Здесь вам не тут

Глава 1

Соседка снизу знала ее как Алису Сергеевну.

Не Элис. Не Ли. Не Эллиса-у-третьей-арки, не выпускницу Северного лицея столицы, не дочь пятого дома, не девочку, которая в семнадцать лет умела складывать свет в такие узлы, что учителя говорили: «осторожно, милая, это уже почти навигация».

Просто Алиса Сергеевна.

Снимала квартиру на третьем этаже старого дома с чугунной ванной, скрипучим паркетом и лифтом, который работал по настроению. Ходила в магазин с матерчатой сумкой. Соседскому мальчику однажды починила игрушечный поезд, причем так, что тот потом еще три месяца ездил по кругу и не сходил с рельсов, пока отец мальчика не разобрал механизм и не сломал окончательно. Работала, как говорили, «где-то с переводами». Иногда поздно возвращалась. Никого не водила.

Соседка снизу считала ее приличной.

Соседка сверху — подозрительной.

Участковый, если бы его спросили, сказал бы: документы в порядке, жалоб нет, живет тихо. С такими людьми лучше не связываться, потому что если тихий человек не пьет, не ругается и платит вовремя, значит, либо святой, либо у него в жизни уже случилось достаточно плохого.

Вероника знала больше.

Вероника вообще знала слишком много о людях, которые живут тихо.

Она знала, например, что Алиса Сергеевна всегда закрывает форточку перед тем, как включить электрический чайник, хотя никакой связи между форточкой и чайником не было. Знала, что на звонок домофона Алиса сперва смотрит не на экран, а в сторону старого зеркала в прихожей. Знала, что в паспорте Алисы Сергеевны была одна биография, в воспоминаниях — другая, а в походке иногда проступала третья, более старая: походка человека, который привык, что пол сам подстраивает упругость под стопу.

Но главное — Вероника знала, что Элис устала быть Элис.

Не предала, не сбежала, не отреклась. Устала.

Есть люди, которые уезжают из родного города и всю жизнь хранят в шкафу школьную фотографию. Есть люди, которые выбрасывают фотографию, но все равно слышат за спиной голоса одноклассников. А есть такие, кто добирается до чужой планеты, выучивает язык аборигенов, платит за коммуналку и с каждым годом все меньше понимает, почему раньше считал свою прежнюю жизнь единственно возможной.

Элис была из третьих.

В тот вечер Вероника шла к ней без особой тревоги. У Алисы Сергеевны был день рождения — не тот, настоящий, который никто на Земле не смог бы перевести в нормальный календарь, а земной, паспортный. Вероника несла в бумажном пакете пирожные, бутылку крымского вина, купленного скорее ради этикетки, и старую книгу с потертой обложкой. Элис любила книги, которые не пытались быть вечными. Бумажные, пахнущие пылью, с чужими подчеркиваниями. Такие вещи не звали домой.

У подъезда Вероника остановилась.

Сначала ей показалось, что у дома изменилось освещение. Ничего заметного: фонарь мигал как обычно, в окне второго этажа синел телевизор, мусорные баки стояли там же. Но пространство вокруг подъезда было неправильным. Слишком чистым в одном месте и слишком шумным в другом. Как если бы кто-то очень тщательно подмел середину двора, забыв, что грязь по краям теперь выглядит подозрительнее.

Вероника медленно подняла глаза.

На крыше старой пятиэтажки, у самой кромки, где обычно сидели голуби, что-то было.

Не предмет. Не человек. Не машина. Скорее отсутствие лишних объяснений.

Вероника вздохнула.

— Ну конечно, — сказала она. — Юбилей.

Она вошла в подъезд.

Лифт стоял на третьем этаже. Это уже было плохо. Лифт в этом доме никогда не стоял там, где надо. Он спускался, поднимался, застревал, уезжал без пассажира, но не ждал. Сегодня он ждал.

Вероника не стала им пользоваться. Поднялась по лестнице, держась левой рукой за перила, правой — за пакет. На площадке второго этажа почувствовала первый маяк.

Слабый.

Вежливый.

