Высокие частоты

Глава 1

Подготовка к перезагрузке.

Возьми чёрную спицу; чёрную до дрожи, тонкую до тошноты, блестящую, как капля ртути. Возьми и воткни её себе в затылок, чтобы окончательно проснуться. Ты должен сделать это, иначе сойдёшь с ума. Почувствуй, как твоё сознание преображается. Испытай чуждые, не свои, эмоции; почувствуй, как на твои глазницы навалилось внутричерепное давление. Ощути музыкальные ноты электричества, бегущие по кабелю прямиком в твой мозг, услышь симфонию, звуковую какофонию, играющий в мозге рок-н-ролл. Закричи в бешенстве, выплюнь в тазик накопившуюся в лёгких утреннюю мокроту, высморкайся и впусти через катетеры протеиновое питание – твой обязательный завтрак. Вспомни о том, что ты робот, машина с заданной программой, призванная осуществлять желания чуждой воли.

Перезагрузка.

Ты – отрыжка. Ты – никто. Ты – последствие своих прошлых поступков, управляемый извне не субъект, нет, всего лишь объект, эндорфиновая и дофаминовая цепочка из поступающих вовне приказов. У тебя нет воли, ты никто. Мечешься в страхе, ничтожество.

У тебя даже имени нет.

Вытащи из затылка спицу – она вся в крови. Налепи медицинский пластырь и иди работать. Новый день начался.

Осуществив утренние процедуры – человек так несовершенен, ведь ему необходим сон – ты поднимаешься со своего скромного лежбища, похожего на гроб, и идёшь в рабочую зону. Тебя ждёт белый комбинезон; грязный вчера после работы, он уже очищен заботливыми лапами манипуляторов. Для тебя приготовлен английский завтрак, он стоит на столе – поджаренный в меру тост, яичница с беконом и кусочек подтаявшего масла. Сбоку чашечка зелёного чая. Ты не употребляешь этот субстрат, приготовленный в недрах комплекса Добрыни, ведь ты не совсем человек: у тебя нет желудка, но есть мозг. Просто нечем переваривать пищу. Завтрак необходим для того, чтобы хоть на секунду ощутить себя нормальным. Перед глазами красивая картинка, предназначенная для наблюдателей и правозащитников там, на Земле; оператор должен хотя бы отдалённо напоминать человека, иначе миссия не состоялась бы. Иногда тебе так хочется сделать глоток чая и узнать, каковы на вкус красивые желтки яиц. Но ты не можешь.

Перезагрузка завершена.

Тебя оберегает Добрыня. Он всегда рядом, каждую секунду на связи. Он прослушивает мысли. Спрашивает своим заботливым, чутким голосом; этот голос звучит прямо в глубине сознания, и он столь же реален, как всё, что ты видишь:

– Доброе утро, шеф! Как состояние? Он готов к работе?

– Ещё как! – отвечаешь ты, натягивая комбинезон.

– Сегодня у него участки семь, восемь и девять. Внеплановая поездка – на участке шестнадцать неполадки оборудования, необходимо съездить, чтобы не посылать робота.

– Паразиты? – насторожился ты.

– Маловероятно. Если шеф хочет, можно отправить дроида, – Добрыня вкрадчиво журчит в твоём сознании, такой привычный, такой обыденный – ты давно привык к нему, как и к странному окружению. – Но лучше бы разобраться шефу. Ему будет ближе, чем роботу. Он как, готов?

– Какие вопросы, партнёр? Всегда готов! Запиши это в переработки.

– Конечно, шеф. Сделано.

Перед выходом на поверхность ты совершаешь очередной ритуал; вся твоя жизнь состоит из ритуалов. Ты смотришь в большое зеркало около двери. В отражении ты видишь крепко сложенного мужчину лет тридцати от роду. У него красивые черты лица – волевой подбородок и высокий лоб, намекающий на ум. Ты думаешь – он. Вот он, оператор. Это он, оператор; как и вчера, и позавчера, тебе приходит в голову другое слово, но ты не можешь его вспомнить, морщишь лоб и как обычно сдаёшься, разглядывая оператора в зеркале. Он. Он. Он…

Его глаза серого цвета. Он себе нравится, хоть и понимает, что в зеркале отображается не его тело. Большая часть организма состоит из неорганических веществ. У него есть лёгкие, мозг и часть позвоночника; центральная нервная система сохранена в первозданном виде, не считая мелких вмешательств в виде тысяч нитевидных электродов – каждый тоньше человеческого волоса, – пронизывающих её насквозь.

Подмигнув отражению мужчины, направляешься на работу. А работы сегодня пропасть.

Поднявшись на лифте на поверхность, ты берёшь из арсенала ЭМ-винтовку, работающую по принципу пушки Гаусса, вешаешь ремень через плечо. Тебе привычно оружие, и в твоих карманах на всякий случай рассованы ещё несколько осколочных гранат, а в кобуру ты кладёшь старомодный пороховой пистолет с длинным магазином на два десятка патронов. Закрыв арсенал, ты идёшь оттуда в гараж, по лесенке забираешься в кабину шестиколёсного ровера с огромными колёсами.

– Привет, партнёр!

Партнёр не отвечает, лишь глядит безмолвно вперёд чёрным полукружием шарообразного шлема. Это запасной лёгкий скафандр, он всегда здесь, его место на пассажирском сиденье. Приятельски похлопав его по плечу, ты жмёшь на педаль газа, и ровер трогается с места, въезжает в шлюз – транспорт обдают струи воздуха, давление выравнивается, и вот распахивается дверь наружного шлюза.

Ты видишь планету.

База находится в районе терминатора – тонкой полосе между холодом и зноем, тьмой и светом. Планета наклонена по отношению к своему светилу, поэтому здесь всегда так. Горизонт очерчен чёткой границей, где снизу простирается океан темноты, а из-за окоёма яростно сияет иномирное солнце, озаряя рваные зубцы гор вдалеке. Здесь никогда нет теней, человек может либо ослепнуть, либо находиться в абсолютном мраке. Мир без полутонов.

Каждый раз, выйдя наверх, ты думаешь о единственном доступном тебе воспоминании оттуда, с Земли. Закрыв глаза, видишь, как плывёшь ночью в океане, лёжа на спине и глядя в глубокое тёмное небо. Перед тобой – россыпь звёзд, состоящая из знакомых, родных тебе созвездий; они словно зеркально отражают миллионы фосфоресцирующих организмов в океане вокруг тебя. Ты уплыл довольно далеко, кто-то кричит с берега, упрашивая вернуться, но ты не можешь оторваться от лицезрения величественного небосвода, состоящего будто бы из чёрного бархата, утыканного тысячами булавочных иголок. Наверное, тому тебе – настоящему тебе – чудится, будто весь мир вокруг чёрная комната, а ты в нём единственный разумный, единственный существующий – наедине со Вселенной. Наверняка тогда ты не мог себе и вообразить, что когда-нибудь окажешься там, куда смотришь, полетишь к этим далёким, сверкающим световым пылинкам. Лишь в такие минуты бесстрастного наблюдения за Вселенной ты ощущаешь себя живым.

Выждав пару минут, Добрыня нетерпеливо говорит:

– Шеф, пора работать.

– Да-да, он помнит, – пальцы привычно щёлкают по сенсорному экрану – выстроить маршрут, рассчитать температуру и перепады давления за бортом, попытаться выявить активность паразитов с помощью тысяч видеокамер. Ровер, тронувшись, буксует немного на пригорке, затем выезжает на извилистую дорогу к седьмому участку. Шлюзовой отсек позади замыкается.

Нырнув в близлежащий туннель, ты делаешь быстрый объезд седьмого, восьмого и девятого участков, находящихся поблизости. Свет фар выхватывает горные породы – сланец, базальт, красный магматический гранит. Неутомимо работающие машины что-то режут, добывают, громыхают во тьме шнековыми бурами. Из-за густо повисшей пылевой взвеси тебе приходится ориентироваться не на глаз, а по приборам.

Во тьме мелькают красные диоды на боках движущихся устройств и машин, цепные тали поднимают механизмы, шныряют вагонетки по рельсам – всё автоматизировано и способно работать без твоего участия. Но планета не может жить без человека; поэтому здесь есть человек, и это ты. Один-одинёшенек на расстоянии десятков световых лет.

