины. Каждая – не мертвый сородич, как подумали они вначале. Каждая – мертвый остров, на котором некому больше слушать старые легенды. Порвалось драгоценное ожерелье, рассыпались раковины-маихи, и только Киива знает, чего ей стоило собрать уцелевших в новую нить. Хватило ли ей хотя бы на браслет?

- ...целый круг прошел, прежде чем стали чистыми воды Киива, но целое поколение сменилось, прежде чем чистой стала кровь ахеле, и начали рождаться здоровые дети, быстрые и ловкие, как серебряные рыбки. Очистилась рыбья чешуя, и мех морского зверя стал упругим и блестящим, и стали заполняться брошенные хижины, и хаеле развернули крылья, выбирая себе спутников-хаони. Киива не оставила своих детей умирать между волнами и небом, удержала нас на ладони жизни, и спела хао отмеченным ею...

- Что сказала древняя мать?! – не выдержал кто-то из малышей. Старшие свели брови: нельзя перебивать хаони, нельзя прерывать песню! Но старуха улыбнулась, и ахеле успокоились: не обиделась.

- Велика сила Киива, дитя, так же велика, как ее милосердие. Злая Звезда принесла с собой других ахеле, по ту сторону неба рожденных, под другими звездами, не знающих Киива, не знающих ее воли, не слышащих ее голоса. Долгим сном спят они теперь под волнами, там, где рождаются маихи, и видят сны, которые навевает им Киива, чтобы однажды проснуться не детьми Злой Звезды – детьми древней матери...

Туманная дымка, постепенно затянувшая небо, легла над маихи плотным покрывалом туч, уронила слезы Киива на сморщенные ладони. Ветер встрепенулся, кинулся отгонять от плавучего острова дождь, чтобы не мешал слушать хаони.

...где-то под толщей воды, там, куда не заплывает ни зверь, ни рыба, куда не спуститься самому ловкому и умелому охотнику, медленно разгорался и мерк свет. У спасательных капсул долгий ресурс. Как раз хватит для того, чтобы древний интеллект, на тысячелетия переживший своих создателей, завершил перестройку биологических образцов согласно заложенной в него цивилизационной программе.