Такой не кричит: «я здесь». Такой говорит: «если меня ищут, я готов быть найденным». У хорошего общества все так: даже потерянная вещь не шумит, а аккуратно сохраняет возможность восстановления.

На третьем этаже маяков было уже не меньше семи.

Квартира Алисы Сергеевны светилась изнутри, как елка на императорском приеме.

Из-за двери доносился смех.

Смех был человеческий почти полностью. Кто-то старался. Кто-то выучил, как смеются местные: не слишком долго, не слишком мелодично, с правильными паузами. Но в глубине смеха оставалась уверенность тех, для кого акустика помещения всегда подстраивалась сама. У них даже веселье привыкло к хорошему обслуживанию.

Вероника поставила пакет на пол, достала ключ.

Элис сама дала ей ключ год назад, после первой серьезной неприятности.

«Только на случай, если я не открою», — сказала тогда Элис.

«Вы уверены?» — спросила Вероника.

«Нет», — ответила Элис. — «Поэтому и даю».

Теперь ключ вошел в замок слишком легко. Кто-то уже объяснил замку, что сопротивляться невежливо.

Вероника открыла дверь.

В прихожей стояли пять пар обуви, каждая дороже квартиры. Снаружи обувь старательно выглядела земной: ботинки, туфли, легкие кроссовки. Но подошвы помнили другое притяжение, шнурки слушали пульс владельцев, а один каблук с таким достоинством передавал куда-то санитарный отчет о составе местной пыли, что Веронике захотелось стукнуть его молотком.

Из комнаты донеслось:

— Ли, ну перестань. Мы всего на вечер!

Голос был мужской, молодой, красивый. Слишком красивый. Не в смысле тембра, а в смысле отсутствия усилия. Такие голоса бывают у тех, кого с детства слушали.

Вероника вошла в гостиную.

Комната Алисы Сергеевны была маленькой. Диван, книжный шкаф, стол, два стула, торшер с кривым абажуром. Обычно в ней было тесно даже втроем. Сейчас в ней помещались шесть человек, музыкальный купол, стол с блюдами, которые не должны были существовать в земной химии, и голографическая проекция школьного двора, висящая над телевизором.

Проекция старательно занимала мало места, но пространство вокруг нее подгибалось, как кот под теплую ладонь.

Элис стояла у окна.

Она была бледная. Не просто испуганная — собранная в точку, как человек, который уже пробовал остановить лавину словами и понял, что лавина пришла поздравлять.

На ней было простое синее платье, земное, купленное в магазине у метро. На запястье — старые часы. Волосы убраны небрежно. Но рядом с ее лицом плавал тонкий золотистый ободок, очевидно подаренный пять минут назад и уже начавший тихо сверять ее биометрию с архивной.

Вероника посмотрела на ободок.

Ободок посмотрел в ответ. Не глазами. Хуже.

— Снять, — сказала Вероника.

В комнате стало тихо.

Один из гостей — высокий, темноволосый, в пиджаке, который притворялся тканью, — обернулся.

— Простите?

— Ободок. Снять. Положить на пол. Не на стол, не в сумку, не обратно в коробку. На пол.

Элис закрыла глаза.

— Вероника…

— Потом, — сказала Вероника.

Девушка с серебряными волосами, сидевшая на подлокотнике дивана, рассмеялась.

— Ли, у тебя тут командуют аборигены?

Она произнесла последнее слово без злости. Почти ласково. Как говорят «дети» или «кошки». В ее мире это, вероятно, даже не считалось оскорблением.

Вероника повернулась к ней.

— У нас тут аборигены иногда выживают после визитов цивилизованных идиотов. Это наша национальная особенность.

Темноволосый нахмурился.

— Мы друзья Элис.

— Нет, — сказала Вероника. — Вы бывшие погодные условия Элис. Разница существенная.

Он не понял. Остальные тоже не поняли, но обиделись.

Элис тихо сказала:

— Они из моего класса.

— Я уже догадалась. Только школьный выпуск мог принести столько активной дряни и думать, что это праздник.

Серебряноволосая подняла руку, на которой блеснул тонкий браслет.

