Затерянная планета

Глава 1

Ночь

Ночью мысли не замерзали. Они отличались от дневных. Марц их чувствовал, как часть тела. Созерцал их закрытыми глазами. Мысли напоминали кристаллы - отсвечивали гранями, остро топорщась в стороны. Ему нравилась их неподвижность, она дарила покой. Их было немного, и он видел каждую - о чем она. Вон та, извивающаяся зигзагами, - о нем, кого он из себя представляет. А вон та, прямая и плоская, - о том, что его окружает. Странно, что она такая большая. Нависает над всеми остальными, загораживает. В ее тени пряталась еще одна, невзрачная, - о таких же, как он. И еще - маленькая, ярко сияющая, - о его предназначении. Когда-то эта мысль едва мерцала. Но, со временем, он заметил, что, чем больше он уделяет ей внимания, тем больше она становится. Она выросла из ничтожной частицы в небольшое пронзительное острие, и он надеялся, что вырастет еще. Не заметь он ее однажды, так никогда и не узнал бы. Он гордился ею.

Его терзал вопрос – а что у других, таких же, как он? Не замерзали ли у них мысли, когда они ночью превращались в причудливые ледяные фигуры. Видели ли они их так, как видел он? Слышали ли? Каждый раз он давал себе зарок - непременно узнать, спросить. Но каждый раз, засыпая под утро, он терял этот вопрос. Может он и помнил бы его, если бы пробуждение не взрывало такой болью, что исчезали и мысли, и вопросы. Оставалась только боль, которую несли с собой первые лучи солнца. А когда она отступала, начинался новый долгий день.

Он пытался не заснуть, чтобы не потерять вопрос, чтобы пронести его сквозь боль пробуждения и сохранить до того момента, как она отпустит. Но усталость и холод брали свое, и он каждый раз проваливался в забытье.

День

Боль нарастала, вырывая его из темных глубин сна. Как всегда. Палящие лучи восходящего солнца растапливали заиндевелые ткани, которые наполнялись медленно тающими соками. Тысячи игл одновременно вонзались в него, выжигая холод. Трудней всего в этот момент не шевелиться - в уставшем от неподвижности теле просыпалась жажда движения. Оно стремилось распрямить конечности, потянуться, попрыгать, расправить ветви. Но нельзя. Это вызовет еще большую боль, такую, от которой некоторые умирали. Поэтому он ждал и терпел.

Первыми всегда оттаивали глаза. Он их открывал и смотрел на таких же, как он, замороженных ночью струдней.

Он никогда не мог их узнать - за день они так менялись, что к закату солнца становились совсем не те, что на восходе. Он тоже менялся. Вырастали новые гибкие щупы, из открывшихся пор пробивались на свет молодые почки, из которых вырастали кожаные мягкие круглые листы. Старые отсыхали и отваливались, или сгорали на солнце, или отмерзали ночью. Просыпаясь, он никогда не знал, где будут его глаза. Однажды они оказались по разные стороны головы. Непривычно, но удобно - не надо поворачиваться, чтобы посмотреть назад. Правда он не мог решить - в какую сторону бежать. А, как-то раз, оба глаза слились в один, и все, что он видел, множилось. Этот день тянулся бесконечно.

Он готовился бежать. Именно сейчас, в это время, от этого зависела жизнь. Как только оттает земля, у него под ногами образуется жидкая грязь, и он начнет пускать корни. А "здесь не место" для этого. Так говорил старый струдень Ширк. "Здесь не место" - все это знали и бежали, не давая отрастать корням. Кто не бежал - вон они стоят, окаменевшими на солнце, дождях и морозах памятниками, напоминая все время, что "здесь не место". Все мелкие конечности отсохли, тело закаменело навсегда. Стоят враскорячку, и корни умерли.

Они, да огромные валуны, может, тоже чьи-то памятники - вот и весь пейзаж. Куда хватало глаз посмотреть – серая слякоть под ногами и небо над головой. И лишь на горизонте гряды из валунов, изрыгающие раскаленную лаву. И так по всему кругу.