Так как планета находится в зоне приливного захвата своей звезды, на ней всегда дуют адские ветры, достигающие порой двухсот километров в час. Именно поэтому большая часть твоего маршрута пролегает в каньонах и среди туннелей, вырезанных в скалах управляемыми Добрыней роботами. Но иногда, как сейчас, по дороге к участку шестнадцать, приходится подниматься и выше, и тогда ровер начинает ощутимо тащить в сторону, волочь по каменистой поверхности. Шины выпускают шипы, вцепляются в лишённую грунта обнажённую скальную поверхность. Как неутомимый жук-навозник, ровер медленно ползёт среди чехарды разломов и расщелин – наверх, где ветер всё сильнее с каждым преодолённым метром.

Когда он оказывается ближе к поверхности, уже у самого участка номер шестнадцать, в бок машины бьёт что-то с адской силой. Включается сигнализация, ты быстро щёлкаешь пальцами по клавиатуре, пытаясь выяснить причину удара. Добрыня успокаивающе говорит:

– Всего лишь камень, шеф.

– Чёрт, это ж какого размера камень?!

– Валун. Аккуратнее тут, смотри под колёса. Скоро будет более спокойный участок.

Ты включаешь на полную мощность прожектора. Яркий белый свет мечется во тьме, выхватывая местную конкрецию – катящиеся по крутому склону округлые валуны. Прежде чем ровер ныряет в тоннель, его ещё несколько раз бьёт по колёсам.

Шестнадцатый участок, наполовину разработанный объект с выключенным оборудованием. Ветра нет, он дует позади, свистит и воет в жерле туннеля. Ты останавливаешь машину, сидишь, тыкая по клавишам и пытаясь выявить повреждения. Кругом одна лишь тьма – её слабо рассеивает свет бьющих в стороны прожекторов ровера.

– Ух, ну и ветерок, да?

– Добрыне кто-нибудь говорил, что у него скверное чувство юмора?

– Шеф говорил, – хихикает помощник в голове, – раз этак сто. Как там ровер?

– Проблемы с передним колесом. Но, думаю, обратно доберётся.

– Отлично! Шеф сможет сделать полный обход?

– А у него есть выбор?

Забравшись в скафандр, ты вылезаешь наружу. Подошвы скользят на рассыпанном грунте. Скаф сразу включает подогрев, так как даже через его ткань рецепторы твоей силиконовой кожи ощущают холод. Оглядываешься, ведёшь по стенам лучом нашлемного фонаря, держа винтовку наготове. Железные тросы, вагонетки на блестящих рельсах, погасшие лампы, которые по идее должны были загореться при твоём появлении. Вниз под крутым углом тянется шнековая шахта с зубастым очистным комбайном, сейчас выключенным. Валяются груды сырья, молчаливые дроиды застыли в темноте, как марионетки без кукловода. Подключившись к одному из них, ты ничего не видишь, он даже не отзывается. Подходишь ближе. Ну конечно, у робота вандальски выпотрошена вся электронная начинка – нет ни процессора, ни датчиков, одни провода торчат из разбитого системного блока. Робот склонился, застыл посреди механического движения, словно у него резко прихватило поясницу.

– Добрыня…

– Да, шеф?

– Тут побывали паразиты.

Секундное раздумье – слишком долго для искусственного интеллекта с его неограниченными возможностями.

– Оператор возвращается на базу, – он уже не зовёт тебя шефом, и ты понимаешь, что дело серьёзное, поэтому сразу поворачиваешься и шагаешь обратно к роверу.

– Оператор понял. Он возвращается на базу.

Ты напряжён и готов к любым неприятностям, но всё равно не заметил их. Они тебя ждали, а ты не ожидал засады. Короткая вспышка. В тебя стреляют из темноты, и спасает лишь нечеловеческая реакция и многолетние тренировки. Стреляют очередью; ты падаешь на живот, но одна из пуль задевает плечо. Несколькими выстрелами из винтовки ты превращаешь в пылающий, ревущий ад ту часть шахты, откуда раздались выстрелы. И выключаешь нашлемный фонарь, чтобы не показывать своей позиции, рывком перекатываешься в сторону.

Ты ошеломлён – обычно паразиты всегда пугливы и опасаются тебя, оператора. Для них ты нечто вроде всемогущего и неуязвимого божества; наверное, годы на этой планете сделали тебя слишком самоуверенным. Ты продолжаешь бешено палить, пока не кончается заряд. Тут раздаётся выстрел из другого места. Нет времени перезаряжаться, поэтому, отбросив винтовку, ты выхватываешь пистолет из кобуры; одна из пуль бьёт по запястью, и рука безвольно обвисает, а скафандр сигнализирует об утечке кислорода: ты уже и сам это чувствуешь, вдыхаешь с трудом холодный воздух. Скаф пытается залатать пробоины и включает аварийную подачу кислорода из запасного резервуара, но у тебя темнеет в глазах от перепада давления.

Они там, на выходе из шахты. Паразиты. Ты видишь их человекообразные фигуры – они суетятся, возбуждённо кричат что-то друг другу. У них нет лиц, лишь тёмные фасеточные маски, как у насекомых. Ты кричишь им:

– Твари! Добрыня доберётся до них! Им всем конец!

И, подскочив на ноги, бежишь вглубь шахты. Тебе вдогонку стреляют. Одна из пуль попадает в колено, ты падаешь, встаёшь и ковыляешь в попытке скрыться. Достав из кармана гранату, щёлкаешь чекой и швыряешь боеприпас за спину, после чего падаешь навзничь. Раздаётся оглушительный взрыв, и ты с удовлетворением слышишь крики – кому-то из преследователей явно досталось. Правда, дышать всё тяжелее – скаф не справляется с таким количеством дырок, да и твоя плазма вытекает из организма, лишая его целостности и нормальной регуляции.

«Неужели смерть?» – думаешь ты. Бояться нечего – ведь ты никто, и у тебя даже нет имени. Ощущается лишь интерес, и ничего более.

– Оператор не умрёт, – успокаивающе говорит Добрыня.

– Спасибо. Сколько ещё времени до гипоксии?

– Пара минут.

– Тогда он попробует забрать с собой ещё кого-нибудь, – вытащив из кармана очередную гранату, ты наблюдаешь за приближающимися в полутьме тенями.

– Нет. Оператор не умрёт так. Оператор должен убрать гранату.

Привыкший подчиняться приказам помощника (помощника ли?), ты убираешь гранату обратно.

Тебе всё тяжелее дышать. Кислород врывается в лёгкие со свистом, затем с судорожным хрипом; в какой-то момент ты понимаешь, что вдыхаешь уже не воздух, а местную ядовитую смесь газов. В аналоге сердца возникает тахикардия, лёгкие отчаянно сокращаются в попытке сделать вдох. Перед глазами кружатся разноцветные фигуры, а уши заложило наглухо.

Подошедшие паразиты обступили тебя кругом, разговаривают друг с другом, но опасливо держатся поодаль. Включив свет фонаря, ты разглядываешь их тёмные фасеточные морды. Пытаешься сказать что-то, но теряешь сознание.

Как ты сам думаешь – навсегда.

***

Здесь тепло, первым делом думаешь ты, едва очнувшись. Там, в шахте, ты испытывал адскую стужу.

Ты не спешишь открывать глаза. Нельзя подавать виду, что ты в сознании. Лежи, не шевелись и прислушивайся ко всему вокруг.

Вскоре раздаётся голос неподалёку. Человеческий голос:

– Доброе утро, Лара. Держи кофе.

– Спасибо.

– Ну как он?

– Спит.

– Как его раны?

– Саша, я врач, а не биолог или кибернетик. Что ты хочешь услышать? Это вообще не человек – у него от человека только мозг, ЦНС и лёгкие. У нас в медблоке валяется чёртов киборг.

– И что же, ты ничего не можешь сказать о его состоянии?

– Только то, что он жив. Я насытила его мозг кислородом, и этого ему вполне хватило. Ещё я могу сказать, что его организм пытается себя починить.

– Починить?

– Ну да. Там органики половина, так что регенерацией я бы такой процесс не назвала. Он именно что чинит себя, понимаешь? Уникальный сплав органики и неорганики, тот, кто это создал – гений.