— Это неприлично. Мы пересекли три закрытых слоя, чтобы поздравить ее. У нас юбилей выпуска. Двадцать лет.

— Поздравляю, — сказала Вероника. — Браслет на пол.

— Что?

— Браслет. На пол.

— Это семейная вещь.

— Это вещь, которая три раза в минуту сообщает неизвестной мне системе, что ее носитель находится в несертифицированной среде с нестабильной санитарной историей. Хотите объяснять дома, почему ваш семейный браслет нюхал чужую планету?

Серебряноволосая посмотрела на браслет уже иначе.

— Он не может.

— Для вас — не может. Для меня — уже сделал.

В углу кто-то пробормотал:

— Ли, кто это?

Элис открыла рот, закрыла, потом сказала:

— Это Вероника.

— Мы поняли имя, — сказал темноволосый. — Кто она?

Вероника улыбнулась.

— Местный дикарь с ключом от квартиры.

Пауза вышла неправильной. Гости ждали, что Элис поправит, объяснит, вернет всем достоинство. Но Элис молчала.

И в этом молчании Вероника впервые увидела, как они смотрят на нее.

Не на Веронику. На комнату, платье, часы, книжный шкаф, чайные пятна на скатерти, старый радиатор, облупленную краску на подоконнике. Они смотрели на жизнь Элис как на театральный реквизит, который зачем-то затянулся. Дорогая подруга пожила среди низших, перенервничала, вжилась в роль. Теперь ее надо обнять, напоить чем-то нормальным, включить школьные записи, напомнить, кто она.

И все пройдет.

Вероника почувствовала холодную злость.

Не ярость. Ярость мешает считать.

— Все подарки на пол, — сказала она. — Музыку выключить. Проекцию закрыть. Обувь из прихожей сюда. Украшения снять. Все, что привезли с собой, сложить в центр комнаты.

Темноволосый шагнул вперед.

— Вы не имеете права…

— Имею. Я местный дикарь. У нас тут право растет прямо из палки.

Он улыбнулся.

Ошибка.

Улыбка была терпеливой. Так улыбаются человеку, который кричит на вокзале, потому что не понимает расписания.

— Вероника, да? Вы драматизируете. Мы приняли меры. Местные сети заглушены. Наблюдение подавлено. След посадки закрыт. Соседи ничего не видели.

— Соседка снизу слышала, как у нее в ванной запела труба, — сказала Вероника. — Сосед сверху видел в глазок шесть человек, которых не было в подъезде минуту назад. Домофон записал пустой кадр, но с вашим акустическим мусором. Лифт стоит на третьем этаже уже семь минут и поэтому стал событием районного масштаба. Ваш торт меняет влажность воздуха. Ваш музыкальный купол оставил подпись на электросети. А ваша обувь только что донесла, что ступала по поверхности с неправильным гравитационным шумом.

Она перевела взгляд на Элис.

— В ванну.

Элис побледнела еще сильнее.

— Нет.

— В ванну.

— Вероника, не при них.

— Именно при них. Им полезно увидеть, как выглядит деконтаминация без белого света и вежливых роботов.

Серебряноволосая вскочила.

— Вы не будете унижать ее!

— Вы уже унизили ее, когда вошли в ее дом с маяком в подарочной ленте.

— Там нет маяка!

Вероника взяла со стола коробку с лентой. Красивая вещь. Синяя, мягкая, чуть светящаяся в местах изгиба. Разумеется, декоративная. Разумеется, память класса. Разумеется, «мы же не знали».

Она бросила ленту на пол и наступила каблуком.

Ничего не хрустнуло.

Вместо этого в комнате возник тонкий, почти неслышимый писк. У гостей изменились лица.

— Вот теперь знаете, — сказала Вероника.

Элис медленно сняла золотистый ободок и положила его на пол.

— Хорошо, — сказала она. — Я в ванну.

Темноволосый дернулся.

— Ли…

— Молчи, Рен.

Он замолчал не сразу. Сначала хотел сказать что-то из прошлого, домашнее, школьное. Наверное, «ты всегда такая» или «мы же свои». Но Элис посмотрела на него, и слова остались в его красивом горле.

Вероника пошла следом за Элис в ванную.

