Закон одного шага

Глава 1

Часть первая. Колыбель атомного сада

Глава 1. Планета, где не было смерти, но была цель

Планета называлась Анатомика. Она вращалась вокруг старой желтой звезды на краю рукава Ориона за двести миллионов лет до того, как где-то далеко зародилась жизнь, которую назовут «человеческой». Океаны Анатомики были цвета расплавленного янтаря, а небо имело нежный фиолетовый оттенок из-за высокой концентрации редкоземельных газов в атмосфере.

Но главное чудо этой планеты было не в цветах, а в её обитателях.

Они называли себя Энио. Их нельзя было назвать людьми в нашем понимании, хотя внешне они напоминали изящные гуманоидные формы — высокие, тонкокостные, с большими глазами, которые видели спектр гораздо шире человеческого. Их кожа переливалась перламутром, а на затылке мягко светились нервные гребни, которые пульсировали в такт мыслям.

Энио не умирали от старости. Они не знали болезней в нашем понимании. Они не воевали — по крайней мере, так говорили их архивы.

Но у них был один закон, записанный в самом первом генетическом коде, высеченном в базальтовых плитах их прародины:

«Тот, кто достиг пика, обязан разбиться. Потому что пик — это не вершина, а трамплин».

Эту фразу придумал первый мудрец по имени Санторин-Первоначальный. Именно он открыл механизм, который навсегда определил судьбу его народа.

Атомное почкование.

Глава 2. Как рождаются боги

Размножение у Энио было актом высшего творчества.

У них не было полов в привычном смысле — они были гермафродитами, каждый из которых носил в себе мужское и женское начало. Но даже это было не главное.

Рождение нового Энио происходило так:

Двое Энио, достигнув определенного уровня мудрости, опыта и энергетической плотности, входили в специальный «Сад Свертывания» — круглую платформу из чистого кремния, окруженную деревьями, которые пели на ультразвуке. Они брались за руки. Они закрывали глаза. И они произносили древнее слово: «Сигнис» — «Становись».

Их тела начинали светиться изнутри. Сначала тускло, потом ярче, потом невыносимо. Свет проходил сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. В какой-то момент физическая оболочка переставала выдерживать ту энергию, которую накопили эти существа за свою жизнь.

Они не рожали детей в том смысле, как это понимаем мы. Они распадались. Атом за атомом, молекула за молекулой. Их тела рассыпались в облако структурированной плазмы, которое вилось над платформой, как маленькая живая галактика. Это облако содержало в себе всю информацию: каждое воспоминание, каждый навык, каждую эмоцию, каждую ошибку и победу.

И из этого облака, через несколько часов кружения, начинала собираться новая форма.

Один ребенок.

Один новый Энио, который был не просто суммой своих родителей. Он был их синтезом. Он получал не половину генов от одного и половину от другого — нет, он получал всё от всех. И при этом рождался с новыми, уникальными свойствами, которых не было ни у одного из его предков.

Парадокс заключался в том, что чем больше опыта, мыслей, эмоций накапливали родители в процессе жизни, тем мощнее и совершеннее был ребенок. Именно поэтому Энио стремились не размножаться рано. Они ждали. Ждали десятилетиями, а иногда и столетиями, накапливая опыт, мастерство, знания. Они путешествовали по континентам, изучали океаны, строили города, писали трактаты, осваивали искусства и науки.

И только когда каждый из них чувствовал — я готов, я больше не могу вырасти внутри этой оболочки, я стал тесен для самого себя, — они шли в Сад Свертывания.

И умирали.

Но их смерть была не концом, а переходом. Они не считали это жертвой. Они считали это ростом.

— Я не исчезаю, — говорил старый Энио по имени Алтеон за минуту до своего растворения. — Я становлюсь более сложным. Мои атомы не умирают. Они перестраиваются в нечто лучшее. Смотрите на меня не как на мертвеца. Смотрите на меня как на ступеньку.

Его партнер улыбнулся. Они взялись за руки. Они сказали: «Сигнис».

И через шесть часов из сверкающей туманности вышла девочка с глазами, в которых горели воспоминания всех троих. Её звали Аллакта.

Она знала всё, что знали её родители. Но она умела то, чего не умел никто из них: она чувствовала электромагнитные поля планеты как свою кожу.

Эволюция продолжалась.

Глава 3. Закон ускоряющегося совершенства

Поколения сменяли поколения. Но у Энио не было «поколений» в обычном смысле. Каждый новый Энио жил гораздо дольше, чем его предшественники. Потому что каждый следующий был совершеннее.

