Вивариум

Глава 1. Тишина перед

Лес встретил меня привычной влажной прохладой. Серебристый мох гасил шаги, делая их почти бесшумными — только едва слышное шуршание под подошвами. Здесь, вдали от Гоа-Вей с её вечно гудящей голограммой и нестихающими голосами, я наконец могла дышать.

Окраинный лес был моим местом. Единственным, где не нужно было быть дочерью Раймонда Велша, главы третьего уровня. Где не нужно было думать о собраниях совета, о свёрнутых проектах и о том, что твои идеи называют «опасными» раньше, чем ты успеваешь их договорить.

Я провела ладонью по стволу серебристого древа — кора была прохладной и чуть влажной, как кожа какого-то древнего существа. Интересно, сколько веков оно здесь стоит? И сколько ещё простоит, если отец продолжит разрешать застройщикам вырубать окраины под новые ангары для кораблей?

— Опять рефлексируешь?

Голос Барта прозвучал прямо в голове, и по шее пробежал знакомый холодок — так всегда бывало, когда он пробуждался после молчания. Я машинально коснулась камеи. Ожерелье было тёплым.

— Опять подслушиваешь мысли, черныш?

— А что мне остаётся? — в его тоне проскользнула ленивая усмешка. — Ты уже час ходишь кругами и молчишь. Ни тебе «Барт, расскажи о погоде», ни «Барт, покажи карту». Скучно.

Я фыркнула и опустилась на поваленное бревно. Мох здесь был гуще, и сидеть было почти удобно.

— Барт, расскажи о погоде.

— Издёвка? Серьёзно? После всего, что я для тебя сделал?

— А что ты для меня сделал?

— Например, не дал тебе свалиться в Окраинный овраг на прошлой неделе, когда ты опять гуляла здесь в потёмках и споткнулась о корень.

Я поморщилась. Овраг действительно был глубоким, а корень — предательски незаметным.

— Ладно, засчитано.

Некоторое время мы молчали. Я смотрела, как ветер играет с кронами серебристых древ, перебирая листву, будто страницы невидимой книги. В воздухе пахло чем-то сладковатым — кажется, зацвели ночные лилии.

— Барт, а ты знаешь что-нибудь о нижних уровнях?

Он помолчал — дольше обычного. Я уже решила, что он не ответит, когда в голове снова раздался его голос, на этот раз без тени усмешки:

— Знаю, что тебе туда нельзя.

— Почему?

— Потому что твой отец — глава третьего уровня, а ты задаёшь вопросы, после которых слетают с поста младшего советника. Ой, подожди...

Я скривилась. Удар был ниже пояса, хоть и произнесён шутливым тоном.

— Ты невыносим.

— Я реалист. И в отличие от некоторых, помню, чем закончилось твоё выступление на совете.

Я помнила и сама. Слишком хорошо помнила.

Зал собраний был полон — все маги, целители, стратеги, главы гильдий. Отец сидел во главе стола, его аура переливалась золотом с чёрными пятнами — отличительный знак высших магов. Я стояла напротив, сжимая в руках свёрнутый в трубку проект.

— Слияние нижних уровней, — произнёс тогда один из советников, лысый мужчина с неестественно бледными глазами. — Тинаэль Велш, вы понимаете, что предлагаете?

— Я предлагаю убрать барьеры, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Жители первого уровня лишены элементарного. У них нет ни доступа к медицине, ни возможности развивать способности. Они заперты там, как в резервации.

— Они заперты там, потому что ничего не сделали, чтобы подняться, — возразила женщина-маг справа от отца. Её аура была тусклой, серой — средний уровень, но влияние при этом огромное. — Каждый может пройти булыжник-скан.

— И что потом? — я подалась вперёд. — Пройдя сканирование, они должны покинуть семьи? Разорвать все связи? Вы считаете это справедливым?

По залу прокатился шёпот. Кто-то возмущённый, кто-то — удивлённый.

— Тинаэль... — начал отец, но я не дала ему договорить.

— У нас есть технологии. Мы строим корабли, способные пересекать межпространственные пути. Мы создаём оружие, которое может уничтожать целые станции. Но мы не можем придумать способ, чтобы существо с первого уровня могло связаться с родными после перехода? Или вы просто не хотите?

Шёпот перерос в гул. Лысый советник поднялся с места, его лицо исказила гримаса, какой я никогда раньше не видела у разумных существ. Губы разошлись слишком широко, обнажая зубы, а из горла вырвался звук, больше похожий на звериное рычание.

— Вы забываетесь, младший советник!

— Я не забываюсь. Я задаю вопросы, на которые у вас нет ответов.

Отец ударил ладонью по столу. Звук был резким, как выстрел.

— Довольно. Заседание окончено.

Меня сняли с поста на следующий день. Отец не спорил.

— Ты всё ещё злишься на него, — тихо сказал Барт, возвращая меня в настоящее.

Я моргнула. Лес снова стал просто лесом — без призраков прошлого, без голосов из зала собраний.

— Я не злюсь. Я не понимаю. Он ведь сам говорил, что система несовершенна. Сам говорил, что нижние уровни — это позор Азагора. Но когда я предложила решение...

— Он испугался. Не за себя — за тебя.

Я не ответила. Поднялась с бревна, отряхнула мох с одежды и двинулась дальше, вглубь леса. Тропа здесь сужалась, петляя между деревьями, пока не вывела меня к небольшому ручью. Вода была прозрачной до самого дна, и в ней сновали крошечные серебристые рыбы.

— Я скучаю по Ноэлю, — сказала я вдруг. Слова вырвались сами, раньше, чем я успела их остановить.

Барт потеплел на шее — его единственный способ обнять.

— Я знаю.

— Если бы он был жив, он бы поддержал меня на том собрании. Он бы придумал, как объяснить им то, что не смогла я.

— Ноэль был талантливым оратором.

— Ноэль был талантливым во всём.

Я присела у ручья, опустила пальцы в ледяную воду. Рыбы брызнули в стороны, испуганные вторжением.

— Барт, почему его корабль рухнул? Ты ведь тоже тогда почувствовал что-то. Ещё до взлёта.

Молчание.

— Ты говорил, что у тебя были сомнения насчёт маршрута.

— Тина...

— Я не спрашиваю, был ли это несчастный случай. Я знаю, что нет.

Ожерелье едва заметно вибрировало — Барт нервничал. За два года я научилась различать оттенки его молчания. Это было молчание страха.

— Кое-что было, — наконец произнёс он. — Но я не могу утверждать наверняка. И пока не могу — не хочу, чтобы ты лезла туда.

— Барт...

— Пообещай мне. Пока мы не будем уверены — ты не лезешь.

Я сжала камею в кулаке. Она была горячей — почти обжигающей.

— Обещаю.

Домой я вернулась затемно. Огни Гоа-Вей сияли впереди, и чем ближе я подходила, тем громче становился привычный гул: голоса, шаги, гудение голографического шара в центре площади. Третий уровень никогда не спал.

Наш дом стоял на возвышении — белоснежное здание с панорамными окнами, из которых открывался вид на весь уровень. Я поднялась по ступеням, кивнула страже у входа и вошла внутрь.

Отец стоял у окна, заложив руки за спину. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне огней Гоа-Вей, и аура мерцала привычным золотом. Чёрные пятна сегодня были почти незаметны — хороший знак. Значит, он не злится и не тревожится.

— Тинаэль.

— Отец.

Я подошла ближе, но остановилась в паре шагов, не решаясь нарушить дистанцию. Мы никогда не были особенно близки после того собрания. После того, как он не заступился.

— Где ты была?

— В лесу.

Он повернулся. Лицо Раймонда Велша было спокойным, но в глазах читалась усталость.

— Опять? Когда ты уже найдёшь себе нормальное занятие? Хотя бы на собрание сходила. Тебя не хватает.

— Меня сняли с собраний, забыл?

— Я могу вернуть.

— Я не хочу, чтобы ты возвращал. Я хочу, чтобы они сами поняли.

Отец усмехнулся — сухо, невесело.

— Ты идеалистка, Тинаэль. Как и твой брат.

Упоминание Ноэля резануло острее, чем я ожидала. Я стиснула зубы и ничего не ответила.

— Твои идеи о слиянии уровней, — продолжил он, — они благородны. Но благородство не защищает от последствий. Ты хоть понимаешь, почему совет так взбесился?

— Потому что они боятся перемен.

— Потому что перемены могут стоить им власти. А власть они не отдадут ни за что. Даже за благо всех уровней.

Он подошёл ко мне и положил руку на плечо. Жест был тёплым, почти отцовским — таким, каким он был до всего. До собрания. До смерти Ноэля.

— Я не враг тебе, дочь. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

— Безопасность — это не то же самое, что справедливость.

Он вздохнул, убрал руку и снова отвернулся к окну.

— Иди к матери. Она волновалась.

Маму я нашла в лаборатории. Таврия Велш была целителем — одним из лучших на третьем уровне. Её способности пробудились поздно, к двадцати шести годам, но зато сразу две, и обе — прогрессивной категории. Сейчас она работала с какими-то образцами, склонившись над столом с пробирками.

— Мам.

Она обернулась, и её лицо осветилось улыбкой — мягкой, чуть усталой.

— Тина! Иди сюда.

Я подошла и позволила себя обнять. От мамы пахло травами и чем-то сладким, как от ночных лилий в лесу.

— Ты опять гуляла одна? Барт с тобой?

— Всегда.

— Хорошо, — она отстранилась и внимательно посмотрела на меня. — Ты бледная. Ты ела?

— Да. Наверное.

— «Наверное» — это не ответ. Идём на кухню, я что-нибудь придумаю.

Мы сидели на кухне, и мама колдовала над плитой, а я смотрела на неё и думала о том, как мало времени провожу с ней в последнее время. Всё работа, всё проекты, всё мысли о несправедливости мира.

— Мам, а ты когда-нибудь жалела, что твои способности пробудились так поздно?

Она замерла на секунду, потом продолжила помешивать что-то в кастрюле.

— Жалела. Особенно когда видела, как другие маги моего возраста уже занимали места в совете, а я только начинала учиться.

— Но ты стала лучшей.

— Я стала терпеливой, — она обернулась и посмотрела на меня с лёгкой улыбкой. — Способности — это не главное, Тина. Главное — что ты с ними делаешь. И для кого.

— Я хочу что-то изменить. Для тех, кто внизу.

— Я знаю, — она поставила передо мной тарелку с чем-то горячим и ароматным. — И я верю, что ты сможешь. Просто будь осторожна. Мир не всегда готов к переменам. И не всегда прощает тех, кто их несёт.

Я ела молча, обдумывая её слова. Барт тихо грелся на шее, и в его молчании мне чудилось согласие.

Поздней ночью, уже лёжа в постели, я смотрела в потолок и не могла уснуть. В голове крутились обрывки разговоров: слова отца о власти, слова мамы о терпении, молчание Барта о смерти Ноэля.

Молд брата лежал на прикроватном столике — тяжёлый, угловатый, с выгравированным знаком прогрессивной категории. Я протянула руку и коснулась его. Металл был холодным.

— Ты опять смотрела на него, — тихо сказал Барт.

— Я всегда смотрю.

— Прошло почти два года, Тина.

— Два года, три месяца и одиннадцать дней.

Ожерелье потеплело сильнее — Барт пытался утешить единственным доступным ему способом.

— Когда-нибудь, — прошептала я, закрывая глаза, — я узнаю правду. Это не был просто перегрев. Это не был несчастный случай. Кто-то убил его, Барт. И я найду этого кого-то.

— Спи, Тина.

— Сплю.

Но сон не шёл. Я лежала в темноте, сжимая в руке холодный молд брата, и думала о том, что завтра будет новый день. Новый шанс. Новая попытка достучаться до совета, до отца, до всего этого проклятого мира, который так упорно не хотел меняться.

Я не знала, что завтрашнего дня не будет.

Глава 2. Огонь и пепел

Грохот был такой, будто само небо треснуло пополам.

Я подскочила на кровати, ещё не понимая, сплю или нет. Молд Ноэля с грохотом упал на пол — я задела его рукой. В ушах стоял звон, а стены комнаты вибрировали мелкой, противной дрожью.

— Барт?!

— Я здесь, — его голос был резким, без тени привычной насмешки. — Тина, у нас проблемы.

В коридоре послышались шаги — быстрые, тяжёлые. Кто-то бежал. Крики, которых я ещё не различала, сливались в единый гул ужаса.

Я вскочила с кровати, нашарила босыми ногами холодный пол. В окне, выходящем на Гоа-Вей, что-то полыхнуло — не светом, а неестественной, клубящейся тьмой, которая на секунду поглотила огни площади.

— Что это?!

— Не знаю, — ответил Барт. Его голос дрогнул — впервые за два года. — Но мои сенсоры фиксируют около трёхсот объектов в атмосфере. Это не корабли третьего уровня. И не второго. Это вообще не Азагор.

Дверь распахнулась.

Женщина, ворвавшаяся в комнату, выглядела так, будто прошла через пожар. Светлые волосы слиплись от синей жидкости, стекающей со лба. Одежда — простая туника жительницы среднего уровня — была разорвана на боку, и сквозь прореху виднелась рваная рана, из которой сочилась кровь вперемешку с чем-то тёмным.

— Их сотни! — голос женщины сорвался на крик. — Они уже тут, они всех убили!

Я отшатнулась, но она схватила меня за плечи. Её пальцы были ледяными.

— Вставай, собирай нужные вещи, быстро! Они уже рядом!

— Кто ты? — мой голос прозвучал глухо, будто со стороны.

— Биша. Твой отец... он послал меня. Прошу, времени нет!

Я активировала скан. Это произошло машинально — способность, открывшаяся при рождении, работала раньше, чем я успевала подумать. В глазах на мгновение потемнело, а затем мир расцветился аурными метками.

Аура Биши была бледно-голубой — цвет обычного существа без способностей. Жительница второго уровня, судя по оттенку. Уровень жизни — сорок три процента и стремительно падал. Рана в боку была глубже, чем казалось на первый взгляд: что-то продолговатое, похожее на осколок, застряло между рёбер.

— Ты ранена, — выдохнула я.

— Не важно. Собирайся!

Я вышла из скана и бросилась к комоду. Руки действовали сами — хватали то, что попадалось под руку. Сумка с рисунком таллаха — странного зверя с четырьмя глазами и хвостом-спиралью, чьё происхождение я не могла разгадать до сих пор. Карта была подарком Ноэля, и я никогда с ней не расставалась.

В сумку полетели: гор-карта — навигатор, работающий на всех уровнях Азагора; ручной телепорт — маленький диск, способный переместить владельца на расстояние до трёх километров, но только при наличии прямой видимости; молд Ноэля — холодный и тяжёлый.

— Деньги, — прошептал Барт. — Возьми златые.

Я метнулась к ящику стола. Там лежали золотые карты — универсальный ключ ко всем дверям Азагора. В отличие от серебряных билетов, которыми пользовались на втором и первом уровнях, златые были редкостью. Их создавал лично отец, и каждая такая карта содержала магический слепок ауры владельца. Украсть златую было невозможно — она просто не работала в чужих руках.

Я схватила три карты и сунула в сумку.

— Тина, быстрее! — Биша пошатнулась, ухватившись за дверной косяк.

Я надела ожерелье — Барт привычно обхватил шею, тёплый и живой. Схватила сумку и повернулась к Бише:

— Чёрный ход?

— Да. Твой отец говорил о нём.

Мы выбежали в коридор.

Дом гудел. Стены дрожали, и сквозь каменную кладку пробивался низкий, утробный звук — будто где-то глубоко под землёй просыпался огромный зверь. Я знала этот коридор наизусть: шесть поворотов, два лестничных пролёта, потайная дверь за гобеленом с изображением битвы при Шейнаре — легендарного сражения, в котором маги третьего уровня отстояли Азагор от внешней угрозы.

Давно это было. Слишком давно.

— Барт, связь с родителями?

— Пытаюсь, — его голос был напряжён. — Сигнал глушат. Это не случайные помехи, Тина. Кто-то целенаправленно блокирует все каналы.

— Кто?

— Я же сказал — не знаю. Но их ауры... — он запнулся. — Я не могу их просканировать. Такое чувство, будто они вообще не живые.

Мы добежали до гобелена. Я отдёрнула тяжёлую ткань и приложила ладонь к панели. Она вспыхнула золотом — златая карта в сумке срезонировала с замком, подтверждая личность. Дверь скользнула в сторону.

— Сюда!

Биша шагнула за мной, и дверь закрылась, отрезая нас от дома.

Чёрный ход был построен отцом много лет назад. Узкий коридор, обшитый звукоизоляционными панелями и защищённый магической печатью высшего уровня. Никто не мог просканировать это место снаружи. Никто не мог пробить эти стены.

И всё же я слышала удары.

Глухие, ритмичные — будто гигантское сердце билось где-то над нами. Вибрация уходила в пол и отдавала в ноги.

— Кто они? — спросила я, пока мы бежали по коридору. Светильники вдоль стен вспыхивали автоматически, освещая путь. — Ты говорила, они всех убили. Кого — всех?

— Всех, кто был в доме, — голос Биши прерывался. — Стражу. Советников, которые были на ночном совещании. Твоего отца...

Я резко остановилась.

— Моего отца — что?

Биша обернулась. В тусклом свете её лицо казалось лицом мертвеца.

— Я не знаю, Тина. Когда я убегала, он был жив. Он приказал мне найти тебя и увести через чёрный ход. Сказал — это единственный путь. Сказал... — она закашлялась, и на губах выступила кровь. — Сказал, что обещал твоей матери.

— Матери? — внутри всё похолодело. — Где она?

— В лаборатории. Когда началась атака, она пыталась защитить дом щитом. Но их оружие... — Биша покачала головой. — Оно проходит сквозь магию. Как нож сквозь воду.

Я молчала. В голове звенело, и сквозь этот звон пробивался голос Барта:

— Тина, нам нужно идти. Сейчас.

— Я не брошу их.

— Ты не бросишь. Ты выживешь, чтобы потом вернуться. Посмотри на Бишу — она умирает. Если ты сейчас развернёшься, вы погибнете обе.

Я посмотрела на женщину, которая всё ещё стояла, держась за стену. Её аура в моём скане пульсировала — тридцать процентов. Двадцать восемь.

— Кто ты, Биша? — тихо спросила я. — Почему ты здесь?

Она выпрямилась. В глазах блеснули слёзы, но голос прозвучал твёрдо:

— Два месяца назад моя семья погибла в пожаре на втором уровне. Корабли... чьи-то корабли пролетали слишком низко. С них сбросили отработанные детали — раскалённые, как куски солнца. Они попали в наш дом. Мои дети... — она запнулась. — Мои мальчики сгорели заживо. А меня откопал твой отец. Он пришёл на второй уровень лично, хотя глава никогда туда не спускается. Сказал, что вина лежит на третьем уровне, и он должен ответить. Но было поздно.

Она шагнула ко мне, схватила за руку:

— Я не спасла своих детей, Тина. Но я спасу тебя. Я обещала твоему отцу. Это единственное, что у меня осталось.

Коридор содрогнулся от очередного удара. С потолка посыпалась пыль.

— Барт, карту, — скомандовала я.

Перед глазами развернулась голографическая схема. Коридор тянулся ещё около двухсот метров, заканчиваясь выходом в окраинный лес — тот самый, где я гуляла ещё вчера. Целую вечность назад.

— Оптимальный маршрут, — произнёс Барт. — Но есть проблема. За нами идут.

— Сколько?

— Дюжина. Может, больше. Я заблокировал вход в коридор, но они уже пробивают печать.

— Ты можешь их задержать?

— Уже задерживаю. Но их оружие... Биша права. Оно разрушает магические структуры. Мне нужно время, чтобы адаптироваться.

Мы побежали. Биша двигалась всё медленнее, и я взяла её за руку, практически таща за собой. Коридор петлял, уводя нас всё дальше от дома. Удары становились тише, но я знала — это ненадолго.

— Барт, что ты знаешь о других цивилизациях? — спросила я на бегу.

— Кроме тех, что представлены на Азагоре? Немного. Торговые связи с Гелионом, дипломатические — с Фарийским союзом. Но ни те, ни другие не обладают оружием, способным проходить сквозь магию. Это что-то новое.

— Эдмирийцы, — вдруг произнесла Биша.

Я споткнулась.

— Кто?

— Так их называл твой отец. Когда я убегала, слышала, как он говорил с кем-то по связи. «Эдмирийцы нарушили периметр». Больше ничего не знаю.

Эдмирийцы. Слово было чужим, резало язык. Я никогда не слышала его раньше.

— Барт?

— В моей базе нет данных, — отозвался он. — А это значит, что либо они новая цивилизация, либо их кто-то намеренно стёр из всех реестров.

— Кто мог стереть цивилизацию из реестров Азагора?

— Тот, у кого есть доступ к реестрам Азагора.

Мы переглянуться не могли, но я почувствовала, как ожерелье стало горячее. Барт злился.

— Кто-то на третьем уровне знал о них, — продолжил он. — Кто-то, кто имел доступ к информации и предпочёл её скрыть.

— Совет?

— Или твой отец.

— Нет, — я мотнула головой. — Отец не стал бы скрывать такое.

— Тогда остаются советники. И это значит, что вторжение — не случайность. Его ждали.

Коридор кончился внезапно. Перед нами возникла массивная дверь с очередной панелью сканирования. Я приложила ладонь — замок щёлкнул, и дверь начала открываться, впуская внутрь влажный ночной воздух.

Лес встретил нас тишиной.

Той самой, которая бывает только перед бурей.

Я обернулась на дом. Он горел. Белоснежное здание на возвышении полыхало, и в огне мелькали тени — слишком быстрые, слишком угловатые, чтобы быть людьми. Над Гоа-Вей клубилась тьма, и в этой тьме вспыхивали неестественные синие молнии.

— Тина, — тихо позвал Барт. — Я потерял сигнал. И Раймонда, и Таврии.

Я сжала молд Ноэля в руке. Холодный металл обжигал пальцы.

— Они живы.

— Тина...

— Они живы, Барт. Пока я не увижу обратное — они живы.

Из леса потянуло ветром. Он принёс запах гари, и я различила в нём ещё что-то — сладковатый, приторный аромат, от которого начало мутить.

— Они используют химию, — произнёс Барт. — Не магию. Поэтому наша защита и не работает. Их технологии построены на других принципах.

— Откуда ты знаешь?

— Проанализировал запах. Это не природное соединение. Синтезированное. Я бы сказал — оружейного назначения.

Биша застонала и начала оседать на землю. Я подхватила её, не дав упасть.

— Держись. Мы почти у цели.

— Корабль, — прошептала она. — Твой отец сказал — в лесу есть корабль. Небольшой, но быстрый. На нём можно добраться до разведочной точки.

— Разведточка? Зачем?

— Не знаю. Он сказал — там ты будешь в безопасности. Там тебя не найдут.

Я знала, где разведочная точка. Она находилась на межпространственных путях — нейтральная зона, не принадлежавшая ни одному из уровней Азагора. Доступ туда имели только обладатели золотых карт. Но что там делать? И почему отец считал это место безопасным?

— Барт, где корабль?

— Сканирую... В двухстах метрах к востоку. Замаскирован под старый ангар. Я покажу дорогу.

Мы двинулись через лес. Я тащила Бишу, чувствуя, как с каждым шагом она становится тяжелее. Её жизненная энергия упала до пятнадцати процентов. До десяти.

— Не смей умирать, — прошептала я. — Ты обещала моему отцу. Ты обещала мне.

— Я... держусь, — выдохнула она.

Лес был чужим. Деревья, которые ещё вчера казались домом, теперь выглядели угрожающе. Их кроны смыкались над головой, и в темноте мне мерещились движения. Барт вёл нас по самому короткому маршруту, подсвечивая путь на голографической карте.

— Они прорвали печать, — вдруг сказал он. — Идут за нами. У нас минут пять, не больше.

— Мы успеем.

— Должны успеть.

Из леса впереди показался ангар — низкое приземистое строение, вросшее в землю. Я никогда не видела его раньше, хотя знала этот лес как свои пять пальцев. Отец хорошо спрятал корабль.

Я приложила золотую карту к замку. Дверь заскрежетала, открывая проход в темноту. Внутри было холодно и пахло металлом.

— Свет, — скомандовала я.

Барт осветил помещение.

Корабль стоял в центре ангара. Небольшой — на двух, максимум трёх человек. Обтекаемая форма, тёмно-синий корпус с золотыми вставками. Такие модели я видела только на чертежах Ноэля.

— Это он его построил, — прошептала я. — Брат.

— Да, — подтвердил Барт. — Судя по маркировке, это прототип «Странник». Ноэль работал над ним перед... перед аварией.

Я подошла к кораблю и коснулась холодного корпуса. Он был гладким, как стекло, и от прикосновения по поверхности пробежала волна золотого света.

— Он настроен на твою ауру, — сказал Барт. — Ноэль предусмотрел это.

