Я жду тебя в конце ночи

Глава 1

Когда-нибудь вы обязательно узнаете обо мне. Услышите в новостях, а может быть, увидите записи с камер, которые понатыканы тут повсюду. Они работают круглосуточно. Даже мне надо спать, а вот камеры не отдыхают никогда.

Иногда я задумываюсь – а не изменилась ли обстановка на Земле за то время, что я в пути? Может, пока я лечу к заданной точке в Туманности Андромеды, один в этой стальной коробке (ну, если не считать «батареек»), проект перестал быть секретным? Может быть, вся моя жизнь теперь – одно большое реалити-шоу, и за мной непрерывно следят миллионы землян? Я здесь пять лет. Кто знает, что у них там поменялось за это время?

Закрываю глаза и слушаю. Звук мотора. Слабый, едва уловимый. Похож на шелест волн. Иногда думаю: а если бы звук был другим, например, какое-нибудь жужжание – сошел бы я с ума? У меня очень чувствительный слух.

Еще иногда я слышу его. Шепот звезд. Он просачивается сквозь обшивку корабля. Возможно, его появление зависит от моего (или нашего, если считать «батареек») расположения во Вселенной. Порой кажется, что звезды разговаривают со мной. В эти моменты задумываюсь – не сделался ли я шизофреником? Мне нужно, катастрофически необходимо поговорить с кем-нибудь.

Порой кажется, что помимо меня и «батареек» на корабле есть еще кто-то. Возвращаясь в свою каюту после ежедневной пробежки (шесть с половиной километров на беговой дорожке), я иногда обнаруживаю, что вещи находятся не там, где я их оставил. Пару раз, находясь в одном конце коридора, я замечал какое-то движение в другом. Но я не боюсь. Скорее, испытываю любопытство.

Щелкаю пальцами. Появляется голограмма. Кристина. Я сам дал ей такое имя. Простенькая программка, обученная паре десятков команд. Я говорю:

- Дорогуша, давай мою любимую.

Кристина загадочно улыбается и кивает.

Звучат первые ноты. До сих пор не знаю, что это за инструмент. Наверное, синтезатор. По звучанию – что-то среднее между гитарой и пианино. Старая немецкая группа. Закрываю глаза и вспоминаю клип. Огромный стадион. Вокалист на сцене – одинокий, как офицер перед расстрелом. На нем старинное пальто. Такие, наверное, носили солдаты веке в восемнадцатом или девятнадцатом. Волосы покрыты серебристой краской.

Помимо основного, у группы было еще и другое название. Их называли «тевтонскими рыцарями». Он и правда сейчас похож на влюбленного рыцаря, поющего под окном любимой женщины. В словах и музыке – сдерживаемая страсть. Огонь, полыхающий под сталью. Холодное пламя. Такая страсть бывает только у немцев.

Музыка льется по коридорам, устремляется к иллюминатору, и, ничем не сдерживаемая, устремляется в черноту открытого космоса. Навстречу шепоту звезд.

Я смотрю на них. Миллиарды бесконечно далеких миров, в которых мне никогда не суждено будет побывать. Смотрю и повторяю слова песни, непонятно к кому обращаясь:

- Ich warte auf dich, am Ende der Nacht.

Сигнал из Туманности Андромеды был получен в январе две тысячи восемьдесят второго. Наконец-то. Мы узнали, что не одни во Вселенной. Ну или, если точнее, не «мы», а «они». Ведь меня в ту пору еще не было.

Нетрудно представить себе, что тогда происходило. «Сенсация! Сенсация!» В соседней галактике есть разумная жизнь! Миллиарды, лежа в своих киберсклепах, впитывали информацию, пропускали гигабайты через мозг. Миллиарды вместе с ведущими телешоу гадали: откуда соседи узнали о нас? А в Космическом департаменте уже подумывали о том, как бы нам познакомиться с соседями. Максимальное расстояние, на которое мы тогда летали – до Урана. Это официально. Но неофициально проект «Ламия» уже работал.