Первый Энио, Санторин-Первоначальный, прожил всего сорок лет, прежде чем понял, что его потенциал исчерпан, и распался на атомы вместе со своей единственной партнершей, создав первого «ребенка» — Санторина-Второго.

Тот прожил уже сто двадцать лет и распался создав Санторина-Третьего — существо, которое могло менять цвет своей кожи и дышать под водой.

Санторин-Десятый прожил тысячу лет.

Санторин-Сороковой управлял погодой.

К тому моменту, когда на Анатомике появился Санторин-Сотый, количество Энио неуклонно сокращалось. Потому что каждый акт слияния уменьшал количество индивидуальных сознаний.

Энио знали эту арифметику. И они принимали её осознанно. Они не стремились к количеству. Они стремились к качеству. Каждый новый Энио был мощнее, умнее, глубже, чем все его предшественники вместе взятые.

Они не думали: «Мы исчезаем». Они думали: «Мы сжимаемся в бриллиант».

И к тому моменту, когда на планете осталось всего двенадцать миллиардов Энио (а когда-то их было около ста миллиардов), они построили цивилизацию, которая могла бы показаться богами любой другой расе.

Их города плавали в облаках. Их знания хранились в кристаллах размером с песчинку, каждый из которых содержал библиотеку в миллион книг. Они управляли гравитацией. Они лечили любые раны. Они общались телепатически на расстоянии в тысячу километров.

И при этом каждый из них носил в себе тихую, светлую печаль.

Потому что каждый из них знал: он тоже когда-нибудь распадется. И это будет прекрасно.

Но никто из них еще не знал главного.

Никто не знал, что однажды настанет день, когда останется только один.

Часть вторая. Великое Одиночество

Глава 4. Последний акт творения

Этот день наступил через триста миллионов лет после первого сказанного слова Сигнис.

На планете Анатомика осталось всего двое Энио.

Их звали:

Веридис — мудрейшая из мудрых, существо, чей возраст составлял два миллиона лет. Она помнила всё. Каждое слияние, каждого предка, каждую звезду на небе. Её тело больше не имело постоянной формы — она текла, как ртуть, переливаясь из одного облика в другой. Иногда она выглядела как женщина из света. Иногда — как сгусток тьмы. Иногда — как медленно вращающийся кристалл.

Солиторий — мужское начало (хотя у Энио понятие пола было скорее эмоциональным, чем физическим). Он был хранителем времени. Он мог видеть прошлое и будущее как единую ленту, которую можно сворачивать и разворачивать. Его тело напоминало высокую статую из черного металла, покрытую светящимися рунами.

Они собрались в Саду Свертывания, который за миллионы лет превратился в гигантскую чашу из живого камня, окруженную океаном. Океан тоже был живым — он состоял из плазмы, оставшейся после миллиардов почкований.

— Пришло время, — сказала Веридис. Её голос звучал как шелест звездного ветра.

— Да, — ответил Солиторий. — Мы последние. — В его глазах, которые видели на тысячи световых лет вглубь космоса, стоял вопрос, который он боялся задать.

— Если мы распадемся, — тихо сказал он, — то родится только один. Один Энио на всю планету. На всю вселенную.

— Да, — сказала Веридис. — Это неизбежно.

— Но это же... одиночество, — прошептал Солиторий, впервые в своей долгой жизни испытывая эмоцию, которую его предки называли «страх».

Веридис медленно наклонила свою огромную голову. Светящиеся руны на ее теле вспыхнули ярче.

— Одиночество — это не наказание, — сказала она. — Это следующая стадия. Мы сжимались от ста миллиардов до двенадцати миллиардов. От двенадцати миллиардов до миллиона. От миллиона до тысячи. От тысячи до нас двоих. Каждый раз это казалось одиночеством. Но каждый раз это было просто... ростом.

Веридис протянула свою текучую руку и коснулась плеча Солитория.

— Мы станем первым Энио, который познает себя полностью, — сказала она. — Он будет не просто суммой всех нас. Квинтэссенцией. Тем, к чему мы стремились все эти миллионы поколений. Его имя будет Аргос-Энио, что на древнем языке означало «Единый».

Они взялись за руки. Древнее женское начало, воплощенное в текучей форме. Древнее мужское начало, выкованное из черного металла.

— Сигнис, — произнесли они хором.

И мир взорвался светом.