Сзади послышался шум — треск веток, тяжёлые шаги. Я обернулась. В проёме двери мелькнула тень.

— Заводи, — скомандовала я, затаскивая Бишу внутрь корабля.

— Уже, — отозвался Барт.

Корабль ожил. Внутри было тесно, но уютно. Два кресла, панель управления, тусклое голубоватое освещение. Я усадила Бишу в кресло второго пилота и пристегнула её. Её глаза были закрыты, но грудная клетка ещё вздымалась.

— Жива, — выдохнула я.

— Пока да, — отозвался Барт. — Но ей нужен целитель. И быстро.

Я села в кресло пилота. Руки легли на панель управления — и она отозвалась знакомым теплом. Ноэль. Он будто был здесь, со мной.

— Тина, — голос Барта стал резким. — У нас гости.

Я подняла глаза. В проёме двери ангара стояли трое.

Они были высокими — выше любого человека. Их кожа отливала металлическим блеском, а глаза горели синим. Одежды, похожей на облегающие доспехи, не скрывали главного: у каждого было по четыре руки. Верхняя пара сжимала оружие — длинные жезлы, светящиеся тем же синим огнём.

Эдмирийцы.

Тот, что стоял впереди, посмотрел прямо на меня. На его лице — если это можно было назвать лицом — мелькнуло выражение узнавания.

— Тинаэль Велш, — произнёс он. Голос звучал не изо рта — он раздавался прямо в голове, как голос Барта. — Дочь Раймонда. Сестра Ноэля.

Я застыла.

— Корабль к запуску готов, — прошептал Барт. — Тина, сейчас!

Эдмириец сделал шаг вперёд.

— Ты последуешь за нами. Добровольно или...

Я не стала слушать дальше. Рука сама рванула рычаг запуска, и корабль выстрелил вверх, пробивая крышу ангара. В небе над Азагором полыхало зарево. Гоа-Вей горела. Третий уровень превращался в огненный ад.

— Курс? — спросил Барт.

— Разведочная точка. Как сказала Биша.

— Принято. До выхода на межпространственный путь — четыре минуты. Тина...

— Что?

— За нами погоня.

Я стиснула зубы и посмотрела на звёзды, которые становились всё ближе. Ноэль когда-то говорил, что космос — это свобода. Сейчас он казался мне ловушкой.

— Тогда лети быстрее.

Корабль рванулся вверх, оставляя позади горящий Азагор, погибающую семью и всё, что я знала.

Впереди была неизвестность.

Глава 3. Чужой голос

Высота душила.

Корабль Ноэля — «Странник» — рвал атмосферу, и перегрузка вдавливала меня в кресло с такой силой, что перед глазами плыли чёрные круги. Биша, пристёгнутая в кресле второго пилота, не подавала признаков жизни — только слабое мерцание её ауры в моём скане говорило о том, что она ещё здесь. Восемь процентов. Семь с половиной.

— Держись, — прошептала я, не зная, слышит ли она меня.

— Тина, погоня, — голос Барта был сухим, как ломающийся лёд. — Три корабля. Неизвестная конфигурация. Скорость выше нашей.

Я стиснула зубы и бросила взгляд на панель навигации. Цифры мелькали, сменяя друг друга: высота, скорость, угол подъёма, температура обшивки. Всё, чему меня учил Ноэль в те короткие часы тренировок, сейчас всплывало в памяти, но этого было мало. Катастрофически мало.

— Сколько до разведочной точки?

— Две минуты сорок секунд. Но они нагонят нас через минуту. Может, раньше.

— Что мы можем сделать?

Барт помолчал. Я знала это молчание — оно означало, что он перебирает варианты, отметая один за другим.

— Есть кое-что. Но тебе не понравится.

— Говори.

— Я могу внедриться в тебя. Не как ожерелье — глубже. На клеточный уровень. Это сделает тебя невидимой для их сенсоров. Они потеряют биологическую цель. Корабль они всё ещё будут видеть, но решат, что он пустой.

Я моргнула.

— Внедриться? Ты можешь это делать?

— Теоретически — да. Практически — это очень больно. Я никогда не пробовал, потому что ты не просила. И потому что... есть риск.

— Какой?

— Я могу не суметь выйти обратно. Если я растворюсь в тебе полностью, я перестану существовать как отдельная личность. Останется только камень.

Ожерелье на шее стало холодным — впервые с момента нашей встречи.

— Другие варианты?

— Их нет. Либо так, либо нас подобьют в ближайшие сорок секунд.

Я посмотрела на Бишу. На её бледное лицо, на синюю жидкость, застывшую на лбу, на кровь, которая продолжала сочиться из раны в боку.

— Делай.

— Тина...

— Делай, Барт. Это приказ.

Он не ответил. Вместо этого ожерелье вспыхнуло — не светом, а чем-то, что я почувствовала сразу, каждой клеткой. Как будто тысячи раскалённых игл вонзились в шею и растеклись по телу, заполняя сосуды жидким огнём.

Я закричала.

Боль была запредельной. Не той, к которой можно привыкнуть или которую можно перетерпеть, — она ломала сознание, разрывала его на куски, а потом собирала заново, но уже по-другому. Я чувствовала, как Барт проникает в кровь, в кости, в каждую ниточку нервов — и одновременно чувствовала, как исчезаю я сама. Моё тело переставало быть только моим.

— Тише, — раздался его голос, но теперь он звучал не в голове, а везде. В кончиках пальцев, в животе, в позвоночнике. — Я здесь. Я держу тебя.

— Барт... больно...

— Знаю. Потерпи. Почти закончили.

Боль схлынула так же внезапно, как началась. Я обмякла в кресле, чувствуя, как по лицу течёт пот. Дышать было трудно, но я дышала. Жива.

— Как ты? — спросила я.

— Странно, — ответил он. — Твоё тело... оно тёплое. Я не знал, что быть живым — это так тепло.

— Ты всегда был живым.

— Нет. Я был ожерельем. Теперь я — ты.

Я хотела ответить, но панель управления пискнула, сообщая о приближении вражеских кораблей. Я смотрела на экран, боясь дышать. Три точки приближались — быстро, уверенно. Расстояние сокращалось: тысяча метров, восемьсот, пятьсот.

А потом они прошли мимо.

Просто скользнули в сотне метров от нас и ушли в сторону горящего Азагора, туда, где клубилась тьма и вспыхивали синие молнии. Они не заметили. Не почувствовали. Для них «Странник» был пустой скорлупой, куском металла без биологической сигнатуры.

— Получилось, — прошептала я.

— Да, — отозвался Барт. Теперь его голос звучал во мне, и это было жутко и успокаивающе одновременно. — Но я израсходовал почти всю энергию. Мне нужно время, чтобы восстановиться. Тина, ты остаёшься одна на какое-то время. Я буду здесь, но не смогу говорить. И не смогу помочь, если что-то случится.

— Сколько времени?

— Не знаю. Может, час. Может, сутки. Я никогда такого не делал.

— Ты никогда не переставал быть ожерельем, — усмехнулась я.

— Ну вот. Теперь перестал.

Панель управления пискнула снова — на этот раз предупреждая о приближении к разведочной точке. Я перевела взгляд на обзорный экран. Межпространственный пункт был уже виден — небольшая станция, висящая в пустоте, окружённая силовым полем. На стыковочной палубе горели огни.

— Почти на месте, Биша, — сказала я. — Потерпи ещё немного. Там есть медотсек, там есть...

Она не ответила.

Я повернулась к ней и активировала скан. Аура Биши была едва видна — бледное, угасающее мерцание. Два процента. Один.

— Нет, — прошептала я. — Нет-нет-нет, ты обещала!

Один процент. Ноль.

И аура погасла.

Я сидела, глядя на тело женщины, которая отдала жизнь за меня. У которой убили детей, а потом дали шанс на искупление — и она использовала этот шанс до последней капли крови. Она говорила, что я её искра. А теперь искра осталась одна.

Я не плакала. Слёзы придут позже — я знала это. Сейчас внутри была только пустота. Та самая, которую я чувствовала два года, три месяца и одиннадцать дней назад, когда упал корабль Ноэля.

— Я найду их, — сказала я мёртвой Бише. — Тех, кто это сделал. Я найду их и убью. Обещаю.

Корабль пристыковался к разведочной точке автоматически — Ноэль предусмотрел и это. Шлюз открылся, и я вошла на станцию одна. Без Барта в голове, без Биши за спиной, с одним только молдом в руке и жгучей, незнакомой ненавистью в груди.

Разведочная точка была пуста.

Это была небольшая станция, рассчитанная на временное пребывание. Медотсек, комната отдыха, навигационная рубка, склад. Я шла по коридорам, и шаги отдавались гулким эхом. Никого. Только тишина и холодный свет аварийных ламп.

Я зашла в навигационную рубку и опустилась в кресло перед главным пультом. Руки легли на панель, и система отозвалась — у меня был доступ, золотая карта работала. Я могла отследить сигналы, посмотреть, что происходит на Азагоре, попытаться связаться с уцелевшими.

Но я не успела ничего сделать.

Экран мигнул.

Он включился сам — без моего запроса, без какого-либо сигнала. Просто вспыхнул, заполняя рубку холодным синим светом. И на этом экране появилось лицо.

Я застыла.

Существо, смотревшее на меня с экрана, не было человеком. Голова, лишённая волос, — гладкая, обтекаемая, как у хищной рыбы. Кожа отливала металлом — не серым, а каким-то потусторонним, синевато-белым, похожим на застывшую ртуть. Глаза — без зрачков, без белков, просто два горящих синих провала. Четыре руки, но на экране были видны только две верхние, сложенные перед грудью в неестественном, геометрически точном жесте.

Черты лица — если это можно было назвать лицом — казались вырезанными скальпелем. Слишком острые скулы, слишком тонкие губы, отсутствие носа в привычном понимании — вместо него две вертикальные складки, открывающиеся при дыхании. Никакой мимики, никаких эмоций. Только холод. Только расчёт.

— Тинаэль Велш.

Голос прозвучал не из динамиков — он возник прямо в голове, как голос Барта, но был чужим, металлическим, лишённым интонаций. Как лезвие, которое медленно проворачивают в ране.

— Дочь Раймонда Велша, главы третьего уровня Азагора, — продолжило существо. — Сестра Ноэля Велша, создателя прототипа «Странник» и ещё семнадцати летательных конструкций.

Я молчала. Руки вцепились в подлокотники кресла.

— Ты находишься на разведочной точке «Азагор-7», — оно произносило слова размеренно, будто читало приговор. — Твой корабль идентифицирован. Твоя аура идентифицирована. Ты одна.

— Кто ты? — мой голос прозвучал хрипло.

— Моё имя — Рэм. Я командующий вторжением в систему Азагор. Я говорю с тобой, потому что твой статус изменился. С этого момента ты — военный трофей Эдмирийской Империи.

— Что?!

На его лице — на этой невозможной, металлической маске — не дрогнул ни один мускул. Только синие глаза вспыхнули чуть ярче.

— Твой отец мёртв.

Мир остановился.

Буквально — как будто кто-то выключил звук, свет, гравитацию. Я висела в пустоте, и только эти три слова звучали снова и снова, отражаясь от стенок черепа.

— Приказ о его ликвидации был отдан мной лично, — продолжал Рэм, и каждое слово вбивалось как гвоздь. — Сопротивление Раймонда Велша было оценено как высокое. Он уничтожил двенадцать моих солдат, прежде чем пал. Это достойный результат. Я включу его в отчёт.

— Ты... лжёшь...

— Я не лгу. Ложь — неэффективный инструмент. Я говорю то, что есть.

Он подался чуть вперёд — движение было плавным, текучим, нечеловеческим.

— Твоя мать, Таврия Велш, также мертва. Она пыталась защитить лабораторию. Её целительские способности были бесполезны против нашего оружия. Приказ о её ликвидации был отдан мной.

— Зачем... — я не узнала собственный голос. Он стал чужим — низким, сиплым. — Зачем ты говоришь мне это?

— Чтобы ты понимала своё положение. У тебя больше нет семьи. У тебя больше нет дома. У тебя больше нет мира, к которому можно вернуться.

Рэм сделал паузу. Его синие глаза смотрели прямо на меня — и в них не было ни жестокости, ни удовольствия, ни злобы. Только спокойное, деловое удовлетворение выполненной задачей.

— Твой брат, Ноэль Велш, погиб два года назад. Вы считали это аварией. Это была не авария. Это было испытание нашего прототипного оружия, способного разрушать магические структуры. Ноэль оказался удобной целью — его корабль был единственным, кто поднялся выше разрешённого уровня в тот день. Мы использовали его для калибровки.

Воздух исчез.

Я открыла рот, но не могла вдохнуть. Всё тело онемело, как после удара током. Ноэль. Мой брат. Человек, который отдал мне свой молд и вытолкнул меня наружу, оставшись умирать в падающем корабле. Его смерть была не случайной. Его убили. Они убили его — эти металлические твари с синими глазами.

— Ты, — прохрипела я. — Это был ты.

— Приказ о тестировании отдавал не я лично. Это делал мой предшественник. Но я был в числе тех, кто анализировал результаты. Можешь считать, что я причастен.

Что-то внутри меня сломалось.

Два года я жила с грузом вины — потому что это я настояла на том полёте. Это я жаловалась на неудобный костюм. Это я отвлекала брата. И всё это время он погиб не из-за меня. Он погиб потому, что кто-то решил протестировать оружие на случайной цели. Как будто жизнь моего брата была лабораторной крысой.

— Ненавижу, — прошептала я.

Слово было слабым, почти неслышным. Но Рэм услышал.

— Эмоции, — произнёс он, и в его голосе впервые появилось что-то, похожее на... нет, не интерес. Скорее, профессиональное любопытство. — Вы, люди, тратите на них слишком много энергии. Ненависть не вернёт твоих родителей. Она не воскресит твоего брата. Это бесполезный ресурс.

— Я убью тебя.

Я сказала это тихо — тише, чем шептала «ненавижу». Но каждое слово было сплавлено из боли и ярости, и эта ярость была холодной. Не горячей, не слепой — ледяной, как металл его кожи.

Рэм наклонил голову — движение было механическим, лишённым человеческой пластики, но чем-то напоминало любопытство.

— Многие пробовали. Никто не преуспел. Но твоя реакция... интересна.

Он выпрямился.

— Ты последуешь за мной, Тинаэль Велш. Добровольно или нет. Твои способности — даже те, что пока не пробудились, — представляют ценность для Эдмирийской Империи. Ты будешь помещена в Вивариум.

— Что такое Вивариум? — я задала вопрос машинально, просто чтобы выиграть время. Чтобы унять дрожь в руках. Чтобы подавить крик, который рвался из горла.

— Место, где мы изучаем жизнь, — ответил Рэм. — Вас, органических существ, так легко сломать. Но так же легко... модифицировать. Твой брат обладал способностью к материализации образов. Ты — его кровь. Возможно, в тебе скрыт похожий потенциал. Или другой. Мы выясним.

Он поднял одну из четырёх рук и коснулся невидимого сенсора на своей стороне.

— Стыковочная группа уже в пути. Они будут на станции через три минуты. Сопротивление бесполезно: твой корабль повреждён при взлёте, связь с Азагором заблокирована, твой симбиот деактивирован.

Я вздрогнула.

— Ты знаешь о Барте?

— Мы знаем всё. Ожерелье-симбиот, продукт вашей инициации, — мы изучали эту технологию последние пять часов. Она примитивна, но эффективна. Жаль, что он пожертвовал собой ради такого слабого носителя.

Барт. Он был ещё здесь, во мне. Я чувствовала его — слабое, тёплое биение где-то глубоко внутри. Он не пожертвовал собой. Он просто спал.

— Сопротивляться не буду, — сказала я. Мой голос звучал ровно — слишком ровно для человека, который только что потерял всё.

— Разумное решение, — кивнул Рэм.

— Но я даю тебе слово, — я подняла голову и посмотрела прямо в его синие провалы глаз. — Когда-нибудь я убью тебя. Медленно. Так, чтобы ты почувствовал всё, что чувствую я сейчас. Чтобы ты понял, что такое боль, от которой нельзя спрятаться.

Рэм молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но синие глаза вспыхнули ярче — возможно, это был единственный способ проявить эмоции, доступный его расе.

— Записано, — произнёс он наконец. — Я сохраню эту запись. Будет интересно сравнить твои слова с тем, что от тебя останется через месяц в Вивариуме.

Экран погас.

И в тот же момент я услышала звук — тяжёлые, металлические шаги в коридоре. Стыковочная группа прибыла.

Я сидела в кресле, глядя на погасший экран, и внутри меня росло что-то новое. Не страх. Не паника. Что-то горячее и тёмное, что заполняло пустоту, оставшуюся после смерти родителей и брата.

Ненависть.

Чистая, незамутнённая, абсолютная ненависть к существу по имени Рэм и ко всей его проклятой расе. К тем, кто убил мою семью. К тем, кто превратил моего брата в мишень для калибровки оружия. К тем, кто сейчас шёл по коридору, чтобы взять меня в плен и отвезти в место под названием Вивариум.

Дверь в рубку открылась.

Вошли четверо эдмирийцев — такие же высокие, такие же четырёхрукие, с такой же металлической кожей и синими глазами. Их оружие было направлено на меня.

— Тинаэль Велш, — произнёс первый. Его голос звучал точно так же, как у Рэма, — механически, без интонаций. — Ты переходишь под юрисдикцию Эдмирийской Империи. Встань. Медленно.

Я встала.

— Оружие на пол.

Молд Ноэля выпал из моих пальцев и со стуком ударился о палубу.

— Следуй за нами.

Я пошла. Шаг за шагом, покидая навигационную рубку, покидая разведочную точку, покидая всё, что осталось от моей прежней жизни. Я не оглядывалась. Я смотрела только вперёд — на металлические спины конвоиров, на холодный свет коридора, на шлюз, ведущий в чужой корабль.

И внутри меня росла ненависть.

Я запоминала каждую деталь. Запах их корабля — смесь озона и чего-то химического, приторно-сладкого. Звук их шагов — синхронный, как у машин. Цвет их кожи — этот жуткий, мертвенный синевато-белый металлик. Я запоминала всё, чтобы никогда не забыть, кого я должна уничтожить.

— Тина... — тихий, едва слышный голос Барта прозвучал откуда-то изнутри. — Я... возвращаюсь... держись...

— Держусь, — прошептала я одними губами. — Держусь.

Меня вели по коридорам чужого корабля. Вокруг было слишком чисто, слишком геометрично, слишком безжизненно. Никаких украшений, никаких цветов, кроме синего и белого. Только голые стены, мигающие панели и запах химии. Как будто корабль был не построен, а выращен. Как будто он сам был живым организмом — чуждым, враждебным, холодным.

Мы вошли в небольшое помещение без окон. Стены здесь были гладкими, без единого стыка, а пол слегка вибрировал. В центре стояло кресло — или что-то, что эдмирийцы считали креслом: металлическая конструкция с фиксаторами для рук и ног. Четырёх рук и двух ног. Их анатомия не совпадала с человеческой.

— Сядь.

Я села. Фиксаторы защёлкнулись на запястьях и лодыжках — холодные, тугие, не оставляющие ни миллиметра свободы.

Один из конвоиров подошёл ближе. Его синие глаза сканировали меня, и я чувствовала это сканирование — как будто сотни микроскопических игл впивались в кожу.

— Биологические показатели нестабильны, — произнёс он. — Уровень кортизола повышен. Адреналин зашкаливает. Рекомендована седация.

— Отставить, — раздался голос Рэма.

Я не видела его, но голос звучал отовсюду — как будто сам корабль говорил со мной.

— Она нужна мне в сознании. Полный контроль над эмоциями — часть эксперимента.

Конвоир отступил. Я осталась в кресле, прикованная, безоружная, в полной власти существ, которые убили мою семью.

И тогда я посмотрела на себя. Впервые за долгое время — по-настоящему посмотрела.

Мои руки были в синяках и ссадинах — следы побега через чёрный ход. Одежда порвана, испачкана кровью Биши и синей жидкостью эдмирийцев. Волосы — длинные, тёмные, до лопаток — спутались и слиплись. Глаза — я знала, как они выглядят, даже без зеркала, — светло-серые, почти прозрачные, унаследованные от матери, сейчас, наверное, красные от невыплаканных слёз.

Я не была красивой в этот момент. Я была загнанным зверем. Но внутри этого зверя росло что-то, чего эдмирийцы не могли просканировать. Что-то, что не измерялось уровнем кортизола или адреналина.

Ненависть. И план.

Я посмотрела в потолок — туда, где, как мне казалось, находился невидимый сенсор, через который Рэм наблюдал за мной. Мои губы раздвинулись в улыбке — невесёлой, страшной.

— Рэм, — сказала я. — Ты совершил две ошибки.

Тишина.

— Первая: ты оставил меня в живых.

Я чуть наклонила голову, и волосы упали на лицо, скрывая выражение.

— Вторая: ты дал мне причину жить.

Корабль молчал. Но я знала: он слышит.

Где-то глубоко внутри, на клеточном уровне, Барт тихо, одобрительно потеплел.

Глава 4. Цена интереса

Корабль эдмирийцев двигался бесшумно.

Это было странно — после грохота падающего Азагора, после криков и взрывов, после воя сирен тишина казалась неестественной. Она давила на уши, заползала в голову, смешивалась с тихим, едва ощутимым гулом двигателей. Я сидела в металлическом кресле, пристёгнутая фиксаторами, и считала удары сердца.

Сто двадцать ударов в минуту. Сто тридцать.

— Тина, — голос Барта прозвучал внутри, и я едва не всхлипнула от облегчения. — Я возвращаюсь. Медленно, но возвращаюсь. Ты как?

— Жива, — прошептала я одними губами. — Они убили их, Барт. Отца. Маму. И Ноэля. Ноэля убили они.

Он помолчал. Я чувствовала, как он обрабатывает информацию — теперь, когда он был частью меня, это ощущалось иначе. Как будто внутри работал второй мозг, второе сердце, вторая душа.

— Я знаю. Я слышал. Я был... не полностью отключён. Прости, что не мог ответить.

— Ты спас нас. Без тебя нас бы подбили.

— Без меня ты бы не оказалась в этом кресле, — в его голосе прозвучала горечь. — Я должен был предвидеть, что они отследят сигнал.

— Хватит, — резко сказала я. — Мы живы. Это главное. Теперь нужно понять, как выбраться.

Фиксаторы на запястьях были тугими и холодными. Я попробовала пошевелить пальцами — бесполезно. Металл обхватывал руки до локтей, не давая ни малейшей свободы. Такие же кандалы были на лодыжках. Кресло было рассчитано на анатомию с четырьмя руками, и мои две выглядели в нём почти комично — как у ребёнка, забравшегося во взрослое кресло.

— Барт, ты можешь просканировать помещение?

— Уже. Комната три на четыре метра. Справа от тебя — дверь, заблокирована биометрическим замком. Слева — то, что я бы назвал медицинской консолью. Перед тобой — пустая стена, но за ней, судя по излучению, находится нечто вроде командного центра.

— Охрана?

— Один эдмириец за дверью. Стандартный солдат. Таким ты видела в ангаре и на станции.

— А Рэм?

Барт помедлил.

— Его я не чувствую. Он не такой, как остальные. Их ауры — если это можно назвать аурами — одинаковые. Как оттиски с одного штампа. Но Рэм... он другой. Я не могу объяснить. Просто поверь.

Я поверила. Потому что сама это почувствовала, когда смотрела в его синие глаза на экране. От остальных эдмирийцев веяло холодом и безразличием. От Рэма веяло... интересом. А интерес — это то, что можно использовать.

— Расскажи мне о нём, — попросила я.

— Я попытался считать информацию, пока ты говорила с ним на станции. Её мало — их системы закрыты, — но кое-что есть. Рэм — не просто командующий. Он — Верховный Тактик Эдмирийской Империи. Это что-то вроде... верховного главнокомандующего, но с дополнительными функциями. Он не только командует армиями, но и курирует научные разработки. Включая Вивариум.

— Вивариум, — повторила я. — Что это?

— Проект по изучению органических форм жизни. Если верить обрывочным данным, которые я перехватил, эдмирийцы — не полностью биологическая раса. Они — гибрид. Когда-то они были органиками, как мы. Но centuries назад они начали модифицировать себя, заменяя биологические ткани на синтетические. Теперь они — нечто среднее между живыми существами и машинами. И они ищут способ... усовершенствоваться дальше.

— Зачем? Они и так, судя по всему, неплохо усовершенствовались.

— Потому что у синтетики есть предел, Тина. Они могут улучшать свои тела бесконечно, но есть кое-что, чего они потеряли в процессе. Способность к спонтанной эволюции. К появлению новых свойств без внешнего вмешательства. То, что у нас называется пробуждением способностей.

Я замерла.

— Ты хочешь сказать...

— Да. Твой геном, Тина. Ты — дочь двух высших магов. Твой брат обладал прогрессивными способностями. Ты сама ещё не пробудилась до конца, но твой потенциал... он огромен. Именно это им нужно. Они хотят понять, как органика порождает новые способности спонтанно, и перенести этот механизм на себя.

