Звёздная пыль

На удачу

Вопросы из «Ask»:

«Йесси, как сложилась твоя судьба после "Вайндо", чем ты занимаешься? Чем тебе видится спустя годы та "практика"? Хотела бы увидеться с кем-то из команды, что-то им сказать?»

«Йесси, по прошествии времени и с высоты прожитых лет (ну, предположим что это не сразу после приколов от "Байярда"), что ты думаешь обо всем этом опыте? Это изменило тебя и твоё отношение к жизни, работе, семье?»

____________________________________

— Эй, красотка! Угостить тебя?

Йесси Юковски мученически вздохнула, скосив взгляд в сторону: на соседнем стуле за барной стойкой восседал крупный мужчина совершенно бандитской наружности. Находился ли он там уже давно или подсел только что, Йесси не знала: слишком глубоко погрузилась в собственные невесёлые мысли.

День не задался с самого начала. Хотя что там день, вся декада выдалась крайне неудачной. Сперва капитан отправил её в одиночный рейс на загрузку «Кьянти» — небольшого космического транспортника, на котором Йесси вот уже почти год работала первым пилотом, — пока весь остальной экипаж готовился к новой полугодовой экспедиции за пределы Внешнего Кольца. Потом на станции прилёта с неё содрали пошлину за всех членов команды, потому что капитан забыл сделать отметку о том, что корабль идёт пустым, а подниматься на борт, чтобы увидеть это своими глазами, интендант космопорта, несмотря на все уговоры Йесси, отказался. После, когда груз был уже получен, этот же интендант привязался к отсутствию ещё какой-то цифровой закорючки в документах и отказывался дать разрешение на вылет вот уже вторые сутки кряду, непрозрачно намекая на взятку. Лишних денег у Йесси не было. Каких-либо полезных знакомств, которые помогли бы выйти из положения, — тоже. А когда она связалась с капитаном, объяснив ситуацию, тот, вместо того чтобы признать, что именно он забыл поставить нужную «закорючку», устроил ей разнос за задержку, угрожая вычитать из её зарплаты за каждый день простоя. На компенсацию пошлины, уплаченной из собственного кармана из-за капитанского разгильдяйства, рассчитывать, похоже, и вовсе не приходилось.

И вот теперь, потратив весь день на обивание порога интенданта, Йесси решила скоротать вечер в местном баре, топя мрачные мысли в бокале. Но и с этим вышла осечка: кажется, бармен неверно расслышал её заказ, вместо клубничного дайкири выдав ей бокал с чем-то крепким и невкусным, и унёсся к другому клиенту прежде, чем Йесси успела об этом сообщить. И за что только ей такое невезение?

А теперь вот этот ещё… Сидит, лыбится нахально.

— Не нужно, благодарю. Я уже сама себя угостила, — Йесси демонстративно приподняла бокал. Отхлебнула, поморщилась. Гадость какая…

Йесси была уверена, что поступила правильно, покинув родную колонию, отказавшись пользоваться деньгами и влиянием имени Юковски. Наотрез отвергнув тоталитарные планы родителей на устройство её жизни. С лихвой хватило того, как из-за этих планов она едва не лишилась жизни: по воле матери попав на ничем не примечательный транспортник в качестве пилота-практиканта, Йесси оказалась в эпицентре кровавых разборок между космическими пиратами, нечистыми на руку корпорациями, киборгами и зловредными контрабандистами, один из которых вообще превратил их корабль в летающую бомбу! Йесси чудом уцелела, когда ей и команде транспортника пришлось отстреливаться от целой толпы вооружённых убийц. А вот её брат Стэфан не уцелел. Его не было вместе с Йесси на том транспортнике, он вообще был за сотни световых лет от неё, должно быть, даже и не подозревая, в какую беду угодила его младшая сестрёнка. Но он погиб именно из-за того, что Йесси оказалась частью всего этого безумия: пираты угрожали уничтожить семьи всего экипажа и начать решили именно с Юковски.

Йесси не винила себя за это. Теперь — больше не винила, смирившись с мыслью, что ничего не могла поделать. Не винила она и родителей: те любили Йесси и, разумеется, понятия не имели, какой ад ей придётся пройти из-за этой ненавистной практики. Йесси не винила никого. Но твёрдо решила для себя, что больше никому и никогда не позволит распоряжаться своей жизнью.

Пилотировать грузовой транспортник не было пределом мечтаний Йесси. Но она это умела — четыре года отличных оценок в Лётной Академии не прошли даром, — работа ей нравилась, да и команда подобралась неплохая. Правда, не особо повезло с капитаном. Но видала она капитанов и похуже. А юношеские мечты об игре в театре казались теперь глупыми и наивными.

Хотя в такие вот неудачные дни Йесси нет-нет да и невольно вздыхала о том, что сейчас могла бы исполнять арию из «Призрака оперы» под светом софитов, а не просиживать во второсортном баре второсортного космопорта, кривясь от второсортного пойла по соседству со второсортным…

— Это насколько же поганым должен быть день, чтобы всерьёз считать эту дерьмовую отраву «угощением»? — мужчина хохотнул. — Давай закажу тебе чего-нибудь нормального.

Йесси вновь вздохнула, чуть повернулась, разглядывая назойливого кавалера повнимательнее.