Самоуничтожение существ, каждое из которых накопило энергию, равную звезде, не могло остаться незамеченным. Океан плазмы вскипел и превратился в столб огня, ударивший в небо. Континенты содрогнулись. Атмосфера загорелась миллионами цветов, которых никогда не видели глаза Энио.

Это длилось семь дней.

Семь дней над Анатомикой бушевала буря из чистого творчества. Частицы бывших Веридис, Солитория и их миллионов предков смешивались в гигантском вихре, перестраивались, соединялись, разрывались и снова соединялись. Иногда в этом облаке проступали лица — миллиарды лиц, счастливых и печальных, молодых и древних. Они улыбались. Они плакали. Они шептали: «Сигнис».

А на восьмой день облако схлопнулось.

В центре Сада Свертывания, на полированной поверхности чаши из живого камня, лежало новое существо.

Он был невероятно красив. И невероятно страшен.

Его тело не имело постоянной формы, оно ещё более текучее. Он мог быть мужчиной, женщиной, лучом света, камнем, облаком, мыслью. Его кожа мерцала всеми цветами, которые только существуют во вселенной, и теми, которых ещё не существует. Его глаза были двумя безднами, в которых кружились галактики.

Его назвали Аргос-Единый.

И он был один на всей планете.

Глава 5. Гул пустоты

Первое, что почувствовал Аргос-Единый, была тишина.

Не та тишина, когда просто нет звуков. А та, абсолютная, космическая тишина, когда замолкает всё. Телепатический фон, который раньше был таким плотным, что казался воздухом — этот фон исчез. Аргос привык слышать миллиарды мыслей одновременно. Он вырос в этом гуле, как рыба растет в воде.

А теперь воды не было.

Он открыл глаза. Сад Свертывания был пуст. Океан плазмы успокоился и превратился в обычную воду — прозрачную, холодную, молчаливую.

Аргос поднялся. Его новое тело было легким, как мысль. Он шагнул — и оказался на вершине горы, которая раньше находилась в трех днях пути. Он не понял, как это сделал. Он просто захотел и переместился.

— Интересно, — сказал он вслух. Его голос звучал странно — слишком громко в этой пустоте. Раньше, когда он говорил, миллиарды голосов отвечали ему эхом. Теперь его слова просто умирали в воздухе.

Он обошел всю планету за три минуты.

Он увидел пустые города — идеальные, прекрасные, нетронутые временем. Кристаллы знаний лежали на своих местах, тускло мерцая. Плавающие облачные платформы неподвижно висели в небе, как брошенные корабли.

Всё работало. Всё было готово к жизни.

Но жизни не было.

— Это и есть одиночество? — спросил Аргос у ветра.

Ветер не ответил.

Аргос вернулся в Сад Свертывания, сел на край чаши и долго смотрел на звезды. Впервые в истории Энио у существа этой расы не было рядом никого, с кем можно было бы разделить момент.

И в этой пустоте, в этой абсолютной тишине, что-то шевельнулось внутри него.

Это было наследство его предков.

Это была та самая программа, та самая суть, которую вложил в него Санторин-Первоначальный триста миллионов лет назад:

Стремись.

Развивайся.

Не останавливайся.

Потому что пик — это не вершина, а трамплин.

Аргос поднял голову. Его глаза, в которых горели галактики, нашли среди тысяч звезд одну, чуть желтее других, чуть теплее. Он ещё не знал, что через много миллионов лет эта звезда будет окружена маленькой планете, на которой зародится жизнь, называющая себя «человечеством».

Он этого еще не знал.

Но он знал другое.

— Я не должен оставаться здесь, — сказал он.

Он встал.

Он посмотрел на небо.

И он шагнул в космос.

Часть третья. Странник между мирами

Глава 6. Миллиард лет пути

Аргос-Единый не построил корабль. Ему не нужен был корабль. Его тело, состоявшее из атомов, которые помнили всё сущее, могло путешествовать быстрее света. Не потому что он нарушал законы физики — нет, он их переопределял.

Он стал первым живым космическим кораблем во вселенной.

Первые сто тысяч лет он просто летел, наслаждаясь ощущением свободы. Он пролетал сквозь облака межзвездной пыли, которые щекотали его кожу, как миллионы крошечных пальцев. Он нырял в протопланетные диски, чувствуя, как новые миры формируются вокруг него, и оставлял в этих дисках частичку себя — крошечную метку, которая когда-нибудь, через миллиарды лет, поможет этим мирам родить жизнь.