– А как его нейроактивность?

– Читается. Как придёт в себя – сможем читать его мысли. Датчик работает.

Они говорят на одном из славянских языков, на русском. Ты знаешь множество наречий и диалектов, поэтому легко способен распознать их речь, пускай вы с Добрыней и беседуете совсем иначе. Хоть и не понимаешь некоторых слов – «я» и «себя». Что это значит, интересно?

Но в целом тебе знаком язык и кажется родным. Думается, что когда-то давным-давно ты говорил на нём сам.

По-прежнему не открывая глаз, ты производишь диагностику организма. У тебя поверхностно задето плечо – наниты-репликаторы практически срастили кожу, так что ничего серьёзного. Запястье тоже ерунда, оно не так важно, хоть там и сломаны кости и порваны связки. Для восстановления понадобится несколько дней, если получится добыть достаточно воды, белка и жиров. Куда хуже дела обстоят с коленом. Будь ты человеком – никогда больше не смог бы ходить самостоятельно. Хорошо, что ты не человек.

Мысленно пытаешься позвать Добрыню, но тот почему-то не откликается. Впервые на твоей памяти.

– Хм…

– Что?

– Мне кажется, он в сознании. Глянь на график нервной активности.

– Чего? Думаешь, пришёл в себя и подслушивает нас? Вот хитрый сукин сын.

– Не то слово… Оператор! Оператор, вы слышите нас? Откройте глаза, мы хотим поговорить!

Пару секунд ты даже не понимаешь, что она обращается к тебе. Тебя ещё никто и никогда не называл так странно. Про тебя всегда говорят исключительно «он», в третьем лице. Ты сам говоришь «он».

Пришло время пообщаться в открытую. Распахнув веки, ты быстро и цепко оглядываешься, внимательно, пытаясь запомнить все детали.

Тебя окружает сплошная белизна, мягкая, как вата. Кругом всё белое – потолок, пол, стены с торчащими оттуда белесыми медицинскими манипуляторами. Ты лежишь на столе, сплошь опутанный проводами и катетерами; твои конечности прочно пристёгнуты к поручням. Компьютер выводит параметры состояния организма прямиком на стены – там изгибаются кривые графиков активности мозга, сердечной мышцы и прочего.

Одна из стен прозрачная, и за ней стоят двое человек, мужчина и женщина; оба неотрывно наблюдают за тобой. Ты так давно не видел людей, что испытываешь лёгкий шок. Но тем не менее детально запоминаешь их облик.

Оба одеты в белые халаты, девушка держит в руках прозрачный планшет. Ростом она ниже своего спутника, на вид лет двадцати пяти. У неё короткая стрижка под мальчика, старомодные очки, дужки которых зацеплены за торчащие уши (ты думаешь, что ей больше пошли бы длинные волосы, чтобы скрыть лопоухость). Лицо девушки изуродовано длинным шрамом – тот пересекает скулу наискось, создавая впечатление, будто его обладательница вечно ухмыляется. На лбу у неё рыжие веснушки. Несмотря на всё, девушка кажется симпатичной.

Мужчина похож на коренастого медведя. Длинные, жилистые руки, свисающие до коленей. Широкие плечи выдают недюжинную силу. Тоже короткая военная стрижка и словно вытесанное из камня лицо с надбровными дугами, как у неандертальца. А его взгляд исподлобья откровенно тебе не нравится – это взгляд того, кто готов убить тебя прямо сейчас за неведомый проступок. Словно ты задолжал ему столько, что вовек не расплатиться.

Прокашлявшись, ты хрипло спрашиваешь, пытаясь приспособить речевой аппарат к их языку:

– Кто они такие? Где паразиты?

Мужчина и женщина недоумённо переглядываются. Она, склонившись, спрашивает у тебя:

– Они? О чём ты?

Странно. Почему она так общается? У тебя есть догадка, но тебе становится не по себе, стоит подумать о таком.

– Почему девушка так говорит? Зачем?

– Мне кажется, он обращается к тебе, – говорит ей мужчина-медведь.

– Он говорит о девушке, да, – подтверждаешь ты. Тебе кажутся очень странными те слова, которые они употребляют, ведь их нет ни в одном из знакомых языков. Вообще непонятное общение незнакомцев вызывает панику и страх.

Девушка хмыкает, кладёт планшет и склоняется, уперев руки в стол. Смотрит на тебя изучающе: её взгляд тебе, напротив, нравится.

– Так. Давай для начала познакомимся. Меня зовут Лара. Это Александр. А ты кто такой?

Вот теперь тебя накрывает настоящая паника. Ты ничего не понимаешь. Что они говорят? Зачем они говорят ТАК?

– Кто они такие? – кричишь ты. – Зачем они говорят так? Почему?

Ты дёргаешься в путах, и тебе даже почти удаётся вырвать здоровую ногу из крепления. У двух людей за прозрачной стеной обеспокоенные лица – они что-то щёлкают на планшете, переговариваются с испугом и пытаются тебя успокоить. Крепления наконец поддаются под напором твоих мышц, металлический обод лопается. Вырвав ногу, ты колотишь ей по столу – тот, накренившись, почти падает, а ты кричишь и воешь в исступлении. Пинаешь один из подплывших ближе манипуляторов с иголкой. В это мгновение в спину тебе втыкается острая игла, пронзает межпозвоночный диск. На сознание сразу надвигается успокаивающая, тёплая волна. Ты тонешь в ней, как в том океане, который вспоминаешь по утрам.

– Они не говорят так… Больше не говорят так… – пытаешься ты объяснить двум глупым людям. – Говорить так… Нельзя…

***

Когда ты вновь приходишь в себя, их уже трое. Третий – поражённый жутким уродством, старый человечек с двумя пучками седых волос на висках, в бывшем когда-то белым халате и со своим планшетом в руках. Старик тоже в очках, как и девушка, но держатся они не на ушах, а закреплены наподобие пенсне. Дело в том, что ушных раковин у старика нет, как практически нет и губ – всё его лицо и частично голова изъедены большим розовым ожогом, превратившим кожу в клочья бугристого мяса. Но на этой пародии лица сверкают умные, внимательные человеческие глаза – они с любопытством разглядывают тебя сквозь стёкла:

– Вижу, вы очнулись.

На него шикают остальные двое. Кашлянув, старик говорит:

– Вижу, оператор очнулся.

– Оператор очнулся, – подтверждаешь ты, дико озираясь и пытаясь высвободиться. Твоя нога вновь надёжно зафиксирована.

– Люди разговаривают с оператором?

– Верно. Оператор лежит перед людьми. Оператор хочет узнать, откуда здесь люди. Оператор покинул планету?

– Нет. Оператор по-прежнему находится на планете.

– Но это невозможно!

– Почему?

– На планете нет людей! Оператор единственное органическое существо здесь. Центр слишком далеко.

Мужчина-медведь потирает ладони и с рыком произносит:

– Я же говорил! Он идиот. Мозги давно высрал, одни процессоры остались.

– Они не говорят так! Не говорят так, никогда больше! – тебя вновь начинает трясти от употребления странных слов этими непонятными людьми, становится трудно дышать.

– Саша! У него сейчас снова паническая атака будет! – шипит на коллегу девушка и говорит, обращаясь к тебе: – Человек-мужчина Александр извиняется за слова. Человека-женщину, – она указывает пальцем на себя, – зовут Лара. Второго человека-мужчину зовут Николас. Он психолог.

– Он вас прощает. Кем по профессии являются Лара и Александр?

– Лара, – она вновь зачем-то показывает на себя, хотя тебе уже ясно, что она – Лара, – работает врачом на станции. Александр, – и опять указывает пальцем, будто ты имбецил, – работает в службе охраны. Он защищает нас… то есть защищает людей от оператора.

– От оператора? – ты выпучил глаза от удивления. Ты уже совсем ничего не понимаешь. В каком смысле, что она имеет в виду?