Сильно старше её, едва ли не вдвое. Но, стоит признать, не лишён привлекательности: высокий, широкоплечий, лицо моложавое, возраст выдаёт только едва заметная паутинка тонких морщинок вокруг глаз; чёрные с проседью волосы, синеватый от густой щетины подбородок и абсолютно разгильдяйская ухмылка. А вот прищур зеленовато-карих глаз напротив: внимательный, проницательный, почти насквозь пронизывающий.

— Я же сказала — не нужно, — Йесси вложила в голос максимум холодной неприязненности, искренне надеясь, что нахальный тип поймёт намёк.

Но неудача постигла её и в этом.

— Хей, красотка, я ведь всего лишь предлагаю выпить вместе, а не в койку тебя тащу! — снова хохотнул мужчина. — Хотя… — он окинул её нарочито оценивающим взглядом.

— Хотя?.. — Йесси скептически приподняла бровь. — А вот так — всё ещё «хотя»? — и повернулась к мужчине, отводя от лица прядь светлых волос, чтобы даже в скудном освещении бара он точно сумел бы заметить неровный шрам, косо пересекающий её щёку от подбородка до виска: напоминание о стычке с пиратами.

Вечное напоминание о пережитом кошмаре. Напоминание, которое Йесси намеренно сохранила, не став прибегать к помощи пластической хирургии, несмотря на все увещевания родителей. Такое нельзя было просто забыть и жить дальше как ни в чём не бывало. Потому что одновременно с лицом этот шрам перечеркнул и прежнюю жизнь наивной дурочки, не способной нести ответственность за собственное будущее.

— Пф-ф! — вопреки её ожиданиям, на лице мужчины не отразилось ни шока, ни отвращения. Напротив, он будто бы ещё больше развеселился. — Ты что, всерьёз надеешься отделаться от меня этим?

— А ты разве не на смазливую мордашку повёлся? — фыркнула Йесси. — Большинству мужчин хватает увидеть «это», чтобы у них внезапно нашлись другие срочные дела.

— Кажется, вместо мужчин ты встречала какое-то говно! — он вновь расхохотался. — А мне вот нравятся шрамы. Они честные, они рассказывают истории. И никак не влияют на то, кто человек по своей сути. Например вот, одна моя знакомая как-то потеряла руку. А что с рукой, что без руки — как была ублюдочной инфернальной тварью, так и осталась!

Мужчина сделал небрежный взмах рукой, и за стойкой как по волшебству материализовался неуловимый доселе бармен, сноровисто выставив на столешницу фигурную бутылку из тёмного стекла — безумно дорогую на вид — ведёрко со льдом и два бокала.

— Давай начистоту, — вновь заговорил непрошенный собеседник, берясь за бутылку. — Я слишком стар для такого дерьма, как съём девочек в порту. Но моя деловая встреча на этой грёбаной станции накрылась мандой, мне хер-те сколько ждать моего бизнес-партнёра, и мне скучно. А ты выглядишь как человек, у которого есть история. И тебе тоже скучно. Так что давай так: я угощаю тебя выпивкой, и мы взаимно скрашиваем друг другу пару-тройку часов культурной, мать её, беседой. Идёт?

Плеснувшаяся в бокал жидкость оказалась сверкающе-янтарного цвета, в прокуренном воздухе бара разлился насыщенный аромат чего-то древесно-шоколадного.

Йесси мельком глянула на хронометр у себя на запястье, с неудовольствием обнаружив, что приёмная интенданта откроется уже через четыре часа, а значит спать ей осталось и того меньше, чтобы успеть занять очередь для очередного бесполезного визита. Тащиться на эту малоприятную встречу ещё и с похмелья и вовсе было бы удовольствием ниже среднего. Так что…

— Идёт! — улыбнулась она. — Кто же устоит против культурной беседы? Мать её.

— Ясен хер — никто! — мужчина довольно осклабился, пододвигая Йесси бокал.

Беседа и правда потекла на удивление легко и непринуждённо. Несмотря на специфический лексикон и манеры, собеседником новый знакомый Йесси оказался весьма интересным и с отличным, хоть и весьма чернушным чувством юмора. За первым бокалом — в котором оказался потрясающе вкусный коньяк — он поделился с Йесси своей удручённостью от сорвавшейся сделки (хотя использовал он при этом вовсе не слово «удручённость»). Кажется, у него был какой-то свой бизнес, но подробностей он избегал, отделываясь общими фразами, а Йесси и не выспрашивала. За вторым бокалом рассказал пару интересных баек из своей минувшей бытности наёмником-снайпером. За третьим — ненавязчиво поспрашивал Йесси о её жизни, так что к концу бокала она, расслабившись, поведала ему и о паршивце-интенданте, и о своём вынужденном простое в порту, и о преследующей её полосе невезений.

— М-да, и в самом деле неудачный день, — посочувствовал собеседник.

— Скорее уж — месяц, — Йесси невесело усмехнулась. — А то и год.

— Хех, могу помочь.

— Это ещё как?

— Поцелуй меня.

— Чего? — Йесси хихикнула: тонко, совсем по-девчоночьи. Как раньше.

Кажется, коньяк оказался гораздо крепче, чем ей показалось вначале. Или просто она обсчиталась с количеством бокалов?..

— На удачу, — добавил мужчина таким тоном, будто эти слова были исчерпывающим объяснением. — Это точно сработает, я — ирландец.

— Эм… и в чём связь?