Боль постепенно отступала, кожу жгло - теперь можно. Он осторожно поднял ветви. Они скрипели от натуги, волокна внутри натянулись, онемевшие от неподвижности. Сейчас есть несколько мгновений, чтобы размять их, сделать эластичней, подготовить к трудному дню. Поэтому он размахивал ветвями, по кругу, увлекая за ними и тело, кружился и чувствовал, как уходят остатки боли, и тело наливается силой. Вот и подошвы ног защекотало. Марц замер, затрепетав от наслаждения. Когда-нибудь, когда он найдет подходящее место, он пустит корни по-настоящему. И будет у него не несколько мгновений такой радости, а целая жизнь.

А теперь пора!

Он поднял ногу и шагнул вперед. Темно-серая жижа нагрелась и парила синим туманцем. Нехороший туман. Поры на ногах, начали всасываться, закрываясь от ядовитых испарений. Они сжимали свои нежные ранимые губки в тугой узелок и прятались в складках кожи. Нежная кожа ступней загорелась от ожогов - что за дождь был накануне? "Надо бежать!" - и он побежал. Переставляя тяжелые ноги, размахивая ветвями - благо еще новые листы не отрасли, с ними тяжелее, - он набирал скорость.

И другие струдни шумели и топали неподалеку. Встречный ветерок обдувал его, не давая солнцу обжигать. Шел легко.

Он бежал как всегда - туда, куда смотрели с утра глаза. Как и все струдни. Вдруг увидел перед собой старого Ширка. Его темная от времени кожа покрылась прозрачными волдырями, то ли от ядовитых испарений, то ли от солнечных ожогов. На миг он встретился с его отчаянным взглядом. Марц опустил глаза и увидел, как ноги Ширка косматятся белесыми отростками - корни! Ширк упустил момент, и корни всасывались в серую жижу, поглощая и наполняя его соки ядами. Держали.

«А где же то «место»?» - вопрос так внезапно сверкнул в голове, что Марц не изменил траекторию и теперь на всей скорости несся прямо на Ширка. Это один из тех вопросов, который он задавал себе по ночам и давал зарок спросить у Ширка, но всегда забывал. А теперь вспомнил. Как задать его? Ведь Ширк становится памятником. Еще немного и его корни проникнут так глубоко, что он не сможет больше ходить. Ничего не сможет. Он уже наполовину мертв.

Мысли, как никогда, ярко светились и не ускользали. Это ошеломляло. Он так увлекся, что совсем забыл думать о происходящем. А когда опомнился, было уже поздно - он не смог ни затормозить, ни прыгнуть. Сначала в Ширка врезались его ветви, ломаясь и ломая ветви Ширка. Затем могучим торсом он сшибся со старым струднем, и они повалились на землю. С громким треском рвались корни Ширка, он кричал от боли. Его глаза, прямо перед ним, подернулись пеленой - так бывает, когда струдень умирает.

Но нельзя лежать. Ядовитая жижа заляпала все тело и обрубки ветвей. Уже вскакивали пузыри и через несколько мгновений лопались под обжигающими лучами солнца, покрывались обуглившимися корками и жгли.

Надо бежать!

Марц встал и посмотрел на лежащего Ширка. Пелена ушла с глаз, и теперь они слезились от синего туманца, но в них еще сквозила жизнь. Может еще не поздно? Марц протянул Ширку ветвь и тот зацепившись своим обломком, тяжело встал.

- Бежим!

И они сделали шаг в одном направлении - куда смотрели глаза Марца. А потом побежали, набирая скорость. Марц сдерживал бег, подстраиваясь под скорость старого струдня, воющего от боли. Но если Ширк сразу не умер, то будет жить.

Марц же думал о вопросе, который он смог вспомнить. Тот по-прежнему сиял в голове ярче солнца, и он думал над ним, а еще о том, что теперь нельзя потерять Ширка ни в коем случае. Теперь он должен, просто обязан задать этот вопрос!

Они бежали по бескрайней долине, стремительно высыхающей на солнце. Жижа твердела и накалялась. Грязь каменела и обжигала нежные ступни. Корни прекращали рост. Но они все равно бежали, как и все, потому что стоять на раскаленной земле становилось больнее, чем оттаивать. Если бежать, ожогов меньше.

Солнце палило с такой силой, что даже встречный ветерок превратился в жар и не спасал. Тонкие ветви, сохранившиеся после столкновения с Ширком, задымили и стали тлеть. Хорошо, что Марц бежал и запах тлеющей кожи оставался позади. Чувствовать его хуже, чем пузыри от ожогов.