Думаю, перед тем, как перейти непосредственно к проекту, а следовательно, и к моему появлению на свет, необходимо рассказать, в какой ситуации оказалось человечество к тому моменту. Конечно же, вы и сами можете разузнать обо всем. Но для этого вам придется получать доступ к официальным киберархивам либо по крупицам собирать информацию через Темносеть. Такой любознательностью сейчас могут похвастать лишь немногие. Большинство из них – либо программы, старательно маскирующиеся под людей, либо пациенты психиатрических клиник.

То, что происходило с цивилизацией в двадцать первом веке, было описано и разложено по полочкам еще в веке двадцатом. Именно тогда юрист Овертон сформулировал свою теорию. Называлась она, собственно, окно Овертона. Согласно этой теории, у каждой идеи есть так называемое окно возможностей. Проще говоря, любую, даже самую отвратительную концепцию можно реализовать, если действовать пошагово. В качестве примера он приводит каннибализм.

Для начала необходимо, чтобы какой-нибудь научный авторитет просто озвучил проблему, не придавая ей никакой окраски. Важно, чтобы тот, кто озвучит, был личностью, известной в научном сообществе. Еще лучше, если их будет несколько. Ученые ведь должны говорить обо всем. Так почему же не поговорить о каннибализме? Далее проблема получает свое развитие через ток-шоу, на которые приглашают каннибалов. Потом само слово «каннибализм» подменяют другим, не табуированным, мягким. Например, «антропофилия». И так далее. Не помню, сколько всего в теории Овертона было шагов. Суть в том, что, когда дело дойдет до последнего, мы будем жить бок о бок с каннибалами, кричащими во весь голос о своих правах. А тех, кто вдруг решит отказать им в этих правах, назовут фашистами.

Если в двадцатом веке об окне Овертона слышали немногие, то к середине двадцать первого о нем и вовсе забыли. Широкие массы были заняты не теориями, а зарабатыванием денег и виртуальным сексом, который, как вы прекрасно знаете, уже в то время в плане ощущений ничем не отличался от реального.

А еще в двадцать первом веке произошла кардинальная переоценка того, что раньше называли «гуманитарными» или «общечеловеческими» ценностями. Мне трудно подобрать адекватное определение этих понятий для человека нашего времени.

Скажем так, люди прошлого верили в то, что жизнь и личность человека имеют ценность сами по себе. Такая теория была выдвинута религиозным деятелем по имени Христос. В Большом Общечеловеческом Словаре он описывается как мифологический персонаж. Основанная его последователями религия, называвшаяся христианство, утверждала, что главная задача человека – любить ближнего, как самого себя, а так же любить своего создателя, еще одну мифическую сущность под названием Бог. Каждый человек считался творением Божьим. Однако к концу двадцатого века окончательно сформировалась точка зрения, согласно которой ценить жизнь и личность человека можно и без веры в Бога. Такая теория получила название «светский гуманизм».

Приблизительно к две тысячи пятидесятому на смену светскому гуманизму пришел гуманизм Овертона. Придумавшие такое название наверняка сделали это сознательно. Думаю, они даже испытали от такой иронии некое садистское удовольствие. Но никто из обывателей (кроме разве что парочки блоггеров) даже не вспомнил о юристе-теоретике и его Окне.

Суть овертоновского гуманизма сводилась к тому, что раз уж Бога нет (а к середине двадцать первого века уже никто в этом не сомневался), то и наказывать за грехи человека никто не будет. Нет никакого мифического ада. А раз нет наказания – то нет и греха. Следовательно, и человеческая жизнь имеет ценность лишь относительную. В зависимости от ситуации эта ценность может повышаться, либо понижаться. В качестве примера один из основателей овертоновского гуманизма Михаэль Якобсон приводил первобытное общество. Он призывал учиться мудрости у предков, которые в случае необходимости могли не только употребить в пищу своего соплеменника, но и принести его в жертву. Таким образом, если хотя бы часть общества желает, чтобы кто-то был умерщвлен, тот, кто должен быть умерщвлен, ущемляет права этой части.