Ванная была земная до неприличия. Чугунная, тяжелая, с облупленной эмалью у сливного отверстия. На стене — старая плитка с трещинами. Кран капал. Под раковиной стоял таз, порошок, бутылка уксуса, сода, хозяйственное мыло. Если бы метрополия увидела это помещение в учебнике по ксенологии, она бы закрыла страницу из санитарных соображений.

— Раздевайтесь, — сказала Вероника.

Элис посмотрела на дверь.

— Они услышат.

— Пусть. Может, впервые поймут, что частная жизнь не имеет кнопки общего доступа.

— Вы наслаждаетесь.

— Нет, — сказала Вероника. — Я злюсь. Это хуже.

Элис расстегнула платье.

Ее руки дрожали.

— Они правда не знали.

— Знали достаточно, чтобы не слушать вас.

— Они мои друзья.

— Они любят ту, которую помнят.

Элис дернула плечом.

— Это жестоко.

— Это точно.

Вероника включила воду. Трубы загудели, закашлялись, выплюнули ржавчину, потом пошла горячая вода. Вероника добавила холодной, плеснула уксуса, насыпала соды. Вода зашипела.

Элис села в ванну, сжавшись, как девочка.

Это было нехорошо. Вероника знала. Взрослого человека нельзя безнаказанно возвращать в состояние ребенка, особенно если вокруг стоят бывшие одноклассники с сияющими браслетами. Но выбора не было. Иногда, чтобы сохранить достоинство, приходится сначала спасти тело, адрес, паспорт, ложь, привычки и возможность завтра купить хлеб.

Достоинство без завтрашнего дня — музейный экспонат.

Вероника намылила мочалку.

— Руку.

Элис подала руку.

На коже у запястья светилась тонкая полоса, почти невидимая. Не браслет. След от чужого приветствия. Кто-то из гостей обнял ее правильно — по старой привычке, через контактный обмен статусами. Для них это было как поцелуй в щеку. Для местной легенды — нож в замке.

Вероника начала тереть.

— Больно.

— Хорошо. Значит, еще ваше.

— Вы иногда говорите как палач.

— Палачи не интересуются, что останется после боли.

Элис усмехнулась, но тут же отвернулась.

Из комнаты донеслись голоса. Сперва приглушенные, потом громче.

— Она не имеет права так обращаться с Ли.

— Она что-то видит.

— Ничего она не видит. Это местная истерика.

— Лента сработала.

— Потому что среда грязная.

Вероника удовлетворенно кивнула.

— Вот, — сказала она. — Наконец-то правильная мысль.

— Какая?

— Что среда грязная. Держитесь за нее. Нам это полезно.

Элис посмотрела на нее.

— Вы хотите, чтобы они решили, что Земля слишком примитивна для достоверного сигнала.

— Не слишком примитивна. Слишком мерзка, непредсказуема, мокра, ржавая и социально неоформлена. Чтобы любой след можно было списать на аборигенный шум.

— Они не настолько глупы.

— Они не глупы. Они избалованы. Это лучше.

Вероника смыла мыло с ее руки и взялась за шею.

— Наклоните голову.

— Там тоже?

— Вас обнимали?

Элис промолчала.

— Значит, там тоже.

На шее проявилась вторая полоса. Теплая, почти нежная. Вероника на секунду представила, как это было: одноклассница, смех, «Ли, ты совсем не изменилась», щекой к щеке, старый жест, мгновенный обмен подтверждением — ты наша, мы рядом, класс помнит.

Сама по себе красивая вещь.

Как яд в красивом бокале.

— Они прилетели не за мной, — тихо сказала Элис. — Не вытаскивать. Не возвращать. Просто… отметить.

— Поэтому я еще никого не ударила.

— Они хотели, чтобы я не была одна.

— А спросить?

Элис закрыла глаза.

— У нас так не спрашивают. Если свои — приходят.

— Здесь спрашивают.

— Не всегда.

— Тогда здесь учатся спрашивать. Плохо, медленно, через скандалы, полицию, разводы и разбитые носы. Но учатся. А у вас, я смотрю, это вынесено в инфраструктуру: если вещь любит владельца, она имеет право знать, где он.