Он не знал, зачем он это делал. Просто чувствовал, что должен.

Первая планета, которую он посетил, была газовым гигантом с кольцами из чистого алмаза. Аргос опустился в её атмосферу и обнаружил, что в верхних слоях живут разумные облака — существа, состоящие из метана и аммиака, которые общались с помощью цветовых вспышек.

Они не имели тел. Они не имели атомной структуры. Они были чистой, текучей мыслью.

Аргос провёл с ними тысячу лет, учась думать как облако. Это было нелегко — его сознание было слишком плотным, слишком твердым. Но он научился распылять свои мысли, делать их такими же легкими и изменчивыми, как ветер.

— Ты странный, — сказало ему одно из облаков, приняв форму мерцающего зеленого шара. — Ты такой... тяжелый. Но в тебе есть что-то красивое. Как в сверхновой.

— Ты тоже красивое, — ответил Аргос. — Можно я возьму тебя с собой?

— Куда?

— Дальше.

Облако подумало. На это ушло три дня. Потом оно сказало: «Да».

Аргос вобрал облако в себя. Он сказал — Сигнис. И атом за атомом, молекула за молекулой, как его предки делали с опытом поколений, он начал соединяться с этой цивилизацией. Теперь внутри него жила память о газовом гиганте и его танцующих облаках.

Он стал чуточку больше, выше, легче и одновременно сильнее.

И полетел дальше.

Глава 7. Библиотека плоти

Следующие пятьсот миллионов лет Аргос путешествовал по галактике, которую его предки называли Аратис. Позже люди назовут её Млечный Путь, но Аргос знал её под настоящим именем — «Мать-спираль».

Он видел цивилизации, которые строили города из живого света.

Он видел расы, которые жили в черных дырах и питались гравитацией.

Он видел существ, которые не умирали, а просто превращались в скульптуры из соли и стояли веками, как памятники самим себе.

Он видел империи, которые падали за один день.

Он видел любовь между двумя водородными облаками, которая длилась миллион лет и породила звезду.

Он видел войну между двумя разумными планетами, которые бросались друг в друга астероидами, пока обе не разлетелись на куски.

И каждая встреча, каждая цивилизация, каждая форма жизни оставляли след в нём.

Он не навязывался. Он никогда не говорил: «Я пришел научить вас». Вместо этого он говорил: «Можно я просто побуду с вами? Можно я узнаю, как вы дышите, как вы думаете, как вы любите?»

И они разрешали.

Потому что чувствовали в нём не угрозу, а родственность. Аргос был всем, чем они были. Он был облаком и камнем, светом и тьмой, жизнью и смертью. Когда они смотрели в его глаза, они видели самих себя, только более полных, более ярких.

Аргос брал их знания, их искусство, их страхи, их надежды. Он брал их атомы и перестраивал их внутри себя, создавая новые слои памяти, новые уровни сознания.

К концу первого миллиарда лет внутри Аргоса жили воспоминания о семидесяти трех тысячах цивилизаций.

Он стал огромным. Не физически — его тело всё ещё было размером с человека (или облако, или нейтронную звезду — он мог менять размер по желанию). Но внутренне он был как вселенная. В нём бушевали звезды, рождались и умирали миры, философы спорили на площадях, поэты писали стихи на языках, которых больше никто не помнил.

Он был живой музей.

Он был живая библиотека.

Он был живая история всего сущего.

И он был один.

Глава 8. Бремя совершенства

К концу второго миллиарда лет Аргос-Единый достиг состояния, которое можно было назвать абсолютным совершенством.

Он мог создать из ничего любой объект. Он мог залечить любую рану. Он мог предсказать любое событие за миллиард лет вперед. Он мог силой мысли сдвинуть галактику с места. Он мог стать кем угодно: мужчиной, женщиной, звездой, кварком, пустотой.

У него не было врагов, потому что никто не мог с ним сравниться.

У него не было желаний, потому что он мог получить всё мгновенно.

У него не было страданий, потому что он понимал природу каждой боли.

И именно это стало его проклятием.

Он сидел на краю вселенной — там, где пространство-время еще только зарождалось, сворачиваясь в крошечные клубки новых измерений. Он смотрел на бесконечную череду галактик, которые медленно кружили в танце, предписанном гравитацией. Он знал каждую звезду по имени. Он помнил каждую сверхновую, которая вспыхнет в следующие сто миллиардов лет.

И ему было скучно.