В двери что-то щёлкнуло.

— Он идёт, — прошептал Барт и замолчал, уходя вглубь — так глубоко, что даже я перестала его чувствовать.

Дверь открылась, и в комнату вошёл Рэм.

Я видела его на экране — но экран не передавал и половины того, что я ощутила сейчас, когда он стоял передо мной вживую.

Рэм был выше остальных эдмирийцев. Те, кого я видела раньше — солдаты в ангаре, конвоиры на станции, — были примерно одного роста: метр девяносто, может, два метра. Рэм возвышался над ними как минимум на голову. Метра два с половиной, если не больше. Его тело, облачённое в облегающий доспех цвета застывшей ртути, было совершенным — не в человеческом смысле, а в каком-то пугающем, геометрическом. Каждая линия плеч, каждая мышца — если это были мышцы, а не синтетические волокна — казались выверенными до миллиметра.

Четыре руки — и у него они были длиннее и изящнее, чем у солдат. Верхняя пара сейчас была скрещена на груди, и я видела, как под металлической кожей перекатываются какие-то механизмы. Нижняя пара — чуть меньше, чуть тоньше — свободно висела вдоль тела. Пальцев на каждой руке было по шесть — длинных, суставчатых, с ногтевыми пластинами, похожими на полированный обсидиан.

Но больше всего меня поразило его лицо. У солдат оно было грубее — те же острые скулы, те же синие провалы глаз, те же вертикальные дыхательные складки вместо носа, но черты казались топорными, как будто их делали на скорую руку. Лицо Рэма было другим. Создатель этого лица явно не торопился. Скулы — острые, но с каким-то хищным изяществом. Линия подбородка — твёрдая, но не грубая. Губы — тонкие, бледно-синие, но очерченные с той же геометрической точностью, что и всё остальное. А глаза... Его синие провалы горели ярче, чем у солдат, и в их глубине что-то двигалось — не зрачки, а какие-то светящиеся структуры, похожие на крошечные галактики.

Он был красив. Не по-человечески, не так, как бывают красивы люди, эльфы или даже фавны. Он был красив так, как может быть красив хищник, чья форма доведена эволюцией до абсолюта. И от этого становилось ещё страшнее.

— Тинаэль Велш, — произнёс он, и его голос прозвучал не в голове, а в воздухе — низкий, с лёгким металлическим резонансом, но при этом почти тёплый. — Добро пожаловать на борт «Катализатора».

Я не ответила. Смотрела на него и молчала, пытаясь унять сердцебиение.

Рэм сделал шаг вперёд. Его движение было плавным и текучим — никакой механической дёрганности, которую я заметила у солдат. Он двигался как вода. Или как ртуть.

— Ты напряжена, — констатировал он, останавливаясь в метре от меня. — Твой пульс — сто сорок ударов в минуту. Уровень кортизола превышает норму в четыре раза. Адреналин зашкаливает. Это нерационально. Я не причиню тебе вреда.

— Ты убил мою семью.

— Да. И это было необходимо. Твои родители обладали ресурсами, которые угрожали нашему вторжению. Раймонд Велш был сильнейшим магом Азагора. Таврия Велш — лучшим целителем. Их устранение было тактической необходимостью, а не актом жестокости.

Он говорил об этом так, как будто речь шла о замене деталей в двигателе.

— Ты говоришь о них как о запчастях, — сказала я, и голос предательски дрогнул.

— С точки зрения эффективности — да. — Рэм наклонил голову, и синие огни в его глазах чуть сместились. — Но я понимаю твою реакцию. Ты — органик. У тебя есть эмоциональные привязки. Это не слабость, как думают многие мои соплеменники. Это — особенность.

Он подошёл ещё ближе. Теперь я чувствовала исходящий от него запах — озоновый, с лёгкой примесью чего-то металлического и одновременно сладкого, как разогретый мёд.

— И именно эта особенность интересует меня больше всего.

Я подняла голову. Его лицо было совсем близко — слишком близко. Я видела, как по его скулам пробегают едва заметные электрические разряды, как синие огни в глазах пульсируют в такт чему-то, чего я не могла понять.

— Что тебе нужно?

— Твой потенциал, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо похожее на эмоцию. Жадность? Любопытство? — Ты, Тинаэль Велш, уникальна. Ты — дочь двух высших магов. В твоём геноме заложены способности, которые ещё не пробудились. Но они там есть. Я вижу их.

— Ничего ты не видишь, — огрызнулась я. — Мой скан открылся при рождении. Единственная способность. Обычная, не прогрессивная, не боевая. Всё.

— Ты ошибаешься.

Рэм опустился на корточки передо мной — так, что его лицо оказалось на одном уровне с моим. Теперь я видела каждую деталь его металлической кожи, каждое микродвижение светящихся структур в его глазах.

— Твой скан — это не способность. Это побочный эффект. Твой настоящий дар спит. И знаешь, что нужно, чтобы его разбудить?

Я молчала.

— Адреналин. Огромный, запредельный выброс адреналина. Именно поэтому твоя мать пробудилась только в двадцать шесть лет — когда пережила клиническую смерть во время эксперимента. Именно поэтому твой брат получил три способности прогрессивной категории так рано — он постоянно рисковал жизнью. Ваша семья, Велши, устроена иначе, чем остальные люди. Ваш генетический код активируется только в состоянии крайней опасности. Это эволюционный механизм. Защитный.

Он чуть наклонил голову, и на его безупречном лице мелькнуло что-то похожее на улыбку — если, конечно, эдмириец мог улыбаться.

— И сейчас ты находишься в идеальных условиях для пробуждения. Ты потеряла всё. Ты ненавидишь меня. Твой организм вырабатывает адреналин в количествах, достаточных, чтобы убить обычного человека. Но ты — не обычный человек. Ты — Велш. И рано или поздно твой дар проснётся.

— Зачем тебе это? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

Рэм поднялся. Его движение было текучим и величественным — так поднимается не человек, а скорее огромная змея, распрямляющая кольца.

— Ты слышала что-нибудь об эдмирийцах до сегодняшнего дня? — спросил он.

— Нет. Никто не слышал.

— Правильно. Мы стёрли себя из ваших реестров. Мы наблюдали за Азагором десятилетиями. Мы ждали.

— Чего?

— Момента, когда ваш генетический материал достигнет пика. — Он повернулся ко мне спиной, и я увидела, что его доспех на спине имеет сложный геометрический узор — переплетение линий, похожих на нервную систему, но светящихся тусклым синим. — Моя раса, Тинаэль, стоит на пороге эволюционного кризиса. Мы достигли совершенства в синтетике. Наши тела не стареют. Наши умы обрабатывают информацию быстрее любых машин. Мы завоевали десятки миров. Но мы упёрлись в потолок.

Он повернулся обратно, и его синие глаза вспыхнули.

— Мы не можем эволюционировать. Понимаешь? Мы заменили слишком много органики на синтетику и потеряли способность к спонтанным мутациям. А без них — без случайных, хаотичных, непредсказуемых изменений генома — нет развития. Есть только повторение одного и того же. Мы копируем себя. Мы штампуем солдат. Но мы не создаём ничего нового.

Он шагнул ко мне — и теперь в его голосе звучала та самая эмоция, которую я не могла распознать раньше. Страсть. Холодная, расчётливая, но всё же страсть.

— А вы, люди, можете. Ваш геном нестабилен. Хаотичен. Он меняется под воздействием эмоций, стресса, адреналина. Твоя семья — Велши — является пиком этой нестабильности. Ваши способности не пробуждаются в спокойной обстановке. Они требуют катализатора. Боли. Ярости. Желания жить.

Он протянул руку — одну из верхних — и почти коснулся моего лица. Почти. Его пальцы замерли в миллиметре от моей щеки, и я почувствовала исходящее от них тепло.

— Ты — идеальный образец, Тинаэль. Твоя боль, твоя ненависть, твой страх — всё это топливо для пробуждения. И когда оно случится, я хочу быть рядом. Я хочу изучить этот процесс. Записать. А потом... использовать.

— Ты хочешь украсть мой дар, — прошептала я.

— Не украсть. Адаптировать. — Он убрал руку и выпрямился. — Если мы поймём, как работает твой генетический код, мы сможем воссоздать этот механизм для себя. Мы вернём себе способность к эволюции. Мы станем не просто совершенными машинами — мы станем совершенными существами, способными расти и меняться бесконечно.

— И что будет со мной после того, как ты «поймёшь»?

Рэм посмотрел на меня долгим взглядом. Синие огни в его глазах медленно пульсировали.

— Это зависит от тебя. Если процесс пройдёт успешно, ты останешься жива и станешь частью нашего проекта. Если нет... — он не договорил.

— То я умру, как мои родители.

— Как твои родители, — подтвердил он без тени сожаления. — Но у тебя есть стимул, которого не было у них.

— Какой?

— Ты хочешь убить меня, — сказал Рэм, и его губы дрогнули в той же почти-улыбке. — Твоя ненависть — это ресурс. Она будет питать твой адреналин. А адреналин разбудит твой дар. Чем сильнее ты меня ненавидишь, тем быстрее пробудишься. Это идеальная петля обратной связи.

Он направился к двери, но остановился на пороге и обернулся.

— Ты проведёшь в этом кресле ещё несколько часов. Потом тебя переведут в Вивариум. Там условия будут... жёстче. Тебе придётся бороться за жизнь. И чем отчаяннее ты будешь бороться, тем быстрее мы достигнем цели.

— Я убью тебя, — повторила я слова, которые уже говорила на станции.

— Я запомнил, — кивнул Рэм. — И я жду этого с нетерпением. Потому что момент, когда ты попытаешься, и будет моментом твоего истинного пробуждения.

Он вышел. Дверь закрылась, отрезая меня от коридора, от свободы, от всего, что было моей жизнью.

Я осталась одна в металлической комнате, прикованная к чужому креслу, с пульсом под сто пятьдесят и ненавистью, которая росла с каждой секундой.

— Барт, — позвала я.

— Я здесь, — его голос был тихим и злым. — Я всё слышал.

— Он прав? Насчёт моего генома?

Барт помолчал.

— Я не знаю. Но твоя мать действительно пробудилась после клинической смерти. И Ноэль... он всегда говорил, что его лучшие идеи приходили в моменты опасности. Может, Рэм не лжёт.

— Значит, у меня есть шанс.

— Какой?

— Пробудиться, — я сжала кулаки, насколько позволяли фиксаторы. — И когда это случится, я разнесу этот корабль на атомы. Вместе с ним.

Где-то в глубине сознания Барт тихо, одобрительно засветился теплом.

— Вот это уже похоже на план, Тина.

— Это не план, Барт. Это обещание.

Свет в комнате потускнел — корабль перешёл в ночной режим. Я закрыла глаза и начала ждать.

Вивариум ждал меня.

Рэм ждал меня.

И где-то глубоко внутри, в сплетении нервов и сосудов, в каждой клетке моего тела, начинало просыпаться что-то, чего я никогда раньше не чувствовала. Что-то тёмное. Что-то сильное.

Что-то, что должно было родиться из боли.

И оно торопилось.

Глава 5. Стальной привкус

Рэм

Она сказала, что убьёт меня.

Я запомнил эти слова. Не потому, что они представляли реальную угрозу — девчонка с одним раскрытым даром и нулевой боевой подготовкой не могла причинить мне вреда. Но то, как она это сказала... это было интересно. Она не кричала. Она не плакала, хотя её слёзные железы были переполнены, а уровень кортизола зашкаливал за пределы, смертельные для обычного человека. Она просто посмотрела на меня своими прозрачными, как у матери, глазами и произнесла приговор.

«Я убью тебя. Медленно. Так, чтобы ты почувствовал всё, что чувствую я сейчас».

Я сохранил аудиозапись в личный архив. Буду переслушивать на досуге.

— Ты не ответил, — её голос вырвал меня из размышлений.

Я стоял у обзорного экрана в командном центре, заложив верхнюю пару рук за спину. Нижняя пара была свободна — пальцы левой рассеянно перебирали сенсорные клавиши консоли, выводя на экран тактические схемы. Чистая привычка. Я мог управлять кораблём мысленно, через нейроинтерфейс, вживлённый в затылочную долю моего синтетического мозга. Но иногда руки просили работы.

— Что я должен был ответить? — спросил я, не оборачиваясь.

— Я сказала, что ты пожалеешь о том, что оставил меня в живых. Ты просто кивнул и ушёл. Это всё? Никаких комментариев?

Я позволил себе лёгкую вибрацию голосовых связок — аналог человеческого смешка. Мы, эдмирийцы, не смеялись в привычном понимании. Но когда я имел дело с людьми, то иногда использовал их невербальные сигналы. Это сбивало их с толку. Они думали, что я проявляю эмоции, и это делало их предсказуемыми.

— Ты хочешь, чтобы я испугался, Тинаэль?

— Я хочу, чтобы ты понял. Это не пустая угроза.

— Я знаю, что это не пустая угроза. — Я развернулся и посмотрел на неё. Она сидела в том же кресле, прикованная фиксаторами. Прошло уже несколько часов. Её мышцы должны были затечь, но она держала спину прямо, а подбородок — вздёрнутым. Это вызывало... уважение. — Именно поэтому я здесь.

Она нахмурилась.

— Что?

— Ты думаешь, я прихожу к каждому пленнику? — я шагнул ближе, сокращая дистанцию. — У меня три тысячи солдат на борту, двадцать семь научных проектов в активной фазе и вторжение, которое требует координации. У меня нет времени на пустые разговоры.

— Тогда зачем ты здесь?

— Потому что ты — не пустой разговор.

Я остановился в метре от неё. Достаточно близко, чтобы видеть каждую деталь её лица. Она была молода — двадцать два года по местному летоисчислению, как я понял из данных. Для человека — почти ребёнок. Но глаза... глаза у неё были старые. Так бывает у тех, кто потерял слишком много и слишком рано. Я видел такие глаза у солдат, прошедших через десятки боёв.

— Ты хочешь знать, почему я оставил тебя в живых? — спросил я.

— Ты уже объяснил. Мой геном. Адреналин. Пробуждение.

— Это официальная версия. Для отчётов. Для совета. Для моих офицеров.

Я присел перед ней на корточки, как в прошлый раз. Наши лица оказались на одном уровне. Её серые глаза смотрели в мои синие провалы, и она не отводила взгляда. Это тоже было редкостью. Большинство людей не могли выдержать зрительного контакта со мной дольше трёх секунд. Их мозг считывал меня как хищника и включал защитные механизмы: опустить взгляд, отступить, замереть. Она не делала ничего из этого.

— А есть неофициальная? — спросила она.

— Есть. Но она тебе не понравится.

— Говори. Я переживу.

Я выдержал паузу. Не для драматического эффекта — я не был склонен к театральности. Но я хотел, чтобы она приготовилась.

— Твой отец был не просто главой третьего уровня, — начал я. — Раймонд Велш был одним из немногих людей, кто знал о нашем существовании. Он не знал деталей. Не знал, когда мы нападём. Но он знал, что мы существуем и что мы придём. Поэтому он построил чёрный ход. Поэтому спрятал корабль твоего брата. Поэтому отправил ту женщину, Бишу, спасать тебя. Он готовился к этому дню годами.

Тина побледнела.

— Откуда ты...

— Я читал его дневники, — перебил я. — Когда мои солдаты взяли твой дом, они изъяли все информационные носители. Твой отец вёл подробные записи. И знаешь, что самое интересное?

Она молчала.

— Он знал, что его убьют. Он знал это с вероятностью девяносто семь процентов. И всё равно остался. Потому что верил, что его смерть купит тебе время.

Тина дёрнулась в фиксаторах. Её пульс подскочил — я видел это на внутреннем дисплее.

— Ты лжёшь.

— Я не лгу. Ложь — неэффективный инструмент. Твой отец пожертвовал собой, чтобы ты успела добежать до корабля. И ты добежала. Его план сработал. Так что можешь ненавидеть меня — у тебя есть на это право. Но твой отец... — я чуть наклонил голову, — он был достойным противником. Я включил его в отчёт с пометкой «высокий уровень угрозы». Это редкость.

По её щекам потекли слёзы. Она не всхлипывала, не кричала, не отворачивалась. Просто слёзы катились по коже, оставляя мокрые дорожки на грязи и запёкшейся крови. Я смотрел на это и чувствовал... что-то. Нечто, чему у меня не было названия.

— Ты чудовище, — прошептала она.

— Да, — согласился я. — С твоей точки зрения — безусловно. С моей — я выполняю задачу. У нас разные системы координат.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Я поднялся. Движение было плавным — годы тренировок и синтетические мышечные волокна делали мою моторику почти идеальной. Почти. В отличие от солдат, я сохранил больше органических компонентов. Включая некоторые отделы мозга, отвечающие за... нюансы.

— Потому что я хочу, чтобы ты понимала правила игры, — ответил я. — Ты думаешь, что попала в плен к бездушным машинам, которые будут тебя препарировать, как лабораторную мышь. Это не так. Ты попала ко мне. А я — не просто командующий. Я — Верховный Тактик Эдмирийской Империи. И моя задача — не просто изучить твой геном. Моя задача — понять, как работает сознание, способное порождать способности спонтанно.

— Я не подопытный кролик.

— Нет. — Я посмотрел на неё сверху вниз. — Ты — вызов. Твоя ненависть, твоя боль, твоя жажда мести — всё это часть процесса. Если бы я просто хотел вскрыть тебя и посмотреть, что внутри, я бы сделал это ещё на станции. Но это не дало бы результатов. Мне нужно, чтобы ты пробудилась сама. Естественно. В условиях экстремального стресса.

— Чтобы ты мог это украсть.

— Чтобы я мог это понять. А понимание — первый шаг к воспроизведению.

Я отвернулся и направился к обзорному экрану. Мы приближались к Гелиос-Прайму — моей базе, моему дому, моему главному проекту. Планета вырастала на экране, и я позволил себе секунду... удовольствия. Да, именно удовольствия. Я не был полностью машиной, что бы ни думали мои офицеры.

— Что это? — спросила Тина за моей спиной. Её голос дрогнул впервые за всё время.

— Гелиос-Прайм, — ответил я. — Бывшая звезда, превращённая в планету. Теперь это мой дом и место, где находится Вивариум.

На экране разворачивался пейзаж, который мало кто из людей видел и остался в живых.

Гелиос-Прайм был чёрным. Не тёмно-синим, не серым — именно чёрным, как обсидиан, как замёрзшая нефть, как сама пустота космоса, ставшая твёрдой. Миллионы лет назад это была звезда — молодая, горячая, класса F, — но моя раса переделала её. Мы остановили термоядерные реакции в ядре, сжали материю до состояния сверхплотной коры и построили на этом фундаменте целый мир.

Сейчас на поверхности Гелиос-Прайма не было ничего, кроме наших сооружений. Чёрные башни, уходящие в небо на десятки километров, — такие тонкие, что казались иглами, воткнутыми в плоть планеты. Между ними тянулись серебристые магистрали — транспортные артерии, по которым круглосуточно двигались грузовые платформы. Всё это освещалось не солнцем — небом над Гелиос-Праймом был сам космос, усыпанный звёздами, — а искусственным синим свечением, исходившим из недр планеты. Остаточная энергия ядра, законсервированная и направленная на нужды Империи.

— Это... невозможно, — прошептала Тина.

— Для вашей цивилизации — да. Для нашей — это инженерная задача повышенной сложности. Мы решили её двадцать тысяч лет назад.

Я увеличил изображение. На экране появилась одна из башен — самая высокая, расположенная в центре планетарной сети. Её форма была идеальной: сужающаяся кверху спираль, поверхность которой переливалась синими разрядами. На самом верху, где башня касалась космоса, находился Вивариум.

— Вот твой новый дом, Тинаэль.

— Это... тюрьма?

— Это исследовательский комплекс. Тюрьма — слишком примитивное понятие. В Вивариуме мы не просто держим существ. Мы создаём для них среду, максимально приближенную к естественной, и наблюдаем. Изучаем. Иногда — модифицируем.

— Звучит как ад.

— Возможно. — Я обернулся к ней. — Всё зависит от того, как ты будешь себя вести. У тебя есть выбор. Ты можешь сопротивляться — и тогда условия будут максимально жёсткими, чтобы стимулировать выброс адреналина. Или ты можешь сотрудничать — и тогда твоё пребывание здесь будет... терпимым.

— Сотрудничать? — она скривилась, и это выражение ей удивительно шло. — С тобой?

— Со мной. С моими учёными. С программой. Я не предлагаю тебе предать память твоих родителей, Тинаэль. Я предлагаю тебе выжить и стать сильнее. А потом, когда ты пробудишься, — можешь попытаться меня убить. Я даже дам тебе такую возможность.

— Зачем?

Я подошёл к ней и остановился так близко, что между нами осталось не больше ладони. Она не отшатнулась. Её серые глаза смотрели прямо в мои, и я видел в них всё: ненависть, страх, боль и что-то ещё, что-то тёмное и горячее, чему я не знал названия.

— Потому что я хочу увидеть это, — сказал я тихо. — Хочу увидеть момент, когда ты пробудишься. Хочу быть рядом, когда твоя ненависть ко мне станет катализатором. Потому что, Тинаэль, чем сильнее ты меня ненавидишь, тем мощнее будет твой дар. А я, как стратег, всегда выбираю самый эффективный путь.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. Но это не меняет того факта, что корабль идёт на посадку, и через двадцать минут ты окажешься в Вивариуме. Так что у тебя есть время решить: сопротивление или сотрудничество? Выбор за тобой.

Я развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Кстати, — добавил я. — Твой симбиот. Барт. Я знаю, что он в тебе. И знаю, что ты думаешь, будто мы не можем его засечь. Ты права — не можем. Но я знаю о нём, потому что твой отец написал о нём в дневниках. Так что не трать силы на конспирацию. Используй их на что-то более полезное.

— Например?

— Например, на то, чтобы выжить в Вивариуме. Первые сутки там — самые тяжёлые. Многие не справляются.

Я вышел. Дверь закрылась за мной, отрезая меня от неё. Но я продолжал видеть её лицо — через внутренний нейроинтерфейс, подключённый к камерам наблюдения. Она сидела в кресле, глядя на закрытую дверь. Её губы шевелились. Я усилил звук.

— ...убью, — шептала она. — Клянусь, я убью тебя. Медленно.

Я улыбнулся — на этот раз по-настоящему, не для публики. Мои губы раздвинулись, обнажая зубы — белые, ровные, слегка заострённые. Когда-то давно, когда моя раса ещё была биологической, это выражение лица означало агрессию. Теперь оно означало интерес.

— Записано, — произнёс я в пустоту. — Жду с нетерпением.

Корабль начал снижение.

Гелиос-Прайм приближался — чёрный, холодный и прекрасный, как лезвие ножа.

В моём личном архиве появилась новая запись. Имя файла: «Тинаэль_Велш_угроза_1». Я знал, что будут и другие. Вторая, третья, десятая. И однажды одна из этих угроз станет реальной.

Я ждал этого.

В конце концов, в чём смысл игры, если противник не пытается победить?

Глава 6. Стеклянный гроб

Тинаэль

Вивариум встретил меня тишиной.

Не той тишиной, что бывает ночью в окраинном лесу, — мягкой, живой, наполненной шорохом листвы и пением ночных птиц. И не той, что была на разведочной точке, — пустой и гулкой, как заброшенный дом. Эта тишина была другой. Мёртвой. Она давила на барабанные перепонки, забиралась в горло, оседала на языке металлическим привкусом.

И она пахла.

Запах был сложный, многослойный. Озон — острый, как лезвие. Что-то сладковатое, приторное, от чего начинало мутить. И ещё — железо. Кровь. Много крови, старой и новой, въевшейся в стены так глубоко, что никакая очистка не могла её вытравить.

Меня ввели в главный зал Вивариума — огромное помещение, уходящее вверх на десятки метров. Стены здесь были прозрачными — не стекло, а какой-то материал, похожий на застывшую воду, который шёл рябью, когда по нему пробегали синие разряды. За этими стенами находились... экспонаты.

Я не сразу поняла, что это такое. А когда поняла — желудок сжался в ледяной ком.

За прозрачными панелями в неестественных позах застыли существа. Представители разных рас — не только люди. Я видела эльфа с серебристой аурой, которая сейчас была едва видна, — его тело было пронизано тонкими трубками, подключёнными к какой-то машине. Видела фавна — он висел вниз головой, и его зелёная с коричневым аура пульсировала в такт вспышкам синего света. Видела трикси — крошечное существо, не выше метра, которое лежало на металлической платформе, а его розовая аура была почти погасшей.

И люди. Много людей. Их ауры были разных оттенков — бледно-голубые, как у Биши, ярко-синие, золотые с чёрными пятнами. Один из экспонатов — мужчина с тёмной кожей и закрытыми глазами — имел ауру высшего мага. Такую же, как у моего отца. Я смотрела на него и думала: знал ли он отца? Сражался ли с ним плечом к плечу? Или его захватили раньше, во время какого-то другого вторжения, о котором Азагору не сообщили?

