Забытый мир

Глава 1

— Ты чувствуешь? — прошептала Алма. Ее голос эхом отразился от бетонных стен, превратившись в жалобный стон.

Она нервно сжимала рукоять бластера, оглядываясь на занесенные снегом перекрестки.

Бластер по идее был не нужен -здешняя жизнь осталась лишь в толще океанов и у немногих еще действующих вулканов. Но он придавал уверенности…

Я кивнула. Воздух здесь был не просто холодным. Он был мертвым. В благополучных мирах даже в зимнее время чувствуется пульс жизни — движение тепла, шум деревьев, детский смех и свист флаеров. Здесь же тишина была абсолютной, давящей не на барабанные перепонки -на душу.

По обе стороны тянулись скелеты небоскребов, ушедшие в лед… Пустые окна с блестящими кое-где стеклами, вытаявшие из разломов огромные автобусы, нелепо смотревшиеся на высоте десятков человеческих ростов, перекореженные движением ледников энерговоды и водяные магистрали, разорванные морозом…

Это был не первый погибший мир, какой я видела. Хотя обычно всё же мы водили корабли на планеты обитаемые и благополучные, где в космопортах нас встречали улыбками, а в воздухе цветами и свежестью. Здесь же пахло… А ничем не пахло — фильтры защищали от морозного воздуха… Можно сказать тут пахло ледяным дыханием вечности.

Я помнила как пахнут коридоры аварийных звездолётов или разграбленные сожженные дворцы инопланетных владык. Помню запах аммиачный запах планеты-каторги Аштары и тяжелый болотный дух Вергее. Но тут пожалуй хуже…

Я знала историю этого мира — да кто не знает историю Каданны в Ойкумене? Когда-то ее — изобильную жизнью, но лишенную своего разума нашли неугомонные васприйцы и назвали в честь своей древней богини счастья и удачи…

Его, само собой, заселили люди с разных миров -сыновья и дочери Васпри тогда еще не прониклись угрюмым снобизмом и неприязнью к чужакам. Товары здешние расходились по множеству систем. Вот и у моей помощницы, был кулон с маленьким зеленым как весенняя листва местным уникальным жемчугом. (Ныне отмели где его добывали промерзли до дна).

Все было хорошо — но примерно триста лет назад тут начался натуральный ледниковый период. Ледяной планетоид Занн —спутник Каданны вдруг начал менять орбиту -грозя падением…

Аборигены не особо испугались — у них была мощная наука и технологии — и спутник был приговорен к смерти -ударом спешно построенной на орбите протонной пушки… Но в расчеты вкралась ошибка и спутник превратился в ледяную туманность которой Каданна оказалась от здешнего солнца. И выяснилось, что против такой рассеянной угрозы — облака замерзших кристаллов — у жителей нет средства.

Цивилизация начала умирать от холода…

...Мы прошли мимо того, что когда-то было центральной площадью. Огромный фонтан, застывший в причудливой ледяной скульптуре, напоминал замерзший взрыв. В центре площади стояла статуя основателя — бородатого старца с поднятой к мертвенно-синему небу рукой. Теперь его лицо было скрыто под толстым слоем инея, а сосульки с бороды достигали пьедестала.

«Дусс Аханар» -вспомнила я его имя… Но больше ничего о нем в памяти не всплыло.

— Почему они не улетели? — спросила я, хотя знала ответ.

— Кто знает? — отозвалась Алма, поправляя датчик на запястье. — Кто-то улетел конечно… Но как найти кораблей на миллиарды жителей? Кроме того… Историки пишут -они верили что Каданна — их дар, их благословение. Они строили купола, уходили в подземные города, пытались даже искусственно подогреть атмосферу. Они боролись до последнего, пока не закончились ресурсы, а потом… потом просто замерзли в своих уютных жилищах, ожидая, что природа сжалится.

Мы остановились у входа в здание, которое когда-то было архивом. Дверь была приоткрыта, и из темноты веяло таким холодом, что ощущался даже через скафандр. Я представила, как триста лет назад здесь угасала последняя искра жизни… Как отключался свет. Как падала температура… Как увядали в темнеющих теплицах съедобные растения. Как люди, привыкшие к изобилию и вечному лету, кутались в вороха одежды, глядя, как их прекрасный мир превращается в ледяной склеп.

Я коснулась стены -холод пробил перчатку. Каданна не погибла в огне сражений как миры Золотой Цепи, она не была опустошена вирусом как Напазар. И не сожжена сверхновой как Шасс. Она просто уснула во льдах, забытая всеми.

Я почему-то вспомнила о Ламатти и Нокку — братьях Айны и моих мужьях — отцах моей моей дочери и сына. Они улетели искать лучший мир для нашей семьи и жителей нашего мира- и пропали вместе с тремя кораблями Второй разведывательной эскадры. Наша сухая и маловодная Сиурра — не самое лучшее место — но глядя на Каданну — куда летели когда-то такие как они искатели счастья — я лишний раз жалею что отпустила их.

— Идем, сестрица, — Алма дернула меня за рукав, возвращая в реальность. — Если датчик не врет, источник сигнала находится в подвальных уровнях. Хотя, честно говоря, я не понимаю, что может работать спустя три столетия без подпитки.

Мы шагнули внутрь. Луч моего фонаря разрезал густую тьму, выхватывая из небытия обрывки былой давней жизни: перевернутые столы, рассыпанные по полу кристаллокарты памяти, которые при каждом шаге хрустели под подошвами, словно сухие листья.