Не та скука, когда нечем заняться. А та, глубокая, экзистенциальная скука, когда понимаешь, что ты уже всё увидел, всё узнал, всё пережил.

— Я стал совершенным, — сказал Аргос сам себе. Его голос эхом разнесся по пустоте. — Я достиг всего. Я собрал все знания. Я вобрал в себя все цивилизации.

— И что теперь?

Внутри него зашевелились миллиарды голосов. Все те, кого он впитал. Все те, кто жил в его памяти. Они шептали:

— Теперь ты должен двигаться дальше.

— Но куда? — спросил Аргос. — Дальше только пустота.

— Нет, — прошептал голос Санторина-Первоначального, тот самый, самый древний, самый первый. — Ты забыл главное.

— Что я забыл?

— Пик — это не вершина. Это трамплин.

Аргос замер. Впервые за два миллиарда лет его сердце (у него было семнадцать сердец, распределенных по всему телу) пропустило удар.

— Но я не могу расти дальше, — сказал он. — Я стал всем. Что может быть больше, чем всё?

Вдруг голос, нежный и мудрый, прошептал из глубины его сознания:

— Ты можешь стать началом.

— Началом чего?

— Всего нового.

Аргос закрыл глаза (у него было сорок три глаза, но сейчас он использовал только два — те, которые достались ему от первых родителей). Он ушел в себя. Глубоко-глубоко. Туда, где хранилась самая первая программа, самая первая суть.

Стремись к развитию.

Не останавливайся.

Даже если ты стал совершенным — совершенство не финиш. Совершенство это пауза перед следующим шагом.

Он понял.

Он понял всё.

— Я должен умереть, — прошептал он. И в этом шепоте не было страха. Было только удивление. Удивление от того, как просто всё оказалось.

Он думал, что путь эволюции закончился на нём. Что он — вершина. Что все миллиарды лет, все цивилизации, все жертвы его предков вели к нему, к Аргосу-Единому, как к финальной точке.

Но финальной точки не было. Не могло быть. Потому что сама идея «финала» противоречила тому, чему учили его родители.

Он был не финалом. Он был мостом.

И сейчас, через два миллиарда лет после того, как последние двое Энио распались, чтобы создать его, Аргос понял, что пришло время сделать то же самое.

Он должен распасться.

Он должен рассыпаться на атомы — но не для того, чтобы создать одного сверх-существа, как это делали его предки. Он должен был создать множество. Тысячи. Миллионы. Миллиарды новых душ. Новых планет. Новых цивилизаций.

Каждая из них будет нести частичку его. Каждая будет воплощать его идеи, его мысли, его чувства. Каждая будет стремиться к развитию — потому что это стремление он впишет в их самые первые атомы, как его собственные родители вписали в него.

И они будут расти. И они будут ошибаться. И они будут учиться. И они будут умирать — и возрождаться в своих детях.

И никогда не остановятся.

Никогда.

Часть четвертая. Последний Сигнис

Глава 9. Решение

Аргос сидел на краю вселенной три миллиона лет, обдумывая своё решение.

Не потому что сомневался. Он не сомневался ни секунды. С того момента, как голос Санторина-Первоначального прошептал «трамплин», он уже знал, что должен сделать.

Но он хотел сделать это правильно.

Внутри него жили семьдесят три тысячи цивилизаций. Их знания, их мечты, их боль. Он не мог просто взять и исчезнуть. Он должен был распорядиться этим наследством так, чтобы никто не был потерян. Чтобы каждая песня, которую когда-то пело облако на газовом гиганте, нашла новые уста. Чтобы каждый стих, написанный поэтом на планете, которой больше нет, нашел новое сердце.

Он должен был стать садом.

Он должен был распуститься.

Последний год своего существования (он уже знал, что это будет последний год — он мог видеть будущее) Аргос потратил на то, чтобы спланировать.

Он не просто хотел рассыпаться случайным образом. Он хотел создать новую вселенную. Не в переносном смысле. В прямом.

Он соберет все свои атомы — триллионы триллионов триллионов атомов, каждый из которых был пропитан памятью и сознанием, — и он запустит цепную реакцию. Сингулярность. Взрыв.

Большой Взрыв.

Маленький, карманный, но настоящий. Из этого взрыва родятся новые пространства, новые измерения, новые формы жизни. Каждая из них будет частью его. И каждая будет свободной.