— Сюда.

Конвоир — стандартный солдат, четырёхрукий, с металлической кожей и синими провалами глаз — подтолкнул меня в спину. Я споткнулась, но устояла. Фиксаторы с меня сняли ещё на корабле — видимо, здесь они считали побег невозможным. И, глядя на прозрачные стены, на застывших в них существ, я понимала, что они правы.

Меня провели через весь зал к дальней стене. Там находилась платформа — белая, гладкая, без единого стыка. От неё исходило слабое синее свечение. И она ждала меня.

— Ложись.

Я не двигалась. Один из конвоиров — тот, что повыше, — схватил меня за плечо и толкнул. Я упала на платформу, ударившись коленями о гладкую поверхность. Было больно, но я не вскрикнула. Не доставлю им такого удовольствия.

Меня уложили на спину. Запястья и лодыжки пристегнули фиксаторами — не металлическими, как на корабле, а какими-то органическими. Они были тёплыми и пульсировали, как живые. От этого становилось ещё страшнее.

Потолок надо мной был прозрачным — ещё одна панель из «застывшей воды», за которой виднелись звёзды. Где-то там, в бесконечной черноте, горел Азагор. Или то, что от него осталось. Я смотрела на звёзды и пыталась не думать о том, что будет дальше.

А дальше начались испытания.

Первое, что они сделали, — взяли кровь.

Ко мне подошёл эдмириец, которого я не видела раньше. Его кожа была светлее, чем у солдат, а синие глаза горели не так ярко — как будто их приглушили. На груди у него была нашивка, которую Барт, всё ещё прячущийся где-то внутри меня, идентифицировал как знак научного корпуса.

— Образец крови, — произнёс он, и его голос был лишён даже той скупой интонации, что была у Рэма. Просто констатация факта.

Из его запястья выдвинулась игла — длинная, тонкая, полупрозрачная, как нить паутины. Он вонзил её мне в предплечье без предупреждения, без анестезии, без малейшей попытки смягчить боль. Игла вошла глубоко, до самой кости, и я закричала.

— Интересно, — произнёс учёный, глядя на показания приборов. — Болевой порог выше среднего. Но всё ещё в пределах нормы для человека.

Он вытащил иглу — так же резко, как вонзил. По руке потекла кровь, смешиваясь с какой-то прозрачной жидкостью, которую, видимо, впрыснули вместе с забором.

— Что это? — прохрипела я.

— Антикоагулянт. И маркер. Теперь мы можем отслеживать твою кровь в реальном времени.

Он отошёл. Я осталась лежать на платформе, чувствуя, как пульсирует ранка на руке.

Вторым был холод.

Платформа подо мной начала остывать. Сначала это было даже приятно — после жара корабля, после липкого пота, покрывшего всё тело. Но температура падала слишком быстро. Двадцать градусов. Пятнадцать. Десять. Пять.

Я начала дрожать. Зубы застучали, мышцы свело судорогой. Я попыталась свернуться в клубок, но фиксаторы держали крепко.

— Ноль градусов, — произнёс голос откуда-то сверху. — Стандартный тест на холодовую устойчивость. Проверяем реакцию организма на экстремальные температуры.

Холод проникал в кости. Мне казалось, что кровь в жилах превращается в лёд — медленно, кристалл за кристаллом. Перед глазами поплыли круги. Я пыталась думать о чём-то тёплом — об окраинном лесе, о маминых руках, о смехе Ноэля, — но мысли путались.

— Минус десять. Организм показывает признаки гипотермии. Продолжаем.

— Барт, — позвала я мысленно. — Барт, я замёрзну. Я умру здесь.

— Нет, — его голос был тихим, но твёрдым. — Ты сильнее, чем они думают. Держись. Я пытаюсь согреть тебя изнутри. Немного. Сколько могу.

Я почувствовала, как по телу разливается слабое тепло — Барт тратил последние резервы. Это было похоже на глоток горячего чая, только разлитый по всем сосудам сразу.

— Минус пятнадцать. Показатели падают. Прекратить тест?

— Продолжать, — раздался голос Рэма, и я вздрогнула сильнее, чем от холода.

Он был здесь. Где-то в наблюдательной рубке, за прозрачными панелями. Смотрел на меня. Ждал.

Температура продолжала падать. Минус двадцать. Минус двадцать пять. Я перестала дрожать — это был плохой знак, я знала. Организм сдавался.

— Достаточно, — произнёс голос учёного. — Возвращаем температуру.

Платформа начала нагреваться. Медленно, слишком медленно. Я лежала и чувствовала, как оттаивают конечности — это было почти так же больно, как замерзание. Иголки впивались в кожу изнутри, мышцы сводило, из глаз текли слёзы.

Я не заметила, как они начали течь. Но они текли.

Третьим была боль.

Чистая, ничем не замутнённая, выверенная до миллиметра боль.

Ко мне подошли два учёных. У одного в руках был инструмент, похожий на жезл, но с раздвоённым концом — оттуда срывались крошечные синие молнии. Второй держал прозрачный планшет, на котором бежали какие-то данные.

— Тест на болевую устойчивость, — объявил первый. — Уровень: прогрессивный. Начинаем с нижних конечностей.

Я не успела приготовиться.

Жезл коснулся моей правой стопы, и мир взорвался болью. Это было не похоже ни на что, что я испытывала раньше. Меня будто опустили в кипящее масло, а потом достали и начали сдирать кожу слой за слоем. Я закричала — громко, на пределе лёгких, срывая голос.

— Болевой порог: тридцать два, — произнёс учёный, глядя на планшет. — Выше среднего для человека, но не экстраординарно. Продолжаем.

Жезл переместился на левую стопу. Та же боль — но теперь я знала, чего ждать, и от этого было только хуже. Я кричала, пока не сорвала голос, а потом просто открывала рот в беззвучном вопле.

— Барт! — мысленно звала я. — Барт, помоги!

— Не могу, — его голос дрожал. — Если я вмешаюсь, они заметят. Они поймут, что я всё ещё функционирую. Я должен прятаться.

— Я не выдержу!

— Выдержишь. Ты — Велш. Ты сильнее, чем думаешь.

Жезл поднимался выше. Голени. Колени. Бёдра. Каждое прикосновение было агонией. Я перестала понимать, где заканчивается одна вспышка боли и начинается другая. Они слились в сплошной, бесконечный поток.

— Уровень адреналина растёт, — заметил второй учёный. — Кортизол превышает норму в восемь раз. Интересно.

— Продолжаем. Переходим на туловище.

Жезл коснулся моего живота — и я почувствовала, как что-то внутри меня дрогнуло. Не боль. Боль была адская, но помимо неё было что-то ещё. Как будто глубоко-глубоко, в самом центре моего существа, что-то проснулось. Что-то древнее. Что-то тёмное.

Я замерла. Даже дышать перестала.

— Стоп, — раздался голос Рэма. — Зафиксируйте показатели.

Учёные замерли. Жезл отодвинулся от моего живота, и боль схлынула — не полностью, но достаточно, чтобы я могла снова соображать.

— Что? — спросила я хрипло. — Что ты увидел?

Рэм не ответил. Но я знала: он увидел то же, что и я. Вспышку. Намёк на пробуждение.

— Продолжайте, — приказал он через минуту. — Уровень: максимальный. Задействуйте грудную клетку.

Жезл снова опустился на моё тело — теперь на грудь, прямо над сердцем. И боль стала невыносимой.

Мир исчез.

Осталась только она — белая, раскалённая, всепоглощающая. Она текла по венам, пульсировала в висках, разрывала лёгкие. Я не кричала — кричать было нечем. Я просто существовала в этой боли, став ею, растворившись в ней до последней клетки.

А потом что-то внутри меня снова дрогнуло. Сильнее. Отчётливее. Как будто невидимая рука схватилась за какую-то дверь, спрятанную глубоко в сознании, и начала её открывать.

— Фиксирую, — произнёс учёный, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на волнение. — Генетическая активность. Нестабильность генома. Признаки...

— Продолжать, — перебил Рэм. — Не останавливаться.

Дверь приоткрылась. Я чувствовала это — чувствовала, как что-то тёмное и огромное смотрит на меня из-за неё. Что-то, что было частью меня, но в то же время бесконечно больше, чем я. Что-то, что ждало этого момента двадцать два года.

— Адреналин на критическом уровне, — доложил второй учёный. — Спонтанные мутации в клетках нервной системы. Она на грани.

— Ещё, — приказал Рэм. — Ещё немного.

Жезл вонзился в грудь с новой силой. Боль стала запредельной. Я чувствовала, как моё сердце останавливается — буквально, физически, — а потом запускается снова, но уже в другом ритме.

Дверь открылась.

И в этот момент всё прекратилось.

— Отставить, — раздался голос Рэма, и в нём слышалось... разочарование? — Она потеряла сознание. Уровень адреналина падает. Пробуждение отменяется.

— Но мы были так близко...

— Я сказал: отставить. Переведите её в камеру восстановления. Продолжим завтра.

Я лежала на платформе, не в силах пошевелиться. Из глаз текли слёзы — не от боли, а от отчаяния. Я была так близко. Так близко к тому, чтобы пробудиться, получить силу, которая помогла бы мне выбраться отсюда. И всё сорвалось.

— Завтра, — прошептала я разбитыми губами. — Завтра...

— Завтра, — подтвердил Рэм, и я услышала его шаги — он спускался из наблюдательной рубки. — И завтра я буду здесь лично. Твои показатели впечатляют, Тинаэль. Мы были в секунде от прорыва. Но твой организм всё ещё сопротивляется.

Он подошёл к платформе и посмотрел на меня сверху вниз. Его синие глаза горели ярче, чем обычно, и я поняла: он взволнован. Настолько, насколько вообще может быть взволнован эдмириец.

— Обычные методы не работают, — продолжил он. — Боль — это катализатор, но не единственный. Нужно что-то ещё. Что-то более... личное.

— Что ты задумал? — прохрипела я.

— Не здесь. Не сейчас. — Он повернулся к учёным. — Подготовьте камеру. Полный мониторинг. Никаких вмешательств без моего прямого приказа.

— Так точно.

Меня отстегнули от платформы. Я попыталась встать, но ноги подкосились. Один из солдат подхватил меня — грубо, без церемоний — и поволок к выходу из зала.

— Тинаэль, — окликнул меня Рэм, когда я была уже у двери.

Я обернулась через силу.

— Завтра, — сказал он, и его губы дрогнули в той же почти-улыбке. — Завтра всё изменится.

Я ничего не ответила. У меня не было сил.

Меня протащили через коридоры Вивариума, мимо прозрачных стен с застывшими в них существами, мимо пустых платформ, ждущих новых жертв, мимо машин, гудевших и пульсировавших синим светом. Я видела всё это краем глаза, почти не соображая, где нахожусь.

Камера восстановления оказалась маленькой комнатой без окон. Здесь были только койка — жёсткая, металлическая, — и чаша с водой. Никаких удобств. Никакой одежды. Никакой защиты.

Меня бросили на койку, и дверь закрылась.

— Барт, — позвала я.

— Я здесь. — Его голос звучал слабо, но он был здесь, и это было главное.

— Я почти... я чувствовала это. Оно было так близко.

— Я знаю. Я тоже чувствовал. Твой геном начал перестраиваться. Ещё немного — и пробуждение случилось бы.

— Но он остановил.

— Да. Потому что хочет присутствовать лично. Хочет увидеть это своими глазами. Хочет быть тем, кто доведёт тебя до пика.

Я закрыла глаза. Тело болело так, будто по нему проехалась телега. Но боль физическая была ничем по сравнению с той, что сидела внутри. Боль потери. Боль ненависти.

— Я не сдамся, — прошептала я. — Если ему нужно лично — пусть приходит. Я буду готова.

— Тина...

— Я буду готова, Барт. И когда эта дверь откроется снова, я вырву ему сердце. Даже если у него его нет.

Барт молчал. Но где-то глубоко внутри я почувствовала его согласие.

Я лежала в темноте камеры, глядя в потолок, и представляла лицо Рэма. Его совершенное, металлическое, невозможное лицо. И то, как оно исказится, когда я до него доберусь.

Завтра.

Завтра всё изменится.

Глава 7. Руками стратега

Тинаэль

Дверь открылась ровно в тот момент, когда я перестала надеяться.

Я не знала, сколько прошло времени. В камере не было ни окон, ни часов, ни смены света. Только темнота, холод и тихое гудение где-то за стенами — такое низкое, что оно ощущалось не ушами, а костями. Я лежала на жёсткой койке, свернувшись в клубок, и пыталась сохранить тепло. Одежды на мне не осталось — эдмирийцы забрали всё, включая ожерелье Барта, которое валялось где-то в их лаборатории, как я надеялась, нераспознанным. Но сам Барт был здесь. Я чувствовала его глубоко внутри — тёплое биение, как второе сердце, спрятанное где-то между рёбер.

— Тина, — его голос прозвучал тихо и тревожно. — Он идёт.

— Знаю.

— Я чувствую его. Он... предвкушает. Это не похоже на обычную операцию. Он что-то задумал.

Я села на койке, морщась от боли в мышцах. Вчерашние пытки не прошли бесследно: тело было покрыто синяками, на запястьях и лодыжках остались красные полосы от фиксаторов, а в груди до сих пор саднило — там, где жезл касался сердца. Губы были разбиты, во рту чувствовался металлический привкус крови.

Дверь открылась. И вошёл он.

Рэм был один. Без конвоиров, без учёных, без свидетелей. Его высокая фигура заполнила дверной проём, и синие глаза вспыхнули ярче, когда он увидел меня. Он был облачён не в стандартный доспех, как раньше, а в нечто более облегающее — чёрное, с серебристыми нитями, бегущими вдоль мышц. Это подчёркивало каждую линию его тела, и я снова поразилась тому, насколько он совершенен. Не по-человечески. До жути.

— Тинаэль.

Его голос прозвучал мягче, чем обычно. Это насторожило меня больше, чем если бы он кричал.

— Ты хорошо выглядишь, — произнёс он, и я не поняла, была ли это насмешка. — Учитывая обстоятельства.

— Что ты сделал с Бартом? — спросила я, чтобы отвлечь его от изучения моего тела. — С ожерельем.

— Оно в лаборатории. Мои учёные пытаются понять его структуру. Это интересный артефакт. Примитивный, но эффективный. Жаль, что он пожертвовал собой ради тебя.

— Он не пожертвовал. Он жив.

Рэм наклонил голову, и синие огни в его глазах сместились.

— Ты говоришь так уверенно. Как будто знаешь что-то, чего не знаю я.

— Может, и знаю.

— Тогда это ещё одна причина для сегодняшней процедуры.

Он повернулся и жестом пригласил меня следовать за ним. Я не двинулась.

— Какой процедуры?

— Ты узнаешь. Вставай.

Я продолжала сидеть. Он подождал несколько секунд, а потом приблизился — быстро, почти неуловимо, — и схватил меня за подбородок одной из верхних рук. Его пальцы были холодными и твёрдыми, как полированный камень.

— Тинаэль, — произнёс он тихо, почти интимно. — Ты можешь сопротивляться. Это твой выбор. Но чем больше ты сопротивляешься, тем дольше продлится процедура. Я здесь, чтобы помочь тебе пробудиться. А пробуждение требует... близости.

Он отпустил меня и отступил к двери. Я встала на дрожащие ноги и последовала за ним.

Обратно в главный зал.

Туда, где стояли прозрачные стены с застывшими в них существами.

Туда, где вчера меня жгли холодом и болью.

Туда, где сегодня должно было произойти что-то ещё более страшное.

Мы шли по коридорам Вивариума, и я запоминала каждую деталь. Повороты, двери, ответвления. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, мне понадобится знать путь.

— Не утруждайся, — произнёс Рэм, не оборачиваясь. — Ты не запомнишь дорогу. Коридоры Вивариума меняют конфигурацию каждые шесть часов. Это защитный механизм.

— Я не...

— Конечно, запоминала. Это логично. Я бы делал то же самое.

Мы вошли в главный зал. Сегодня здесь было пусто. Ни учёных, ни солдат, ни пленников за прозрачными стенами — только пустые камеры и тусклое синее свечение. В центре зала стояла платформа — та же, что и вчера. Но сегодня она была изменена.

Рядом с платформой возвышалось устройство, которого я не видела раньше. Оно было высоким — метра три, не меньше, — и состояло из множества подвижных частей, напоминавших металлические щупальца. На конце каждого щупальца пульсировала крошечная синяя искра. От устройства тянулись трубки, заполненные тёмной, маслянистой жидкостью, которая медленно перетекала в прозрачные резервуары на платформе.

— Что это? — спросила я, и голос дрогнул.

— Синтезатор, — ответил Рэм, подходя к устройству и касаясь одной из его панелей. — Моя личная разработка. Обычно внедрение синтетических тканей в органический организм занимает недели. Требуются подготовка, анестезия, постепенная адаптация. Но у нас нет времени на стандартные протоколы.

Он повернулся ко мне, и его синие глаза вспыхнули.

— Твой организм сопротивляется пробуждению. Ему нужен толчок. Катализатор. И сегодня я этим катализатором стану.

— Ты хочешь... — я запнулась, осознавая масштаб ужаса. — Ты хочешь заменить части моего тела синтетикой?

— Не заменить. Внедрить. Синтетические волокна будут вживлены в твои мышцы, нервы, кости. Они не заменят твои ткани — они срастутся с ними, сделав тебя быстрее, сильнее и, что важнее всего, чувствительнее.

Он сделал шаг ко мне.

— Боль, которую ты испытала вчера, была лишь подготовкой. Сегодня будет иначе. Сегодня я буду прикасаться к каждому твоему нерву. К каждой клетке. И когда твой организм достигнет предела — когда адреналин хлынет так, что сердце остановится и запустится снова, — тогда ты пробудишься.

— Ты сумасшедший, — прошептала я.

— Возможно. Но это работает.

Он указал на платформу.

— Ложись. Добровольно.

— А если нет?

— Тогда я положу тебя силой. Выбор за тобой.

Я посмотрела на платформу, на извивающиеся щупальца синтезатора, на тёмную маслянистую жидкость в трубках. Каждая клетка моего тела кричала: беги, борись, делай что угодно, только не ложись на эту платформу.

Но я пошла.

Сама.

Шаг за шагом, босая, в одной тонкой тунике, которую мне выдали вместо одежды. Я подошла к платформе и легла на холодную поверхность, глядя в прозрачный потолок на звёзды.

— Умница, — тихо произнёс Рэм, и от этого слова у меня мурашки побежали по коже. Не от страха. От чего-то другого.

Фиксаторы защёлкнулись на запястьях и лодыжках — те же органические, тёплые и пульсирующие. Но сегодня они держали крепче. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже голову нельзя было повернуть — специальный ремень охватил лоб, фиксируя меня в одном положении.

— Начинаем, — произнёс Рэм, и его голос прозвучал откуда-то сверху.

Первое щупальце синтезатора пришло в движение. Оно вытянулось — длинное, гибкое, с пульсирующей искрой на конце — и коснулось моего правого плеча.

То, что произошло дальше, было за пределами боли.

Щупальце не просто прикоснулось. Оно вошло в кожу. Я почувствовала, как синтетические волокна проникают в мышцы, расползаются по нервным окончаниям, обвивают кости. Это была не та острая боль, что была вчера. Это была боль глубокая, медленная, всепроникающая — как будто меня разбирали на части и собирали заново, но неправильно, чуждо, с деталями, которые не подходили.

Я закричала.

— Первый контур, — произнёс Рэм, и я услышала, как он ходит вокруг платформы. — Плечевой пояс. Синтетические волокна внедряются в дельтовидные мышцы, трапециевидную мышцу, ключичную область. Это увеличит твою физическую силу на двести процентов. Если ты выживешь.

Второе щупальце опустилось на левое плечо. Та же боль — но теперь она накладывалась на первую, и я чувствовала, как два потока синтетики встречаются где-то в районе позвоночника, сплавляясь в единую сеть.

— Второй контур.

Я кричала, пока не сорвала голос, а потом просто хрипела, глядя в звёздное небо над головой и пытаясь найти там хоть что-то, за что можно зацепиться. Но звёзды молчали. Им было всё равно.

— Барт, — позвала я мысленно. — Барт, я не могу...

— Можешь, — его голос был слабым, едва слышным. — Ты — Велш. Ты сильнее. Держись за ненависть. Держись за гнев. Преврати боль в топливо.

— Я пытаюсь...

— Пытайся сильнее.

Третье щупальце опустилось на грудь — прямо на солнечное сплетение. И боль стала такой, что мир побелел.

Я умирала. Я знала это с абсолютной уверенностью. Моё сердце остановилось — я почувствовала, как оно замерло, отказавшись биться дальше. Лёгкие схлопнулись. Кровь застыла в жилах.

А потом я увидела дверь.

Ту самую, которую почти открыла вчера. Она была здесь — в моём сознании, огромная, чёрная, с золотыми прожилками, как аура высших магов. И она была приоткрыта — чуть-чуть, на несколько сантиметров.

Из-за двери лился свет. Не синий, как у эдмирийцев. Не золотой, как у отца. А белый — чистый, ослепительный, абсолютный. Свет, который был старше звёзд. Свет, который был самой сутью творения и разрушения одновременно.

— Что это? — прошептала я.

И голос из-за двери ответил:

«Ты. Настоящая».

Но дверь не открылась.

— Остановка, — раздался голос Рэма, и щупальца замерли. — Сердечный ритм на нуле. Запустить реанимацию.

Что-то ударило в грудь — электрический разряд, заставивший сердце сократиться. Ещё один. Ещё. Я задышала — резко, судорожно, как утопленница, которую вытащили из воды.

— Ты всё ещё здесь, — произнёс Рэм, и я услышала в его голосе... удовлетворение. — Я знал, что ты справишься.

— Пошёл... к чёрту... — прохрипела я.

— Позже. Сначала закончим.

Щупальца пришли в движение снова.

Четвёртое опустилось на живот. Пятое — на правое бедро. Шестое — на левое. Они работали одновременно, внедряя синтетические волокна в каждую мышцу, в каждое сухожилие, в каждый нерв. Боль стала фоном — постоянным, вездесущим, как гул двигателей на корабле. Я привыкла к ней. Или мне просто казалось, что привыкла.

— Четвёртый контур. Пятый. Шестой. — Рэм зачитывал этапы, и его голос звучал почти монотонно. — Тазовый пояс, бёдра, голени. После этого ты сможешь бегать быстрее, чем любой человек. Прыгать выше. Драться жёстче. Ты станешь идеальным оружием.

— Чьим? — спросила я, едва шевеля губами.

Наступила пауза.

— Это хороший вопрос, — произнёс он наконец. — Формально — Империи. Фактически... я ещё не решил.

Он обошёл платформу и встал у изголовья. Я видела его лицо перевёрнутым — он смотрел на меня сверху вниз, и синие огни в его глазах пульсировали медленно, как сердцебиение.

— Ты уникальна, Тинаэль. Твой организм принял синтетику. У девяноста семи процентов подопытных начинается отторжение на втором контуре. У тебя сейчас шестой, и твоё тело не сопротивляется. Оно адаптируется. Впитывает. Меняется.

— Это потому, что я хочу жить, — прохрипела я. — Чтобы убить тебя.

— Возможно. Но возможно и другое. — Он наклонился ниже, и я почувствовала его дыхание — холодное, с запахом озона. — Возможно, наши организмы более совместимы, чем я предполагал.

— О чём ты?

— О том, что синтетика — это только начало. Есть и другие способы... слияния.

Я не ответила. Не могла. Смысл его слов доходил до меня медленно, сквозь пелену боли и усталости. Но где-то глубоко внутри, на том уровне, где прятался Барт, вспыхнула тревога.

— Тина, — прошептал он мысленно. — Он говорит не о технологии. Он говорит о...

— Я поняла, — оборвала я.

— Седьмой контур, — объявил Рэм, и щупальце опустилось на мой лоб. — Головной мозг.

И мир исчез.

Боль, которая пришла с седьмым контуром, была не физической. Она была глубже — на уровне сознания, памяти, личности. Я чувствовала, как синтетические волокна проникают в мой мозг, как они обвивают нейроны, как они соединяются с моими мыслями. Я видела свои воспоминания — детство, Ноэля, отца, маму, Бишу, — и они рассыпались на куски, а потом собирались заново, но уже с чем-то чужим внутри.

— Барт! — закричала я мысленно.

— Я держу тебя, — его голос был слабее, чем когда-либо. — Я прячусь глубже. Я не дам им найти меня. Но ты... ты должна пройти через это сама. Я не могу вмешиваться — иначе они поймут.

— Я теряю себя!

— Нет. Ты находишь себя. Посмотри на дверь.

Я посмотрела. И увидела, что дверь открыта шире.