Спускаясь по винтовой лестнице, мы миновали уровни, где когда-то кипела работа. В одном из кабинетов я заметила на столе чашку — обычную керамическую кружку, покрытую толстым слоем инея. Она стояла так, будто хозяин просто вышел на минуту, и не вернулся. Эта деталь пугала больше, чем ледяные статуи на площади. Она делала трагедию Каданны пугающе живой и…человечной.

— Смотри, — Алма остановилась у массивной гермодвери, которая была приоткрыта лишь на ширину ладони.

Из щели пробивался слабый, едва заметный пульсирующий свет. Не холодный синий, как лед снаружи, а теплый, янтарный. Мы переглянулись. В этом мертвом мире, где даже время, казалось, замерзло в анабиозе, этот свет выглядел как насмешка или как чудо.

Я осторожно поддела край двери стволом бластера и толкнула. Металл отозвался протяжным, болезненным скрежетом, который эхом разнесся по всему архиву. Мы вошли в помещение, которое когда-то служило серверной.

В центре зала, окруженный кольцом из древних накопителей, стоял генератор. Он не был подключен к внешней сети — он питался от геотермального стержня, уходящего глубоко в недра планеты. И он работал. Тихо, почти неслышно, он перекачивал энергию, поддерживая жизнь в единственном устройстве, которое лежало на постаменте в центре комнаты.

Это был голографический проектор. Над ним, дрожа и распадаясь на пиксели, висела фигура человека. Это был мужчина в легкой одежде, типичной для времен расцвета Каданны. Он не двигался, он просто смотрел в одну точку, словно ожидая кого-то.

— Это не сигнал бедствия, — прошептала Алма, подходя ближе. — Это запись. Автоматический цикл, запущенный в последние часы.

Я подошла к консоли и смахнула слой инея с панели управления. Пальцы дрожали. На экране высветились последние логи: «Энергия на исходе. Система жизнеобеспечения сектора четыре отключена. Мы остаемся. Каданна— наш дом. Мы не бросим его, даже если он станет нашей могилой».

Голограмма вдруг ожила. Мужчина повернул голову, и его глаза, полные бесконечной печали и вместе с тем странного, почти фанатичного спокойствия, встретились с моими.

— Если вы это слышите, — голос его был сухим, как шелест бумаги, — значит, лед отступил достаточно, чтобы вы смогли дойти до архива. Не ищите нас. Мы стали частью этого мира. Просто знайте: мир Каданны не умер. Он просто ждет, когда солнце снова повернется к нему лицом.

Свет в зале мигнул и начал тихо гаснуть. И в этот момент я поняла, почему этот мир казался мне таким тяжелым. Он не был пустым. Он был полон памяти, которая не хотела уходить, даже когда от самой жизни не осталось ни следа. …Ни следа.

Алма включила наплечный фонарь, и узкий луч света выхватил из темноты наши лица — бледные, осунувшиеся. Тишина, наступившая после того, как затих генератор, стала почти осязаемой. Она давила на плечи, словно толща льда, погребшая под собой этот город.

— Он ждет, — тихо произнесла Алма, глядя на пустой постамент, где еще секунду назад мерцал призрак человека. — Века лет ожидания в абсолютном холоде. Ты понимаешь, Залли, что это значит? Они не просто верили в возвращение тепла. Они превратили свою смерть в бесконечный ритуал.

Я не ответила. Я смотрела на свои руки, которые все еще мелко дрожали. В этом архиве, среди рассыпанных носителей информации и застывших чашек, я вдруг осознала, что мы — первые живые существа, ступившие сюда за три столетия. Мы были свидетелями, пришедшими на похороны, которые растянулись на века.

— Нам нужно уходить, — сказала я, чувствуя, как холод начинает просачиваться сквозь спецкостюм. — Здесь больше ничего нет. Только память, — ухмылка поневоле исказила мои губы — которая нас не греет.

Мы выбрались наружу, в город-скелет и направились к машине. Снег пошел снова — мелкая, колючая крупа, которая мгновенно забивала следы наших ботинок. Ветер завывал в пустых глазницах окон, и теперь этот звук казался мне не просто завыванием стихии, а хором голосов, пытающихся что-то досказать.

Когда мы подошли к глайдеру, Алма остановилась и обернулась. Она посмотрела на заснеженную площадь, на статую основателя, чья рука все еще тянулась к небу, словно моля о милосердии, которого не было.

Мы поднялись на борт, молча поприветствовав прочих членов команды — и те не дожидаясь приказа разбежались по постам и вахтам. И вот уже двигатели отозвались утробным гулом, нарушая смертный покой Каданны. Когда мы начали подъем, я посмотрела в иллюминатор. С высоты птичьего полета город выглядел как сложная, геометрически выверенная схема, прикрытая небрежно наброшенным белым саваном. Он был прекрасен в своей безнадежности.

— Знаешь, — сказала она уже в рубке, касаясь своего кулона, — я всегда думала, что этот жемчуг — символ удачи. А теперь мне кажется, что это просто мертвый осколок умершего мира… Всего лишь…

— Что мы доложим в Комиссию, Залли? -осведомилась моя названная сестра уже сухим деловитым голосом. Жить тут нельзя — но есть еще руды, шахты…

— Я думаю — мы не будем рекомендовать Каданну как кандидата на освоение, — сказала я, глядя на приборную панель. — Пусть планета останется заповедником. Заповедником памяти.

Алма кивнула, глядя, как Каданна стремительно уменьшается, превращаясь в маленькую, тусклую точку среди звезд. Мы улетали в благополучные миры, где пахло цветами и жизнью, но я знала: этот холод, этот мертвый воздух и взгляд человека из голограммы навсегда останутся со мной.

Где-то там, далеко, планета продолжала свой медленный, ледяной танец, словно веря, что однажды солнце снова повернется к ней лицом.