Они бежали и бежали, к краю долины, не смея остановиться. Каждый раз, отрывая ступню от земли, он испытывал незначительное облегчение. И снова ставил ее на раскаленную, острую, засохшую в камень землю. Тени удлинялись. Усталость брала свое, а местность стала подниматься в гору. Чаще стали попадаться раскаленные на солнце валуны, дышащие жаром. А воздух наполнился пеплом и гарью.

Надо продержаться еще немного - когда солнце перевалит за полдень и пойдет на закат, пекло спадет и можно будет отдохнуть. Тогда-то он и задаст свой вопрос. - Надо возвращаться – едва прохрипел Ширк. – Дальше опасно. Камни и лава. Мы не сможем бежать.

Ширк, как и все они, говорил по́рами. Многие его по́ры пострадали при падении, и Марц едва слышал их. А многие, так же, как у него, спрятались - берегли губки от палящих лучей.

Марц посмотрел вперед. Ширк прав - если бежать дальше, валуны придется огибать, и это снизит скорость. Да и печет от них невозможно. Земля дымилась.

Они повернули назад. Под гору побежали быстрей. Тени неслись позади – он видел их краем глаза. На дне долины струдни бегали, некоторые махали дымящимися ветвями. Марц думал о том, кто они такие, откуда взялись? Этот вопрос тоже часто возникал и мучил его. Их было ровно столько, сколько и всегда, исключая тех, кто стал памятниками. Не больше и не меньше.

Через какое-то время Марц обнаружил, что стало теменей, и мир погрузился в сумерки. Рано. Посмотрел на небо - за ними по пятам, из-за гряды валунов, тянулась туча. Солнце изредка бросало косые лучи сквозь ее рваные прорехи. В воздухе запахло дождем и посвежело. Они остановились, глядя на наползавшую на долину темень, посверкивающую вспышками молний. Подул ветер, и они с облегчением подставили ему свои разгоряченные тела.

Дождь - это их жизнь. Если прекратятся дожди - они все погибнут. Запаса соков в каждом из них хватит от силы на два дня.

Буря разверзлась мгновенно. Налетел ураган! Над головой страшно загромыхало. Марц лишь уперся пошире могучими ногами, расставил ветви и кожаные листы. Поры вытянули усохшие за дневную жару губки в ожидания воды. И она хлынула с небес сначала тяжелыми горячими каплями, затем полила ручьями. Сегодня она несла в себе невероятный аромат, легкий и нежный, едва уловимый, но от этого еще более прекрасный. Ссушенная кожа впитывала влагу, расправляясь на глазах и меняя цвет на здоровый. Кожаные листы вытянулись в пластины, стремясь забрать как можно больше воды. Они наберут ее достаточно, так, что потом тяжело будет двигаться. Но на сегодня бег закончен, и Марц с наслаждением подставлял тело прохладным струям. Поры жадно чмокали, всасывая живительную влагу, соки наполняли его, растекались в засохшие ветки, струпья от ожогов заживали. Земля под ногами снова превратилась в чавкающую жижу, что несла наслаждение и усладу для обожженных усталых ступней. Ради такого дождя можно вытерпеть любой невыносимый жар.

Марц посмотрел на Ширка. Также как все, он наслаждался дождем. Но Марц пронес свой вопрос через весь трудный день и понял, что сейчас самое время его задать.

- А где же "место"? – поры сказали это таким стройным хором, что Ширк удивленно взглянул на Марца. Как все они и всегда, старый струдень думал только о том, что происходит в настоящий момент. Он не понял Марца.

- Ты говорил "здесь не место". А где "место"? Где то место, где мы сможем пустить корни?

Ширк молчал. Недоумением светились его глаза.

- Ты знаешь или нет? Где это "место"? Ты искал его? Или кто-нибудь искал? Ты давно живешь, ты знал памятники, когда они еще были струднями. Кто-нибудь искал это "место"? – поры Марца отчаянно кричали мучивший его вопрос. Никогда еще он не произносил так много слов. Вопрос лился сам, он не мог его остановить.

Ширк опустил голову. Ручьи превратились в мелкий моросящий дождь, и старый струдень стоял в водной пелене, печален и согбен.

- Были такие, - наконец проскрипел он. - Уходили туда, - он махнул обрубком ветви в сторону валунов, откуда пришла туча. - Ни один не вернулся. Они стали памятниками.

Ночь

Ночь сильней. Она в силах погасить жар солнца, остановить бег, сделать мир недвижимым, спокойным.