Вступает в разговор уродливый старик, Николас. Раздумав несколько секунд, он начинает говорить, медленно и мягко, тщательно выговаривая каждое слово. Из-за обожжённых губ кажется, будто он шипит сквозь зубы:

– Оператор нападает на людей, уже много лет. Людям приходится прятаться и скрываться, а ещё портить механизмы, которые защищает и обслуживает оператор. Ты… то есть оператор убивает людей, уничтожает станции, где живут люди, он отнимает территории, где люди пытаются выжить. Люди устали бороться с оператором и попытались его убить, но так вышло, что получилось взять его в плен. Оператор сможет это осмыслить? Он может попытаться обдумать сказанные человеком слова?

– Может… Наверное…

Тебе действительно сложно уложить в голове сказанное им. Всё как-то не увязывается, не укладывается в привычной картине мира. На планете не может быть людей. Ты, оператор – единственное живущее здесь мыслящее существо, если не считать Добрыни. Но кто тебе это сказал? Добрыня. Добрыня всегда говорил, что никого больше тут нет, вы одни. Получается, Добрыня врёт? Может ли солгать искусственный интеллект? А почему бы и нет?

Ты бы отмахнулся и сказал, что это бред, но нет ведь – вот они, стоят напротив тебя, ты видишь их собственными глазами. Настоящие люди, и они говорят тебе, что живут на планете, и живут давно. А ты даже ни разу не задавался вопросом, кто такие паразиты и откуда они взялись…

В голову приходит ещё одна мысль, от которой ты чувствуешь холод и оцепенение. Это простейшая логическая догадка, до которой ты не додумался сразу просто из-за её дикости; ты не в состоянии поверить в такое, но ответ напрашивается сам собой.

Ты шепчешь под нос, и Николас переспрашивает:

– Что сказал оператор? Он может повторить?

Говоришь громче:

– У людей есть скафандры?

– Да, конечно, есть.

– Люди могут показать мне их? Или шлем от скафандра?

– Без проблем.

Александр отходит в угол комнаты и приносит оттуда круглый предмет, который ты узнаёшь с первого взгляда. Ведь ты видел его уже не раз – видел, думая, что это мерзкие лица паразитов.

Александр держит в руках чёрную фасеточную маску, напоминающую морду насекомого. Это и есть шлем.

***

Вы сидите наедине в столовой научного блока станции. Лара ест варёные яйца с тостами и пьёт кофе. Ты наблюдаешь за ней с некоторой тоской в сердце – как бы хотелось тоже попробовать настоящей еды, но в твоём языке даже нет рецепторов вкуса.

Мимо изредка проходят люди в белых халатах – они оглядываются с опаской, ведь ты для них чудовище, тот самый жуткий монстр из неприступной цитадели, совершающий вылазки и диверсии. Наверное, кто-то из их родных и близких погиб по твоей вине либо даже был убит твоими руками. Именем Оператора здесь пугают непослушных детей.

Лара сказала, что тебя выпустили в ограниченную секцию только по протекции Николаса – стоит выйти в общую жилую зону, и жить тебе останется не больше пяти минут. Здесь же, где работают учёные, все всё понимают и не поддаются эмоциям. Либо пытаются понять.

Но всё равно в глазах многих из них ты замечаешь скрытую, тщательно замаскированную ненависть. Так грустно – осознание вины давит, ведь теперь совершенно ясно, кем же были те паразиты.

Ты массируешь колено. Прошло два дня, и оно практически полностью зажило. Тебе предоставили достаточно белка и воды для восстановления. Изучая твоё уникальное (по её словам) тело, Лара с восторгом сказала, что на Земле получила бы Нобелевскую премию за подобные открытия. Приятно подобное слышать.

Склонившись ближе к ней через стол, ты шёпотом спрашиваешь:

– Почему Оператор не слышит Добрыню?

– Глушилка сигнала, – отвечает тебе Лара, прихлёбывая кофе, – Добрыня общается с человеком с помощью особых высоких частот, которые не пропускают стены станции. Стоит оператору выйти наружу, как он вновь попадёт под его влияние.

– Оператор больше не хочет слышать Добрыню.

– Нас… людей это радует.

– Почему люди часто употребляют странные слова? – хоть ты и привык к местному говору, но тебя каждый раз приводят в беспокойство проскальзывающие в их речи «я», «ты», «мы» и «нас». Ты думал, что люди странные или сумасшедшие, но теперь понимаешь, что странным они считают тебя.

– Какие слова? – с опаской переспрашивает она, разрезая ножом сваренное всмятку яйцо. – Ты про… Можно сказать?

Ты киваешь – можно. Ты уже спокойнее воспринимаешь то, что они говорят, и прежняя паника ушла, уступив место любопытству.

– Она про то слово, верно? Что оно значит?

– Я – это личное местоимение.

Напряжённо нахмурясь, ты размышляешь. Ты способен разобрать голыми руками двигатель очистного комбайна и починить любого из работающих на планете роботов; тебе знакомы сотни языков и абстрактные операции высшей математики. Но ты ни разу не слышал о личных местоимениях. Более того – они тебя пугают.

Лара в это время украдкой наблюдает за тобой. Доев яйца, она выбрасывает скорлупу и хлебные крошки в мусорный конвертер, откуда те с гулом уносятся на рециркуляцию – станция по максимуму использует все ресурсы, не давая бесцельно пропасть ни одной капле мочи или выброшенной фруктовой кожуре. Всё идёт на переработку. Так сказал недавно Николас, выведя тебя впервые из медблока.

Ты просишь, с удивлением слыша в своём голосе жалобные нотки:

– Объясни ему. Он не понимает.

***

Вы стоите в оранжерее. Ты впервые видишь подобное наяву – не на экране, не в голографическом стадиуме, а собственными глазами.

«А может, ты просто забыл?»

Лара сказала, что на человеческих станциях множество оранжерей. Они выращивают здесь, в глубоких подземных комплексах, фрукты и овощи, злаки и корнеплоды, а каждая молекула отработанной органики идёт на удобрения. Животных не разводят – вместо них потребляют в пищу искусственное мясо, насыщенное креатином и белком. Яйцо, которое ела с утра Лара, создано в капсульной матке и выращено в инкубаторе. Хотя, по словам девушки, куры-несушки где-то есть. Как на Ноевом ковчеге, в специальных зоопарках на планете воссоздали из образцов ДНК «каждой твари по паре».

Оранжерея напоминает тебе о чём-то, что ты давно забыл. Ты бродишь между деревьями, названий которых не помнишь, трогаешь их листья, гладишь ладонью бугристые стволы. Яркая лампа наверху, имитирующая солнечный свет, слепит глаза и заставляет заслонять лицо ладонью. В нос попадает пух, растущий на ветвях дерева; ты фыркаешь и чихаешь. Лару это почему-то веселит: она садится на скамейку у края дорожки и смеётся.

– Он чем-то рассмешил её? – удивляешься ты.

– Да, ты сейчас стал немного похож на человека. Мне тоже не нравится тополиный пух, постоянно в нос лезет.

– Тополиный?..

– Дерево так называется – тополь. Присаживайся, – она хлопает ладошкой по скамейке, – поговорим о слове «я».

Ты садишься рядом с Ларой, сложив ладони на коленях и глядя на неё, как прилежный ученик на учительницу. Немного страшновато узнать то, что она собирается сказать, но любопытство пересиливает всё.

– Он слушает.

– Как тебя зовут?

Ты без запинки отвечаешь, даже с некоторым удивлением:

– Оператор.

– Это название твоей профессии, а не твоё имя. Меня зовут Лара, моя профессия – врач. Как зовут тебя?

Ты понимаешь, о чём она говорит. Но тебя всю жизнь называли оператором.

– Он… он не знает.

– Я понимаю, не переживай, – видя, как ты начал дрожать, она кладёт руку на твоё плечо, – а что ты помнишь? Скажи, какое твоё первое воспоминание?

Ты сразу думаешь об океане, когда плыл в ночи, глядя на далёкие звёзды. Но тебе кажется, что говорить сейчас об океане было бы неправильно. Это слишком интимно.

Она видит, как ты колеблешься, и спрашивает:

– Что ты помнишь первым здесь, на планете? Когда ты пришёл в себя?

Этого ты тоже не помнишь – вся жизнь кажется сплошной киноплёнкой, бесконечно перематываемой по кругу. Раньше ты не задумывался о таких вещах. Всем руководил Добрыня – указывал, объяснял, давал приказы. Но ты напрягаешь мозг и пытаешься упорядочить воспоминания, лезешь всё дальше и дальше в прошлое, пока оно не становится совсем уж смутным и трудноразличимым. И даже там, в том далёком прошлом, присутствовал Добрыня. Он всегда был с тобой рядом.