Элис молчала долго.

Потом сказала:

— Я тоже раньше так думала.

— Знаю.

— Нет, не знаете.

Вероника остановилась.

Элис сидела в ванне, мокрая, злая, униженная, с волосами, прилипшими к лицу. Но голос у нее стал ровнее.

— Когда я только попала сюда, мне казалось, что я ослепла. Вещи молчали. Дверь не знала, кто я. Комната не запоминала, как мне удобнее спать. Чашка не предупреждала, что чай слишком горячий. Если я забывала ключи, никто не подсказывал. Если плакала, стены не гасили звук. Я думала: как они вообще живут? Как можно жить в мире, который не отвечает?

Вероника положила мочалку на край ванны.

— А потом?

Элис провела мокрой рукой по лицу.

— Потом я поняла, что молчание — это тоже форма уважения.

Из комнаты донесся смех. Неловкий, слишком громкий. Кто-то пытался вернуть праздник.

Вероника сказала:

— Тогда помогите мне их выгнать.

— Они меня возненавидят.

— Нет. Они вас пожалеют. Это неприятнее, но безопаснее.

Элис открыла глаза.

— Вы хотите выставить меня местной сумасшедшей.

— Я хочу выставить вас человеком, испорченным Землей. Психологически, санитарно, социально. Пусть думают, что вы слишком долго жили среди тупых дикарей и теперь не способны нормально воспринимать заботу.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Элис вдруг рассмеялась. Коротко, некрасиво, почти всхлипом.

— Здесь вам не тут?

— Именно.

Когда они вернулись в гостиную, праздник уже умер, но тело еще сидело за столом.

Гости сложили вещи в центр комнаты. Не все. Разумеется, не все. Метрополия могла быть высокой, но люди везде одинаковы: если им велели выложить опасные предметы, они выкладывают очевидные и оставляют при себе самые дорогие.

Вероника посмотрела на кучу.

Подарочная лента, три браслета, две броши, коробка с тортом, музыкальный купол, крошечная фигурка школьного здания, бутылка с напитком, который тихо спорил с земной температурой, обувь, четыре украшения, один шарф.

— Еще, — сказала Вероника.

Рен, темноволосый, скрестил руки.

— Все.

Вероника посмотрела на его левый лацкан.

— Значок.

— Это знак выпуска.

— Это активный узел класса.

— Он отключен.

— Он обижен, что вы так думаете.

Рен побледнел.

Медленно снял значок.

Вероника протянула руку.

Он не отдал.

— Ли, — сказал он. — Ты правда позволишь?

Элис стояла в халате, мокрые волосы темнели на плечах. Она выглядела ужасно земной. Уставшей, взрослой, злой. Не той девочкой, которую удобно было помнить.

— Отдай, Рен.

— Это наш знак.

— Уже нет.

— Ты не можешь просто вычеркнуть двадцать лет.

— Не двадцать. Только сегодняшний адрес.

Он отдал значок.

Вероника бросила его в таз, который принесла из ванной. Потом добавила туда все остальное, залила водой, высыпала соль, уксус, соду и сверху накрыла мокрой простыней.

Серебряноволосая смотрела на это с физическим отвращением.

— Вы понимаете, что делаете с вещами, которые старше ваших государств?

— Да, — сказала Вероника. — Мочу.

Кто-то прыснул. Кажется, самый младший из гостей — светловолосый мальчишка с глазами человека, которому происходящее начало нравиться как приключение.

Серебряноволосая испепелила его взглядом.

— Это варварство.

— У нас тут оно вместо сертификации.

Рен шагнул ближе к Элис.

— Ли, мы просто хотели увидеть тебя. Ты исчезла. Ты почти не отвечаешь. В архиве о тебе пусто. Мы волновались.

— Архив не обязан знать, жива ли я.

Он смотрел на нее так, словно она сказала: воздух не обязан входить в легкие.

— Но как же иначе?

Элис устала.

Вероника увидела это мгновенно. Элис могла спорить с угрозой. Могла выдержать оскорбление. Но не этот вопрос. Не искреннее, детское, цивилизованное недоумение: как можно быть живой вне поля заботы?