— Потерянное вы поколение — колонисты! Совсем ничего не знаете о своей исторической родине, Земле! — мужчина в нарочито преувеличенном сокрушении развёл руками. — Где находится Ирландия-то, знаешь?

Йесси неуверенно кивнула.

— Так вот, есть, значит, в Ирландии легенда о Камне Бларни: он приносит удачу тому, кто его поцелует. Только хрен там его можно поцеловать — он зажат между двумя стенами древней крепости, и хоть как раскорячься, а к нему почти не подлезть. Но камень-то ирландский, так что, если камня под рукой нет — целуй ирландца, эффект будет тот же! Это все знают!

— И?.. — Йесси скептически приподняла бровь.

— И я как раз оттуда родом! Ну, может и не прямо с Земли, но корнями — точно оттуда, у меня и фамилия ирландская, так что всё равно считается! Представляешь, как тебе повезло встретить настоящего ирландца в такой заднице вселенной, как эта задрипанная станция?! Целуй давай, не пожалеешь!

Йесси фыркнула. Она давно уже была не из тех, кого можно так легко смутить. Поэтому без лишних слов быстро наклонилась и чмокнула мужчину в тронутую щетиной щёку.

— Ну? И где моя удача вселенского масштаба? — насмешливо хмыкнула она, отстраняясь. — Где сообщение, что я выиграла в лотерею, где десять миллионов кредитов, которые кто-то случайно скинул на мой счёт? Что, совсем ничего? Я так и думала.

— Пф-ф, да разве так надо-то?

Мужчина резко подался вперёд, и не успела Йесси опомнится, как он нахально притянул её ближе, перехватывая её изумлённый вдох собственными губами. Ещё большим изумлением для Йесси стал тот факт, что ей это понравилось. Что вместо того, чтобы оттолкнуть наглеца, она с готовностью поддалась его напору.

— Ну вот, теперь другое дело, — зеленовато-карие глаза всё ещё были очень близко, а растянувшую его губы довольную усмешку Йесси могла ощутить собственной кожей, как и горячее дыхание с терпким привкусом дорогого табака. — Хотя, для верности не помешало бы закрепить успех. Поехали ко мне в номер, покажу, как именно.

Пару лет назад Йесси вкатила бы паршивцу пощёчину. Пару лет назад Йесси разразилась бы возмущенной тирадой, в красках живописав охальнику всю недостойность подобного предложения и призывая окружающих посетителей к справедливому возмездию за её попранную честь.

Но пару лет назад Йесси ещё не подозревала, что в реальной жизни за пределами родного дома «правильно» отнюдь не всегда означает «хорошо», а сама жизнь может без всякого предупреждения и без намёка на справедливость оборваться в любой момент.

Нынешняя же Йесси только ехидно усмехнулась:

— А как же «слишком стар для съёма девочек»?

— Да за кого ты меня принимаешь, какой к херам собачьим съём?! — мужчина отстранился, пытаясь, видимо, изобразить смертельную обиду, но глаза его по-прежнему смеялись. — Я просто, мать его, не могу оставаться равнодушным, когда человека надо спасать! Надо же что-то делать с твоей полосой неудач, а?

Йесси ещё раз окинула взглядом крепкую фигуру мужчины, сильные руки, проницательные глаза, самодовольно усмехающиеся губы…

С отношениями у неё в жизни не особенно складывалось. Сперва из-за незаурядной яркой внешности, за которой никто не видел её саму, воспринимая лишь как объект. После — из-за подпортившего эту внешность шрама (который Йесси носила как щит в пику себе-прежней), отталкивающего легкомысленных поклонников, или хуже того — вызывавшего у них жалость. Так что тот факт, что сейчас речь шла совсем не об «отношениях» — оно и к лучшему, наверное. И что с того, что приличным девушкам не пристало себя так вести? Йесси многое пережила, чтобы осознать: ей не должно быть дела до того, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям и навязанным приличиям.

И знание это она ни на что бы не променяла.

— Ну даже не знаю, что-то сошествия на меня вселенской удачи после поцелуя я до сих пор не заметила… — Йесси провокационно улыбнулась.

— А знаешь одну сказку? — собеседник вновь придвинулся ближе. — Было у одного мужика три дочери, пришла пора их замуж сбагрить, а никто не берет. Папаня, значит, и говорит им: садитесь каждая на свой челнок и херачьте в червоточину: куда она вас вывезет, там и мужика себе найдёте. Первая сиганула — попала на шахтёрскую планету, вышла замуж за шахтёра. Вторая попала на полицейскую станцию и вышла за мусора. Ну, полицейского в смысле. А третья сиганула и попала в систему Ксоры. Приземлилась, видит — ксеноморф сидит, лапки сложил, будто её и дожидается. Посмотрела она на него, вспомнила сказку про заколдованную царевну-лягуху, да и давай ксеноморфа целовать и ждать, что он в принца превратится. Раз целует, два, три, а ничего не происходит. И тут ксеноморф ей и говорит: э, нет, красавица, я шибко сильно заколдованный, отсосать придется!

Йесси уже и не помнила, когда в последний раз так хохотала. Определённо, это был самый похабный, плоский и никудышный подкат за всю её жизнь.

Определённо, этот факт абсолютно не был поводом для отказа.