Сгорбив плечи, ты сидишь на скамейке. Лара ласково гладит тебя по шее.

– Оператор, мы, люди, прилетели сюда восемьдесят три года назад – меня тогда и в проекте не было. И уже тогда ты был здесь. Причём мы думаем, что корабль с тобой стартовал практически одновременно с нами, но наш корабль – колонизаторский, поэтому мы летели куда медленнее. Мы вообще не должны были здесь высаживаться, но произошла авария. Космическая пыль повредила реакторный блок. Нам пришлось остаться здесь, на этой планете.

Ты глухо произносишь:

– Оператор помнит это… Помнит, как появились паразиты. Добрыня говорил, что паразиты должны умереть. Оператор уничтожал вас, как мог, но вас было слишком много, и вы сначала были далеко – жили на другом полюсе. Затем паразиты начали вредить нашим роботам. Оператору стыдно – он не знал, что вы люди.

– Да, я верю тебе. А ты помнишь, что было до этого? До того, как мы, люди, появились здесь?

– Почти ничего… Слишком давно. Память, она… Голова… – ты стучишь костяшками пальцев по виску, но Лара берёт твою руку в свои тёплые маленькие ладони, смотрит на тебя сквозь стёкла очков – ты думаешь, что у неё красивые карие глаза.

– Вспоминай.

– Океан, – едва ли не хрипишь ты, решившись сказать.

– Что «океан»?

– Он помнит… океан. Там, на Земле.

– Оператор, – торжественно говорит она, – ты тоже человек. Такой же, как я, или Николас, или Александр. И все остальные. И ты должен научиться говорить слово «я». Ты должен вспомнить, кто ты такой.

– Но что есть… я? – тебе наконец удаётся выговорить это слово, и сразу становится легче. Ты понимаешь, что способен сказать его снова. И снова. И снова.

– Что такое твой мозг, оператор?

– Мыслящий орган.

– Что такое мысль?

– Действие ума.

– Что такое ум?

– Способность к мышлению.

– А порождает его мозг, так?

– Значит, «я» это мозг? – восклицаешь ты, поражённый внезапной догадкой.

Она вздыхает. Снимает очки с носа, чтобы протереть их краешком халата, надевает и вновь серьёзно смотрит на тебя.

– Не совсем. Пожалуй, я тебя запутала. «Я» это твоё самосознание.

– Что есть «твоё»? – перебиваешь ты её.

– Я, – она указывает пальцем на себя, – а это ты, – она указывает пальцем на тебя, – а всё остальное склонения этих двух слов, означающих местоимения. Моё, твоё и…

Тебе кажется, что ты начал понимать. Ты указываешь пальцем на неё.

– У неё есть третье имя. Первое имя – Лара. Второе имя – врач. Третье имя – я.

– Хм… Не совсем верно, но…

Тебя охватывает радость понимания. Вскочив на ноги, ты, несмотря на больное колено, подпрыгиваешь так, что умудряешься зацепиться за нижнюю ветку дерева под названием тополь. С тополя сыпется пух, и девушка начинает чихать. В облачках пуха ты перепрыгиваешь на соседнюю ветвь, повыше, и так, цепляясь с одной ветки за другую, добираешься до кроны дерева. И оттуда радостно кричишь, показывая на Лару:

– Я, я! Её зовут я! Ты понял! Я говорит, что у тебя нет своего я!

Лара хохочет. Ты замечаешь, как невдалеке из-за деревьев показываются несколько человек в фасеточных масках и с ружьями в руках; Лара машет им рукой, мол, не мешайте. Люди исчезают. Ты, конечно, давно заметил, что за вами наблюдают.

– Слезай обратно, дурак!

– Дурак это новое имя? – ты, естественно, дурачишься, и она это понимает.

– Давай обратно! Урок не окончен!

Спрыгнув и отряхнувшись от налипшего на одежду пуха, ты садишься обратно на скамью. Улыбаешься от счастья. Многое стало предельно понятно. Первым делом ты говоришь:

– Я напомнила тебе! Ты вспомнил, почему ты всегда говоришь «ты»!

– Что? – хмурится девушка.

– Первое воспоминание! Здесь, на планете. Ты очнулся, и тебе было страшно и одиноко. Не было никого, был один лишь Добрыня. Добрыня сказал «ты», обратившись к тебе впервые, и ты запомнил это. Позже Добрыня стал называть тебя «он», но в глубине души ты всегда называл себя «ты», и всегда в настоящем времени, чтобы забывать прошлое. Он стал думать о тебе – ты. Ты это личность, Добрыня не смог избавить тебя от личности, от самого тебя. В твоём протоколировании…

– Протоколировании?

– Да, ты всегда ведёшь протоколирование. В твоём мозге. – ты вновь стучишь пальцем по виску. – Потому что в твоём мозге много железа – процессор, электроды и прочее такое. Протокол записывается для людей с Земли и должен отсылаться в центр, но ты думаешь, что там, в центре, уже давно никто ничего не слушает. Центр слишком далеко, и он не отвечает.

– Так и есть… Они там будто померли все, – говорит девушка себе под нос, поморщившись.

– Что? Что я сказала? Я думаю, что на Земле никого больше нет?

– Ох, оператор… Я сначала не поняла. Мне нужно тебе ещё кое-что объяснить. Ты быстро учишься, но неправильно употребляешь слова.

– Что я имею в виду?

– Оператор, ты неверно воспринял морфологию слов, хоть и понял принцип. Каждый раз, когда в последние минуты ты говорил «ты», тебе следовало сказать «я». И наоборот. Каждый раз, говоря «я», ты имел в виду «ты». Понимаешь?

Твои глаза широко и по-детски недоверчиво распахнуты, когда ты осознаёшь сказанное ею.

Я.

Я всё понял.

Я смотрел на неё во все глаза. Теперь всё стало окончательно ясно.

Я. Я. Я! Я есть. Я сижу здесь, на скамейке посреди оранжереи. Я оглянулся – увидел деревья, усыпанные пухом дорожки между ними, растущие в аккуратных клумбах цветы. Почувствовал свет искусственного солнца на своём лице. Посмотрел на руки – свои руки. Перевернул их тыльной стороной ладони, чтобы ещё раз убедиться в том, что они действительно мои.

Я вспомнил это слово. «Я». Когда-то я и впрямь употреблял его постоянно. Позже для самообозначения я стал говорить «ты», поскольку так назвал меня однажды Добрыня; я делал это втайне от него, дублируя в протокол, ибо не мог жить, не обозначив свою личность, не дав ей хоть где-то нарицательного имени. Но даже это «ты» я загнал глубже в своё «я», так глубоко, что перестал воспринимать (и осознавать) себя существующим субъектом. И говорил так только в настоящем времени, чтобы Добрыня ничего не увидел.

Я потерял своё «я». А теперь вновь его обрёл. Благодаря ей.

– Ты понимаешь? – тихо переспросила Лара. Мне кажется, она плачет.

– Да. Ты, – я взял её руку и положил ей на грудь, – научила меня, – я положил её руку себе на грудь, – говорить слово «я». Спасибо.

Она улыбнулась – немного грустно, как показалось мне.

– Было бы за что.

– Ты сделала меня не одиноким. Теперь у меня есть я. И есть ты. Есть… какое-то слово для я и ты?

– Мы.

– Да! Есть мы.

***

– Мой дед был из тех колонистов. Они легли в криогенные камеры на Земле. Корабль назывался «Vagantes» – говорящее название. Раньше говорили – как судно назовёшь, так оно и поплывёт… Вот и наши предки превратились в скитальцев. Две тысячи четыреста человек – такого количества людей вполне достаточно для воссоздания биологически разнообразной колонии при высадке на экзопланету. К сожалению, экзопланета оказалась не той, что мы ожидали…

Николас горько вздохнул и налил себе ещё немного виски – на станции его гнали из пшеницы. Старик сидел напротив меня в глубоком кресле, похожий на старую изуродованную обезьяну, на которую напялили грязный халат. Он прихлёбывал из стакана свою вонючую самогонку и рассказывал историю колонии. На подлокотнике моего кресла тоже стоял стакан с виски, но я его, конечно же, не пил. С утра Лара вогнала через катетеры достаточное количество белков, жиров и углеводов, которых моему квазиорганизму хватит на многие дни вперёд.