Свет из-за неё стал ярче. Он звал меня. Он обещал силу — такую, какой не было ни у кого на Азагоре. Такую, какой не было ни у кого во Вселенной.

Я потянулась к нему — и дверь открылась ещё на сантиметр.

— Восьмой контур, — голос Рэма звучал далеко, как сквозь толщу воды. — Сердце.

Щупальце коснулось груди — прямо там, где бешено колотилось моё сердце. Игла вошла между рёбер, пронзила перикард, добралась до самого органа. Я почувствовала, как синтетические волокна вплетаются в сердечную мышцу, как они меняют ритм, как они делают моё сердце чужим.

Дверь открылась наполовину.

— Девятый контур. Спинной мозг.

Новое щупальце опустилось на позвоночник — туда, где сходились все нервные окончания. Боль была такой, что я перестала существовать как личность. Осталось только тело — кусок мяса, который режут, кромсают, переделывают.

Дверь открылась на три четверти.

— Десятый контур. — Рэм сделал паузу. — Последний. Тот, ради которого всё это затевалось.

Щупальце — самое тонкое, самое длинное, с самой яркой искрой на конце — опустилось на мой живот. Туда, где у женщин находится матка.

— Репродуктивная система, — произнёс Рэм, и его голос дрогнул. — Самая загадочная часть органического тела. Способность создавать новую жизнь. Способность передавать гены. Способность эволюционировать.

Игла вошла в меня — глубоко, интимно, невыносимо. Я закричала так, как не кричала никогда в жизни. Это был крик не боли — это был крик вторжения. Крик насилия над самой сутью моего существа.

Дверь распахнулась.

И из неё хлынул свет.

Глава 8. Прайм

Тинаэль

Свет был всем.

Он заполнил меня до краёв, до последней клетки, до последней мысли. Он выжег боль — не убрал, не приглушил, а именно выжег, как огонь выжигает заразу из раны. Я висела в этом свете, растворённая, разобранная на атомы, и одновременно чувствовала себя целой — такой целой, какой не была никогда в жизни.

А потом свет заговорил.

«Тинаэль Велш».

Голос звучал отовсюду. Он был древним — древнее звёзд, древнее самого Азагора, древнее всего, что я могла вообразить. И одновременно он был моим. Моим собственным голосом, который я никогда не слышала, но всегда знала.

«Ты пришла. Мы ждали тебя двадцать два года».

— Кто вы? — спросила я, и мой голос прозвучал в пустоте, как удар колокола.

«Мы — то, что скрыто в твоей крови. То, что передаётся из поколения в поколение, но пробуждается лишь в избранных. Твоя мать не смогла открыть эту дверь. Твой отец не смог. Твой брат — почти смог, но его убили раньше. Ты — первая за пятьсот лет».

— Что вы такое?

«Мы — Прайм. Первородная сила, из которой вышли все магические способности твоего народа. Не скан. Не телепортация. Не материализация. Всё это — лишь осколки. Тени. Мы — источник».

Свет сгустился, и я увидела их.

Они не имели формы в привычном понимании. Они были чистой энергией — белой, пульсирующей, живой. Они напоминали звёзды, уменьшенные до размеров человеческого тела. Они напоминали пламя, но не обжигающее. Они напоминали воду, но не мокрую. Они были всем и ничем одновременно.

Их было девять.

«Девять Праймов, — произнёс тот же голос. — По числу основателей рода Велш. Когда-то давно, пятьсот лет назад, твой предок заключил договор с нами. Мы дали ему силу, чтобы защитить Азагор. А он дал нам дом — вашу кровь, вашу ДНК, ваше продолжение. Мы живём в каждом Велше. Но пробуждаемся лишь в тех, кто достигает пика».

— Пика чего?

«Боли. Ярости. Желания жить. Ты прошла через всё это. А теперь...»

Свет стал ярче — невыносимо ярким.

«...ты пройдёшь через Преображение».

И я начала меняться.

Это было не похоже на то, что делали эдмирийцы. Их синтетика была чужеродной — она вторгалась в тело, как захватчик. А Прайм был своим. Он не вторгался. Он просыпался.

Я чувствовала, как перестраиваются мои кости. Они не ломались — они росли, удлинялись, уплотнялись. Суставы приобретали новую подвижность, связки становились эластичнее стали, мышцы впитывали синтетику Рэма и перерабатывали её во что-то новое — органическое и механическое одновременно.

Я чувствовала, как меняется моя кожа. Она больше не была просто кожей. Теперь она могла менять цвет, сливаясь с окружением, как у хамелеона. Могла становиться твёрже брони. Могла отражать свет, становясь почти невидимой.

Я чувствовала, как открываются новые органы чувств. Не зрение. Не слух. Не обоняние. Что-то другое, чему не было названия в человеческом языке. Я могла чувствовать электромагнитные поля. Могла слышать мысли — пока только на поверхности, как шёпот, но слышать. Могла видеть ауры — все до единой, от самой слабой до самой сильной, и не просто видеть, а читать их, понимать, что за ними стоит.

И главное — я могла управлять этим.

Моё тело перестало быть просто телом. Оно стало инструментом. Оружием. Произведением искусства, выкованным из боли и ярости.

— Что я могу? — спросила я, и голос изменился — стал глубже, увереннее, с лёгкой вибрацией, которой раньше не было.

«Ты можешь то, чего не может никто».

Первый Прайм выступил вперёд.

«Я даю тебе Власть над плотью. Ты сможешь менять своё тело — форму, размер, плотность. Сможешь отращивать конечности и убирать их. Сможешь становиться невидимой или, наоборот, сиять так ярко, что враги ослепнут. Твоя плоть — глина в твоих руках».

Второй Прайм приблизился.

«Я даю тебе Власть над материей. Ты сможешь притягивать и отталкивать предметы. Не так, как ваши маги — грубо, с помощью заклинаний. Ты будешь управлять самой тканью реальности. Захочешь — и камень станет водой. Захочешь — и воздух станет сталью».

Третий Прайм коснулся меня — и по телу пробежала дрожь.

«Я даю тебе Власть над сознанием. Ты сможешь читать мысли. Внедрять свои. Ломать чужую волю или, наоборот, исцелять сломанные умы. Ты станешь телепатом такого уровня, какого не знала ни одна цивилизация».

Четвёртый и пятый Праймы выступили вместе.

«Мы даём тебе Власть над энергией. Ты сможешь генерировать силовые поля. Создавать молнии. Управлять температурой — от абсолютного нуля до температуры звёзд. Ты станешь живым реактором».

Шестой, седьмой и восьмой окружили меня.

«Мы даём тебе Власть над временем. Не в масштабах вселенной — но в масштабах твоего тела и того, что рядом. Ты сможешь ускорять себя, замедляя мир. Сможешь отматывать раны вспять, исцеляя их за секунды. Сможешь видеть ближайшее будущее — на несколько секунд вперёд. В бою это — вечность».

Девятый Прайм — самый яркий, самый древний — выступил последним.

«Я даю тебе Власть над смертью. Не воскрешение — это за пределами даже нашей силы. Но ты сможешь касаться грани. Видеть души умерших. Разговаривать с ними. И, если потребуется, провожать их туда, где нет боли».

Я стояла в центре света, окружённая девятью Праймами, и чувствовала, как их сила вливается в меня. Это не было больно. Это было... правильно. Как будто я всю жизнь была пустым сосудом, и наконец меня наполнили.

— Что я должна взамен? — спросила я.

«Ничего, — ответил Первый. — Ты уже заплатила. Болью. Потерей. Ненавистью. Мы не требуем платы. Мы — часть тебя. Но знай: сила не сделает тебя счастливой. Она не вернёт твою семью. Она не залечит твои раны. Она — инструмент. Как ты его используешь, зависит только от тебя».

— Я использую её, чтобы уничтожить Рэма.

«Возможно. А возможно, ты поймёшь, что есть вещи важнее мести. Мы не знаем будущего. Мы видим вероятности, но выбор всегда за тобой. Ты — человек. Ты — Велш. Ты — Прайм. Ты — всё это одновременно. Никто не решит за тебя».

Свет начал гаснуть.

— Подождите! — крикнула я. — У меня ещё столько вопросов!

«Будут ответы. Но позже. Сейчас тебя ждёт мир. Твой враг рядом. И он... впечатлён».

Дверь начала закрываться. Праймы отступали в глубину моего сознания, и я знала: они не уходят. Они остаются. Навсегда.

«Мы здесь, Тинаэль. Всегда были. Всегда будем. Зови — и мы ответим».

Свет погас.

Я лежала на платформе в главном зале Вивариума. Синтезатор был отключён, щупальца втянуты. Фиксаторы разомкнуты. Надо мной склонялся Рэм, и его синие глаза горели так ярко, как никогда раньше.

— Невероятно, — прошептал он. — Ты...

Я села.

Движение было плавным, текучим — не человеческим. Я не напрягала мышцы. Я просто подумала о том, чтобы сесть, и тело повиновалось мгновенно. Синтетические волокна, вживлённые Рэмом, больше не ощущались как чужеродные. Они стали моими. Прайм переработал их, встроил в мою биологию, сделал частью меня.

— Что ты со мной сделал? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Я... — Рэм сделал шаг назад. Впервые за всё время я увидела на его лице что-то, отдалённо похожее на растерянность. — Я не ожидал такого результата. Твои показатели... они зашкаливают. Все десять контуров прижились. Отторжения нет. Но это не только синтетика. Что-то ещё произошло. Что-то, чего я не могу объяснить.

Я встала. Обнажённая, покрытая синяками и шрамами, со следами крови на бёдрах и животе. Но я не чувствовала слабости. Я чувствовала силу — такую, какой не знала никогда.

Я посмотрела на свои руки. Они были прежними — пять пальцев, бледная кожа, тонкие запястья. Но теперь я знала, что могу изменить их в любой момент. Могу отрастить когти. Могу сделать кожу стальной. Могу заставить их светиться.

Я посмотрела на Рэма — и увидела его ауру. То, что раньше было недоступно моему скану, теперь открылось. Его аура была... сложной. Многослойной. Синтетика переплеталась с органикой, создавая узор, похожий на синюю паутину. И в центре этой паутины билось что-то живое. Сердце? Или то, что у эдмирийцев его заменяло?

— Ты видишь, — произнёс он. — Я знаю этот взгляд. Ты видишь то, чего не видела раньше.

— Вижу, — ответила я, и мой голос прозвучал иначе — глубже, с лёгким резонансом. — Я вижу всё.

— Что ты такое?

— Я — Прайм.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Рэм замер. Его синие глаза вспыхнули и погасли, вспыхнули и погасли — он обрабатывал информацию, пытался найти объяснение.

— Этого не может быть, — произнёс он наконец. — Прайм — легенда. Миф. Мы изучали историю Азагора. Мы знаем о битве при Шейнаре. Мы знаем, что тогда Велш использовал какую-то неизвестную силу. Но мы считали, что это было единичное проявление. Что оно умерло вместе с ним.

— Оно не умерло. Оно спало. Пятьсот лет оно спало в крови моей семьи, ожидая того, кто сможет его пробудить. Ты сам сказал: Велши пробуждаются через боль. Ты дал мне эту боль. Ты довёл меня до предела и дальше, за предел. Ты сам открыл эту дверь.

— Я не знал... — прошептал он, и я впервые услышала в его голосе то, что можно было назвать страхом. — Я думал, это просто способности. Обычные способности, как у твоего брата. Я не знал о Прайме.

— Теперь знаешь.

Я сделала шаг к нему. Всего один шаг — но он преодолел расстояние между нами быстрее, чем должно было быть возможно. Моё тело двигалось с неестественной скоростью, и я поняла: это работает. Власть над временем, о которой говорил Шестой Прайм. Я не просто двигалась быстро. Я замедляла мир вокруг себя.

Рэм попытался отступить — но я схватила его за одну из верхних рук. Мои пальцы сомкнулись на его запястье, и я почувствовала, как синтетические волокна под его кожей напрягаются в ответ.

— Ты сделал мне больно, — сказала я тихо. — Очень больно. Ты пытал меня холодом. Ты жёг меня огнём. Ты протыкал моё тело иглами и вливал в него свою синтетику. Ты вторгся в самую интимную часть моего существа. Ты нарушил всё, что можно нарушить.

— Я выполнял задачу. — Его голос был ровным, но я чувствовала — он напряжён. Впервые за всё время он не контролировал ситуацию. — Ты была образцом. Я должен был изучить тебя.

— Ты изучил. И знаешь, что теперь?

Я отпустила его руку и отступила на шаг. Мои глаза встретились с его синими провалами, и я позволила себе улыбнуться — той самой улыбкой, которую он показал мне раньше. Холодной. Хищной.

— Теперь я — самое опасное существо в этом зале.

Рэм молчал. Его синие глаза сканировали меня, и я знала: он пытается оценить угрозу. Пытается понять, насколько я сильна. Пытается найти слабое место.

— Ты не убьёшь меня, — произнёс он наконец.

— Почему?

— Потому что ты хочешь не просто убить. Ты хочешь отомстить. А месть — это не быстрый удар. Месть — это долгий процесс. Ты хочешь, чтобы я страдал. Хочешь, чтобы я понял, что чувствовала ты. А для этого тебе нужно, чтобы я был жив.

Я наклонила голову, рассматривая его. Он был прав. Я хотела, чтобы он страдал. Хотела, чтобы он почувствовал ту же беспомощность, ту же боль, то же отчаяние. Быстрый удар — это слишком просто. Слишком легко.

— Ты хорошо меня изучил, — сказала я.

— Я стратег. Это моя работа.

Мы стояли друг напротив друга — два хищника, оценивающих силу противника. Он — огромный, металлический, совершенный. Я — маленькая, израненная, но наполненная силой, которой он не мог понять.

— Что дальше? — спросила я.

— Это зависит от тебя. Ты можешь попытаться сбежать. Можешь попытаться убить меня. Можешь разрушить Вивариум. Но есть и другой вариант.

— Какой?

— Сотрудничество. Настоящее. Не как подопытный образец — как партнёр. Твоя сила... Прайм... она уникальна. Если мы объединим её с нашими технологиями, мы сможем создать нечто невозможное. Мы сможем вывести эволюцию на новый уровень. Не только для эдмирийцев — для всех.

— Ты убил мою семью.

— Да. И этого не изменить. Но твоя семья была не единственной, кто умер. Моя раса убивала миллиарды. Ваша раса — тоже. Война — это то, что мы делаем. Но я предлагаю не войну. Я предлагаю нечто другое.

— Что?

Он помолчал, и его синие глаза потускнели — как будто он принимал какое-то важное решение.

— Я предлагаю тебе шанс изменить всё. Не отомстить — а изменить. Стать не просто убийцей, которая убьёт одного стратега. Стать силой, которая изменит ход истории. Ты — Прайм. Ты можешь больше, чем просто мстить. Ты можешь созидать.

Я смотрела на него — на это невозможное существо, которое убило моих родителей и при этом говорило о созидании. И я не знала, что ответить.

— Я подумаю, — сказала я.

— Это всё, о чём я прошу.

Он повернулся и пошёл к выходу, но у двери остановился.

— Тинаэль.

— Что?

— Ты прекрасна, — произнёс он, не оборачиваясь. — Не просто сильна. Прекрасна. В тебе есть то, чего нет ни в одном существе, которое я встречал. Я не знаю, как это назвать. Но я хочу это понять.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась одна в главном зале Вивариума, окружённая прозрачными стенами с застывшими в них существами, под звёздами, которые текли над головой. Обнажённая. Израненная. Наполненная силой.

— Барт, — позвала я.

— Я здесь, — его голос был слабым, но полным... гордости? — Тина, ты... это невероятно. Я чувствую твою силу. Она как солнце. Как десять солнц.

— Ты как?

— Восстанавливаюсь. Прайм... он задел и меня. Я чувствую, что меняюсь. Пока не понимаю, как. Но это не страшно. Это... правильно.

— Что мне делать, Барт?

— Ты знаешь ответ.

— Он убил мою семью.

— Да. И ты убьёшь его. Но не сейчас. Сейчас ты слишком слаба, чтобы использовать Прайм в полную силу. Тебе нужно время. Нужно освоиться. Нужно понять, на что ты способна. А для этого тебе нужно остаться здесь. Притвориться, что ты согласна. Изучить их технологии. Набраться сил. И когда придёт время...

— Ударить.

— Да.

Я закрыла глаза и прислушалась к себе. Внутри меня бурлила сила — девять Праймов, девять даров, девять граней невозможного. Власть над плотью. Над материей. Над сознанием. Над энергией. Над временем. Над смертью. Я ещё не понимала, как ими пользоваться. Но я знала: когда придёт время, я смогу всё.

— Хорошо, — сказала я. — Пусть будет сотрудничество. Пусть он думает, что я сломалась. Пусть учит меня. Пусть приближает к себе. А когда он будет уверен, что я — его создание, его победа, его триумф...

— Тогда ты покажешь ему, кто ты на самом деле.

— Да. И это будет последнее, что он увидит.

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки. На мгновение мне показалось, что они светятся — белым, чистым, абсолютным светом.

Светом Прайма.

Светом, который изменит всё.

Глава 9. Условия договора

Тинаэль

Я не спала трое суток.

Сон не шёл — тело, перестроенное Праймом и усиленное синтетикой Рэма, просто не нуждалось в нём. Вместо отдыха я лежала на жёсткой койке в своей камере, которую мне предоставили после пробуждения, и прислушивалась к себе. К каждому нейрону. К каждому мышечному волокну. К девяти голосам, которые теперь жили во мне.

Камера изменилась. После того, что произошло в главном зале, меня больше не держали как пленницу. Дверь была открыта. Охраны не было. Мне принесли одежду — простой комбинезон тёмно-серого цвета, который явно был создан по моим меркам. Принесли еду — белковые брикеты и очищенную воду. Оставили в покое.

Но я знала: за мной наблюдают. Каждая стена в Вивариуме была усеяна сенсорами. Каждое моё движение фиксировалось, анализировалось, сохранялось в базах данных. Рэм изучал меня — так же, как я изучала себя.

— Барт, — позвала я мысленно.

— Здесь, — отозвался он. Его голос стал увереннее, чем в первые дни после внедрения. — Ты как?

— Меняюсь. До сих пор. Это не останавливается.

— Я чувствую. Твоя нервная система перестраивается каждые несколько часов. Синтетика Рэма сплавляется с тем, что дал тебе Прайм, и создаёт что-то третье. Что-то новое.

— Это опасно?

— Не знаю. Я никогда не видел ничего подобного. Даже в архивах Азагора не было упоминаний о таком слиянии. Ты — первая.

Я села на койке и посмотрела на свои руки. Они выглядели как обычно — бледная кожа, тонкие пальцы, едва заметные шрамы от фиксаторов. Но теперь я знала, что могу изменить их в любой момент. Могу сделать их прозрачными. Могу превратить в стальные лезвия. Могу заставить светиться.

Я попробовала.

Просто подумала: «Свет». И мои пальцы засияли — мягким, белым, чуть голубоватым светом, который шёл изнутри, из самого центра костей. Это было красиво. И это было страшно.

— Тина, — голос Барта стал серьёзным. — К тебе идут.

Я опустила руки, и свечение погасло. Дверь открылась, и на пороге появилась фигура, которую я не ожидала увидеть. Это была женщина. Человеческая женщина. Средних лет, с коротко стриженными седыми волосами и усталым лицом. Она была одета в такой же серый комбинезон, как у меня, но на её груди висел бейдж с символом Вивариума — стилизованная клетка, перечёркнутая синей молнией.

— Тинаэль Велш? — спросила она, и её голос был глухим, лишённым эмоций. — Меня зовут Лин. Я ассистент Верховного Тактика. Он просит вас пройти в его кабинет.

— Просит?

— Да. Это его слово.

Я встала. Движение вышло плавным и быстрым — тело реагировало быстрее, чем я привыкла. Лин невольно отшатнулась, и я заметила страх в её глазах. Она боялась меня. Интересно, что ей рассказали?

— Веди, — сказала я.

Мы шли по коридорам Вивариума, и я снова пыталась запомнить дорогу. Но Рэм не солгал: конфигурация действительно изменилась. Стены, которые вчера были справа, сегодня оказались слева. Двери, которых я не видела раньше, открывались в новые проходы. Лабиринт.

— Как давно ты здесь? — спросила я Лин.

Она вздрогнула, не ожидав вопроса.

— Двенадцать лет.

— Двенадцать? — я остановилась. — Ты человек. Как ты выжила здесь двенадцать лет?

— Я не пленница. — В её голосе прозвучала горечь. — Я сотрудник. Добровольный.

— Добровольный? Зачем человеку добровольно работать на тех, кто уничтожил его планету?

Лин посмотрела на меня, и в её глазах я увидела то, чего не ожидала. Зависть.

— Мою планету уничтожили до того, как я родилась. Я выросла на Гелиос-Прайме. Мой дед был пленником, как и вы. Но он выжил. Адаптировался. Доказал свою полезность. И его потомкам дали статус сотрудников. Я не знаю другой жизни, Тинаэль Велш. И вам советую не задавать лишних вопросов. Здесь это... не приветствуется.

Она отвернулась и пошла дальше. Я последовала за ней, обдумывая услышанное. Двенадцать лет. Люди живут здесь поколениями. Работают на эдмирийцев. Доказывают полезность. Это было хуже, чем я думала. Гораздо хуже.

Мы подошли к высокой двери, отделанной синим металлом. Лин приложила ладонь к панели, и дверь открылась, впуская нас в просторное помещение.

Кабинет Рэма был не похож на остальной Вивариум. Здесь не было прозрачных стен с застывшими существами. Не было машин и синтезаторов. Это было жилое пространство — с низким освещением, с полками, уставленными странными артефактами, с голографической картой звёздного неба, занимавшей целую стену. В углу стояло нечто вроде письменного стола, заваленного планшетами и кристаллами данных. А в центре, в кресле, обитом тёмной тканью, сидел он.

Рэм выглядел иначе.

На нём не было боевого доспеха. Только свободная туника чёрного цвета, оставляющая открытыми все четыре руки. Я видела, как под его металлической кожей перекатываются мышечные волокна — синтетические и органические одновременно. На его груди, чуть левее центра, пульсировал синий огонёк — его сердце? Его энергетическое ядро? Я не знала.

— Оставь нас, Лин, — произнёс он.

Ассистентка поклонилась и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Мы остались вдвоём.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал Рэм, и я снова не поняла, была ли это насмешка. — Учитывая, что три дня назад ты умирала на моём операционном столе.

— Три дня? Прошло три дня?

— Да. Ты была без сознания почти сутки после пробуждения. Потом ещё двое суток восстанавливалась. Я не тревожил тебя. Хотел, чтобы ты освоилась.

— Какая забота, — усмехнулась я. — Не ожидала от тебя.

— Я не забочусь о тебе, Тинаэль. Я забочусь о своих инвестициях. Ты — самый ценный образец в истории Вивариума. Было бы глупо потерять тебя из-за недосыпа.

Он указал на кресло напротив. Я села, не дожидаясь второго приглашения.

— Зачем ты меня позвал?

— Чтобы поговорить. Начистоту.

Он подался вперёд, и синие огни в его глазах стали ярче. Теперь, когда я видела ауры, я замечала то, чего не видела раньше. Его аура не была однородной. Она состояла из слоёв — синтетика, органика, энергия, и ещё что-то, чему я не могла подобрать названия.

— Ты сказала, что подумаешь над моим предложением, — начал он. — Прошло три дня. Я хочу услышать ответ.

— Ты торопишься?

— Я стратег. Я всегда просчитываю варианты. Если твой ответ — нет, я должен подготовиться к тому, что ты попытаешься меня убить. А это, учитывая твои новые способности, будет... сложно.

— Ты боишься меня?

— Я не боюсь. Я оцениваю риски. Ты — фактор, который я не могу контролировать. Это делает тебя опасной. Но это же делает тебя ценной.

Он встал и подошёл к голографической карте. Звёзды на ней медленно вращались, и я узнала несколько созвездий. Одно из них было Азагором. Моим домом. Вернее, тем, что от него осталось.

— Ты спрашивала, зачем мы напали на Азагор, — произнёс Рэм, глядя на карту. — Я не ответил тогда. Отвечу сейчас.

— Почему?

— Потому что если ты согласишься сотрудничать, ты должна знать правду. Всю правду.

Я молчала. Он воспринял это как согласие слушать.

— Эдмирийская Империя существует двадцать три тысячи лет, — начал он. — За это время мы завоевали и ассимилировали сорок семь цивилизаций. Мы создали технологию, позволяющую заменять органические ткани синтетическими, и благодаря этому достигли бессмертия. Мы не стареем. Не болеем. Не умираем естественной смертью. Мы — венец эволюции.

— Но?

— Но пятнадцать тысяч лет назад мы упёрлись в предел. Синтетика дала нам бессмертие, но забрала способность меняться. Каждый эдмириец, созданный по стандартному протоколу, идентичен предыдущему. Мы копируем себя. Мы штампуем солдат. Мы не можем эволюционировать.