Беспилотное аэротакси домчало их до номера за каких-то семь минут, и ни одна из них не была потрачена напрасно. Йесси была пьяна, Йесси была очарована, Йесси была свободна как никогда и ни с кем прежде. И какая разница, что наутро они разойдутся каждый в свою сторону и, вероятнее всего, никогда не встретятся вновь? Какая разница, что она не знает даже его имени? Здесь и сейчас это не имеет значения, здесь и сейчас нет ничего важнее ощущения сильных рук на её бёдрах, и требовательных губ, и горячего переплетения тел. И чувства сладкой усталости и необычайного покоя после, когда она уже почти начала проваливаться в блаженную дремоту, расслабленно расположившись на широкой груди. Здесь и сейчас было хорошо. И правильно, хоть и совсем не по правилам.

Было так спокойно, что Йесси почти начала засыпать.

— Я всё ещё не услышал обещанную мне историю.

— Какую? — Йесси нехотя приоткрыла глаза.

— Вот эту, — пальцы скользнули по шраму: аккуратно и настолько обыденно, что за этим жестом не чувствовалось ни капли жалости.

Уже за одно это Йесси могла быть бесконечно благодарна этому незнакомцу. И не только за это. Он хочет историю? Так почему бы и нет?

Рассказ получился сбивчивый, эмоциональный и напрочь лишённый последовательной хронологии событий: Йесси вдруг с удивлением поймала себя на мысли, что ещё никогда и никому она не открывала этой истории целиком. Полицию интересовали только сухие факты, родителей — чтобы имя Юковски не было засвечено в каких-либо порочащих обстоятельствах, а общаться с прежними друзьями после всего пережитого Йесси просто не смогла.

Она рассказала про кровавого пирата по прозвищу «Летучий Бельгиец», преследовавшего их корабль, про секретное оружие, про заговор корпораций, про киборга со свободой воли, внезапно оказавшегося у них на борту, про бунт экипажа и смену капитана, про то, как капитану снова вернули полномочия, потому что никто не справился бы лучше него. Про то, что он непременно справился бы, если бы голову ему не задурила попавшая на борт пленница — напрочь отбитая пиратка из головорезов «Летучего Бельгийца»…

Неожиданный короткий смешок заставил Йесси осечься.

— Что? — она недоумённо приподнялась на локте, заглядывая мужчине в лицо и пытаясь понять причину столь неожиданного веселья.

— Не обращай внимания, просто вспомнил кое-что, — отмахнулся тот. — Продолжай.

Сбившись, Йесси вновь вернулась к началу, вспомнив, что ничего не говорила о том, что их корабль попал в неизвестный сектор без звёздных карт и с необнулённым компенсатором. И про то, как экипаж бесцельно слонялся по пустынному космосу в поисках помощи. Про то, как эту помощь они всё-таки нашли, наткнувшись на дрейфующую станцию. Про то, как владелец станции — мерзкий и беззаконный контрабандист — воспользовался их беспомощным положением, в обмен на канселяцию компенсатора набив их корабль взрывчаткой по самые переборки и потребовав нелегально отвезти её…

На этот раз её перебило совершенно непотребное ржание.

— Да что?! — она возмущённо пихнула мужчину в бок.

— Как, ты говорила, тебя зовут? — еле выдавил он между душившими его приступами хохота.

— Я не говорила, — насупилась Йесси. — А раз так интересно — мог бы спросить моё имя и до того, как прыгать в койку!

— Ага. А ты могла бы спросить моё. Потому что тот «мерзкий и беззаконный контрабандист», который набил ваш корабль взрывчаткой по самые переборки — это как бы я!

— Ты!.. — Йесси на мгновение потеряла дар речи. — А я… Я…

— В ахуе? — подсказал контрабандист с ирландской фамилией, не прекращая заливисто хохотать.

Йесси закрыла лицо ладонями. Было неловко, но в то же время как-то легко, было смешно и немного стыдно. Стыдно за то, что ей совсем не стыдно: ни за себя, ни за случившееся, ни за своё отношение к этому.

Йесси поднялась с постели.

— Уже уходишь? — мужчина лениво перевернулся на бок, всё ещё давя смешки.

— Думаю, это отличный момент, чтобы закончить, — она принялась собирать свою в беспорядке разбросанную по комнате одежду. — Это было… увлекательно. Не думала, что в жизни ещё найдётся что-то, чтобы меня удивить.

— Приму за комплимент.

Ох уж эта его развязная ухмылка… Если бы только Йесси знала, с кем связывается, когда повелась на неё… То всё равно повелась бы ещё раз. Без малейшего сожаления.

— Он вполне заслуженный. Потому что — да, я в ахуе. Честно.

Она принялась неспешно одеваться. Недавний любовник заинтересованно наблюдал за её действиями, не пытаясь остановить и не переставая широко ухмыляться. И лишь когда Йесси двинулась в сторону двери, окликнул:

— Эй, как называется твой корабль? Ну, тот, который в порту застрял.

— Тебе-то зачем? — Йесси обернулась через плечо.

— Ну, может, я веду подробный список побед в койке.

— А корабль тут при чём?

— Ну надо. Говори давай.

— «Кьянти», — Йесси пожала плечами и шагнула за порог.

— Удачного дня, красотка! — донеслось ей в спину.

Того, как, лениво перекатившись по кровати, контрабандист потянулся за планшетом, она уже не видела. И кому он звонил, не знала тоже.