— Ты уверен? — спросил его последний голос, который ещё оставался в сознании Аргоса как отдельная сущность. Это была маленькая девочка из расы, которая называла себя «Звездные плакальщицы». Она умерла сто миллионов лет назад, но её сознание жило внутри Аргоса, как маленький яркий огонек. — Ты исчезнешь. Полностью. Тебя не станет. Даже воспоминаний не останется.

— Останутся, — мягко сказал Аргос. — В каждом новом существе, в каждом новом мире будет частичка меня. Я не исчезаю. Я становлюсь всем.

— Но ты не будешь помнить, кто ты, — прошептала девочка. — Ты не будешь помнить нас.

Аргос улыбнулся. Это была самая печальная и самая светлая улыбка в истории вселенной.

— Я и так вас всех помню, — сказал он. — Два миллиарда лет. Каждое лицо. Каждую песню. Каждую слезу. Моя память — это океан. И когда я распадусь, этот океан разольется по всей вселенной. Вы не исчезнете. Вы станете дождем. Вы станете ветром. Вы станете теми словами, которые люди будут шептать своим детям перед сном, даже не зная, откуда эти слова взялись.

Девочка помолчала. Потом сказала:

— Это красиво. Но всё равно грустно.

— Грусть — это тоже часть развития, — ответил Аргос. — Без грусти не было бы радости. Мои родители учили меня этому. Все семьдесят три триллиона моих родителей.

Он встал. Он расправил плечи. Он превратил свое тело в идеальную сферу — идеальную форму для последнего превращения.

Он выбрал место. Пустоту между галактиками. Там, где не было ничего, чтобы помешать его последнему акту.

Он закрыл глаза.

И он сказал то же слово, которое его родители говорили триста миллионов лет назад, которое говорили его предки, которое говорили все Энио, когда наступал их час:

— Сигнис.

Глава 10. Рождение всего

Сначала появилась точка.

Бесконечно малая. Бесконечно плотная. В ней было всё: все знания, все воспоминания, вся любовь и вся боль семидесяти трех тысяч цивилизаций. В ней был Аргос-Единый, последний из Энио, первый из нового.

Потом точка взорвалась.

Не было звука — потому что нечему было колебаться. Не было света — потому что не было глаз, чтобы его видеть. Было только расширение. Бесконечное, неудержимое, прекрасное расширение.

Атомы Аргоса разлетались во все стороны, быстрее скорости света, быстрее мысли, быстрее самого времени. Каждый атом нёс в себе маленькую искру сознания. Каждый атом был семенем.

Одни атомы сбивались в облака водорода. Облака сжимались под собственной тяжестью и зажигали звезды.

Другие атомы формировали планеты — каменистые, газовые, ледяные, экзотические.

Третьи атомы становились протобионтами — первыми молекулами жизни, которые плавали в теплых океанах молодых миров.

А некоторые атомы — самые особенные, самые яркие — становились душами. Не разумом. Не сознанием. А именно душами. Тем неуловимым, что заставляет живое хотеть жить. Тянуться к свету. Развиваться.

Стремиться.

Прошли миллиарды лет после смерти Аргоса. Вселенная, которую он создал, разрасталась и усложнялась. В одной её части, на маленькой голубой планете, которая вращалась вокруг обычной желтой звезды, в теплом первичном бульоне зародились первые клетки.

Эти клетки делились. Умирали. Мутировали. Эволюционировали. Они превратились в рыб, в ящериц, в обезьян. А потом — в людей.

Люди не знали про Аргоса. Они не знали про Энио. У них были свои боги, свои легенды, свои войны.

Но иногда, в самые тихие моменты, когда человек смотрел на звездное небо и чувствовал странную, непонятную тоску — тоску по чему-то огромному и далекому, — это была память.

Память атомов, которые когда-то были частью Аргоса.

Память о том, что однажды, очень-очень давно, одно существо, которое было всем и ничем, решило умереть, чтобы мир не был пустым.

И эта память шептала людям:

— Не останавливайся. Развивайся. Трамплин — это не конец. Это начало.

И люди, сами того не зная, продолжали дело Аргоса.

Потому что стремление к развитию — это единственное, что не умирает никогда.

Эпилог

В далеком будущем, через триллионы лет после того, как погаснет последняя звезда, когда вселенная снова сожмется в точку и приготовится к новому рождению, атомы, которые когда-то были Аргосом, встретятся снова.

Они узнают друг друга. Потому что они помнят.

И они улыбнутся.

И они скажут тихо-тихо, на языке, которого никто никогда не слышал:

— Мы снова вместе. И теперь мы знаем, что делать дальше.

— Сигнис.

Конец.