Он повернулся ко мне, и его лицо было серьёзным.

— Мы начали искать решение. Вивариум — один из проектов. Мы изучаем органические формы жизни, пытаясь понять, как они эволюционируют. Как они создают новые способности спонтанно, без внешнего вмешательства. Мы ищем ключ.

— И Азагор был одним из таких ключей?

— Не просто одним из. Главным. — Он указал на карту. — Пятьсот лет назад, во время битвы при Шейнаре, твой предок использовал силу, которую мы не могли объяснить. Он уничтожил флот неизвестной нам цивилизации в одиночку. Один человек. Одна сила. Мы начали наблюдать за Азагором. И поняли: род Велшей хранит в себе нечто уникальное. Прайм.

— Ты знал о Прайме?

— Подозревал. У нас были легенды. Обрывки данных. Мы знали, что сила Велшей передаётся по наследству, но не знали, как она пробуждается. Мы ждали. Наблюдали. И когда появилась ты — дочь двух высших магов, сестра Ноэля, — мы поняли: время пришло.

— Вы напали на целую планету, чтобы добраться до меня?

— Мы напали на планету по многим причинам. Ты была одной из них. Самой важной.

Я смотрела на него и не знала, что чувствовать. Гнев? Да. Ненависть? Безусловно. Но где-то на границе сознания теплилось ещё что-то. Что-то похожее на... понимание?

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я.

— Потому что я хочу, чтобы ты поняла масштаб, — ответил Рэм. — Ты — не просто пленница. Не просто образец. Ты — ключ к эволюции целой цивилизации. Если ты поможешь нам понять Прайм, мы сможем изменить всё. Не только для себя — для всех. Мы сможем дать бессмертным способность расти. Дать смертным способность жить дольше. Создать новый тип существ — не органических и не синтетических, а тех, кто объединит лучшее из обоих миров.

— Ты хочешь играть в бога.

— Я хочу решить проблему. Это моя работа.

Он вернулся в кресло и посмотрел на меня долгим взглядом. Синие огни в его глазах пульсировали медленно, гипнотически. Я поймала себя на мысли, что больше не отвожу взгляд. Его глаза больше не пугали меня. Они завораживали.

— Тинаэль, я не прошу тебя простить меня. Я не прошу забыть то, что я сделал. Я прошу тебя посмотреть на ситуацию шире. Твоя месть — это понятно. Справедливо. Но она ничего не изменит. Убьёшь меня — придёт другой Верховный Тактик. Разрушишь Вивариум — построят новый. Эдмирийская Империя не остановится. Она не может остановиться. Эволюционный кризис рано или поздно уничтожит нас, если мы не найдём решение.

— И ты предлагаешь мне помочь тем, кто убил мою семью?

— Я предлагаю тебе стать выше мести. Стать тем, кто спасёт не только свою расу, но и чужую. Стать Праймом не только по крови, но и по сути.

Я молчала.

В комнате было тихо — только звёзды на голографической карте медленно вращались, отсчитывая время. Я смотрела на Рэма и думала о том, что он сказал. О мести. О прощении. О будущем.

— У меня есть условия, — произнесла я наконец.

Он чуть наклонил голову.

— Слушаю.

— Первое. Никаких опытов надо мной без моего согласия. Ты будешь изучать Прайм, но только с моего разрешения и в моём присутствии.

— Принято.

— Второе. Ты прекратишь убивать пленников. Те, кто выжил после вторжения, должны быть сохранены. Им должны быть предоставлены нормальные условия содержания.

— Это... сложнее. Но выполнимо. Я пересмотрю протоколы Вивариума.

— Третье. — Я сделала паузу. — Ты лично расскажешь мне всё о своей расе. Об истории. О технологиях. О планах. Я хочу знать, с кем имею дело.

— Зачем?

— Чтобы понять, стоит ли тебя убивать или ты можешь быть полезен.

Рэм усмехнулся — той самой почти-улыбкой, которую я уже начинала узнавать.

— Принято.

— Четвёртое. — Я встала и подошла к нему вплотную. Теперь я стояла так близко, что видела каждую деталь его металлической кожи, каждую искорку в синих провалах глаз. — Ты никогда не будешь мне лгать. Никогда. Если я узнаю, что ты соврал хоть в чём-то, наша сделка аннулируется. И я убью тебя.

— Я не лгу, Тинаэль. Это неэффективно.

— Вот и проверим.

Мы смотрели друг на друга. Воздух между нами стал плотным, как перед грозой. Я чувствовала его дыхание — холодное, с запахом озона и металла. Он чувствовал моё — горячее, человеческое, живое.

— У меня тоже есть условие, — произнёс он.

— Какое?

— Ты позволишь мне быть рядом. Когда ты будешь изучать свои способности. Когда будешь тренироваться. Когда будешь проходить через трансформации. Я хочу видеть это. Хочу понимать, как работает Прайм.

— Зачем?

— По двум причинам. Первая — научная. Вторая... — он помолчал. — Вторая — личная. Ты интересуешь меня, Тинаэль. Не как образец. Как существо.

Его слова повисли в воздухе. Я чувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не Прайм, не Барт, а я сама. Что-то тёплое и опасное.

— Допустим, — сказала я и отступила на шаг. — Когда мы начинаем?

— Прямо сейчас.

Рэм встал и направился к стене, которая при его приближении раздвинулась, открывая проход в смежное помещение. Я заглянула туда и увидела огромный зал, оборудованный голографическими мишенями, силовыми барьерами и какими-то устройствами, о назначении которых могла только догадываться.

— Это тренировочный полигон, — пояснил он. — Здесь я отрабатываю боевые сценарии. И здесь, если ты согласна, мы начнём изучать твои способности.

— Ты хочешь драться со мной?

— Я хочу увидеть, на что ты способна. Все девять Праймов. Все шесть Властей. Я хочу понять, с чем имею дело.

Я вошла в зал. Пол здесь был мягким, пружинящим — видимо, для смягчения ударов. Стены светились тусклым синим. В центре стояли две фигуры, и я не сразу поняла, что это не живые существа, а боевые дроиды — высокие, четырёхрукие, с металлическими конечностями и пустыми глазницами.

— Это твои спарринг-партнёры, — произнёс Рэм, останавливаясь у края зала. — Модель «Цербер». Стандартные боевые единицы. Они запрограммированы на нелетальный бой, но могут причинить боль. Начнём с одного.

— А ты?

— Я посмотрю. Если справишься с одним, добавим второго. Если справишься с двумя — я выйду сам.

— Самоуверенно.

— Я знаю свои возможности, Тинаэль. А ты свои — нет. Так что давай начнём.

Он взмахнул рукой, и дроид ожил. Его пустые глазницы загорелись синим. Четыре руки пришли в движение, перестраиваясь в боевую стойку. Он сделал шаг ко мне — быстрый, текучий, совсем не похожий на механическую дёрганность старых моделей.

Я встала в центре зала, глядя на приближающегося противника. Моё тело гудело от напряжения. Прайм внутри меня проснулся — девять голосов шептали, советовали, предлагали. Я чувствовала каждую клетку своего тела. Каждое волокно синтетики, вживлённое Рэмом. Каждую искру силы, дарованную Праймом.

— Барт, — позвала я мысленно.

— Я здесь. Готова?

— Да.

Дроид прыгнул.

И я встретила его удар

Глава 10. Призраки Азагора

Тинаэль

Прошла неделя.

Семь стандартных циклов Гелиос-Прайма, которые здесь называли днями, хотя никакого солнца над чёрными башнями не всходило. Вместо него были искусственные синие сумерки, сменявшиеся глубокой темнотой, которую эдмирийцы считали ночью. Я училась жить в этом ритме. Училась существовать в мире, который был мне чужд.

Моё тело больше не болело. Синтетика Рэма прижилась полностью, сплавилась с Праймом, стала моей. Я чувствовала каждое волокно, каждый нерв, каждый импульс. Иногда мне казалось, что я слышу, как течёт кровь в моих венах. Иногда — что я могу сосчитать отдельные клетки, из которых состоит моя кожа.

— Это нормально, — говорил Барт, когда я делилась с ним ощущениями. — Твой скан, твоя изначальная способность, усилилась вместе с Праймом. Теперь ты не просто видишь ауры. Ты видишь суть вещей. Их структуру. Их энергию.

— Это пугает.

— Это дар. Используй его.

Тренировки с Рэмом проходили каждый день. Мы начинали с простого: он выставлял против меня дроидов, а я училась использовать Власти. Сначала по одной. Потом по две. Потом по три одновременно.

Первой я освоила Власть над плотью.

Это было самое интуитивное из всех даров Прайма. Моё тело помнило боль, помнило вторжение синтетики, помнило каждое прикосновение щупалец Рэма. И теперь оно хотело защищаться.

— Сделай свою кожу твёрже, — говорил Рэм, стоя у края полигона. — Представь, что она становится бронёй.

Я закрывала глаза и представляла. Сначала ничего не происходило. Потом — лёгкое покалывание. А на третий день, когда дроид ударил меня в плечо тренировочным жезлом, я даже не почувствовала боли. Кожа стала серой, плотной, как застывший металл, и жезл соскользнул, не оставив следа.

— Хорошо, — произнёс Рэм, и я впервые услышала в его голосе что-то похожее на удовлетворение. — Теперь сделай себя невидимой.

Это оказалось сложнее. Невидимость требовала не изменения структуры кожи, а изменения её взаимодействия со светом. Я должна была заставить каждую клетку отражать лучи так, чтобы они огибали моё тело, не задерживаясь. Две недели ушло только на то, чтобы исчезла правая рука. Ещё три дня — чтобы исчезнуть полностью.

— Ты прозрачна, — констатировал Рэм, когда я впервые пропала с его сенсоров. — Мои сканеры тебя не видят. Тепловизоры — тоже. Ты стала призраком.

— Призраком, который может убивать, — ответила я, появляясь прямо перед ним.

Он не вздрогнул, но синие огни в его глазах мигнули чаще.

Следующей была Власть над материей. Её я осваивала дольше — она требовала концентрации, которой у меня не было в первые дни. Я пыталась сдвинуть с места куб из обсидианоподобного материала, который Рэм поставил в центре зала, и не могла. Пробовала телекинезом, представляя, как невидимая рука толкает предмет. Пробовала гравитацией, воображая, что меняю вес куба. Ничего не получалось.

— Ты думаешь как человек, — сказал Рэм на пятый день моих мучений. — Ты пытаешься приложить силу. Но Прайм — это не сила. Это воля. Ты не толкаешь предмет. Ты говоришь реальности, что предмет должен быть в другом месте.

— И как мне это сделать?

— Перестань думать. Начни чувствовать.

Я закрыла глаза и попыталась «почувствовать» куб. Представить, что он — часть меня. Что между нами нет расстояния. Что его молекулы — продолжение моих пальцев.

Куб дрогнул.

— Ещё, — прошептал Рэм.

Я сосредоточилась сильнее. Куб приподнялся на сантиметр. На два. На десять. Он висел в воздухе, подрагивая, и я чувствовала его вес не мышцами, а сознанием.

— Теперь раздави его.

Я сжала волю в кулак. Куб смялся, как бумажный, спрессовался в шар размером с яблоко и упал на пол с глухим стуком.

— Неплохо для начала, — произнёс Рэм, и его губы дрогнули в той самой почти-улыбке, которую я уже начинала узнавать.

Дальше пошли сложности. Власть над сознанием давалась мне труднее всего. Я могла читать поверхностные мысли — страх охранников, скуку лаборантов, любопытство Лин, когда она приносила мне еду. Но проникнуть глубже, в подсознание, в память, в саму суть — этого я пока не умела.

— Ты боишься, — сказал Рэм, когда я в очередной раз не смогла пробить его ментальные щиты. — Ты боишься того, что можешь увидеть в чужом разуме. Это нормально. Но чтобы управлять сознанием, ты должна сначала перестать бояться его.

— А ты не боишься? — спросила я. — Того, что я могу увидеть в твоём?

— Я не боюсь. Я хочу, чтобы ты попробовала.

Он стоял напротив меня — высокий, совершенный, невозможный. Его синие глаза смотрели прямо в мои, и я чувствовала: он действительно не боится. Он ждёт.

— Сними щиты, — сказала я.

— Они уже сняты.

Я вошла в его разум.

Это было похоже на погружение в ледяную воду. Сначала — шок. Потом — холод, пронизывающий до костей. А потом — бесконечность.

Разум Рэма не был похож на человеческий. Здесь не было хаоса эмоций, не было беспорядочных мыслей, не было внутреннего монолога. Всё было структурировано, разложено по полкам, подписано и датировано. Я видела его воспоминания — семь тысяч лет, спрессованные в кристаллы данных. Видела его планы — многоуровневые, с тысячами переменных. Видела его страхи — да, они были, глубоко-глубоко, под слоями синтетики и дисциплины.

И видела его одиночество.

Огромное, бескрайнее, как космос. Одиночество существа, которое прожило семь тысяч лет, но ни разу не встретило равного. Одиночество стратега, который всегда на шаг впереди всех. Одиночество того, кто не может умереть и не знает, зачем живёт.

Я вынырнула из его разума, задыхаясь.

— Ты... — прошептала я. — Ты одинок.

Он молчал. Его лицо было неподвижным, но синие огни в глазах потускнели.

— Да, — произнёс он наконец. — Я одинок. Это то, чего не исправить технологиями.

— Почему ты показал мне это?

— Потому что ты спросила. И потому что я не лгу.

С этого дня что-то изменилось. Не между нами — между нами всё оставалось прежним: ненависть, интерес, напряжение. Но что-то изменилось во мне. Я перестала видеть в нём только врага. Он стал чем-то большим. Чем-то, чему я не могла подобрать названия.

— Ты влюбляешься, — сказал Барт однажды ночью, когда я лежала без сна.

— Что?

— Я чувствую твои эмоции, Тина. Я внутри тебя, забыла? Ты влюбляешься в него. В этого металлического ублюдка, который убил твою семью.

— Это не так.

— Тогда что это?

Я молчала. Потому что не знала ответа.

На восьмой день тренировок всё изменилось.

Рэм пришёл в тренировочный зал раньше обычного. Я заметила это сразу — он никогда не опаздывал и никогда не приходил раньше. Он был пунктуален до миллисекунды. А сегодня что-то сдвинулось.

— Что случилось? — спросила я.

— У меня для тебя новости. Два типа. Хорошие и плохие.

— Начинай с плохих.

— Плохие новости: твой отец мёртв. Это ты знаешь. Но твоя мать, Таврия... — он сделал паузу. — Она выжила.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось с утроенной силой.

— Что?!

— Она выжила во время штурма. Её целительские способности позволили ей регенерировать после попадания нашего оружия. Она была без сознания, но жива. Её нашли в руинах лаборатории через двое суток после атаки.

— Где она? — я бросилась к Рэму, схватила его за верхние руки, не контролируя силу. — Где моя мать?!

— В этом и заключаются хорошие новости. Она здесь. На Гелиос-Прайме. В Вивариуме.

Мир покачнулся. Я отпустила его руки и отступила на шаг.

— Ты... ты держишь её здесь? Как пленницу?

— Да. Но условия её содержания значительно лучше, чем твои в первые дни. Она в исследовательском крыле. Её способности к регенерации представляют огромный интерес для наших учёных. Но она жива, Тинаэль. Твоя мать жива.

Я не знала, что чувствовать. Радость? Гнев? Облегчение? Ужас? Всё смешалось в один оглушительный коктейль, и я стояла посреди зала, не в силах пошевелиться.

— Я хочу её видеть.

— Я знал, что ты это скажешь. Поэтому пришёл раньше. Идём.

Мы шли по коридорам Вивариума, и я чувствовала, как дрожит каждый мускул в моём теле. Мама. Моя мама. Она жива. Она здесь. После всего, что я пережила, после пыток и синтетики, после Прайма и тренировок — она здесь, в нескольких минутах ходьбы.

Исследовательское крыло отличалось от главного зала. Здесь не было прозрачных стен с застывшими существами. Здесь были обычные двери, палаты, лаборатории. Мы остановились перед одной из дверей, и Рэм приложил ладонь к панели.

— Она не знает, что ты здесь, — сказал он. — Она думает, что ты мертва. Я решил, что ты сама должна рассказать.

— Почему? Почему ты не сказал ей?

— Потому что это не моя новость. Это твоя.

Он нажал на панель. Дверь открылась.

И я вошла.

Палата была небольшой, но светлой — насколько это возможно в мире без солнца. У стены стояла кровать. У окна — стол. На столе — пробирки и какие-то медицинские инструменты.

А у окна спиной ко мне стояла женщина.

Моя мать.

Она обернулась на звук шагов, и я увидела её лицо. Оно было таким же, как всегда, — спокойным, чуть усталым, с тонкими морщинками вокруг глаз. Но в этих глазах, серых и прозрачных, как у меня, стояла такая боль, что я едва не задохнулась.

— Здравствуйте, — произнесла она ровным голосом, явно не узнавая меня. — Вы новый сотрудник? Я Таврия Велш. У вас есть вопросы по моим целительским протоколам?

Она не узнала меня.

Конечно, не узнала. За эти недели я изменилась. Синтетика изменила мою осанку, походку, даже черты лица стали острее. Прайм изменил мою ауру — она больше не была бледно-голубой, как у обычного человека, а светилась белым, как у девяти древних сущностей. Я стала другой. Чужой.

— Мама, — сказала я, и голос сорвался.

Она замерла. Её лицо побледнело. Рука, державшая пробирку, задрожала.

— Что... что вы сказали?

— Мама, это я. Тинаэль.

Пробирка выпала из её пальцев и разбилась о пол. Таврия Велш смотрела на меня расширенными глазами, и я видела, как её аура — золотая с чёрными пятнами, аура высшего мага — пульсирует от потрясения.

— Этого не может быть, — прошептала она. — Мне сказали, что ты мертва. Мне показали запись. Корабль Ноэля... его сбили. Ты не могла выжить.

— Я выжила, мама. Я здесь.

— Нет. — Она отступила к стене. — Нет, это невозможно. Ты не Тина. Ты... кто ты? Что ты такое?

Я посмотрела на себя её глазами. И поняла, что она видит.

Девушку, похожую на её дочь, но не её. Слишком высокую — синтетика вытянула позвоночник на несколько сантиметров. Слишком прямую — осанка изменилась. Слишком бледную — кожа светилась изнутри. Слишком чужую — глаза горели белым, а не серым.

— Это я, мама, — повторила я, делая шаг к ней. — Я изменилась. Но это я.

— Не подходи!

Она выставила руку вперёд, и я почувствовала, как вокруг неё сгущается защитное поле. Целительский барьер, которому она учила меня в детстве. Я могла бы пробить его одним усилием воли — Прайм был сильнее. Но я остановилась.

— Тинаэль умерла, — произнесла она, и по её щекам потекли слёзы. — Моя дочь умерла. А ты — копия. Подделка. Эксперимент. Что они с тобой сделали? Зачем ты пришла?

— Я пришла, потому что ты моя мать. Потому что я люблю тебя. Потому что я думала, что ты умерла, а теперь узнала, что ты жива, и я...

— Замолчи! — Её голос сорвался на крик. — Не говори со мной голосом моей дочери! Ты не она!

Я стояла посреди палаты и не знала, что делать. Я прошла через ад. Я пережила пытки и перестройку тела. Я стала существом, какого не было в истории вселенной. Но сейчас, глядя на мать, которая отказывалась меня узнавать, я чувствовала себя беспомощной, как ребёнок.

— Мама, посмотри на меня, — сказала я тихо. — Посмотри не глазами. Посмотри сердцем.

Она замерла. Её аура дрогнула. Я знала: она использует свою способность, ту самую, о которой говорила Биша. Способность слышать тело. Чувствовать боль.

— Твоё тело... — прошептала она. — Оно другое. Но внутри... внутри боль. Такая же, как у...

— Как у твоей дочери, — закончила я. — Да, мама. Это я.

Барьер рухнул.

Таврия Велш бросилась ко мне и схватила в объятия, и мы стояли так — две женщины, мать и дочь, — посреди эдмирийской лаборатории, в мире, который стал для нас тюрьмой. Мы стояли и плакали, и я чувствовала, как её слёзы падают на моё плечо.

— Они сказали, что ты мертва, — шептала она. — Сказали, что корабль Ноэля сбили. Я поверила. Я сдалась. Я прекратила бороться.

— Не сдавайся, мама. Я здесь. Я жива. И я стала сильнее.

— Что они с тобой сделали?

— Многое. Но это не важно. Важно, что мы вместе.

Мы простояли так долго — я не знаю, сколько времени прошло. Потом мама отстранилась и посмотрела на меня мокрыми глазами.

— Твой отец, — произнесла она. — Раймонд...

— Я знаю, мама.

— Он погиб, защищая меня. Он закрыл меня своим телом, когда ударило их оружие. Я пыталась его исцелить, но...

— Не надо, — я сжала её руки. — Не сейчас. Мы поговорим об этом позже. Сейчас главное — мы живы. Обе.

Дверь открылась, и в палату вошёл Рэм. Мама вздрогнула и инстинктивно заслонила меня собой — жест, который я помнила с детства.

— Это он? — спросила она. — Тот, кто это сделал?

— Да, — ответила я, глядя на Рэма. — Это Верховный Тактик Рэм. Он мой... — я запнулась. — Сложно объяснить.

— Я тот, кто убил твоего мужа, Таврия Велш, — произнёс Рэм ровным голосом. — И я тот, кто пробудил в твоей дочери силу, способную изменить вселенную. Ты можешь ненавидеть меня. Это логично. Но сейчас я здесь, чтобы сказать: вы обе свободны в пределах Вивариума. Вы можете видеться. Разговаривать. Быть вместе.

— Почему? — спросила мама, и её голос был твёрдым, несмотря на слёзы. — Почему ты это делаешь?

— Потому что твоя дочь попросила.

Я посмотрела на Рэма — на его безупречное лицо, на синие глаза, на четыре руки, сложенные в нейтральном жесте. Он сказал «попросила». Не «потребовала». Не «поставила условие». Попросила. И он выполнил.

— Спасибо, — сказала я одними губами.

Он чуть наклонил голову — единственный доступный ему жест признательности.

И вышел, оставив нас вдвоём.

Глава 11. Имя матери

Тинаэль

Мы проговорили всю ночь.

Мама сидела на краю койки, поджав под себя ноги — совсем как в детстве, когда рассказывала мне сказки перед сном. Только теперь сказок не было. Была реальность — страшная, кровавая, необратимая.

Я рассказала ей всё. О побеге через чёрный ход. О Бише — женщине, которая отдала за меня жизнь. О Барте, который пожертвовал собой, чтобы спасти нас от погони. О пленении на разведочной точке. О первых днях в Вивариуме — пытках холодом, болью, внедрении синтетики. О Рэме. О Прайме. О девяти сущностях, которые теперь жили во мне.

Мама слушала молча. Только иногда сжимала мою руку — до боли, до хруста костей. И тогда я замолкала, давая ей время переварить услышанное.

— Прайм, — произнесла она, когда я закончила. — Твой отец искал его всю жизнь. Он знал, что сила Велшей существует. Знал, что она спит в нашей крови. Но он так и не смог её пробудить. А ты смогла.

— Это не моя заслуга, мама. Это сделал Рэм. Его пытки. Его синтетика. Его одержимость. Если бы не он, я бы никогда не открыла эту дверь.

— Значит, он — ключ?

— Он — катализатор. Так он сам говорит.

Мама встала и подошла к окну. За прозрачной панелью расстилался чёрный пейзаж Гелиос-Прайма — башни, магистрали, синие огни. Где-то вдалеке, на горизонте, пульсировала алая полоса — остаточная энергия ядра, запертого в недрах планеты.

— Ты сказала, что он убил твоего отца.

— Да.

— И ты... ты можешь находиться с ним в одной комнате? Говорить с ним? Тренироваться?

Я помолчала, подбирая слова.

— Когда я смотрю на него, я вижу убийцу. Чудовище. Того, кто лишил меня отца. Но я вижу и другое. Того, кто дал мне силу. Того, кто семь тысяч лет ищет смысл. Того, кто одинок так, как никто во вселенной.

— Ты его жалеешь?

— Не знаю. Может быть. Но это не отменяет того, что он сделал. Я убью его, мама. Когда придёт время. Просто... не сейчас.

Она повернулась ко мне, и её глаза — мои глаза — смотрели с пониманием.

— Ты изменилась, Тина. Не только телом. Ты стала старше. Жёстче. Мудрее.

— Мне пришлось.

— Я знаю. — Она вернулась на койку и взяла мои руки в свои. — Я тоже изменилась. Когда мне сказали, что ты мертва, я перестала сопротивляться. Позволила им изучать меня. Думала — какая разница? Мужа убили. Дочь убили. Сына убили два года назад. Зачем жить?

— Мама...

— Но теперь ты здесь. И я понимаю: я нужна тебе. Ты — всё, что у меня осталось. И я буду бороться. Ради тебя.

