Второе дыхание

Глава 1

В самом конце коридора на втором этаже была вешалка. На ней висела шинель, сверху на гвозде фуражка, а внизу еще стояли сапоги. Получалось, что коридор сторожит какой-то человек, и хорошо, если человек, а не безымянный часовой. Поэтому просто так пройти на этаж было нельзя. Сначала нужно было прижаться к стене и красться вдоль нее, не сводя глаз с темносерого сукна и, желательно, не поднимая их выше третьего ряда пуговиц, потому что выше еще только один ряд, а дальше уже лацканы. И если случайно увидишь лацкан, или даже только обшлаг с кантом, то взгляд сам метнется к петлицам, а там не миновать бросить его выше и точно упрешься в пустоту между фуражкой и воротником, и тогда уж все - заметит. Так что безопаснее всего смотреть на сапоги. Но и страшнее, ведь пропустишь, не шевельнулся ли он.

Обычно на полдороги врасплох заставал окрик Баярмы, когда-то кормилицы, теперь няньки. Приходилось с досадливым облегчением отступать назад, а потом уж мчаться на зов что есть сил. Вот и теперь.

- Где была, маленькая негодница?

- Играла в саду.

- Я тебя там искала!

- А я в прятки играла!

Надо было вытерпеть придирчивый осмотр, мытье рук, тугое заплетание кос, переодевание и бесконечный обед. За обедом царила бабушка, грозная и величественная, всегда с высокой прической, в шелковом шитом бисером платье под горло, с охватившими запястья широкими манжетами на мелких круглых перламутровых пуговках. Она решала, когда можно выйти из-за стола и кому о чем можно беседовать.

- Хорошо цветет в этом году груша, много варенья будет.

- А терн не цветет?

- Терн не цветет.

- Что же, отец так и не пустит к себе муллу?

- Ну ты ж его знаешь… Гремит, что всем учиться надо, а не лбы расшибать. Ничуть ни ссылка его не изменила, ни королевская милость.

Бабушка неодобрительно подняла красивые брови, а мать пожала плечами.

- Его ж не за антиклерикализм сослали.

- Нет, уж в этом-то они с покойным Ильгизом были единомышленники… А что Ренат тебе пишет?

Девочка наставила уши. Ренат, ее отец, представлялся похожим на того офицера в хромовых сапогах, который приезжал дважды в неделю, бестрепетно проходил мимо шинели в запретное для нее крыло. Только, конечно, отец был выше, красивее и сильнее.

- Который месяц осаждают кальдеру Рассела, там же стратегическое строительство с прошлого царствования. Успехами не пахнет, сидят и сидеть будут долго, а в воздух никто не подымается - горючего ни у кого.

- И слава богу! Дай мужчинам волю, станут еще и бомбами друг друга закидывать.

- В его полку у солдат поголовно…

- Aline!

Мать переходила на французский и внимание девочки уплывало, она уже воображала лето, медный таз на длинной ручке, прозрачные золотистые ломтики в сиропе, кукольное чаепитие в беседке. Как она носится в траве, как смотрит вверх и видит белые с розовыми тычинками цветки, пересечение тонких черных веток, а выше голубое, голубое и в нем серебристые точки с белыми хвостами. Мирные самолеты, на которые хватило горючего, отец дома, а не на фотокарточке… Слушать взрослых было скучно, она и так уже наизусть знала, о чем говорят женщины - всю ее жизнь одни и те же разговоры: наследника нет как нет, потому что (devant les enfants!) природа против, его королевское высочество Артур так неудачно женат, династия расколота, будут воевать, пока дикарка не родит ему сына.

Она хорошо помнила день, когда наконец удалось пройти коридор - это был день отъезда. После обеда полагался тихий час и целый волшебный час до девочки никому не было дела. Дом жил своей жизнью, в прачечной крахмалили белье, на дворе выбивали ковры, в столовой протирали серебро. Дом заведенным порядком готовился к выезду в деревню на лето, в дорожные сундуки складывали книги, одежду, посуду, которая поедет в крытом брезентом грузовике следом за бабушкиным авто с откидным верхом. Баярма помогала горничным, а девочка наконец придумала, как миновать стража: насыпала к сапогам малое подношение и порскнула за поворот, проскользила по паркету к дальней комнате.