Потрясенный событиями дня, Марц решил не закрывать глаза на ночь, как делал это всегда, как делали это все. В этот раз он подготовился. Встал так, чтобы ступни смотрели на горы, из-за которых пришла туча. Он не будет спать - с открытыми глазами не сможет. И тогда утром глаза тоже будут смотреть на гору. Он твердо решил бежать к ней.

Ночь наступила с последними лучами солнца. Глаза замерзли первыми. Не больно. Соки, наполнившие тело после дождя, остановили течение, и Марц погрузился в ледяное оцепенение.

Впервые в жизни он смотрел ночью. Сначала ничего не видел - тьма окутала долину. Граница неба и гор, на которую был устремлен его взгляд, стерлась в единый мрак. Неожиданно он заметил вспыхнувшую яркую точку там, где, наверное, небо. Он рассматривал ее, гадая, что это. А рядом зажигались новые и новые точки. Граница гор вдруг обозначилась едва уловимым свечением, и он снова отличал небо от земли. Свечение медленно набирало силу, и вскоре он увидел, как показался краешек голубого диска, освещающий землю бледным светом. Марц будто впервые видел родную долину - памятники, валуны, замерзшая грязь и струдни покрылись инеем. Земля искрила, отражая непривычный свет диска. Небо, расцвеченное мириадами ярких точек, оставалось темным. И Марц удивился - насколько невозможно было смотреть на солнце, настолько долго он мог смотреть на холодный свет этого незнакомого светила. Как только диск полностью вышел из-за горизонта следом показался другой. Такой же холодный, но меньшего размера.

Никто и никогда из струдней не рассказывал такого. Никто и никогда из них не замерзал с открытыми глазами.

Большой диск медленно полз по небу, за ним тащился поменьше. Марц в этот раз не видел свои мысли. Но чувствовал. Особенно ту, о предназначении. Она основательно приросла за прошедший день и, хоть и оставалась еще малой, но теперь занимала основное место среди других.

Шла ночь. Диски перевалили на другую сторону неба, и глаза покрылись тонкой коркой льда. Все вокруг стало расплывчатым и потеряло очертания. Выглядело завораживающим. Он смотрел, как преломляются холодные цвета на гранях, искрят и растекаются окружающие предметы в неясные образы. Вскоре он прекратил видеть диски, они закатывались у него за спиной. Скоро рассвет.

Его неудержимо клонило в сон, но открытые замерзшие глаза помогали не заснуть. И вскоре первые ослепляющие солнечные лучи скользнули из-за горизонта.

Лед на глазах потек, и пришла привычная боль. Но появилось новое, а, может, хорошо забытое старое ощущение. Между глаз зарождалась новая по́ра. Она отличалась от всех предыдущих, и он сосредоточился на ней, отвлекшись от боли. Одна из мельчайших частиц в нем пухла, вибрировала и настырно рвалась наружу, разрывая мышцы. И когда соки ожили, на свет появился еще один глаз. Пока застланный пеленой - слишком уж поспешно вылупился, еще подслеповатый и слезящийся. Но третий, настоящий глаз. Он говорил Марцу о многом, и прежде всего о том, что он совершенно другой, отличный от всех, струдень. И путь его отныне лежит туда, куда смотрят его глаза – на гору.

День.

Марц бежал под палящими лучами солнца, ведомый третьим глазом. Он закрывал то один, то второй глаз, пытаясь понять, что видит этот новый, народившийся. А тот глядел вдаль, туда, где сияла четкой линией граница между небом и горами. Предметы вблизи расплывались, как обледенелые грани ночью. Зато верхушка гор сияла и манила. Иногда казалось, что он видит даже дальше, как будто сквозь горы. Видит, что там, за каменными хребтами, есть другая жизнь. И, возможно, то самое "место". И он бежал, как никогда.

Далеко за полдень, когда в ногах появилась тяжесть, а все накопленные от вчерашнего дождя соки испарились, и кожа начала собираться в складки, он достиг подножья гор.