Мы сидели, держась за руки, и молчали. Слова были не нужны.

А потом я услышала голос Барта.

— Тина, у нас проблемы.

— Что такое?

— Твоя мама. Её аура... я сканирую её с того момента, как мы вошли. И есть кое-что, что ты должна знать.

— Что?

— Она блокирует эмоции. Не все, но самые сильные. Горе. Ярость. Страх. Она целитель — она умеет это делать. Но блок стоит так долго, что он разрушает её изнутри.

Я посмотрела на маму. Она сидела спокойная, умиротворённая — и это спокойствие вдруг показалось мне неестественным. Она только что узнала, что её дочь жива. Она только что услышала о пытках и перерождении. Она должна была кричать, плакать, проклинать. А она улыбалась.

— Мама, — сказала я осторожно. — Что ты чувствуешь?

— Радость, — ответила она. — Ты жива. Это главное.

— А кроме радости?

— Ничего. Я заблокировала всё остальное. Иначе я бы не выжила.

Я сжала её руки крепче.

— Сними блок.

— Что?

— Сними блок, мама. Позволь себе почувствовать. Я здесь. Я выдержу. Мы выдержим вместе.

Она колебалась. Её пальцы дрожали в моих ладонях.

— Тина, ты не понимаешь. Если я сниму блок... это будет лавина. Я не справлюсь.

— Справишься. Ты — Таврия Велш. Ты пережила клиническую смерть. Ты пробудила две способности в один день. Ты сильнее, чем думаешь. И я рядом. Позволь себе.

Она закрыла глаза. Я видела, как её аура начала меняться. Золотой цвет тускнел, чёрные пятна расширялись. Из груди вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее. Звук, который издаёт раненое животное.

А потом она заплакала.

Это были не те тихие слёзы, что текли по её щекам, когда она отказывалась меня узнавать. Это были рыдания — глубокие, сотрясающие всё тело, идущие откуда-то из самого центра её существа. Она плакала о муже, которого убила эдмирийская молния. О сыне, который сгорел в падающем корабле два года назад. О дочери, которую она считала мёртвой. О себе — о той Таврии, которая умерла вместе с ними.

Я обняла её и держала, пока она кричала. Кричала о том, что потеряла всё. Что её мир рухнул. Что она не хочет жить, но должна — ради меня. Кричала, пока не сорвала голос, а потом просто лежала у меня на руках, обессиленная, опустошённая, но живая.

— Я здесь, мама. Я с тобой.

— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста, не уходи.

— Не уйду. Никогда.

Мы уснули вместе на узкой койке, как в детстве, когда мне снились кошмары и мама приходила, чтобы прогнать их. Только теперь кошмары были реальностью, а мама была той, кто нуждался в защите.

Утром я проснулась первой. Мама ещё спала — её аура стала ровнее, спокойнее, чёрные пятна уменьшились. Блок был снят. Боль вышла наружу. Теперь начнётся исцеление.

Я осторожно встала и вышла в коридор.

Рэм ждал меня у двери.

— Ты стоял здесь всю ночь? — спросила я.

— Не всю. Только последние четыре часа.

— Зачем?

— Я анализировал эмоциональные всплески. Твоей матери нужна была разрядка. Если бы она не сняла блок, её нервная система разрушилась бы через два-три месяца. Ты спасла ей жизнь.

— Ты мог сказать это раньше.

— Ты бы мне не поверила.

Я хотела возразить, но поняла: он прав. Ещё неделю назад я бы не поверила ни одному его слову. А сейчас стою и слушаю.

— Что дальше? — спросила я.

— Дальше — завтрак. Потом — тренировка. Твоя мать пока останется здесь. Ей нужно восстановиться. А тебе нужно продолжать учиться. Прайм — это не только сила. Это ещё и контроль. Если ты не научишься контролировать его, он начнёт контролировать тебя.

— Ты говоришь как наставник.

— Я — стратег. Моя задача — максимально эффективно использовать доступные ресурсы. Ты — ресурс. Но... — он сделал паузу, — ты также кое-что другое.

— Что?

— Не здесь. Не сейчас. Идём.

Он развернулся и пошёл по коридору. Я последовала за ним, думая о том, что он сказал. «Ты также кое-что другое». Что это значило? И почему его голос дрогнул, когда он произносил эти слова?

Мы пришли в тренировочный зал. Сегодня он был пуст — ни дроидов, ни мишеней, ни силовых барьеров. Только мы вдвоём.

— Сегодня ты будешь драться со мной, — объявил Рэм, останавливаясь в центре зала. — Не с дроидами. Не с симуляциями. Со мной. Настоящим.

— Ты уверен?

— Я никогда ни в чём не уверен. Я просчитываю вероятности. Вероятность того, что ты убьёшь меня в этом бою, составляет четыре целых семь десятых процента. Это приемлемый риск.

— Четыре и семь — это довольно много для тебя, да?

— Для меня любая вероятность выше нуля — повод для беспокойства. Но я готов рискнуть. Ради науки.

— Ради науки?

— Ради тебя.

Он скинул тунику, оставшись в одном облегающем доспехе. Я впервые видела его тело полностью — не скрытое одеждой, не искажённое расстоянием. Четыре руки. Широкие плечи, сужающиеся к талии. Торс, покрытый синими прожилками, пульсирующими в такт энергетическому ядру. Идеальная геометрия мышц, созданных не природой, а инженерией.

— Ты прекрасна, — сказал он, глядя на меня. — Я говорил это раньше. Но теперь я вижу тебя полностью. Твою новую суть. И она... завораживает.

Я не ответила. Просто встала в боевую стойку, чувствуя, как внутри просыпается Прайм.

— Начали.

Он атаковал первым — все четыре руки пришли в движение одновременно. Две верхние нанесли прямой удар, две нижние — боковой. Я ушла в сторону, используя Власть над временем. Мир замедлился — я видела каждое движение Рэма, каждый поворот его суставов, каждый импульс в синтетических мышцах.

Я ответила Властью над материей. Пол под ногами Рэма вздыбился, превращаясь в вязкую массу. Он потерял равновесие на долю секунды — но этого хватило. Я метнулась к нему, сокращая дистанцию, и нанесла удар.

Кулак встретился с его грудью — и замер, не пробив броню. Рэм перехватил мою руку одной из нижних и отшвырнул меня в сторону. Я пролетела через ползала и врезалась в стену. Было больно, но боль тут же ушла — Власть над плотью включила регенерацию.

— Хорошо, — произнёс Рэм. — Скорость у тебя уже на уровне. Теперь — сила.

Он двинулся на меня, и в его руках появилось оружие — не тренировочное, а настоящее. Синие клинки, сотканные из чистой энергии, выдвинулись из предплечий.

— А это не слишком? — спросила я.

— Если ты пробудила Прайма, ты должна уметь защищаться. Защищайся.

Он атаковал, и клинки запели в воздухе. Я уклонялась, отступала, использовала невидимость, чтобы исчезать и появляться в другом месте. Но Рэм был быстрее. Он предугадывал мои движения за секунду до того, как я их совершала.

— Ты читаешь мои мысли! — крикнула я, уходя от очередного удара.

— Я стратег. Мне не нужно читать мысли, чтобы предсказать действия противника. Достаточно знать его паттерны.

— Тогда лови новый паттерн!

Я остановилась и перестала уклоняться. Вместо этого я применила Власть над энергией. Из моих ладоней вырвались белые молнии — не синие, как у эдмирийцев, а белые, чистые, абсолютные. Они ударили в Рэма, и он впервые за бой отступил.

— Интересно, — произнёс он, глядя на дымящийся доспех. — Ты адаптируешься быстрее, чем я рассчитывал.

— Я полна сюрпризов.

Я атаковала снова. Молнии сменялись силовыми полями, поля — гравитационными ловушками. Я использовала все Власти, которые освоила, и с каждым ударом чувствовала, как они сплавляются в единый поток. Прайм внутри меня гудел, как трансформатор, и я понимала: ещё немного — и я смогу всё.

Но Рэм тоже не стоял на месте. Он использовал своё тело как оружие — все четыре руки, все десять пальцев, все мышцы и сухожилия. Его клинки рассекали воздух, его движения были безупречны. Он был машиной для убийства, и он был прекрасен.

Мы кружили по залу, нанося удары и уклоняясь. Это был танец — смертельный, яростный, но танец. Два хищника, два совершенных существа, два создания, которые не должны были встретиться, но встретились.

Бой закончился внезапно.

Я прижала Рэма к стене, заблокировав все четыре руки гравитационным полем. Моя ладонь лежала на его энергетическом ядре — там, где у людей находится сердце. Я чувствовала его пульсацию — быструю, рваную. Он был напуган. Или возбуждён. Или и то и другое.

— Четыре и семь десятых, — произнесла я, тяжело дыша. — Ты говорил, что это вероятность моей победы. Ты ошибся.

— Я не ошибся. Я намеренно занизил цифру, чтобы ты не расслаблялась.

— Ты соврал?

— Я стратегически скорректировал данные. Это не ложь. Это тактика.

Я рассмеялась — не зло, не торжествующе, а искренне. Он, убийца моей семьи, пытался меня мотивировать, занижая мои шансы на победу.

— Ты невозможен, — сказала я, всё ещё удерживая руку на его ядре.

— Ты тоже.

Мы смотрели друг на друга — я снизу вверх, он сверху вниз, — и воздух между нами накалился до предела. Я чувствовала его энергию. Он чувствовал мою. И это было... опьяняюще.

— Я могла бы убить тебя прямо сейчас, — прошептала я. — Одно движение — и твоё ядро остановится.

— Я знаю.

— Почему ты не боишься?

— Потому что ты этого не сделаешь.

— Откуда такая уверенность?

Он помолчал. Синие огни в его глазах пульсировали медленно, гипнотически.

— Потому что я знаю тебя, Тинаэль. Я изучал тебя неделями. Твоё тело. Твой разум. Твои страхи. Твои желания. Ты не убьёшь меня сейчас. Ты хочешь, чтобы я видел твой триумф. Хочешь, чтобы я знал, что проиграл. А для этого я должен быть жив.

— Ты слишком хорошо меня изучил.

— Это моя работа.

Я убрала руку. Гравитационное поле рассеялось. Рэм опустился на пол, всё ещё прижатый к стене, но уже свободный.

— Ничья? — предложил он.

— Ничья, — согласилась я.

Мы стояли посреди разрушенного тренировочного зала — пол вздыблен, стены в выбоинах, воздух пропитан озоном и энергией. И мы смотрели друг на друга так, как смотрят равные. Не враги. Не пленница и тюремщик. А два существа, которые нашли друг в друге то, чего не могли найти нигде во вселенной.

— Тинаэль, — произнёс он медленно, будто пробуя моё имя на вкус. — Когда ты пробудилась, я думал, что ты просто оружие. Самое мощное оружие в истории. Но теперь я понимаю: ты — не оружие.

— А кто я?

— Ты — ответ.

— На какой вопрос?

— На тот, который я не мог сформулировать семь тысяч лет. Зачем я живу.

Я молчала. Его слова падали в тишину, как капли ртути — тяжёлые, плотные, значимые.

— Я убил твоего отца, — продолжил он. — Я пытал тебя. Я делал вещи, за которые нет прощения. Но я не жалею. Потому что если бы я их не сделал, ты бы не стала собой. И я бы никогда не узнал, каково это — встретить равного.

— Ты говоришь как влюблённый.

— Возможно, — он чуть наклонил голову. — Я не знаю, что такое любовь. Моя раса утратила это понятие. Но если любовь — это когда присутствие другого существа заставляет твоё ядро биться чаще... тогда да. Тогда я влюблён.

Я подошла к нему вплотную. Теперь между нами не было и сантиметра. Я чувствовала исходящий от него жар — его синтетическое тело работало на пределе, перерабатывая энергию боя.

— Я ненавижу тебя, — сказала я. — За то, что ты сделал. За то, кем ты был. За то, кем ты остаёшься.

— Я знаю.

— Но я больше не хочу тебя убивать.

Он замер. Его синие глаза вспыхнули ярче.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты жил. Чтобы помнил. Чтобы каждый день смотрел на меня и знал: ты создал меня, но не контролируешь. Ты пробудил силу, но она не твоя. Ты — причина моего рождения, но ты никогда не станешь моим хозяином.

— Я никогда и не хотел быть твоим хозяином.

— А чего ты хочешь?

Он помолчал. Его дыхание — размеренное, искусственное — сбилось на долю секунды.

— Я хочу быть рядом. Когда ты будешь менять миры. Когда будешь создавать и разрушать. Когда будешь смеяться и плакать. Я хочу видеть это. Записывать. Помнить. Потому что ты — самое значительное событие в моей жизни за семь тысяч лет. И я не готов это терять.

Он протянул руку — одну из верхних — и почти коснулся моего лица. Почти. Как в тот день, когда я лежала прикованная к креслу на «Катализаторе». Но теперь всё было иначе. Теперь я не отшатнулась.

— Можно? — спросил он.

— Зачем?

— Я хочу знать, какая ты на ощупь. Не как образец. Не как эксперимент. Как женщина.

Я взяла его руку и прижала к своей щеке. Его пальцы были холодными — синтетика, — но касание было осторожным, почти невесомым. Так трогают что-то хрупкое. Что-то ценное. Что-то, чего боишься сломать.

— Тёплая, — прошептал он. — Живая. Настоящая.

— А ты?

— Что — я?

— Ты тёплый? Живой? Настоящий?

Он убрал руку и отступил на шаг.

— Я не знаю. Я был машиной так долго, что забыл, каково это — чувствовать. Но когда я с тобой... что-то меняется. Что-то внутри. Я не могу это объяснить.

— Попробуй.

— Это как если бы семь тысяч лет я спал. А ты разбудила меня.

Мы стояли в разрушенном зале, и я поняла: пути назад нет. Я больше не могу притворяться, что он — просто враг. Он стал чем-то большим. Чем-то, чему я пока не могла подобрать название.

Но я знала: мама не поймёт. Барт не поймёт. Никто не поймёт. То, что происходит между мной и Рэмом, — это наше. Только наше.

— Завтра, — сказала я. — Завтра мы продолжим тренировку. И я расскажу тебе о Власти над временем.

— Я буду ждать.

Он повернулся и пошёл к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Тинаэль.

— Да?

— Твоя мать назвала тебя в честь своей бабушки. Тинаэль означает «та, что видит истину». Ты знала об этом?

— Знала.

— Теперь ты действительно видишь истину. Ты видишь меня. Так, как никто не видел за семь тысяч лет. Спасибо.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась одна посреди зала, прижимая руку к щеке — туда, где всё ещё ощущался холодок его пальцев. Сердце билось часто, а голос Барта в голове произнёс всего одно слово.

— Ну вот.

— Что «вот»?

— Ты влюбилась.

— Нет.

— Да. Я внутри тебя, Тина. Я чувствую каждую эмоцию. И это — влюблённость. Не ненависть. Не жажда мести. Влюблённость.

Я молчала, потому что не могла возразить.

— Это меняет дело?

— Нет, — ответила я твёрдо. — Это ничего не меняет. Я всё ещё помню, что он сделал. Я всё ещё хочу справедливости. Но...

— Но что?

— Но, может быть, справедливость — это не всегда смерть. Может быть, есть другие пути.

— Например?

— Например, сделать так, чтобы он изменился. По-настоящему. Чтобы он стал не просто стратегом, а кем-то большим. Чтобы он понял, что такое человечность.

— Амбициозно.

— У меня в крови девять Праймов. Я справлюсь.

Барт тихо рассмеялся.

— Знаешь, Тина, иногда я рад, что попал в тебя, а не в кого-то другого. С тобой не соскучишься.

— Спасибо, Барт.

— Всегда пожалуйста. А теперь иди к матери. Ей нужно, чтобы ты была рядом.

Я пошла к двери. В голове крутились мысли — о Рэме, о маме, о будущем. Я не знала, что будет дальше. Но я знала одно: я больше не пленница. Я — сила, с которой приходится считаться. И я изменю этот мир.

Даже если для этого придётся изменить себя.

Глава 12. Разлом

Тинаэль

Тревога взвыла посреди ночного цикла.

Я спала в палате матери, свернувшись в кресле у её койки. После вчерашнего разговора и снятия блока Таврия провалилась в глубокий, целительный сон — первый за много недель. Я не хотела её тревожить и осталась рядом, просто чтобы быть.

А потом сирена разорвала тишину.

Звук был низким, утробным — не тот, что оповещал о начале тренировки или смене цикла. Этот звук я слышала только однажды: когда эдмирийцы атаковали Азагор. Боевая тревога.

— Барт!

— Уже анализирую, — его голос был напряжён. — Множественные объекты в атмосфере Гелиос-Прайма. Не эдмирийские. Чужие. Они прорвали орбитальную защиту.

— Кто?

— Не знаю. Но их сигнатуры... они похожи на те, что были при атаке на Азагор. И ещё что-то. Что-то новое.

Мама проснулась и села на койке. Её лицо было бледным, но взгляд — ясным.

— Что происходит?

— Нападение. На Гелиос-Прайм кто-то напал.

— Кто?

— Пока не знаю.

Дверь в палату открылась, и вошёл Рэм. Он был в полном боевом облачении — не в тренировочном доспехе, а в тяжёлой броне, которую я никогда раньше не видела. Все четыре руки были оснащены оружием. Синие огни в глазах горели ярко, как никогда.

— Тинаэль. Таврия. Вы должны немедленно пройти в убежище.

— Что случилось? — спросила я, вставая.

— Вторжение. Цивилизация, называющая себя Скиадан. Мы знали о них, но не ожидали атаки так скоро.

— Скиадан?

— Тёмные странники. Они — противоположность нам. Если мы заменили органику синтетикой, то они заменили синтетику... чем-то иным. Они используют живые технологии. Биокорабли. Биооружие. Они — рой.

Новый взрыв сотряс башню. Стены задрожали, с потолка посыпалась пыль. Я схватила маму за руку и потянула к двери.

— Где убежище?

— Уровень минус двенадцать. Я провожу.

Мы побежали по коридорам. Вокруг царил хаос: эдмирийские солдаты занимали боевые позиции, учёные эвакуировали образцы, сирены выли не переставая. Я никогда не видела эдмирийцев такими... встревоженными. Их движения, обычно точные и выверенные, стали резкими, дёргаными. Они боялись.

— Рэм, кто такие Скиадан? — крикнула я на бегу. — Почему ты не рассказывал о них?

— Потому что они — наш самый страшный враг. Мы воюем с ними уже десять тысяч лет. Они уничтожили семь наших колоний. Они — причина, по которой мы начали модифицировать себя.

— И теперь они нашли вас здесь?

— Не просто нашли. Они пришли за мной. И за тобой.

— Что?!

Мы добежали до лифтовой платформы. Рэм приложил ладонь к панели, и платформа начала спускаться, быстро, но плавно.

— Скиадан чувствуют энергию, — объяснил он, пока мы опускались в недра планеты. — Они — коллективный разум. Рой. И они ощутили твоё пробуждение. Прайм — это всплеск энергии такого масштаба, что его невозможно скрыть. Они пришли за тобой, Тинаэль. Чтобы поглотить. Чтобы изучить. Чтобы использовать.

— Значит, я — причина нападения?

— Ты — катализатор. Но не причина. Они атаковали бы нас рано или поздно. Просто твоё пробуждение ускорило события.

Платформа остановилась. Мы вышли в огромный подземный зал, заполненный эвакуационными капсулами. Здесь уже были десятки эдмирийцев — гражданских, учёных, техников. И среди них — несколько людей, которых я видела в Вивариуме. Выжившие с Азагора.

— Это убежище, — произнёс Рэм. — Оно защищено силовыми полями, способными выдержать прямой ядерный удар. Вы будете здесь в безопасности.

— А ты?

Он посмотрел на меня, и в его синих глазах я увидела то, чего не ожидала. Решимость. И прощание.

— Я должен возглавить оборону. Если Скиадан пробьются к ядру планеты, Гелиос-Прайм будет уничтожен. Я не могу этого допустить.

— Тогда я иду с тобой.

— Нет.

— Рэм...

— Нет, Тинаэль. Ты нужна здесь. Твоя мать нуждается в тебе. Выжившие с Азагора нуждаются в тебе. Ты — Прайм, но ты ещё не готова к битве такого масштаба. Ты не видела, на что способны Скиадан. Я видел. И я не позволю тебе погибнуть в первый же день.

— Ты не можешь мне приказывать. Я не твоя пленница.

— Ты не пленница. Ты... — он запнулся. — Ты — единственное, что имеет значение.

Я замерла. В зале было шумно — крики, сирены, плач детей, — но его слова прозвучали так отчётливо, будто мы были одни.

— Что ты сказал?

— Я сказал: ты — единственное, что имеет значение. Не Империя. Не Вивариум. Не моя жизнь. Ты. Потому что ты — будущее. Ты можешь изменить всё. И если ради твоего спасения нужно пожертвовать Гелиос-Праймом, я пожертвую Гелиос-Праймом.

— Рэм...

— Послушай меня. — Он взял моё лицо в свои ладони — верхнюю пару, — и прижался лбом к моему лбу. Его металлическая кожа была холодной, но дыхание — горячим. — Если я не вернусь, ты должна бежать. В убежище есть корабль. Небольшой, но быстрый. Барт знает, как им управлять. Улетайте. Найдите безопасное место. И живи.

— Я не оставлю тебя.

— Ты обещала убить меня, помнишь? — его губы дрогнули в знакомой почти-улыбке. — Ты не можешь убить меня, если я погибну от рук Скиадан. Это будет нарушением твоего обещания.

— Ты правда сейчас шутишь? Во время вторжения?

— Я стратег. Я использую любые аргументы.

Новый взрыв — ближе, сильнее. Стены убежища задрожали, и несколько капсул сорвались с креплений.

— Мне пора. — Он отпустил моё лицо и отступил на шаг. — Оставайся здесь. Защищай людей. Если я не вернусь через шесть часов — уходи.

— Рэм!

Но он уже бежал к лифтовой платформе. Последнее, что я видела, — его силуэт в тяжёлой броне, исчезающий в синем свете.

А потом дверь закрылась.

Шесть часов.

Я сидела на полу убежища, прижавшись спиной к холодной стене. Мама была рядом — она помогала раненым, используя свои целительские способности. Её руки светились золотом, и под их светом затягивались раны, останавливались кровотечения, уходила боль. Я смотрела на неё и думала: вот оно, истинное предназначение силы. Не разрушать. Исцелять.

— Тина, — позвал Барт. — Я анализирую данные с поверхности. Всё плохо.

— Насколько плохо?

— Скиадан прорвали внешний периметр. Они внутри башен. Их биокорабли вгрызаются в структуру планеты. Если так пойдёт дальше, через три-четыре часа они доберутся до ядра.

— А Рэм?

— Жив. Его сигнатура активна. Он на передовой. Но его силы тают.

Я встала.

— Тина, — голос Барта стал жёстким. — Что ты задумала?

— То, что должна.

— Нет. Ты слышала, что сказал Рэм. Ты не готова.

— Я никогда не буду готова, Барт. Прайм — это не то, к чему можно подготовиться. Это то, чем нужно быть. И сейчас, если я не выйду на поверхность, все эти люди погибнут. Мама погибнет. Выжившие с Азагора. Эдмирийцы. Все.

— А если погибнешь ты?

— Значит, такова цена.

Я подошла к маме. Она как раз закончила исцелять молодого эдмирийского техника и вытирала руки.

— Мама.

— Я знаю, — сказала она, не оборачиваясь. — Я чувствую. Ты хочешь идти туда.

— Я должна.

— Я потеряла сына. Потеряла мужа. Я не могу потерять и тебя.

— Ты не потеряешь. — Я обняла её сзади, прижавшись щекой к её спине. — Я — Прайм. Я сильнее, чем ты думаешь. Я вернусь.

— Тина...

— Обещаю.

Она повернулась и посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала.

— Твой отец гордился бы тобой, — произнесла она. — И я горжусь.

— Я люблю тебя, мама.

— Иди. И возвращайся.

Я поцеловала её в щёку и побежала к лифтовой платформе.

Поверхность Гелиос-Прайма встретила меня адом.

Чёрные башни горели — синим, эдмирийским огнём и зелёным, биолюминесцентным, который источали корабли Скиадан. Небо над планетой было закрыто тучами — не облаками, а роем живых существ, которые кружили, сталкивались, сливались в огромные формы и снова распадались.

— Барт, где Рэм?

— Северная башня, сектор семь. Он окружён. Двенадцать биоформ. Я покажу дорогу.

Я побежала. Власть над временем ускорила мои движения, Власть над плотью сделала тело неуязвимым для мелких осколков и обломков. Я мчалась по разрушенным магистралям, перепрыгивала через трещины в коре планеты, уклонялась от падающих обломков.