Выйдя на улицу, Йесси вдохнула полной грудью. Алкоголь уже почти выветрился из головы, спать на удивление совсем не хотелось. Было бы и вовсе хорошо, если бы настроение не портил тот факт, что станционное время уже приближается к десяти, а значит, надо вновь тащиться в порт и вновь ругаться с интендантом. И без того уже безнадёжно опоздала к началу рабочего дня и теперь застрянет в бесконечной очереди…

Но не успела Йесси дойти до стоянки аэротакси, как ей неожиданно позвонил капитан, ни с того ни с сего принявшись горячо извиняться за свою вчерашнюю грубость и сообщив, что Йесси может задержаться насколько необходимо — это никоим образом не скажется на её зарплате, даже напротив: за одиночный рейс ведь полагаются премиальные, и как он мог об этом позабыть? И, разумеется, он возместит ей всю взысканную за отсутствующий экипаж пошлину, даже в двойном размере — за беспокойство. А едва ошалелая Йесси успела сбросить вызов, как позвонил интендант порта, крайне любезным тоном сообщив, что все проверки завершены и «Кьянти» может отбывать в любое удобное госпоже Юковски время. И голос у него при этом был как будто бы… испуганный?..

Уже в куда более приподнятом настроении Йесси зашагала в сторону аэротакси.

День обещал быть удачным.

На память

Вопрос из «Ask»:

«Вопрос к Брэду: ваша дружба с Эйнстоком прошла испытание временем или каждый пошёл своей дорогой?»

____________________________________

— Пап, а почему дядя Эйн совсем не меняется?

Йон Ларай, младший из четырёх сыновей Брэда, тычет пальчиком в висящие на стене фотографии. На первой из них Брэд и Эйн стоят рядом, за их спинами «Эксприм» — первый корабль, положивший начало их общему делу. Брэду чуть за тридцать, Эйну — двадцать пять. Второе фото недавнее: Диана, жена Брэда, сделала его в прошлом месяце на заднем дворе их дома. На нём Брэду уже за пятьдесят, тёмные волосы расцветила седина, лицо тронуто ещё неглубокими, но уже заметными складками морщин. А Эйнстоку двадцать пять. Всё ещё двадцать пять и на этой фотографии тоже.

— Пап, ну почему?

«Потому что киборги не стареют», — хочет сказать Брэд. Но не говорит, медлит. Не хочет утверждать того, чего не знает наверняка. Ни один киборг в мире ещё не умер от старости. Ни один киборг в мире ещё не прожил столько, чтобы иметь возможность состариться. Их уничтожают в вооружённых конфликтах, их утилизируют, когда те устаревают или выходят из строя. Им отказывают даже в самом слове «умереть», потому что к оборудованию оно неприменимо. Брэд не знает, как объяснить это ребёнку. Не знает, как объяснить, почему Эйнсток — лучший друг его семьи, в котором человечности больше, чем во многих «настоящих» людях, — вынужден скрывать свою сущность, жить по поддельным документам и избегать сканеров в крупных космопортах. Не знает, как объяснить, что, несмотря на восхваляемый гуманизм современного мира, этот самый мир всё ещё не готов признать, что киборги — не бездушные машины, что их использование — это самое настоящее рабство. И остаётся только надеяться, что к этому когда-нибудь будет готов хотя бы сам Йон и его поколение.

Но только не сейчас, когда ему всего шесть лет.

Брэд раздумывает над ответом очень долго. И отвлекается от размышлений, лишь услышав заговорщицкий шёпот:

— Потому что дядя Эйн — бессмертный эльф, как в твоей любимой книге про Средиземье! Только тс-с, об этом никому!

Брэд резко оборачивается, встречаясь со смеющимися глазами Эйнстока: тот, как всегда, появляется абсолютно неслышно. И в этом он ни капли не меняется тоже.

Эйнсток улыбается, а Брэду остаётся только гадать, с какими чувствами он сам несёт в себе это осознание собственной неизменности. Осознание того, что все дорогие ему люди состарятся и умрут, а он — нет. Может, не завтра, не в ближайшие годы или даже десятилетия. Но — неизбежно и неотвратимо.

— Да ну, ты не эльф, у тебя даже уши не острые… — Йон недоверчиво морщит носик.

— Корректно. Но как тогда ты объяснишь эльфийскую магию полёта?!

Эйн стремительно подхватывает мальчика, легко и без видимых усилий принимаясь крутить его под потолком на одной руке. Йон визжит и хохочет от восторга, требуя ещё.

Брэд украдкой делает фото на свой голо-браслет. На память. Ему, Эйну. Глупость, конечно: киборги и без того ничего не забывают, у них абсолютная память, и каждая секунда их жизни навсегда вписывается в архив. Но почему-то Брэду кажется важным тоже сохранить вот такое вот материальное подтверждение, что все они были в его жизни, что заставляли его улыбаться, что учили ценить объятия и дружеские похлопывания по плечу, а не ждать угрозы от каждого прикосновения, как в прежней его жизни. Что говорили с ним о важном и о пустяках, шутили, разделяли трудности и радости, что просто были рядом…

Эх, кажется, с возрастом он становится излишне сентиментальным… Да ну и пусть.

Когда-нибудь он расскажет Йону, что в мире полно несправедливости и прочих отвратительных вещей. Но прежде он расскажет ему, как важно ценить дружбу и близких людей. Даже если они совсем не люди.

Плесень

Вопрос из «Ask»:

«Вопрос к Иррэн: было желание в какой то момент жизни найти родителей?»