Вероника вмешалась.

— Иначе вот так. Паспорт. Квартира. Квитанции. Соседка снизу. Чайник. Молчаливая чашка. Дверь, которая не знает, кто вы, пока вы не вставили ключ.

Рен повернулся к ней.

— Вы гордитесь убожеством?

— Нет. Пользуюсь.

— Вы даже не понимаете, кто она.

— Ошибаетесь. Это вы не понимаете, кто она сейчас.

Он хотел ответить, но в этот момент таз под мокрой простыней пискнул.

Один раз.

Слабо.

Вероника похолодела.

Не потому, что сигнал ушел. Сигнал уже ушел бы, если бы мог. Это был не передатчик. Это был запрос подтверждения.

Где-то далеко, через закрытые слои, школьный узел класса почувствовал оборванную связность и вежливо спросил мир: все ли в порядке?

Если ответа не будет, он спросит громче.

Если ответить неправильно, он спросит взрослых.

Вероника медленно повернулась к Элис.

— Вы помните протокол юбилейной переклички?

Элис побледнела.

— Нет.

— Врете.

— Не полностью.

— Лучше быстро.

Гости замерли.

Рен спросил:

— Что случилось?

— Ваш знак оказался умнее вас.

— Он не должен…

— Еще раз услышу «не должен» — утоплю вместе со значком.

Элис подошла к тазу. Ее лицо стало чужим. Не метропольным, нет. Скорее очень старым. Так выглядит человек, который достает из себя язык, на котором давно не молился.

— Нужен отклик класса, — сказала она. — Неформальный. Не отчет. Не тревога. Что-то вроде… подтверждения продолжения встречи.

— Где они должны были отмечать? — спросила Вероника.

Гости переглянулись.

— В Северном архиве, — тихо сказал светловолосый. — Мы резервировали зал, но…

— Но решили устроить сюрприз, — закончила Вероника. — Прекрасно. Значит, вы были в Северном архиве.

— Но нас там не было.

— Теперь будете.

Вероника опустилась на колени у таза.

Она не могла говорить с метропольным узлом напрямую. Не была обучена, не имела прав, не знала всей топологии. Но ей и не надо было становиться своей. Наоборот. Ей надо было стать шумом. Земным, мокрым, ржавым, убедительным шумом, через который система сама достроит привычную картину.

— Элис, фраза.

— Какая?

— Что вы говорите после переклички, когда все уже пьяные, но еще культурные?

Элис закрыла глаза.

Рен тихо сказал:

— «Класс остается в свете».

Элис резко посмотрела на него.

— Не надо.

— Уже надо, — сказала Вероника.

Она положила ладонь на мокрую простыню.

Мир под пальцами был липким от чужих связей. Значок, лента, браслеты, коробка, музыкальный купол — все еще помнили свои исходные контуры. Вероника не понимала их как инженер. Она понимала их как человек, который чувствует, где реальность хочет продолжиться привычным образом.

Она дала ей продолжиться.

Не к Элис. Не к квартире. Не к этому дому.

К Северному архиву, где действительно был зарезервирован зал. К пустой комнате, где автоматика, вероятно, ждала гостей. К безобидному объяснению: группа собралась, связь была грязная, праздничный пакет намок, несколько личных вещей дали шум из-за нештатной среды, но класс остается в свете.

Элис произнесла фразу.

Рен повторил.

Остальные, один за другим, тоже.

В тазу что-то тихо щелкнуло.

Потом простыня осела.

Вероника убрала руку.

— Все, — сказала она. — Теперь вы уходите.

Серебряноволосая выдохнула:

— Вы хоть понимаете, что сделали?

— Да. Вернула вам алиби.

— Нам?

— Вам. Если кто-то спросит, вы были в Северном архиве. Если кто-то заметит грязный сигнал, вы скажете: аборигенная среда, частная глупость, санитарный сбой, эмоциональная ошибка. Земля ужасна, вода портит кожу, местные хамят, Элис сошла с ума от жизни среди низших. Это хорошая мысль. Держитесь ее. Она спасет всем жизнь.