Светские гуманисты (в ту пору еще обладавшие неким авторитетом) схлестнулись было на блог-дуэлях с гуманистами овертоновскими. Но практически все поединки были проиграны. Ведь все аргументы, которыми оперировали первые, фактически, сводилось к пресловутым общечеловеческим ценностям. На что сторонники и ученики Якобсона заявляли примерно следующее:

- Опомнитесь! Все эти ценности вы проповедуете лишь потому, что сотни лет подряд ваши предки исповедовали христианство, то есть заблуждались. Ведь то, что христианство – заблуждение – вы признаете? Отлично. Значит, если нет Бога, то и никаких общечеловеческих, гуманитарных ценностей тоже нет. Просто взгляните на богатейшую историю человечества. Разве десятками тысяч лет наши предки жили какими-то «общечеловеческими ценностями»? Отнюдь. Конечно, родители любили детей, а мужчины женщин. Но эта любовь – совсем другая. Она базируется на элементарных животных инстинктах. И прекратите рассуждать о каких-то «социальных договорах» вроде «живи сам и не мешай жить другому»! Любой договор можно переписать.

Возразить на это светским гуманистам было нечего. Часть из них – та, что была наиболее идеологически стойкой – покончила жизнь самоубийством. Благо что ада они не боялись, а быстрых, безболезненных и даже приятных способов самоубийства к две тысячи пятидесятому было предостаточно. Основная же масса предпочла переквалифицироваться из светских гуманистов в гуманисты овертоновские.

Вот тут рассказ и подходит к появлению таких, как я. Необходимость в проекте «Ламия» назрела еще в две тысячи тридцать девятом, во время высадки первого астронавта на Марс. А после начала колонизации красной планеты в две тысячи сорок седьмом в его целесообразности наверху уже никто не сомневался. А если наверху созрела какая-то идея, то внушить ее низам – всего лишь вопрос времени.

Если вкратце, то обеспечивать полет человеческого существа на дальние космические расстояния – идея, мягко говоря, экономически не совсем целесообразная. В первую очередь, из-за соцгарантий, составлявших весьма ощутимую сумму (спасибо светским гуманистам, которые жизнь со всеми вытекающими вроде физического и психического здоровья все-таки ценили). Да и человеческий фактор никто не отменял. Представьте себе: вы собираете звездолет ценой с небольшую страну третьего мира. Обучаете астронавта. А он потом делает ошибку – и весь ваш проект летит к чертям собачьим.

Возникла потребность в существе, которое не делало бы ошибок, физически и психически было бы идеально развитым – этаким человеком эпохи Возрождения в квадрате – и при этом работало бы за бесплатно. И такие существа к тому времени были. Генные инженеры их давно вывели. Проблема в том, что для подпитки им требовался другой человек.

Определение «ламия», конечно, не следует воспринимать буквально. Кровь таким, как я, не нужна. Нам требуется…как бы это сказать? Жизненная энергия. Нет, не электричество. Нам нужен тот выброс, который происходил, например, во время жертвоприношений в древнем мире. Психофизики установили, что страдающий человек начинает выделять особенную разновидность энергии. Особенно активный выброс он делает в момент смерти. В общей сложности энергии одного человека хватает на то, чтобы ламия могла эффективно функционировать в течение года.

Проблема с суперсолдатом и суперработягой была решена. Однако сразу же появилась другая. Вы, наверное, уже догадались. Конечно же, светские гуманисты! Десятки таких, как я, жили в подземных лабораториях. Универсальные. Уникальные. Готовые к работе. Но – вот незадача – функционирующие за счет человеческих страданий. Умных людей, стоящих во главе правительств и транснациональных корпораций, это нисколько не смущало. Нас подкармливали всевозможными отбросами общества – насильниками, убийцами, педофилами, наркоманами. Мы, ламии, неразборчивы. Главное, чтобы человек страдал физически и морально.

И вот, как гром среди ясного неба – послание из Туманности Андромеды! По сути, оно означало, что история человечества подошла к новому рубежу. И на этот раз становилось ясным, как божий день (простите за архаизм), что, во-первых, без ламии не обойтись, и, во-вторых, осуществить экспедицию втайне не получится.