Он уже не бежал, а шел в гору некоторое время, пока земля не перешла в сплошную каменную крошку с переливами застывшей лавы. Дальше гора становилась крутой, огромные валуны, больше него размером, переходя из одного в другой, вздымались, уходя ввысь. Глядя туда, где на фоне белесого неба резкими линиями вычерчивались вершины скал, Марц, проживший в пустынной долине все время, сколько себя помнил, чувствовал себя мизерной частицей, случайно прикоснувшейся к чему-то столь величественному и мощному, что все, чем он был до этого момента, стало ничтожным. Но все же! Все же он чувствовал, что при всей своей незначительности, он значит намного больше, чем раньше. Потому, что теперь он часть этого грандиозного.

Он повернулся и посмотрел на долину, в которой прожил так много дней и ночей. Окруженная со всех сторон скалами, она лежала перед ним в солнечном мареве. Торчащие темные силуэты памятников, и бегущие кто-куда маленькие фигурки струдней. Теперь этот бесцельный бег казался ему неразумным. А сколько он вот также бегал? Он закрыл глаза, оставив только третий глаз. И снова долина расплывалась в мутное пятно, а он видел лишь противоположный ее край - где такие же, как эти, горы вздымали вверх свои вершины. Их он видел отчетливо.

Он повернулся и посмотрел ввысь - горная вершина сияла в свете солнечных лучей, и казалась близкой. Сколько тайн скрывалось за ней, какая жизнь?

Марц уверенно шагнул на раскаленные камни - они ожгли ступни сильней, чем земля. И ему пришлось ускорить шаг. Он начал восхождение.

Ночь

Ночь застала его на середине пути до вершины. Солнце уже скрылось за горными хребтами другой стороны долины, а он продолжал идти. Камни, раскаленные от жары, остывали медленно, дарили остаточное тепло, и он продолжал карабкаться вверх до тех пор, пока холод не взял свое. Он сумел приспособиться к этому трудному пути - огромные валуны дарили спасительную тень, где он мог перевести дух, потушить тлеющие высохшие листы и сучки. Ветки стали твердыми и ломкими, новые ростки, пробившиеся с утра, засохли, нежные губки пор зарылись глубоко в складки.

Он видел, как с другой стороны долины пришла туча и пролила на долину дождь. Ему не досталось. Что ж, не в первый раз. Вершина сияла совсем близко и он, прежде чем замерзнуть, повернулся к ней, хотя точно знал, что теперь ничего не забудет за ночь, даже если заснет. Так же, как прошлой ночью он не стал закрывать глаза. Пронзительный холод принес ему облегчение, заморозив изможденное жаждой тело, натруженные непривычной хотьбой и ожогами ноги, потушив тлеющие ветви. Утром усталость растворится в боли, и у него будет много новых сил.

Два ночных светила вновь выползли на небо, расцвеченное мириадами маленьких точек. Он видел их так близко, что мог бы дотянуться ветвями, если бы не замерз. На большом светиле он разглядел три темных пятна, а малое будто кто-то откусил - один кусок его терялся в черноте неба.

Когда глаза вновь покрылись льдом, он погрузился в глубокое, удовлетворенное забытье, до тех пор, пока лучи солнца не обожгли оттаявшие веки.

День

Прошел день и еще ночь и снова наступил день. Марц все еще шел по горам - за первой вершиной оказалась еще одна, а за ней еще.

Тело перестало ныть от непривычных переходов. Утренняя изморозь давала немного воды. Этого хватало, чтобы идти дальше. Здесь, в горах солнце так не палило жаром. Часто ему попадалась тень, где он отдыхал. Он вспоминал раскаленную лаву, что лилась с этих гор в долину. И вспоминал свой страх перед ней. Все струдни боялись лавы, которая держала их в долине, заставляя бегать по адскому пеклу.

Сложно приходилось утром, когда просыпались корни и стремились укорениться хоть на камне и застывшей лаве - приходилось спешить до тех пор, пока они не успокаивались. Но зато он быстро продвигался вперед, и на исходе третьего дня миновал третью вершину.

Вид, который открылся сверху, потряс его.

Пологие холмы тянулись, куда хватало глаз, укрытые бурой дымкой. Вода, много воды - она неудержимо текла по впадинам, между возвышенностями, и терялась в недрах горного хребта, на вершине которого он стоял. Поры, изнуренные жаждой, будто увидели это - затрепетали, заворочались, выбираясь из складок, недовольно зачмокали иссохшими губками.

"Здесь место?" - спросил он. И каждая частица тела единодушно отозвалась согласием.