Рен смотрел на Элис.

— Ты хочешь, чтобы мы так думали?

Элис не сразу ответила.

— Я хочу, чтобы вы уехали.

— А потом?

— Потом не прилетали без приглашения.

— Мы свои.

— Нет, — сказала Элис. — Вы мои. Это не одно и то же.

Он вздрогнул, будто получил пощечину.

Вероника почти пожалела его. Почти.

Светловолосый мальчишка вдруг сказал:

— А если мы напишем?

Элис посмотрела на него мягче.

— Сначала спросите, можно ли.

— Просто спросить?

— Да.

Он кивнул серьезно, как человек, которому открыли странный местный обычай.

Серебряноволосая собрала мокрый шарф двумя пальцами.

— Это невозможно будет восстановить.

— Вот и хорошо, — сказала Вероника.

— Вы варвары.

— Да. И у нас плохая вода. Не задерживайтесь.

Они ушли не через красивый шлюз. Вероника не позволила. Красивый шлюз оставил бы красивый след. Вместо этого она вывела их через черный ход, вниз по лестнице, мимо облупленных стен, мусорных баков и соседского велосипеда с украденным седлом.

На улице шел мелкий дождь.

Гости стояли под ним с видом аристократов, случайно попавших в желудок животного.

Рен обернулся к Элис.

— Ли…

— Алиса, — сказала она.

Он молчал.

— Здесь Алиса.

Рен кивнул.

Не понял, но запомнил.

Они исчезли за мусорными баками — не эффектно, не ярко. Просто один слой дождя стал плотнее, другой пустее, и двор снова остался двором.

Вероника подождала еще минуту.

Потом сказала:

— Теперь наверх. Убирать.

Элис рассмеялась.

— Вы невыносимы.

— Зато местная.

Квартира пахла мокрым железом, хозяйственным мылом и испорченным метропольным тортом. На столе остались крошки, бокалы, тарелка с чем-то перламутровым, что Вероника решила не трогать голыми руками. Голографический школьный двор исчез, и на его месте снова был телевизор с черным экраном. Комната выглядела меньше, беднее и правдивее.

Элис села на край дивана.

— Они будут смеяться надо мной.

— Пусть.

— Вспоминать, как я стояла в халате.

— Пусть.

— Говорить, что Земля меня испортила.

— Это почти правда.

Элис подняла глаза.

— Почти?

Вероника достала из бумажного пакета помятые пирожные и бутылку крымского вина. Книга, к счастью, не пострадала.

— Земля вас не испортила. Она вас плохо отмыла от прежней вежливости.

Элис улыбнулась устало.

— Вы сегодня особенно любезны.

— У меня был тяжелый вечер. Я пришла на день рождения, а попала на выпускной бал колониальной администрации.

Она поставила пирожные на стол.

— Чай будете?

Элис посмотрела на чайник.

Обычный электрический чайник. Белый пластик, накипь у крышки, кнопка с красной лампочкой. Он не знал, кто она. Не помнил ее любимую температуру. Не сообщал стенам, что хозяйка расстроена. Не звал архив, если она долго молчит.

Просто кипятил воду.

— Буду, — сказала Элис.

Вероника пошла на кухню. Через минуту трубы снова загудели, чайник щелкнул, в раковине зазвенела ложка.

Элис сидела одна в комнате и смотрела на старый книжный шкаф.

Потом тихо сказала, не то Веронике, не то пустой квартире:

— Кто, черт возьми, такая Элис?

Из кухни донеслось:

— Местная женщина с плохими друзьями и хорошей ванной.

Элис закрыла лицо руками.

И впервые за весь вечер заплакала нормально.

Не по-метропольному, не красиво, не в акустически щадящем режиме. Просто сидела на диване в старой квартире, в халате, с мокрыми волосами, и плакала так, что соседка снизу потом сказала мужу:

— У Алисы Сергеевны, кажется, неприятности.

Муж, не отрываясь от телевизора, спросил:

— Какие?

— Обычные, — сказала соседка после паузы. — Человеческие.

И это было лучшее алиби, какое только могла дать Земля.