____________________________________

— Плесень.

— Чё?

— Мы как плесень, Раст! — черноволосая девчонка нетвёрдо взмахивает недопитой бутылкой дешёвого пива. — Я, ты, остальные.

— Я-а-а?! — Её собутыльник — такой же тринадцатилетний беспризорник, как и она, угрожающе хмурится. — А ну повтори!

— Да не ори ты, дослушай сначала! Плесень — она откуда берётся?

— Ну... — Раст усиленно чешет лохматую голову, изображая мыслительный процесс. — Да хрен её знает! Откуда?

— Вот! — девчонка многозначительно поднимает палец. — Вот так мы и берёмся: хрен знает откуда, как плесень. Никто нас не сажал, никто не ждал, а мы всё равно растём, сколько ни вытравливай хлором!

— Фига ты завернула...

— Тс-с, заткнись, патруль идёт!

Подростки живо ныряют под защиту бетонного козырька, сидят, затихарившись, пока мимо проносится полицейский карт.

— Если снова в приют вернут — на этот раз ещё сильнее взгреют и запрут опять! — вздыхает Раст, когда опасность миновала.

— Всё равно сбегу, — девчонка беспечно машет рукой. — И оттуда, и с планеты этой сраной, где плюнуть негде уже. Вон туда! — она указывает на тусклые, едва видные в задымлённом небе звёзды, и на губах её появляется мечтательная улыбка.

— Да кто там тебя ждёт... — ворчит Раст. — Тут-то привычнее. Тут... — он неопределённо обводит рукой пространство вокруг. — Слышь, Иррэн. А тебе никогда не хотелось... ну... кого-то из своих найти? Или хотя бы узнать, кем были твои родители? Я вот часто думаю об этом.

— Вот ты ухожопый, совсем меня не слушал! — Иррэн досадливо пихает приятеля в плечо. — Я чего тут тебе про плесень-то задвигала?!

— А вдруг они президенты Конфедерации?!

— Пф! Думаешь, тогда мы оказались бы на помойке?

— И тебе даже не хотелось спросить почему? В глаза там посмотреть и всё такое.

— А смысл? Ну, бросили и бросили, чё орать-то, — Иррэн легкомысленно пожимает плечами. — Я просто знаю, что тех, кого я сама по жизни назову «своими» — ни за что ни брошу. Вот подыхать буду — а не брошу. Э, чего уши развесил-то? Думаешь, я про тебя что ли? Пф, держи карман шире! Своим стать — это ещё заслужить надо, а не только вместе пиво со склада тырить. Кстати, надо б ещё спереть, у Кривого на сиги обменяем. Погнали?

По лезвию

Вопрос из «Ask»:

«Вопрос к Эриху: эмоциональное выгорание и отрастающий профессиональный цинизм врачей — обычное дело. Как тебе удалось этого избежать, не растерять мотивацию и любовь к своему делу, воспринимать пациента как человека, а не как вместилище болезни?»

____________________________________

— Эрих, сосредоточься!

Эрих вздрагивает и едва не протыкает хирургической иглой вену. Благо — перед ним лишь макет, а не живой пациент. Фрэнсис Андервуд, его куратор миссии Красного Креста, укоризненно качает головой.

— Ты сегодня рассеян. Снова не выспался? Или… — Андервуд окидывает его внимательным взглядом, проницательно щурится. — Опять сдавал кровь, да? Я же предупреждал: не чаще, чем раз в два месяца! А ты только за последний сдавал уже… Сколько? Два раза? Три? Так нельзя, Эрих.

— Пациенту требовалась кровь. — Эрих, не поднимая глаз, заканчивает учебный шов. Искусственная вена остаётся невредимой. — На станции переливания не было нужной группы. У меня — была.

— Пациентам она всегда требуется, — Андервуд одобрительно кивает проделанной работе. — Беда только в том, что пациентов всегда больше, чем тебя самого, отдай ты себя хоть целиком, со всеми потрохами.

— А разве не в этом предназначение настоящего врача? — Эрих откладывает инструменты. — Не в том, чтобы всецело отдавать себя на благо пациентов?

— Именно в этом.

— Тогда почему вы говорите — «нельзя»?

Андервуд вздыхает.

— Потому что иначе быстро сгоришь. Выжгешь в себе все чувства, всё человеческое. Всё, что делает тебя хорошим врачом. И после этого уже никому помочь не сможешь. Даже самому себе.

Андервуд отходит, долго копается в сумке. Выуживает оттуда пару энергетических батончиков, настойчиво всовывает в руки Эриха.

— Так что же, лучше сразу выращивать в себе цинизм? — Эрих хмурится. — Безразличие к страданиям пациентов?

— Без здорового цинизма в нашем деле никуда. Но я говорил не об этом. Вот смотри: ты сегодня, пренебрегая собственным здоровьем, помог одному пациенту, а нашего приятеля «Торакальный макет-769» чуть не оставил инвалидом. Бедняга бы не пожаловался, конечно, но что случится, когда на его месте окажется настоящий пациент? Что если ты, отдав себя по кускам десяти больным, не оставишь ничего для ста других? А для тысячи? И я сейчас не только в буквальном смысле. Я просто боюсь, что в твоём понимании «отдать себя всецело» — это всё равно что отрезать себе обе руки в качестве донорских органов, даже не задумавшись наперёд, что после этого ты не сможешь оперировать!