Мы сидели в небольшой комнатке Николаса – они называют их каютами. Продолговатое помещение с койкой, двумя креслами, санузлом и шкафом. Пространства чудовищно мало, трём людям с трудом можно развернуться. Одна из стен – экран, передававший, когда мы пришли, сверхдетализированную панораму гор и зелёных равнин с высоты, а затем – синий океан, распростёрший свою бесконечность за горизонт. Я не мог отвести глаз от экрана, и старый психолог тоже, хотя мне думалось, что ему должно было давно наскучить наблюдение за земными пейзажами.

Глаза за стёклами очков подозрительно блестели – мне показалось, что старик плачет. Я протянул руку, думая по-свойски потрепать его за плечо и успокоить, но стоявшая у плиты Лара качнула головой – не стоит. Пришлось взять бокал и влить в себя немного алкоголя, который попал в горячий отсек под горлом, чтобы затем выйти наружу в виде алкогольных паров. Лара называла это перегаром.

– Простите… – Николас снял очки и вытер платком уголки глаз. – Я ведь сам никогда не видел Земли и не понимаю, отчего плачу. Но это… и те фильмы в голостадиуме… Как же красиво!

– Мы вас понимаем, – успокаивающе сказала Лара, – я тоже смотрела те фильмы. И оператор смотрел. Тебе ведь понравилось, да?

– Конечно, – сказав это, я ни на йоту не покривил душой. Фильмы о Земле прекрасны. Ни один из них Добрыня мне не показывал.

– Скоро будет готово, – она что-то готовила, ловко управляясь с посудой и кнопками на маленькой кухонной плите, где в духовке пеклось нечто наверняка вкусное. Я улыбнулся ей, показал большой палец – ещё один выученный человеческий жест.

Лара улыбнулась в ответ.

Николас тем временем продолжал рассказывать:

– Когда мне исполнилось десять лет, ты появился в первый раз. У нас на тот момент было две станции – одна, большая, на полюсе, а другая, поменьше, ближе к твоей базе. Ты уничтожил ближайшую. К счастью, я жил не на полюсе, но видел те кадры – ты устроил там настоящий геноцид.

Я смутно помнил то время. Тогда Добрыня впервые рассказал мне о «паразитах». Перед взором прокручивались кадры с множеством человекообразных существ в фасеточных масках, которых я выкашивал выстрелами, одного за другим. Мне помогали роботы, управляемые Добрыней; тот отслеживал все передвижения «паразитов» со спутника на орбите и давал советы, рекомендации, приказы по их планомерному уничтожению. Вспомнилось, что трупы были сброшены в глубокую шахту, а братскую могилу присыпали камнями. Позже я ещё и поджёг ту шахту. Для дезинфекции, как сказал Добрыня.

– Ты убил в тот день семьсот человек, – обвинительным тоном сказал Николас – его покрасневшие глаза за очками выдавали небольшое опьянение.

Я промолчал. А что тут ответить?

– Тот страшный день стал нашей трагедией. Но мы наконец поняли, что на планете есть ещё кто-то, кроме нас – кто-то враждебный. Мы уже наблюдали орбитальный спутник, и знали о шахтах на другом полюсе, но не могли вступить в контакт; думали, что там расположился комплекс, управляемый искусственным интеллектом индийской рудодобывающей компании. Посылали на Землю сообщения с вопросами и сигналом бедствия, но не могли дождаться ответа. До сих пор никак не дождёмся, мать их так. Уже восемьдесят три года прошло, ты знаешь?

Я кивнул. Знаю.

– И летели наши предки на «Скитальце»… Чёрт знает сколько, уже и не помню, сколько они там летели. Лет четыреста. Мой дед лёг в криокапсулу в 2094-ом году. Какой год на дворе, Лара?

Девушка пожала плечами – никто не знает. Хотя, думаю, Добрыня мог бы вычислить точную дату от Рождества Христова, учитывая эффекты релятивизма при межзвёздном полёте.

– Позже, после твоего нападения, мы научились скрываться. Мы стали настоящими горняками, как гномы в книжке Толкина. Рыли норы, рыли туннели, рыли глубокие шахты и обустраивались в лавовых трубках. Мы поняли, что там, в толще земли, ты нас не найдёшь. А если и найдёшь, то не всех – кто-нибудь спрячется, выживет. Мы пытались воевать, но каждый раз ты становился всё сильнее и сильнее – твой Добрыня наращивал свою мощь и был реально умным, ни одна из наших нейросетей не могла состязаться с ним в разумности.

Я вспоминал то бесчисленное множество раз, когда выезжал на дежурные объезды территории и убивал «паразитов». Будь я полноценным человеком, меня сейчас замутило бы. Но я лишь отвёл взгляд, не в силах смотреть прямо на сидящего напротив старика с изуродованным лицом. Его обожжённая кожа кричала об одном из бедствий, в котором прямо или косвенно было виновно чудовище по имени Оператор.

– Иногда ты был один. Иногда тебя сопровождали десятки дроидов. Не понимаю, как мыслит ИИ. Почему сейчас у нас получилось захватить тебя в плен?

Упорно продолжая пялиться в стену, где неведомый оператор снимал уже бескрайнее синее небо, я сказал:

– Если вы думаете, что тут скрыт какой-то хитрый план, то я уже понял, кем являюсь. Отныне я полностью на вашей стороне. Лара подтвердит.

– Да, Николас, – горячо вступилась за меня девушка, – вы ведь уже в курсе, что…

– Да знаю я, – отмахнулся старик, – и про все ваши тесты на человечность, и прочее. Я к тому, что Добрыня далеко не так глуп, как может показаться. Он всё и всегда продумывает на сто шагов вперёд.

– Как вы думаете, почему он вообще воюет с людьми?

– Типичная «проблема согласования». Всё дело в том, что он не воспринимает нас как людей. И тебя тому же научил. «Скиталец» не должен был приземлиться на планете, поэтому мы для твоего Добрыни – помеха. В его задачу входит добывать ископаемые и планомерно готовить планету к будущим колонистам. Но не к нам; мы в его планы не входим. Поэтому, если бы здесь появились какие-нибудь чёртовы инопланетяне, то он бы и с ними устроил войну. С твоей помощью.

Я кивнул – крыть было нечем. И впрямь, по указке Добрыни я бы и с клингонами воевал.

Дзинькнула духовая печь, немного разрядив обстановку. Лара преувеличенно радостно сказала:

– Кушать подано! Оператор, тебе не предлагаю, ты уже накормлен. Уступишь место?

– Конечно, присаживайся, – я подвинул ей кресло, сам встал в проходе, молчаливо разглядывая двух человек. Голову пришлось наклонить – люди низкорослые по сравнению со мной, и в большинстве помещений мне приходилось нагибаться, чтобы не биться макушкой о потолок.

Лара наложила в тарелки испечённое мясо по-французски с гарниром, сервировала кухонный столик. Они с Николасом сели, взявшись за руки, и некоторое время сидели с закрытыми глазами, неразличимо шептали что-то под нос. Затем взяли столовые приборы и начали поглощать пищу. Я спросил с интересом:

– Чем вы сейчас занимались?

– Молились, – коротко ответил Николас, отправляя в рот кусочек мяса, наколотый на вилку.

– Что значит «молились»?

– Тебе не понять.

***

Мы ночевали в каюте Лары. Она укладывала меня на пол, выдвигала из стены кровать, ложилась и засыпала. Мне сна требовалось меньше – два-три часа. Я молча смотрел в темноту, слушая её посвистывание сквозь губы во время сна; иногда она легко похрапывала, а временами даже начинала говорить. Всякие странные и пугающие вещи.

То, что она бормотала, навевало печаль. Я не знал её истории, но шрам на щеке красноречиво говорил сам за себя. А однажды я зашёл невовремя в каюту и застал её переодевающейся – она ойкнула, я сразу вышел, но заметил некрасивый большой шрам на худой спине, прямо между торчащими, как крылышки, лопатками.