Марц торопливо спускался. Он бежал к «месту», к воде, к холмам и низинам. Из под могучих ног летели камни. Когда он заметил камнепад, уже не мог остановиться - он несся с бешеной скоростью, и, обгоняя его, подскакивали камни, валуны и огромные глыбы обгоняли его, поднимая пыль. Неожиданно одна нога, за ней и вторая, поехали на мелкой каменной крошке, он не удержал равновесие и грохнулся. Покатился, кувыркаясь вокруг себя, увлекаемый камнями, чувствуя, как кричат от боли поры и трещат ветви. Пытался зацепиться ими за встречные валуны, но и они, увлекаемые им и катящейся с ним каменной лавиной, срывались и катились дальше, захватывая и его с собой.

Внезапно это немыслимое кувыркание прекратилось, и на миг Марц почувствовал себя в полете. Успел заметить сквозь пелену боли, что летит с обрыва, как сотрясся от чудовищного удара, перевернулся еще несколько раз. Услышал, как разрываются поры, издав короткий предсмертный хрип. И наступила тьма.

День

Слабо мерцало острие. Мысль о его предназначении выросла. Пикой она возвышалась над всеми. Та, что нависала раньше, прямая и плоская, об окружавшем его мире, теперь стала многомерным кристаллом, обрастившем собой острие. А мысль о нем самом змеилась у основания. Но все они находились далеко и в темноте. Он смотрел на них, едва различая мерцающие грани. Словно и не его это мысли.

Затем наступил свет. Он чувствовал, как нарастает боль, такая, какую еще никогда не испытывал. Ни один рассвет не приносил с собой такого. И если бы движение принесло ему быструю смерть, то он нашел бы силы и встал. Чтобы умереть. Как умерли почти все его поры. Но памятниками быстро не становятся.

Он лежал, закрыв глаза, погруженный в океан страдания, пока свет не сделался тусклым и не подул свежий ветер, а затем не закапала сверху живительная влага. Он ощущал ее отстраненно, словно не его тело чувствовало свежесть, не его изломанные ветви и покалеченные поры впитывали драгоценные капли. И только когда дождь заботливо укрыл его водяной завесой, он осознал себя.

Он медленно наливался соками. Выжившие поры жадно чмокали. Места погибших истекали остатками их телец. Тело отторгало их, выталкивало, избавлялось от мертвой плоти, очищало себя. Раны саднили. Струпья и переломы затягивались.

Ночь

Он лежал, не двигаясь, до тех пор, пока не закончился день, и холод не принес облегчение, забрав боль. Однако, впервые после спуска с гор, с тех пор, как сознание вернулось, Марц почувствовал, как изменилась ночь.

Соки лишь замедлили свое течение, стали вязкими, но не замерзли в лед, как раньше, когда он жил в долине. С приходом ночи он не превратился в ледяной камень.

Погрузившись в оцепенение, он продолжал жить. Мысли стали ближе и ясней. Третьим глазом он мог их видеть, когда захочет. Он размышлял - в какой узор сплетутся они через много дней? А затем дал ночи погрузить себя в спасительное забытье.

День

Солнечные лучи ласково согревали, не обжигая. Соки ускоряли свой бег.

Впервые Марц проснулся и не испытытал боли, если не считать той, что осталась после падения. Он открыл глаза. Они смотрели прямо в землю, и он с удивлением рассмотрел не грязную жижу или затвердевшую в пекле складчатую корку, и даже не каменную крошку последних дней, а круглые мохнатые шарики, размером чуть меньше его пор, а многие и больше, плотным ковром укрывавшим землю. Пробившимся на месте обломанных ветвей гибким щупом, еще не успевшим задеревенеть в ветвь, он осторожно прикоснулся к одному из них - упругий и плотный, шарик пружинисто качнулся в ответ, оставив на щупе бархатную пыль. Марц сжал его посильней, затем еще - шарик громко хлопнул, забрызгав его вязкой жидкостью. Разнесся аромат, очень похожий на тот, что принес последний дождь в долине. Пресыщенные губки, тем не менее, узнали аромат и призывно причмокнули.

Марц медленно встал, с трудом расправляя затекшее тело. Его сопровождали хлопки раздавленных шариков и легкие всхлипы пор.

Тело и основные ветви уцелели, ноги тоже не пострадали. Ожоги на нежных подошвах затянулись за время его долгого сна, и кожа снова стала мягкая и чувствительная.