Человечеству был необходим глоток свежего воздуха. Ведь о колонизации Солнечной системы рассуждали задолго до ее начала. По сути, ее начало было лишь вопросом времени. А вот открытие разумной жизни – совсем другое дело. Полная неожиданность. Переломный момент. Откровение. То, что было необходимо землянам – равнодушным, ни во что не верящим, медленно стареющим, пытающимся выдавить из себя хоть капли эмоций с помощью специальных программ-стимуляторов. Встреча с новой цивилизацией вдохнула бы в человечество новую жизнь. Дало бы ему новую надежду. Значит, провернуть все действо требовалось с помпой. Нужно было привлечь внимание всей планеты к экспедиции в Туманность Андромеды.

Разумеется, «светско-гуманистическая» часть человечества сразу поинтересовалась бы: а что это за суперастронавт будет представлять наши интересы в далекой (хоть по факту и самой близкой к Млечному пути) галактике? Чем этот ваш суперастронавт питается?

И вот тут, как черт из табакерки (еще один архаизм, их регулярное появление начинает меня настораживать – видимо, все-таки дает о себе знать пятилетнее одиночество) выскочил профессор Якобсон со своей теорией. Признаться честно, она и ему-то не принадлежала. Основные тезисы овертоновского гуманизма сформулировала программа, разработанная специально для того, чтобы разобраться с светскими гуманистами. Она и наткнулась на окно Овертона, совместила его с тезисами светских гуманистов и прочих богоборцев (удивительно, но даже в эпоху тотального атеизма богоборческие настроения идут в народных массах на «ура») и выдала новый вид гуманизма. Якобсон, по большому счету, говорил то, что говорили ему (теперь тавталогия – нет, со мной определенно что-то не так).

Песня закончилась. Начинается следующая, но я прошу:

- Кристина, хватит.

И добавляю:

- Милая.

Да, именно прошу. Не командую. Иногда мне нравится представлять, что у нас с ней какие-то отношения. Не думаю, что это можно считать отклонением. Скорее, это защита. От черной пропасти в иллюминаторе. Попытка компенсировать одиночество.

Пять лет разглядываю космос. И он регулярно меняется. Или это меняюсь я? Сейчас он напоминает бархат, на который высыпали пригоршню угольков. Тот бархат, что передо мной, не горит. Он слишком холоден для этого.

Пять лет. Да. Сегодня – ровно пять лет с начала моего путешествия. Значит, сегодня – день подзарядки. Но я предпочитаю называть это кормлением. Так, на мой взгляд, честнее.

Встаю. Выхожу из отсека. Дверь за спиной тихо шипит.

Вообще-то, все мое путешествие должно транслироваться в виде реалити-шоу. Но, разумеется, вместо этого миллиарды землян видят постановку. А как по-другому? Вдруг что-то пойдет не так. Какой-нибудь сбой в системе. К тому же, я умен, натренирован, но не особо фотогеничен.

И самое главное – несмотря на то, что овертоновский гуманизм идет по планете семимильными шагами, прыгая из одного кибергроба в другой, люди все-таки еще не готовы принять реальность. Они не способны наблюдать за кормлением. Когда-нибудь, по утверждению Якобсона, они не только смогут смотреть на реальную агонию себе подобных, но и начнут получать от этого удовольствие. И требовать добавки. «Время пещер вернется!» Этим лозунгом профессор любит заканчивать свои лекции. Он хочет этим сказать, что мы снова обретем мудрость наших предков. Но пока время не настало. Мы еще слишком глупы. Слишком закомплексованы. Мы не можем принять самих себя.

В телешоу человечеству покажут, как актер, играющий мою роль (я даже мельком видел его перед вылетом – у него, как и положено, бесполая и безрасовая внешность, чтобы угодить всем категориям информпоребителей) разговаривает со своими жертвами, а затем быстро вводит им в вену яд мгновенного действия. То есть в шоу жертва почти не агонизирует. В реальности это не так.

Отсек с «батарейками» – в самом конце коридора. Двадцать семь шагов. Шипение двери. Я внутри. Шесть капсул. По одной «батарейке» на каждый год путешествия. Пять уже пусты. Неплохо было бы взять хотя бы одну про запас. Но система жизнеобеспечения рассчитана на одну ламию и шесть человеческих существ, погруженных в нанонаркоз. После пробуждения их обмен веществ ускорится в несколько раз. Аккумуляторы корабля станут разряжаться интенсивнее. Поэтому даже мучить их приходится быстро. И эффективно.