Эрих молчит, преувеличенно внимательно разглядывая яркую шуршащую обёртку в своих руках.

— И ладно ещё, если твоя помощь действительно оказалась полезной, если кого-то спасла. А если нет? Если раз за разом — нет? Что если что бы ты ни делал, как бы ни старался — больному не помочь, не спасти? Что тогда? Я не говорю тебе, что нужно ожесточиться и не позволять себе сочувствие. Но и выворачиваться наизнанку — каждый раз как в последний — это тоже плохой путь. Яркий, но короткий. Если хочешь когда-нибудь стать настоящим врачом, тебе нужен другой путь: лезвие скальпеля, по которому нужно идти над пропастью между двумя этими крайностями.

Эрих молчит. Не хочет доказывать свою правоту. Потому что знает: прав тут как раз куратор. Только ещё он знает, что помогать людям — это для него как дышать, как жить. И если он не будет отдавать себя — это будет уже не он.

Фрэнсис Андервуд молчит тоже. Только улыбается очень печально и невыносимо понимающе.

Как правильно

Вопросы из «Ask»:

«Эйн и Ррагна, как вам там живётся?»

«Про Ррагну бы... И побольше))»

«Аск Ррагне: так что там насчёт Эйнова не-носка? *Брови*»

____________________________________

В маленькой съёмной квартире, больше похожей на гостиничный номер, слишком тихо. За закрытой дверью душевой чуть слышно шелестит вода. Что-то стучит. Стучит? Ох, это же собственные пальцы отстукивают нервную дробь по подлокотникам кресла… Ррагна сцепляет руки в замок, но стук не прекращается: продолжает гулко грохотать в груди, отбивать пульсацию крови в висках.

Ррагна глубоко дышит, стараясь успокоиться, робко прислушивается к плеску воды. В кресле жёстко и неудобно. А в кровать… В кровать не хочется. Мысль о том, чтобы лежать в ней, когда Эйнсток выйдет из душа, беспокоит. Впервые за те несколько месяцев, что они живут вместе. За несколько месяцев, на протяжении которых Эйн не делал ни малейшего намёка на что-то большее, чем держаться за руки. Ну, не считая того, что они спят в одной постели, конечно. В одежде. Эйнсток и на это-то едва согласился: ему была непривычна, некомфортна такая безоговорочная близость, в его прошлой жизни военного киборга контрразведки всегда означавшая опасность и смерть.

Он всё ещё только учился, не мог сразу стать другим. Но и Ррагна не могла тоже. Не могла спать, если его нет рядом. Не могла, как в те страшные дни, когда Эйнстока — переломанного и чудом выжившего после полёта с обрыва в пропасть — едва ли не по кускам собирали в восстановительной капсуле. Когда она проводила рядом с ним дни и ночи, не смыкая глаз в страхе, что стоит ей хоть на секунду заснуть — непременно случится что-то ужасное. А когда усталость всё-таки смаривала Ррагну, она тут же просыпалась с криком и в холодном поту от кошмаров о том, что чуда не произошло, что его больше нет.

Когда Эйн немного окреп и наконец смог самостоятельно покинуть капсулу, Ррагна уже не представляла себе, как заснуть, не слыша стука его сердца рядом. Для Эйнстока подобное было непривычно. Наверное, поначалу даже некомфортно. Но он уступил. Ради неё. Ррагна боялась даже вообразить себе, сколько всего он делал исключительно ради неё, сколько раз переступал через неуверенность, через дискомфорт, через незнакомые эмоции, через установки собственной программы. Так что не было ничего удивительного в том, что Эйн никоим образом не демонстрировал заинтересованности в этом самом «чём-то большем». Оно и к лучшему. Наверное.

После насилия, пережитого в тюрьме родной планеты, Ррагна боялась торопиться. Боялась, что малейший намёк на близость вновь всколыхнёт в ней весь пережитый кошмар, вызовет отторжение, парализует страхом или, напротив, затмит разум пеленой ярости.

Да, оно и к лучшему. С одной стороны. Но с другой… Это беспокоило.

Эйнсток готов был отдать за неё жизнь, проигнорировав приказы собственной программы самосохранения, и почти что отдал, когда спрыгнул с обрыва вслед за ней, сорвавшейся с края. Когда принял удар на себя. Он никогда не говорил этого вслух, но Ррагна знала и не сомневалась: она была дорога ему. Ррагна была безмерно счастлива знать это. И боялась, что случится, если между ними что-то изменится. И боялась, что случится, если не изменится ничего.

Ррагна вновь принимается отстукивать нервную дробь по подлокотникам, вновь одёргивает себя, чтобы спустя полминуты приняться за это бесполезное занятие снова. Ох, да лучше бы она и дальше боялась! Лучше бы продолжала бесконечно катать по кругу собственные тревожные мысли, чем думать теперь, что делать дальше, после…