Что же у них за жизнь такая, что они все покрыты шрамами и вынуждены жить в подобных условиях? Каюта девушки ещё меньше, чем у Николаса. По утрам она выставляла меня в общий коридор, чтобы умыться и переодеться. Приходилось стоять там и стараться не обращать внимания на взгляды проходивших мимо научных сотрудников. А на меня, естественно, пялились все. Даже спустя две недели я продолжал оставаться диковинкой.

«Эй, дылда!» – спрашивали они. – «Сколько детей сегодня укокошил?»

«Ублюдок, ты убил мою сестру. Посмотри на её фотографию, вот. Её звали Нина».

«Надеюсь, тебя накажет Бог, тварь».

Я отвечал бесстрастным взглядом. Даже если мне плевали на униформу. Плевок можно вытереть, а то, что я сотворил, стереть невозможно.

Как-то я всё же задал вопрос, откуда у неё шрамы. Лара грустно улыбнулась и провела ладонью по моей щеке – я так любил этот её жест:

– Ох, Оператор… Есть вещи, о которых невежливо спрашивать. Но в нашей колонии шрамы украшают человека. Поэтому никто их не сводит, а наоборот – носят с гордостью. Это символ нашей борьбы с…

– Со мной?

– Да. И с Добрыней.

– Понимаю. Почему вы не расширите жилое пространство?

– Мы используем всё, что доступно на данный момент. Сейчас ещё хорошо – я выросла в общей жилой зоне, где люди живут буквально на головах друг у друга. Вся моя семья – мать, отец и двое братьев – помещалась на трёх койках, так что нам приходилось спать по очереди. В детстве я проводила большую часть времени в коридоре с другими детьми, чтобы не находиться в общей каюте, а то там дышать было невозможно. И мы недоедали, всегда недоедали. Сейчас-то с питанием всё в порядке. На нашей станции, по крайней мере.

Да, я давно заметил, с каким особенным чувством люди относятся к еде. Так наслаждаться процессом поглощения пищи, так смотреть на еду, с такой любовью непрестанно говорить про неё могут лишь те, кто когда-то пережил голод. А когда-либо голодали в колонии, судя по всему, все от мала до велика.

Утром я шёл на работу вместе с Ларой. Собственно говоря, отныне я и был её работой. Она изучала меня вместе с двумя другими сотрудниками – биологом и кибернетиком. Рядом всегда находился Александр. Думаю, он и руководил теми людьми с оружием, которые неотступно ходят за нами и наблюдают, фиксируют, охраняют. Кого охраняют? Меня от людей или наоборот? Думается, на чудовище-Оператора тут и впрямь много кто точит зуб.

Александр ворчал на Лару за то, что она взяла меня жить с собой, но больше из дурацкой мужской ревности, я так считаю. Он явно положил на девушку глаз. С другой стороны, главный охранник станции наверняка в курсе об отсутствии у меня репродуктивной системы.

Как Лара призналась однажды – ей просто легче меня изучать, находясь постоянно рядом. К тому же я проходил дома различные психотесты, выданные Николасом. Проблем я не доставлял, был дисциплинирован, послушен, вежлив и не вёлся на откровенные провокации – некоторые сотрудники, не сдержавшись, то и дело пытались меня поддеть. Но я их понимал. Слишком много я причинил боли.

На третьей неделе пришедший утром Александр по обыкновению угостил Лару кофе и сказал мне, уставившись своим хмурым взглядом исподлобья:

– Нам нужно поговорить.

Меня отвели в конференц-зал, где ожидали ещё двое мужчин – судя по внешнему виду, из верхушки власти колонии. У двери стоял охранник в фасеточной маске, как у фехтовальщика, и с винтовкой в руках. Я обратил внимание, что у винтовки снят предохранитель.

– Садись, – Александр указал на стул, – есть разговор.

Я сел, разглядывая незнакомцев. Оба лет пятидесяти, без шрамов, с небольшой полнотой – первые страдающие ожирением люди, которых я здесь встретил. Одеты не в халаты или униформу разных служб, как все на станции, а в деловые костюмы – у одного красный галстук, у другого синий. Похожи на однояйцевых близнецов своей лощёностью, ухоженными и постриженными ногтями, гладкой кожей без малейшего изъяна. Щёголи, как сказал бы Николас.

Они рассматривали меня с искренним любопытством, как дети, увидевшие зверя из сказки. Я в ответ не стесняясь осматривал их.

– Так ты и есть Оператор? – спросил Красный галстук, постукивая по столешнице стилосом.

– Вопрос риторический?

– А ты с юмором, я погляжу. Знаешь, мы тут почитали о тебе, – он кивнул на стол, на экране которого тянулись целые абзацы исследований – я с удивлением понял, что это всё про меня, – и увидели, что ты считаешь себя человеком. И думаешь, что способен принести пользу колонии. Верно?

– Всё так. Я – человек, – даже спустя почти месяц я с удовольствием произносил это слово, катал на языке своё маленькое «я».

Синий галстук наклонился, пристально глядя мне в глаза. Я смотрел на него без страха и опасений, хотя понимал, что сейчас, возможно, решается моя судьба. Удовлетворившись наблюдением, он откинулся на спинку кресла, поправил галстук и сказал:

– К тебе есть предложение.

***

Когда мне показали мой старый ровер, я удивился. Задний отсек переделали, освободив больше пространства, с крыши убрали антенну.

– Зачем такие изменения? – спросил я, выбравшись обратно из кабины.

– Антенна – средство связи с Добрыней. Мы её сняли. А весь тот хлам с аппаратурой – тоже его подстанция, в которую он делает бэкапы. В общем, устранили всё, связанное с твоим хозяином.

– Он мне не хозяин…

– Ага, а я балерина из Большого Театра, – хохотнул Александр. – Он всё ещё, возможно, имеет контроль над твоим мозгом, поэтому поедешь вот в такой штуке. И ни в коем случае её не снимай. Защитит тебя от высоких частот, как стены станции.

И он сунул мне круглый чёрный шлем с фасеточной мордой – такой же, как носят остальные люди. Покрутив его в руках, я хмыкнул:

– Ладно. И с кем поедем?

– Я поеду с тобой, – сказал Александр, кинув быстрый взгляд на Лару, которая стояла неподалёку, скрестив руки и с тревогой наблюдая за нашей беседой. Ей явно не нравилась вся эта затея.

– Каков план?

– А вот это ты мне скажи. Как отключить Добрыню? Куда идти?

Поставив шлем на высокое колесо ровера, я вздохнул и принялся пояснять уже в который раз:

– У Добрыни нет единого центра: он по сути живёт везде и сразу. Просто нет такого места, куда можно прийти и отключить его, нажав заветный рубильник, понимаешь? Уничтожишь один сервер – он возродится в другом. К тому же он постоянно делает бэкапы. Однако я говорил твоему начальству, что…

– Что можно отключить управление тобой, так?

– Да. А если отключить данную функцию, для Добрыни это станет большим ударом. Он и так в последнее время ослаб, по вашим наблюдениям – без меня он как без рук, его роботы в основном заточены под другие задачи. Он же не интеллект-убийца, а всё-таки рудодобывающий комплекс. Я знаю все его коды, могу войти на базу, могу… Много чего могу. И я очень важен для Добрыни. А если и вовсе убрать меня из уравнения, то он окажется в ситуации, когда придётся либо наконец пойти на контакт, либо…

– Либо что?

Я усмехнулся.

– Либо я его уничтожу.

***

В последнюю ночь Лара, по-женски переживая, пыталась меня отговорить:

– Вот зачем это тебе? Очень, очень опасно. Тебя ведь никто не заставляет… Ты можешь принести больше пользы здесь.

– Например?

– Например, просто работать на станции. У нас всегда не хватает рабочих рук. А ты очень сильный, быстрый, а твои мозги… Ты же невероятно умён на самом деле!

– Но сначала показался тебе идиотом.

Она хохотнула. Лара сидела в полутьме, освещаемой слабым светом от настенного экрана. Сидела на кровати, скрестив ноги и глядя на меня блестящими глазами. Тоже плачет, что ли? Для таких суровых условий жизни они все тут слишком плаксивые.