Последняя капсула. Блондинка. Двадцать два года. Учительница начальных классов.

Да, в некоторых школах вместо роботов по-прежнему преподают люди. Это частные христианские школы. К моменту моего вылета на всей планете их было сорок шесть.

Набираю комбинацию на планшете. Крышка капсулы отъезжает в сторону. Обычно на то, чтобы батарейка очнулась от нанонаркоза, требуется от восьми до четырнадцати минут. Инструменты уже разложены. Я все подготовил заранее. Пересмотрел, наверное, раз в сороковой, обучающее видео. Я знаю, как вызвать краткую агонию. Такую, во время которой будет выделено более трехсот шестидесяти овертонов. Их мне хватит еще на один год.

Еще год. Последний рывок. Все – во имя цивилизации.

Девушка открывает глаза. Видит меня. В ее глазах – понимание. Полное осознание того, что должно произойти. Возможно ли такое? Могла ли способность мыслить вернуться к ней за эти секунды?

Она хватается за крестик.

Я говорю:

- Кристина, музыку.

Ласковый электронный голос отвечает:

- Как пожелаешь, дорогой.

Она даже не спрашивает, что поставить. Пытки и кормление всегда происходят одинаково. Что бы там ни говорил Якобсон, но ритуалы нужны. Антураж. Звуковое сопровождение. В конце концов, так и делали наши первобытные предки, о которых он любит трепаться.

Из динамиков доносится вступление к квиновской «The show must go on"». Я нахожу такой звуковой фон символичным. То, что я сейчас делаю – именно ради этого. Ради шоу. Благодаря мне людям будет во что верить. Именно я впервые в истории на себе испытаю, каково это – знать, что ты не один во вселенной. Кому-то убийство под такую песню – красивую, трагичную – может показаться кощунственным. Наверное, каким-нибудь недобитым светским гуманистам. Но мне плевать на это. Здесь законы их этики не действуют.

Я и эта девушка. «Батарейка». Мы вдвоем в космосе. Космос – это темнота. А в темноте может происходить все, что угодно…

Как у нее это получилось? Боюсь, что не узнаю ответа.

Переслушиваю немецкую песню. Сквозь голос вокалиста прорывается шепот звезд. Он становится все настойчивее. Теперь я понимаю, откуда он взялся. Все дело в одиночестве. Я все-таки, получается, не идеален. Потребовалось пять лет, чтобы понять это. А еще я голоден. Голод становится все сильнее.

В тот момент, когда я взял в руки скальпель, девушка начала шевелить губами. Я сразу сообразил, что она молится. В течение следующих семидесяти трех минут я делал надрезы, следуя той методике, которой меня научили на старушке Земле. Минут через двадцать «батарейка» замолчала. Потом начала стонать. Потом кричать. Иногда крики прерывались молитвами.

К началу агонии аппаратура сигнализировала о том, что сейчас должен произойти мощнейший выброс энергии. Я приложил руку к сенсорной панели. Закрыл глаза.

Я смотрел, как она бьется в конвульсях. Но ничего не чувствовал. Ее энергия уходила…куда-то. Текла мимо меня. А потом все закончилось. Она лежала, обратив взгляд в потолок.

Без ее энергии я не достигну конечной точки. Думаю, протяну от силы пару месяцев. Интересно, какую версию событий покажут землянам? Уж точно – не правду. Потому что ее, правду, невозможно объяснить. В центре управления полетами будут смотреть за моей агонией. И это будут мои единственные зрители.

Кто-то ходит по коридору. Теперь я знаю, что все дело в голоде. И одиночестве. Они генерируют эти звуки и образы.

Моя ночь была такой долгой. Годы в подземной лаборатории. Потом пять лет в космической черноте. Я слушаю песню. Слушаю шепот звезд. Кажется, он потихоньку сменяется смехом. И, если честно, сейчас меня интересует лишь один вопрос.

Эта девушка. «Батарейка». Ждал ли кто-то ее в конце ночи?

14. 02. 2019г.