Третий глаз смотрел в глубину холмов. Туда он и отправился, осторожно сделав шаг.

Невероятно приятным для ступней было наступать на упругие бархатистые шарики, чувствовать, как они лопаются, омывая кожу прохладной влагой. Заснувшие, казалось навсегда, корни, ожили и защекотали подошвы. Очень скоро. Но еще не здесь.

Он шел, разогревая затекшие конечности, размахивая ветвями и набухшими листами, в окружении новых и таких приятных ароматов. Солнце набирало высоту и грело. Грело, а не пекло. Новые поры нарождались, проклевываясь на свет маленькими еще губками, на месте старых пор прорастали молодые гибкие щупы, шевелящиеся змеями, новые ветви набирали силу, наращивали кость.

Он шел по холмам и низинам, зашел в реку, омывая тело и давая губкам пить вволю. Упругие шарики, покрывающие землю, сменялись на густые мохнатые покровы в низинах, и высокие волосянистые на холмах - такие густые, что он шел с трудом - ноги путались и все время стремились пустить корни, хотя время для этого уже прошло. В этих волосяных покровах он слышал шуршание и другие неведомые ему звуки.

Под конец дня Марц выбрал "место" - в ложбинке между двумя холмами, недалеко от воды. Удивительное чувство испытал он, широко упершись ногами в землю. Корни будто и не засыпали - как только он встал, пустились в рост. Сбывалось предназначение. Закрыв глаза, он смотрел третьим глазом внутрь себя и видел свет - весь его организм светился, каждая ветвь, каждая пора, каждый нарастающий корешок. Он видел соки, солнечными реками и ручейками наполняющие его тело. Он видел мысли - чистые и ясные. Он стал сам этим светом и струился.

С наступлением ночи, свет внутри него изменился на холодный, прозрачно-льдистый, но не менее прекрасный. Реки и ручейки загустели от холода и катили свои соки медленно, лениво.

Марц ловил каждое свое изменение. Как всегда, к концу ночи впал в забытье. В этот раз радужное, сытое.

День

Он услышал этот звук прежде, чем открыл глаза - шуршание и легкий топоток множества меленьких ног. Затем звук, похожий на тот, когда поры пьют - всасывающий и причмокивающий. Только поры делали это изящно, а этот звучал отвратительно.

Марц открыл глаза и увидел его - длинное голое тело передвигалось на шести коротких лапах с загнутыми когтями. Седьмая лапа, длинная, начиналась на загривке, сразу за головой, и, будучи в бездействии просто лежала вдоль торчащего сквозь морщинистую кожу хребта. Морда существа вытягивалась вперед почти наполовину туловища, постепенно сужаясь, и заканчивался крупными плотными губами, лишь издалека напоминающие нежные губки пор. Уродливо раздутые, они жили своей жизнью и постоянно двигались. Длинная морда извивалась, ею он раздвигал высокие космы растительности, откуда выскакивали маленькие существа, которых Марц не заметил раньше. Он даже не успевал их рассмотреть, как мясистые губы всасывали их с отвратительным чваканьем, и продолжали рыскать.

Вот выскочил зверек побольше, и пустился наутек. Носогуб молнией кинулся вслед и всосал задние ноги, а затем седьмой лапой запихнул крупную ушастую голову, натягивая на нее свою длинную морду. После чего замер надолго, медленно раскачиваясь на коротких лапах.

Марц тоже замер. Поры, источая страх, втянули губки в складки кожи. Медленно поднималось солнце.

Пока носогуб находился рядом, Марц боялся пошевелиться, чтобы не выдать себя. Даже корни замедлили свой рост и старались не шуметь. Третий глаз вдруг покрылся пеленой и потек слезой.

Носогуб ожил так же внезапно, как замер. Морда зашнырила по сторонам, губы зашевелились, принюхиваясь. Остановились в направлении Марца и на мгновение замерли. Марц чувствовал, как застыли его ветви и поры. Как ночью, только от ужаса.