Сегодняшний вечер был прекрасным. В городке небольшой колонии, где они снимали квартиру, отмечался какой-то местный праздник, и Эйнсток с Ррагной отправились смотреть на фейерверки. Эйн долго пытался втолковать ей, что это такое, а главное: зачем? Зачем просто стрелять в воздух, зачем напрасно расходовать боеприпасы? Нверы никогда не занимались подобными глупостями. Но все нверы с их правилами, по глубокому убеждению Ррагны, могли дружным строем проследовать на самцоорган ксеноморфа. Потому что оказалось, что фейерверки — это красиво. Невероятно красиво. Ррагна завороженно смотрела, как в небе расцветают огненные цветы, как вьются сверкающие спирали, как красные, синие и зелёные искры сливаются вместе в фантастические узоры. Смотрела во все глаза, едва ли не раскрыв рот от изумления и восторга. Смотрела до тех пор, пока не заметила, что Эйнсток не смотрит вместе с ней. Он смотрит на неё. Смотрит… странно. В зелёных глазах вместе со всполохами небесных взрывов отражается… волнение? Беспокойство? Смятение? Ррагна хотела было спросить, что случилось, но не смогла вымолвить ни слова под этим пристальным взглядом. А после перестала даже и дышать, когда Эйнсток неожиданно склонился к ней. Когда его пальцы аккуратно вплелись в волосы на её затылке, прижимая чуть ближе и крепче. Когда губы коснулись губ: мягко и нежно, но так уверенно, будто он делал так уже тысячу раз. И разноцветные фейерверки продолжили взрываться уже под её зажмуренными веками: так хорошо, и страшно, и волнительно…

Когда губы разомкнулись, небо всё ещё полыхало огнями. Но ни один фейерверк не был теперь столь же ярок, как сияющие глаза напротив. Ничего не говоря, Эйнсток приобнял Ррагну за плечи и вновь перевёл взгляд в небо. Только улыбался теперь как-то неуловимо иначе.

Ррагна хочет поговорить с ним об этом. Хочет поговорить весь вечер после. И не знает, как ей об этом говорить. Да и о чём — «этом»? О том, что это значит? Пф, как будто тут могут быть какие-то разные смыслы! О том, почему сейчас? Почему вообще? О том, хочет ли он чего-то большего? О том, хочет ли этого она сама? Ох, так это не его надо спрашивать, да только и у самой ответа нет…

Эйн никак не помогал ей решиться на разговор, весь остаток вечера ведя себя так, будто ничего и не было. Когда ближе к ночи они вернулись в свою съёмную квартиру, легче не стало. Эйн ушёл в душ, Ррагна же осталась со своими беспокойными мыслями наедине. И вот она ёрзает в кресле, выстукивает пальцами нервозный ритм, изводит себя бесконечными вопросами, как теперь ей следует себя вести. Изводит до тех самых пор, пока вдруг не хлопает себя ладонью по лбу во внезапном озарении: ох, ну какая же она глупая! Напридумывала себе всякого, а он ведь наверняка просто ничего не знает об этом! Он — при первом их знакомстве шарахавшийся от любого случайного прикосновения, как от огня: что он вообще мог знать о том, что в постели мужчина и женщина могут отнюдь не только спать в обнимку?! Нет, ну хотя знать-то он как раз-таки может: смотрит же он всякие фильмы, и книги читает. Целовал вон как профессионально: как пить дать изучал зеттабайты мануалов и всякой разной информации на эту тему, с него сталось бы! Ох, а если и правда изучал? А если — не только про поцелуи?! Значит, он всё-таки думает об этом? Значит, он… Ох. Нет. Или да?.. А вдруг всё же нет, и все эти её разговоры не вызовут ничего, кроме недоумения? А вдруг — да, и своим отказом она сделает ему плохо, сделает больно?.. Обидит того, кто ей важнее воздуха, дороже самой жизни?!

Ох-ох. Нужно поговорить с ним. Нужно обсудить. Нужно сказать ему, что она… Что она… что?.. Да не важно, придумает по ходу! Только надо прямо сейчас, пока не растеряла всю решимость!

Ррагна тихонько приоткрывает дверь душа. Воровато заглядывает в щель, скользит взглядом по стройной поджарой фигуре Эйнстока под струями воды, невольно залюбовавшись. Такой красивый… Ррагна не в первый раз видит его обнажённым. Она провела столько ночей возле его восстановительной капсулы, с замиранием сердца ожидая, когда он очнётся, что наперечёт знает едва ли каждую родинку и каждый шрам на его теле. Да и не считается нагота среди нверов чем-то особенным или запретным. А вот поди ж ты, всё равно почему-то смущает…

Конечно же, он замечает её: нечего и думать о том, чтобы незаметно подкрасться к боевому киборгу. Встречается с ней взглядом, чуть вопросительно приподнимает бровь.

Ррагна замирает на мгновение, вспыхнув до кончиков заострённых ушей, и поспешно прикрывает дверь… оставшись внутри.

Если сейчас он спросит её, зачем она пришла, чего она хочет… Если подумает, что Ррагна пришла поторопить его освободить душевую и просто уйдёт…

Но Эйнсток не спрашивает. И не уходит. Только улыбается — словно бы немного неуверенно. Словно бы тоже смущённо. И… просто делает шаг в сторону, освобождая ей немного места в душевой кабинке. Рядом с собой.

— Не знаю, как правильно. Теория…

— Не надо, — Ррагна, зажмурившись, мотает головой. — Не надо «как правильно». Надо — как чувствуешь.

И делает шаг навстречу. Прямо под тёплые потоки воды. Прямо под обжигающий до самого нутра взгляд зелёных глаз.

Сердце безумно колотиться в груди, когда руки аккуратно смыкаются на её талии. Когда Ррагна понимает, что говорить о чём бы то ни было они сегодня точно не будут.

И что ей больше ни капельки не страшно.