Дверь была кем-то полуоткрыта и яркий горячий свет перечеркивал пол узкой трапецией от порога до противоположной стенки. Пахло теплым деревом, чуть-чуть воском, цветами и еще каплями, знакомый и любимый запах - так, бывало, пахло от бабушки после ее ссор с матерью, когда обе сперва страшно кричали и хлопали дверями, а потом долго обнимались. От любопытства она встала на цыпочки, потянулась к дверной ручке. В солнечных лучах вились пылинки, свет косо отражался от чуть неровного, до зеркального блеска натертого пола, и расшибался маленькой веселой радугой о фацетную кромку зеркала.

Она осторожно протиснулась в щель, стараясь не скрипнуть и не упустить глазом малую радугу. Напротив двери было окно, широким потоком лились солнечные лучи. На столе, застеленном скатертью с бахромой, просвечивал золотом тяжелый хрустальный флакон с притертой пробкой, просвечивала всеми гранями чисто отмытая тяжелая пепельница, отсверкивал портсигар. На спинке аккуратно придвинутого к столу кресла висел китель, тоже весь в золоте, в несколько рядов. Просторная двойная комната была разделена широкой аркой, вторая половина казалась темной, оттуда шел запах мокрого цветущего кустарника - там тоже было окно, но на другую сторону, и в это распахнутое окно всунулись, почти перекрыв его, усыпанные мелкими белыми цветами ветви. В темной синеве белела постель, рядом какие-то бумаги. В кровати кто-то был, она замерла, стараясь рассмотреть и не оказаться замеченной.

- Кто это у нас тут? - голос был негромкий, с хрипом, как у старых часов. - Хорошо же ты в прятки играешь - личико спрятала и думаешь, тебя не видно под этим стулом?

Она завозилась, пятясь из-под кресла, встала на ноги. Перед носом теперь был китель с орденами, они позвякивали, как тяжелые чешуи, точно как у отца. Она подалась вперед, чтобы прижаться и понять, какие они на ощупь. Колючие, как у папы.

- Так лучше, но все равно вижу любопытный глаз. Как тебя зовут, детка?

- Мари-Мирей Нулефер Кадаффия аль Бахри, - свое имя она любила сказать вслух, тем более что только недавно научилась произносить все звуки как положено.

- Так ты моя внучка! А я - Шурави Каддафи, твой дед.

Дед был невозможно старый, он лежал в тяжелой кровати темного дерева как древняя рыба в глубокой воде, может быть, страшный осетр или огромный сом под корягой.

- А папу моего знаешь? Он знаешь где?

- Где - догадываюсь: воюет, а? А самого его не знаю совсем. Твоя мама выросла и замуж выскочила, пока я был далеко-далеко.

Она осторожно пощупала шеврон на рукаве, шершавые колодки, не удержалась и сказала вслух:

- У папы орденов еще больше!

- У этого мальчишки? А под воду они его не утянут, ордена-то?

Девчонка почувствовала, как неудержимо выдвигается вперед нижняя губа и начинает дрожать подбородок. Сом тащил к себе под корягу красивого папу, тащил вместе с перевязью, саблей, перчатками, серебристой “Ласточкой”. Дед еще сверкнул очами, но опомнился.

- Нет, нет, нет, даже не думай рыдать, вот, гляди, тебе сейчас сделаю что-то…

Аккуратно сложенный лист превратился сначала в конверт, потом в треугольник, а потом вытянулся, заострился и клюнул паркет у ее ног. Крылья и фюзеляж были густо исписаны обманчиво-летящей, с длинными хвостами скорописью.

- Хочешь пароход? - дед поискал глазами чистый лист, вздохнул и взял еще один исписанный. - И коробочку?

Она недоверчиво опустила глаза. Самолетик лежал на полу и манил. Как и воображаемый кораблик. Она кивнула, глядя, как дед, уже не торопясь, аккуратно складывает бумагу, тщательно проглаживает сгибы и черновик проходит череду превращений.

- Ромб… зеркальце… полукоробочка… катамаран...

Метаморфоз завершался чудесным пароходом с двумя трубами.

- Хорош?

Она снова кивнула. Дед, катамаран и самолет выглядели безопасно.

- А ты где был? Когда мама выскочила. Тоже воевал?

- Тоже! Хм. Ну выходи, рыбка. Расскажу.

Он сдвинул исписанные листы, давая ей место около себя.