Существо медленно двинулось вокруг Марца. И когда он перестал его видеть, почувствовал, как вонзились острые когти в спину, и завопили поры, листы свернулись и задрожали. Когти замерли на мгновение, а затем существо стало перебирать лапами, каждый раз вонзаясь в тело, продвигаться вверх. И вот прямо перед глазами появились мясистые шевелящиеся губы, с ноздрятыми наростами и гнойными бородавками. Марц оцепенел. Существо прошлось губами по голове, вокруг глаз, замерло на секунду. И в следующее мгновенье он почувствовал, как эти губы влажно и настойчиво обхватили третий глаз, как втянули его в себя, и как глаз напрягся и поддался. Тысячи нитей внутри натянулись и пронзили нестерпимой болью. Поры разом содрогнулись, пряча свои губки как можно дальше, листы скукожились, а ветви затряслись, будто из них вытягивают жилы. Никакое утро не сравнится с этой сводящей с ума болью. Затем резкий рывок, лопающиеся нити, и тошнотное чваканье.

Марц, истекая соками из глазницы, смотрел на шевелящиеся губы, застыв от боли и страха, и лишь краем глаза заметил мелькнувшую в небе большую тень. В следующий миг почувствовал, как самую большую ветвь обхватили жесткие клешни, вес чьего-то тела и увидел, как мощный клюв сдавил чвакающую голову, и она раскололась, разбрызгивая серую жижу. Хватка когтей ослабла, а в следующий миг, тело носогуба подлетело вверх, когтистая лапа прижала его к ветви, а клюв разорвал голую шкуру. По телу Марца потекла теплая густая жижа, окрашивая красным. Он еще не пришел в себя от происходящего, а поры уже выскользнули из складок и зачмокали губками, жадно всасывая кровь. Боль затмило сладостное возбуждение. Красная густая жидкость смешалась с его соками, заструилась по ветвям, одурманивая. Даже корни, прорастая в землю, не приносили такого наслаждения.

Марц с опаской рассматривал новое существо, усевшееся у него на ветви. У него было мягкое оперение, большие крылья, которые сейчас были сложены, мощный, размером с голову клюв, и костяные острые наросты с головы до хвоста, хребтом протянувшиеся вдоль тела.

Он отрывал куски мяса от добычи, и глотал их, запрокидывая голову, удовлетворенно курлыкал. После того, как от носогуба осталось лишь несколько костей, он потоптался на ветви, встряхнулся и, вытянув шею, хрипло гракнул: "Чу-уа! Рага!" "Марц!" - ответил Марц всеми порами новому другу.

Шли дни. Пустая глазница затянулась. Корни основательно вжились в новую благодатную почву. Марц креп и наращивал новые ветви.

Чуварага прилетал, садился на полюбившуюся ветвь и рвал добычу клювом. По́рам каждый раз доставалась новая порция крови. Теперь прятаться не было необходимости - часто шли дожди, корни добавляли соков из земли. Солнце хорошо грело, и не обжигало. Лишь на ночь по привычке они втягивали губки.

Марц привык к новому месту, к тому, что вокруг него множество новых существ, к тому, что кому-то нужно убивать, чтобы жить.

Вскоре Чуварага натаскал длинных трав и устроил в ветвях гнездо. А потом появилась еще одна Чуварага, поменьше. И крови стало больше.

По ночам Марц, глядя на два медленно ползущих по небу диска, вспоминал, как когда-то давно он в это время уже застывал в лед, а потом, оттаивая, бежал и бежал. Наверное, струдни так до сих пор и бегали по той долине, чтобы не стать памятниками. А он жил.

Когда Чуварага поменьше перестала вылетать из гнезда, изредка вошкаясь и шурша травами, Марц почувствовал, как что-то в нем изменилось. По́ры вдруг разом, обезумев от сытости и ежедневного наслаждения, породили нечто новое - нежные волнистые лепестки цвета впитываемой крови, с иглистой опудренной сердцевиной. Издаваемый ими аромат дурманил и кружил голову. Ему хотелось отдавать назад этому миру то блаженство, что испытывал он, укоренившись здесь. И он цвел изо всех сил, удивляясь, откуда в нем столько любви и нежности, растущей с каждым днем.

Он ласково принимал маленьких порхающих созданий, летящих на его аромат. А вокруг гнезда нарастил побольше листов, скрывая маленькую Чуварагу от посторонних глаз.

Когда в гнезде раздался пронзительный писк новых голосов, Марц почувствовал, как в его цветах зародилась новая жизнь. Множество новых жизней, его жизней, его продолжений.

По ночам теперь он любовался только одной мыслью - о его предназначении. Она впивалась острием в ночное небо и сверкала ярче, чем маленькие огоньки, ярче ночных дисков, ярче солнца.