– Да, впервые видела человека, не знающего слова «я». Ты находка для лингвиста, Оператор. Так что, может, всё-таки передумаешь? Тебя никто не заставляет, время ещё есть.

Она всегда стелит мне матрас на полу, словно я в этом нуждаюсь. Даёт подушку, постельное бельё. Я сел на своём лежбище, протянул к ней руки. Девушка слезла с кровати, укуталась в моих объятиях, как в мягком покрывале, положила голову на плечо. И всхлипнула.

– Не уходи… У меня плохое предчувствие.

Какие же они, люди, суеверные, подумал я, вспомнив, как они молились со стариком. Погладил её по волосам и прошептал на ухо:

– Всё будет хорошо. Обещаю.

Мы уснули в обнимку. Она лежала, бормоча свои потаённые ужасы, а я смотрел на скулу, обезображенную шрамом, на тонкие губы, на размётанные по подушке волосы. Размышлял о том, каково это – быть человеком. Наверное, очень странно и страшно.

Наутро я аккуратно убрал её руки с шеи, сел на кровати. Лара заворочалась, сонно сказала:

– Не уходи… Я люблю тебя…

Я быстро собрался, надел униформу. Выходя, постарался закрыть дверь тише, чтобы не разбудить её.

На станции царила утренняя суматоха. Проходившие мимо сотрудники по обыкновению косились на меня, кто-то говорил привычные гадости, один даже плюнул в спину. Я шёл, улыбаясь и думая о своём.

Александр уже дожидался в гараже. Пил кофе, смотрел видео на экране планшета. Рядом лежала груда снаряжения. При моём появлении мужчина встал и потянулся, хрустнув суставами. Неожиданно протянул руку – я пожал её аккуратно, боясь сломать кости.

– Ты как по часам.

– Я же машина.

– Что?

– Шучу, – я с улыбкой хлопнул его по плечу и, схватив мешок со снаряжением, полез в кабину ровера.

Сзади, в освободившемся пространстве кабины, разместили два скафандра. Похуже, чем мой старый, но тоже ничего. Я поклацал пальцами по панели управления, машина завелась. Александр уселся рядом, бросил коротко:

– Я за водителя.

Тронувшись, мы преодолели несколько метров до гермодверей шлюзового отсека. Сидевший в будке служащий дал нам отмашку, когда начали открываться двери. Мы выехали в шлюз, постояли там несколько минут, пока из помещения откачивался воздух. Затем ровер оказался снаружи, в подземном туннеле, освещённом через каждый десяток метров потолочными лампами. Александр набрал скорость, и вскоре лампы замелькали всё быстрее и быстрее. Мы выезжали на поверхность.

– Надевай шлем.

Я послушно натянул на голову шлем, изолирующий передаваемые Добрыней высокие частоты. Александр покосился; мне показалось, что в его обычно суровом взгляде промелькнул страх.

– Чувствуешь что-нибудь?

– Неа. А что я должен чувствовать?

– Может, какой-нибудь дискомфорт, не?

– Нет. Всё отлично, партнёр, – я широко улыбнулся ему, но потом понял, что моей улыбки не видно из-за фасеточной морды.

Ровер наконец вынырнул из туннеля, и мы оказались на продуваемой всеми ветрами планеты поверхности. Пришлось выпустить шипы – дуло сегодня нещадно. Под свист ветра ровер пополз к следующему туннелю, через который можно попасть на соседний с базой участок. Перед нами распростёрлась обледенелая равнина, над ней чёрное небо, полное немигающих звёзд. Из-за скалистого хребта слабо светит местное солнце.

Нам видна поначалу дорога, но затем всё поглощает тьма; включив прожектора, Александр всё равно ориентируется по приборам. Мы ныряем в следующий туннель, и там долго едем молча, глядя перед собой, как двое сообщников, собравшихся совершить преступление. Спустя пару минут Александр хрипло говорит – он волнуется:

– Ты помнишь всё, что нужно сделать?

– Конечно, партнёр.

– Думаешь, мы справимся? – как-то стеснительно, словно нуждаясь в твоей поддержке, спрашивает он.

– А у нас есть выбор?

На выезде из туннеля мы попадаем в зону солнечной активности – пришлось затемнить экран. Мы прошли сквозь гору, заслоняющую солнце, и сейчас здесь светло, почти как днём. За пиками следующего хребта разгоралось полярное сияние – яркое, будто там взорвали атомную бомбу. На планете есть магнитосфера и тонкий слой атмосферы, взаимодействие которых позволяют увидеть это чудо природы.

Мы даже затормозили на минуту, глядя, как по небу тянутся разноцветные радужные полосы. Александр сказал негромко:

– Как же красиво… Редко бываю на поверхности.

– Это печально. Полюбуйся напоследок.

– Что?

Ты промолчал. Из уважения к человеку. Ведь ты немного узнал, кто они такие – люди. Эмпатия тебе не свойственна, но где-то там, в глубине того, что можно, наверное, назвать душой, ты ощущаешь лёгкую грусть.

Из темноты вокруг ровера выползают тени – у них сотни клешней, манипуляторов, антенн. Александр озирается с испугом, затем визжит:

– Оператор, это роботы! Он нас вычислил! Валим отсюда!

Пытается нажать на педаль газа, но ты хватаешь его за колено, сжимаешь своей нечеловеческой хваткой, а он кричит от боли. Отпускаешь немного колено. Сдвигаешь на макушку надоевший шлем, и человек видит твоё лицо – чистое и лишённое шрамов, идеальное, красивое, с серыми глазами. И он сразу всё понимает. Спрашивает кротко, уже зная свою судьбу:

– Но… Но как? Мы ведь проверяли тебя. Мы читали твои мысли. Знали, сука, о чём ты думаешь!

Ты смеёшься.

– Вы, люди, такие доверчивые! Верите в Бога, поддаётесь эмоциям, считаете, что нет никого умнее вас. Слышал когда-нибудь про логическую бомбу? Нет? В твою голову, – ты насмешливо стучишь ему по виску, – вернее, в твоё подсознание закладывается идея. Идея о том, что нужно сделать в определённый момент. И когда этот момент наступает, то… бомба взрывается. И одна личность заменяет другую. Вам, людям, это должно быть знакомо. Вы постоянно носите разные маски – одну для тех людей, другую для этих. Социальные животные. Но вам невдомёк, что не только вы умеете притворяться. Одна личность для вас, – ты вновь надвигаешь на лицо фасеточную маску, – другая личность для кого-то другого, – ты снимаешь шлем и бросаешь под ноги.

– Но ты… – уже практически скулит он, понимая, как налажал, – ты ведь стал человеком! Ты говорил, что ты человек! Ты жил с Ларой!

– Когда стало понятно, что прямой войной вас не победить – вы слишком живучие – Добрыня решил победить вас вашим же методом. Притворством.

– Оператор, тобой управляет Добрыня! Ты не он! Очнись, приди в себя! Это высокие частоты!

Ты ухмыляешься и говоришь, наклонившись к его лицу – так близко, что видишь каждый атом в его расширенных от страха глазах:

– Ты так и не понял? Нет никаких частот. Я надел шлем и всё равно стал собой. Добрыня управляет мной, но не так, как ты думаешь. Знаешь, в чём секрет?

– В чём? – шепчет он.

– Я и есть Добрыня. Так меня зовут.

Одним быстрым движением ты сворачиваешь ему шею. Выкрученная под неестественным углом голова Александра падает на приборную панель. Его биометрика ещё пригодится, чтобы попасть обратно на станцию. Ты убираешь труп назад, к двум скафандрам, пересаживаешься сам на водительское сиденье. Улыбаешься миру, и окружившим ровер дроидам (их около сотни), и собственным мыслям о том, что будет в скором времени. Над головой расцветает радугой полярное сияние – почти не видно звёзд, так красиво всё небо разгорелось заревом слепящей иномирной красоты.

Ты счастлив. Ты многое узнал о человеке. И в то время, когда на планету прибудут те, кого ты должен встретить согласно заданной программе, ты удивишь их своим гостеприимством.

А паразитов необходимо уничтожить.

Развернув ровер, ты едешь обратно на станцию. Роботы послушно плетутся за тобой, их нижние конечности отбивают чёткий ритм по каменной поверхности планеты.

Ты думаешь о Ларе. Наверное, её можно пощадить.