- …Я воевал тридцать лет. Сначала с врагами Раззии - а их никогда не было мало, после - с престолом, когда решил, что правящий дом и есть главный враг. Потом тридцать лет сидел на привязи, когда Ильгиз, его королевское высочество, одержал верх. Припер меня к стенке со своими юнцами!

Дед нахмурился и девочка на всякий случай плотнее угнездилась на его одеяле, чтоб не выставил.

- Должен был бы казнить на площади, но вместо того забрал мою саблю и взял слово, что я буду жить как горожанин, - продолжал дед. - У него как раз родился сын… Сказал “я не трону твою семью, а ты больше не тронешь оружия”. Я ответил, что Кадаффи не гнутся. Ты это запомни, внучка, хоть имя у тебя и другое… А он тогда сказал - “все дыхание Раззии возносится ко мне. Даже твои сыновья мне присягнули. Что же ты, хочешь, чтобы твой дух рассеялся без следа?”

- “Мой дух останется при мне”. Это я дерзко сказал. Передо мной стоял мальчишка, сколько ему там было. Меньше, чем обоим моим живущим сыновьям. Ровесник младшего. Почему я должен идти к нему под руку, тем более, его отец и дед привели планету к катастрофе. Он молча на меня смотрел, худой, невысокий, вчерашний подросток. Потом вздохнул. “Быть по сему”. Повернулся и вышел.

Он не тронул вас всех, хоть тот его мальчик и не выжил… Такая эпидемия была, никого не щадила. Я жил в Измире, оружия не то что не касался - старался и не смотреть. Не скажу, что тяжелее было - не коснуться больше сабли или любимой жены. Или годами смотреть, как жизнь вокруг меняется и проходит, а ты из-за старых ошибок и гордости не можешь никак в нее вмешаться и ни на что повлиять. Что это у тебя, снова глаза на мокром месте, э? Деда пожалеть решила?

- А мальчик тот был как я?

- Ах, мальчика! Нет, что ты, что ты, совсем не как ты. Хилый был мальчик, как вечно у Ардаши бывает, а ты вон, крепкая какая. Настоящая Кадаффия!

- Мама говорит, я ем за двоих! А почему ты воевал с домом?

- Что? А! С правящим домом. Ардаши, будь они неладны, последовательно вели нас к краху. Все утекло у них сквозь пальцы. Заводы стоят, образования нет! Ты вот пока небось не знаешь, а ведь раньше мы летали. Да не с континента на континент, на другие наши планеты. Я побывал в свое время на каждой, а что детям осталось? Четыре брильянта в гербе правящего принца, Наджиял, Хазарат, Раззия и сестра ее Танилдиз… Ты рано просыпаешься? Ее можно на восходе видеть, одновременно с солнцем иногда, очень красиво. С нашей крыши смотри на рассвете правее королевского дворца, на него-то смотреть нечего, а выше Часовой башни - серебряное свечение, сияющий диск, а иногда полумесяц, если зоркая. Это сияют все наши запасы ракетного топлива на века вперед. Разглядишь, если ничего не построили повыше моего дома! А Хазарат - это бор, марганец, магний. Титан! Медь! Увидеть их можно, а долететь - нет. Половину моей жизни назад мы небо потеряли. “Золотую Ламию”, флагман наш, великолепную красавицу - ее орудий хватит, чтобы половину планеты стереть в пыль. Так и осталась на орбите, памятником прошлому величию и нашей гордыне… Эй, рыбка, ты там заснула что ли?

В гнезде из одеяла на краю дедовой кровати было так уютно. Занавеска на окне едва колыхалась, солнце медленно ползло по широкому подоконнику, испаряя росу с колючих ветвей. Девочка спала, приоткрыв рот, подложив сложенные руки под щеку, на которой ярко-розовым отпечатался каждый пальчик со всеми складочками и полукружьями ногтей. Дед поправил взмокший завиток над лбом, расставил бумажные фигурки перед сопящим детским носом.

Нет, его дыхание не рассеялось без следа. Оставалось при нем долгие годы и совсем некому было его передать. Поздно понял, что это и было тяжелее всего.

Лето всегда вступало в свои полные права, когда семья отправлялась на дачу.

Из двора выехала великолепная бабкина Астра-гранд, тяжелый кабриолет с зеркальными боками и полированными деревянными панелями внутри, с целыми кожаными диванами вместо сидений, с усатым шофером в фуражке. Конечно, мечталось проехаться в кузове грузовика, трясущегося сзади, прямо на рундуке или, чем черт не шутит, на кресле с высокой спинкой, которое неизменно следовало за бабушкой в летний дом. Увы, грузовик был под строгим запретом, по крайней мере сейчас, на улицах города. Может быть, потом, когда они проедут аристократический старый центр и ремесленные предместья, обогнут заводские пригороды, шоссе кончится, дорога пойдет по заросшему желтыми одуванчиками полю, а бабушке с матерью захочется без помех говорить о своем...

Они миновали музейный квартал и выехали на Новый мост, когда раздался низкий нарастающий гул, перекрывший и шум мотора, и музыку из приемника, и голос бабушки. По фасадам домов, по воде скользнули быстрые тени, в окнах мелькнули хищные треугольные отражения. Миг - и самолеты прошли, едва не цепляясь за крыши, стало совсем тихо, только где-то лопнуло стекло и лепестки деревьев вдоль улицы осыпались белым и розовым снегом.

Варенья тем летом не было.

***

Косой дождь сыпался на первые желтые листья, на булыжники двора. Городской дом казался после лета большим и холодным. К приезду хозяйки его готовили, как положено - стирали шторы, снимали чехлы с мебели, раскатывали убранные ковры, освобождали люстры и картины от легкой серой ткани, но тепла еще не было, не накопилось.

Пока взрослые были заняты, девочка тихо поднялась на второй этаж, пошла по коридору, лаская в кармане крупный, гладкий и лоснящийся каштан - будет чем заплатить безмолвному стражу.

В конце коридора уверенно стоял тяжелый двухдверный шкаф с богатым резным навершием. Трепета он не вызывал и тратить на него каштан девочка не стала, решительно прошла дальше.

Уже у двери она заметила, что можно не вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до ручки. Внутри было чисто убрано и совсем пусто. Сизый осенний день равномерно и прохладно освещал обе половины пустой комнаты.

***

Она потом бесконечно сомневалась. Может быть, неверная детская память и игра воображения подвели, выдали сон за явь. Почему дедова шинель висела на стене в коридоре, а не в дубовом шкафу в покоях и не в гардеробной внизу? Почему фуражка на гвозде, откуда вообще в церемонном бабушкином доме гвоздь вместо вешалки? Не могло такого быть, и не было, наверное, вот и мать утверждала, что дед в этом доме не жил и не останавливался никогда… Сомневалась, когда с матерью и с цветами в руках встречала отца на перроне Северного вокзала; когда ежегодно навещала с бабушкой семейное кладбище; когда смотрела по телевидению трансляцию выступления его королевского высочества Артура Ардаши с орбиты, с борта возвращенной короне “Золотой Ламии”; когда стояла на пороге комиссии по зачислению в Академию военно-космических сил, держа в руке разрешительное письмо отца. Это было хорошее приношение и пожилой мужчина в погонах благосклонно, хоть и несколько недоуменно принял его. Комиссия переглянулась.

- Вы уверены, что хотите учиться в Академии? Вы будете единственной женщиной на курсе… на всех курсах. Вам будет трудно. Зачем вам это? Неужто воевать хотите?

- Нет, я хочу, чтобы люди снова могли летать с планеты на планету. Для этого кто-то должен построить и водить гражданские корабли. Где еще мне этому научиться? Хочу, чтобы не разрывалась связь. Чтобы семьи соединились. Чтобы не было больше… чтобы небо не оставалось пустым, никогда.

- Вы из семейства аль Бахри? - орденоносный старик пошевелил седыми бровями и стал вертеть в руках ее анкету, негромко засовещался с сидевшими рядом с ним такими же внушительными дедами.

За окном в голубом с белой каустикой облаков небе проносились стремительные серебряные рыбы. Где-то за горизонтом медленно нарастал гром. Древний сом дремал под корягой, поскрипывало перо, цвел и благоухал терн, золотая солнечная чешуя осыпала ее всю, навсегда делая неуязвимой.

- Да. Но ещё я внучка Шурави аль Каддафи, - громко ответила она и замерла, выпрямившись изо всех сил, памятуя, что гнуться никак нельзя.

Уж в этом она не сомневалась точно.