Вокруг меня шёл бой. Эдмирийские солдаты сражались с существами, которых я не могла описать. Скиадан не имели постоянной формы. Они были текучими, изменчивыми — то похожими на щупальца, то на крылья, то на сгустки протоплазмы с сотнями глаз. Их тела светились изнутри ядовито-зелёным, и этот свет прожигал металл и камень.

Я ворвалась в сектор семь и увидела Рэма.

Он стоял спиной к стене, окружённый дюжиной биоформ. Его броня была повреждена, два клинка сломаны, из левого плеча сочилась синяя жидкость — его кровь. Но он продолжал сражаться. Две оставшиеся руки держали энергетические клинки, и каждое его движение было точным, смертоносным, безупречным.

Но их было слишком много.

— Рэм!

Он обернулся на мой крик — и в его глазах я увидела не радость, а ужас.

— Тинаэль! Я приказал тебе оставаться в убежище!

— Я не твоя пленница, забыл?

Я встала рядом с ним, спиной к спине, и выпустила Власть над энергией. Белые молнии ударили в ближайшую биоформу, и она взорвалась фонтаном зелёной слизи.

— Красиво, — прокомментировал Рэм, отбивая атаку другой твари.

— Это только начало.

Бой длился вечность. Или несколько минут — время в бою течёт иначе. Я использовала всё, чему научилась. Власть над материей дробила костяные выросты Скиадан. Власть над сознанием сбивала их коллективный разум, создавая помехи в их роевой связи. Власть над плотью залечивала раны — мои и Рэма.

Мы сражались как единое целое. Он прикрывал мои фланги — я прикрывала его. Он атаковал в ближнем бою — я била издалека. Его тактический гений и моя сырая сила сплавились в идеальный боевой механизм.

И мы побеждали.

Одну за другой биоформы падали, разрубленные, сожжённые, разорванные. Их зелёная кровь заливала платформу, шипела на металле, испарялась ядовитым паром. Но мы не останавливались.

— Последняя! — крикнул Рэм, указывая на огромную тварь, которая выползала из-за разрушенной башни.

Эта была больше остальных — размером с корабль. Её тело состояло из тысяч мелких организмов, сплетённых в единую массу. Она открыла пасть — если это можно было назвать пастью, — и оттуда вырвался поток зелёной энергии.

— Барьер! — приказала я, и Власть над энергией создала защитное поле.

Поток ударил в барьер и рассыпался искрами. Я чувствовала, как поле трещит под напором, как энергия уходит, как Прайм внутри меня напрягается до предела.

— Я не удержу долго!

— Дай мне десять секунд! — Рэм метнулся в сторону, подбирая что-то с земли.

Девять секунд. Восемь. Семь.

Барьер пошёл трещинами. Я вливала в него всё, что у меня было, — и чувствовала, как Прайм поёт внутри, отдавая силу, которой у меня не могло быть.

Шесть. Пять. Четыре.

Рэм поднял с земли эдмирийскую винтовку — тяжёлую, заряженную чем-то, что светилось синим. Он прицелился.

Три. Две. Одна.

— Сейчас!

Я сбросила барьер и упала на колени, обессиленная. Рэм выстрелил. Синий луч ударил в пасть твари и прошёл насквозь, прожигая её тело изнутри. Биоформа закричала — звук был такой, будто тысячи голосов кричали одновременно, — и рухнула, рассыпаясь на части.

Тишина.

Я стояла на коленях посреди разрушенной платформы и пыталась отдышаться. Тело гудело от перенапряжения, но Прайм внутри меня ликовал. Я сражалась. Я победила. Я защитила.

— Ты в порядке? — Рэм подошёл ко мне и опустился рядом.

— Кажется... да. А ты?

— Повреждения некритичные. Регенерация уже запущена.

Он посмотрел на меня — и в его глазах было что-то новое. Не интерес. Не любопытство. Не восхищение. Что-то большее.

— Ты нарушила приказ, — произнёс он.

— Я знаю.

— Ты рисковала жизнью.

— Знаю.

— Ты спасла меня.

— И это знаю. — Я подняла на него глаза. — И знаешь что? Я сделала это не потому, что ты — мой тюремщик. Не потому, что ты — ключ к моему пробуждению. И даже не потому, что я тебя ненавижу.

— А почему?

— Потому что я не хочу, чтобы ты умирал. Потому что ты — единственный, кто понимает, что я такое. Потому что без тебя я снова останусь одна.

Он молчал. Его синие глаза пульсировали медленно-медленно, как сердцебиение спящего.

— Тинаэль, — произнёс он наконец. — Я хочу, чтобы ты знала.

— Что?

— Когда Скиадан прорвали оборону, моей первой мыслью была не Империя. Не Вивариум. Не тактическая ситуация. Моей первой мыслью была ты. Я боялся не за себя. Я боялся, что они доберутся до тебя.

— Это называется «забота», Рэм.

— Я знаю. Я изучал это чувство. Но никогда не испытывал сам. До тебя.

Он протянул руку и помог мне подняться. Мы стояли посреди руин, окружённые телами поверженных врагов, под небом, которое очищалось от туч. Бой закончился. Гелиос-Прайм выстоял.

Но я знала: это только начало.

— Скиадан вернутся, — сказала я.

— Да. Это был авангард. Разведка. Основные силы ещё в пути.

— Сколько у нас времени?

— Несколько дней. Может, неделя.

— Тогда нужно готовиться. Укреплять оборону. Тренироваться. Делать всё, чтобы выжить.

— Согласен. — Он посмотрел на меня и добавил: — Вместе.

— Вместе, — повторила я.

И в этом слове было больше, чем просто согласие. В нём было будущее.

Мы пошли обратно к убежищу — два воина, два стратега, два существа, которые нашли друг друга через боль и ненависть. Мы шли по разрушенным коридорам Гелиос-Прайма, и я думала о том, что сказал Рэм. О заботе. О страхе. О том, что я стала для него чем-то большим, чем эксперимент.

И о том, что он стал чем-то большим для меня.

Глава 13. Новая цель

Тинаэль

После боя прошло три дня.

Гелиос-Прайм зализывал раны. Эдмирийские инженеры работали без перерыва, восстанавливая разрушенные башни. Солдаты патрулировали периметр. Учёные анализировали образцы биоматериала Скиадан, пытаясь найти уязвимость в их роевой структуре.

А я сидела в кабинете Рэма и смотрела на голографическую карту галактики.

— Их основная база здесь, — произнёс он, указывая на скопление систем в дальнем рукаве. — Сектор Нокс. Мы называем его Тёмным Пределом. Оттуда они запускают свои рои. Там же находится их Мать-Колыбель — центральный разум, управляющий всеми биоформами.

— И чтобы остановить вторжение, нужно уничтожить Колыбель?

— Да. Но это невозможно.

— Почему?

— Мы пытались. Десять раз за последние пять тысяч лет. Каждая экспедиция не возвращалась. Скиадан чувствуют приближение синтетики. Они настроены на нашу энергетическую сигнатуру. Любой эдмирийский корабль, вошедший в сектор Нокс, уничтожается в течение часа.

— А не эдмирийский?

Рэм посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты предлагаешь...

— Я — не эдмириец. Я — человек. Во мне нет синтетической сигнатуры. Точнее, есть, но она сплавлена с Праймом. Я — нечто новое. Они не смогут меня засечь.

— Тинаэль, это самоубийство. Ты только начала осваивать свои способности. Скиадан — это не тренировочные дроиды. Это древняя раса, которая уничтожила десятки цивилизаций.

— И если я ничего не сделаю, они уничтожат эту.

Я встала и подошла к карте. Звёзды вращались, и где-то среди них был Азагор. Вернее, то, что от него осталось. Моя родина. Мой дом. И где-то там, возможно, ещё были выжившие.

— Ты сказал, что Скиадан пришли за мной. Что они почувствовали пробуждение Прайма. Значит, я — угроза для них. Значит, у меня есть шанс.

— Шанс — это не гарантия.

— Гарантий не бывает. Ты сам говорил: ты просчитываешь вероятности.

Он помолчал, глядя на карту.

— Вероятность твоего успеха — менее трёх процентов.

— А вероятность того, что Скиадан уничтожат Гелиос-Прайм, если мы ничего не сделаем?

— Девяносто семь процентов.

— Тогда выбор очевиден.

Я стояла перед ним — маленькая женщина напротив огромного, древнего существа. Но сейчас я не чувствовала себя маленькой. Я чувствовала себя равной.

— Ты не можешь меня остановить, Рэм. Ты можешь только помочь.

Он долго молчал. Синие огни в его глазах пульсировали медленно, и я знала: он просчитывает варианты, ищет аргументы, пытается найти способ удержать меня здесь.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Я помогу. Но у меня есть условия.

— Какие?

— Первое. Ты не летишь одна. Я иду с тобой.

— Ты только что сказал, что эдмирийцев там уничтожают за час.

— Я модифицирую свои сигнатуры. Это риск, но риск просчитанный. Кроме того... — он чуть наклонил голову, — ты ещё не готова сражаться без моего тактического руководства.

— Самоуверенно.

— Заслуженно.

Я усмехнулась.

— Второе, — продолжил он, — мы берём твою мать.

— Что? Нет!

— Тинаэль, она — сильнейший целитель из ныне живущих. Если мы будем ранены, только она сможет нас восстановить. Кроме того, она — твоя семья. Я не оставлю её здесь одну, без защиты, когда основные силы Скиадан могут атаковать в любой момент.

— Ты хочешь взять мою мать в самоубийственную миссию?

— Я хочу дать ей шанс. Здесь, без нас, её шансы стремятся к нулю.

Я хотела возразить, но поняла: он прав. Если мы улетим, а Скиадан атакуют снова, мама останется здесь одна. А если мы возьмём её с собой — по крайней мере, мы будем вместе.

— Она должна согласиться сама, — сказала я.

— Разумеется.

Мы спустились в убежище. Мама всё ещё работала в импровизированном лазарете, помогая раненым. Её лицо осунулось, под глазами залегли тени, но руки двигались уверенно.

— Мама, нам нужно поговорить.

Я рассказала ей всё. О Скиадан. О Матери-Колыбели. О нашем плане. О том, что мы собираемся лететь в самое сердце вражеской территории. Она слушала молча, не перебивая, и только пальцы, сжимавшие край стола, белели от напряжения.

— Ты хочешь, чтобы я летела с вами? — спросила она, когда я закончила.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Но здесь безопасности больше нет. Скиадан вернутся. И если мы не остановим их в Колыбели, они уничтожат Гелиос-Прайм. Вместе со всеми, кто здесь остался.

— Значит, выбора нет.

— Выбор есть всегда. Но этот — самый правильный.

Мама встала и подошла ко мне. Её глаза — мои глаза — смотрели с тревогой, но и с гордостью.

— Твой отец однажды сказал мне: «Таврия, наша дочь изменит мир». Я тогда не поверила. А теперь вижу — он был прав. Ты изменилась. Ты стала воином. И если ты считаешь, что этот путь — правильный, я пойду с тобой.

— Мама...

— Я потеряла сына и мужа. Я не потеряю ещё и дочь. Если нам суждено погибнуть — мы погибнем вместе. Но если суждено победить — мы победим вместе.

Я обняла её, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Спасибо, мама.

— Не благодари. Просто верни нас домой.

Подготовка заняла два дня.

Рэм модифицировал свою сигнатуру, вживив в энергетическое ядро биообразцы Скиадан. Это было рискованно — органика могла отторгнуть синтетику, — но его тело справилось. Он стал «невидимым» для роевого сознания.

Мы собрали команду: десять лучших эдмирийских солдат, трое учёных, мама и я. Корабль — небольшой, но быстрый разведчик класса «Тень» — был оснащён всем необходимым для долгого путешествия.

И вот настал день отправления.

— Все готовы? — спросил Рэм, занимая место пилота.

— Готовы, — ответила я, садясь в кресло второго пилота.

Мама разместилась в медицинском отсеке, солдаты — в десантном, учёные — в лабораторном. Корабль загудел, запуская двигатели.

— Курс на сектор Нокс, — произнёс Рэм. — Время в пути — четыре дня. За это время мы должны разработать план атаки на Колыбель.

— А что насчёт защиты Гелиос-Прайма? — спросила я. — Кто останется за главного?

— Лин. Она знает протоколы. Если Скиадан атакуют до нашего возвращения, она будет держать оборону.

Лин. Женщина, которая родилась в плену и стала ассистентом Верховного Тактика. Теперь на её плечах лежала судьба целой планеты.

— Ты доверяешь ей?

— Я доверяю её компетентности. Эмоции тут ни при чём.

Корабль оторвался от платформы и начал подъём. Я смотрела на Гелиос-Прайм в обзорном экране — чёрные башни, синие магистрали, алая полоса ядра. Этот мир стал моей тюрьмой. А теперь я покидала его, чтобы сражаться за тех, кто сделал меня пленницей.

— Странно, — произнесла я.

— Что именно?

— Я ненавидела это место. А теперь... теперь я чувствую, что защищаю его.

— Это называется «дом», Тинаэль. Ты привыкла.

— Это называется «стокгольмский синдром», — вставил Барт мысленно.

— Барт, заткнись.

— Молчу-молчу.

Корабль вышел на орбиту, и Гелиос-Прайм превратился в чёрную точку, затерянную среди звёзд. Впереди была неизвестность. Опасность. Возможно, смерть.

Но впервые за долгое время я чувствовала... цель. Не просто месть. Не просто выживание. А настоящую, большую цель. Защитить тех, кто не может защитить себя. Остановить врага, который угрожает всему живому. И, возможно, по пути найти ответ на главный вопрос: кто я такая теперь?

— Рэм?

— Да?

— Когда мы доберёмся до Колыбели... что мы будем делать?

Он повернулся ко мне, и синие огни в его глазах вспыхнули ярче.

— Мы уничтожим её. Вместе.

— Это не тактика. Это лозунг.

— Хорошо. Вот тактика: ты проникаешь в ядро Колыбели, используя свои способности. Я отвлекаю основные силы роя. Таврия остаётся в резерве на случай ранений. Солдаты прикрывают отход. Учёные фиксируют данные. Если всё пойдёт по плану, через пять дней сектор Нокс перестанет быть угрозой.

— А если не по плану?

— Тогда мы импровизируем. — Он чуть улыбнулся. — Ты умеешь импровизировать?

— Я — Велш. Импровизация — наше семейное проклятие.

— Значит, у нас есть шанс.

Корабль лёг на курс. Четыре дня до сектора Нокс. Четыре дня до битвы, которая решит всё.

Я закрыла глаза и прислушалась к себе. Девять Праймов внутри меня молчали, но я чувствовала их присутствие. Они ждали. Они знали: скоро начнётся настоящая битва. И они были готовы.

Как и я.

Глава 14. Сердце тьмы

Тинаэль

Сектор Нокс встретил нас тишиной.

Это было странно — я ожидала, что нас сразу окружат рои, что придётся прорываться с боем, что каждый метр пути будет стоить крови. Но вокруг была только пустота. Чёрное пространство, усыпанное мёртвыми звёздами — старыми, остывшими, давно погасшими. Их свет ещё долетал до нас, но сами они уже умерли тысячи лет назад.

— Скиадан уничтожили здесь всё живое, — произнёс Рэм, глядя на навигационные карты. — Весь сектор — кладбище. Когда-то здесь были цветущие системы. Теперь — только прах.

— Зачем им это? — спросила мама. Она стояла у обзорного экрана, и её лицо было бледным. — Зачем уничтожать целые звёзды?

— Они не уничтожают. Они поглощают. Скиадан — паразитическая форма жизни. Они высасывают энергию из всего, до чего могут дотянуться. Звёзды, планеты, живые существа. Всё становится пищей для роя.

Я смотрела на мёртвые звёзды и думала об Азагоре. Если мы не остановим Скиадан, мой дом будет выглядеть так же. Чёрная пустота. Кладбище. Память о том, что когда-то было живым.

— Колыбель прямо по курсу, — доложил один из учёных. — Расстояние — два световых часа. Мы входим в зону её влияния.

— Все готовы? — спросил Рэм.

Я кивнула. Мама сжала мою руку. Солдаты проверили оружие.

— Тогда начинаем.

Колыбель появилась на экранах внезапно.

Она была огромной. Не просто большой — она была размером с планету. Огромный шар из переплетённых биологических нитей, пульсирующий зелёным светом, окружённый облаком из миллионов мелких биоформ. Она напоминала сердце — гигантское, живое, бьющееся сердце тьмы.

— Мать-Колыбель, — прошептал Рэм. — Центральный разум роя. Если мы уничтожим её, все биоформы в галактике потеряют связь и погибнут.

— Как мы попадём внутрь?

— Через поры. Видишь эти отверстия на поверхности? Это дыхательные каналы. Они ведут к ядру. Но внутри нас встретят защитные организмы.

— Значит, будем прорываться.

— Именно.

Корабль начал снижение. Я чувствовала, как внутри нарастает напряжение — не страх, а предвкушение. Прайм внутри меня гудел, готовый к бою. Девять голосов шептали: «Пора».

Мы вошли в дыхательный канал — туннель из живой плоти, пульсирующий и сокращающийся, как глотка какого-то чудовища. Стены сочились зелёной слизью. Воздух был наполнен спорами. Корабль трясло.

— Держитесь! — крикнул Рэм.

Из стен начали появляться защитные организмы — такие же, как те, что мы видели на Гелиос-Прайме, но больше, быстрее, злее. Они бросались на корабль, пытаясь пробить обшивку.

— Я займусь ими, — сказала я и направилась к шлюзу.

— Тина!

— Я справлюсь, мама.

Я вышла в открытый космос. Власть над плотью создала вокруг меня защитную оболочку — тонкую, но прочную, как алмаз. Власть над энергией наполнила руки белым светом. Я висела в пустоте, окружённая роем тварей, и чувствовала, как Прайм поёт внутри.

— Ну, давайте. Подходите.

Они набросились все разом. Я ответила.

Белые молнии разорвали первую волну. Власть над материей раздробила вторую. Власть над сознанием сбила коллективный разум, и твари начали атаковать друг друга. Я прорывалась через них, как нож сквозь масло, и с каждым ударом чувствовала, что становлюсь сильнее.

— Тина, слева! — голос Барта.

Я развернулась и увидела самую крупную тварь — она была размером с эдмирийский крейсер. Её тело покрывали костяные пластины, а из пасти вырывался зелёный огонь.

— Это хранитель ядра, — раздался в голове голос Рэма. — Без неё Колыбель беззащитна. Уничтожь её.

Я собрала всю энергию, что у меня была. Все девять Праймов. Все шесть Властей. Белый свет разгорался внутри меня, как сверхновая.

— За Азагор, — прошептала я. — За отца. За Ноэля. За всех, кого вы убили.

И ударила.

Луч чистой энергии — белой, ослепительной, абсолютной — вырвался из моих ладоней и ударил в хранителя. Тварь закричала — тысячами голосов, как кричали все её жертвы за тысячи лет. Её тело начало разрушаться, распадаться на атомы, исчезать.

Через минуту от неё ничего не осталось.

— Путь свободен, — сказала я. — Рэм, веди корабль к ядру.

Колыбель умирала.

Без хранителя ядро было беззащитно — огромный сгусток биолюминесцентной энергии, пульсирующий в центре планеты-организма. Рэм выстрелил из главного орудия. Синий луч пронзил ядро, и оно начало разрушаться.

— Уходим! — крикнул он. — Сейчас всё взорвётся!

Корабль рванулся прочь из дыхательного канала. Позади нас Колыбель схлопывалась, как умирающая звезда. Зелёный свет гас, сменяясь чёрной пустотой. Рои вокруг неё теряли связь, рассыпались, гибли.

Мы вырвались в открытый космос за секунду до того, как Колыбель взорвалась.

Вспышка была ослепительной. Когда она погасла, на месте Матери-Колыбели не осталось ничего. Только облако пыли. И тишина.

— Получилось, — прошептала я. — Мы сделали это.

— Да, — ответил Рэм. — Сделали.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего не видела никогда раньше. Покой. Семь тысяч лет войны закончились. Семь тысяч лет страха и потерь — всё кончилось.

— Спасибо, — произнёс он.

— Это тебе спасибо. Без тебя я бы не справилась.

— Без тебя я бы не решился.

Мы смотрели друг на друга, и я понимала: что-то изменилось. Не только в галактике. В нас.

Обратный путь занял неделю.

Когда мы вышли на орбиту Гелиос-Прайма, нас встречали как героев. Лин доложила: остатки роев Скиадан, потерявшие связь с Колыбелью, были уничтожены. Вторжение остановлено. Угрозы больше нет.

Но для меня война ещё не закончилась.

— Рэм, — сказала я на следующий день после возвращения. — Я должна вернуться на Азагор.

Он не удивился.

— Я знаю. Ты хочешь увидеть, что осталось от твоего дома.

— И восстановить его.

— Одна ты не справишься. Нужны ресурсы, технологии, люди.

— Ты поможешь?

Он помолчал.

— Я уничтожил твой мир, Тинаэль. Я убил твоего отца. Я пытал тебя. И теперь ты просишь меня помочь восстановить то, что я разрушил?

— Да.

— Почему ты думаешь, что я соглашусь?

— Потому что ты изменился. Потому что ты больше не тот, кто отдал приказ. Потому что ты хочешь искупить вину.

— Искупление, — произнёс он, пробуя слово на вкус. — Этому нет аналога в языке эдмирийцев. Мы не верим в искупление. Мы верим в эффективность.

— Тогда считай это эффективным вложением. Восстановленный Азагор — это союзник. Торговый партнёр. Источник знаний о магии. Разве это не эффективно?

Он чуть улыбнулся.

— Ты научилась говорить на моём языке.

— У меня был хороший учитель.

— Хорошо. Я помогу. Эдмирийская Империя предоставит ресурсы и технологии для восстановления Азагора. Но у меня есть условие.

— Какое?

— Ты останешься со мной.

— Что?

— Не как пленница. Не как образец. Как... партнёр. Равный. Я не знаю, как назвать это. Но я знаю, что не хочу тебя терять.

Я смотрела на него — на это древнее, могущественное, невозможное существо. Он ждал ответа, и его синие глаза пульсировали быстрее обычного. Он волновался. Он, Верховный Тактик, который не боялся ничего, боялся моего отказа.

— Я останусь, — сказала я. — Но на своих условиях. Не в Вивариуме. Не как эксперимент. Как свободный человек. С возможностью покинуть Гелиос-Прайм в любой момент. С возможностью видеться с мамой. С возможностью...

— Всё, что угодно.

— Тогда договорились.

Я протянула руку. Он пожал её — и в этот раз его пальцы были не холодными, а тёплыми. Как будто что-то в нём изменилось. Что-то, что спало семь тысяч лет и наконец проснулось.

Через месяц мы вылетели на Азагор.

Корабль шёл знакомым курсом — тем самым, которым я бежала из горящего дома. В обзорном экране росла родная планета. Три уровня. Три государства. Когда-то — цветущий мир. Теперь — руины.

Но не мёртвые руины.

— Я фиксирую сигналы, — доложил Барт. — На третьем уровне. Выжившие. Они прятались в подземных убежищах.

— Сколько?

— Около трёх тысяч. Эльфы, фавны, люди. Даже несколько кентавров.

— А нижние уровни?

— Первый уровень почти не пострадал. Эдмирийцы не добрались туда. Там жизнь продолжается. Второй уровень — частично разрушен, но тоже есть выжившие.

Я смотрела на Азагор и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Мой дом был ранен, но он выжил. Как и я.

— Садимся, — сказала я. — Начнём восстановление.

Корабль начал снижение.

Азагор ждал меня. Израненный, но живой. Разрушенный, но не сломленный. И я знала: вместе мы его восстановим. Я, мама, Рэм, выжившие, Барт. Мы поднимем его из руин.

И он станет лучше, чем был.

Потому что теперь у нас был шанс всё исправить. Снести трехуровневую систему, которая разделяла людей. Объединить расы. Построить новый мир — на основе равенства, а не иерархии.

— Тина, — позвал Барт. — Там, внизу, тебя ждут. Ты готова?

— Готова.

Корабль коснулся земли.

Я сделала шаг на поверхность Азагора — и почувствовала, как родная планета приветствует меня. Тёплый ветер. Запах серебристого мха. Свет звёзд над головой.

Я была дома.

Глава 15. Возрождение

Тинаэль

Азагор встретил меня дождём.

Мелкая серебристая морось сыпалась с неба, оседая на разрушенных башнях Гоа-Вей, на обугленных деревьях окраинного леса, на моих плечах. Я стояла на посадочной платформе, той самой, откуда мы с Ноэлем когда-то взлетали на его корабле, и смотрела на то, что осталось от моего дома.

Третий уровень лежал в руинах. Белоснежные здания почернели от копоти. Голографический шар в центре площади погас. Улицы, когда-то полные жизни, были пусты. Только ветер гулял между разбитыми колоннами.

Но город не умер.

— Тинаэль? — неуверенный голос раздался из-за груды обломков. — Тинаэль Велш?

Из руин выбралась фигура — высокая, тонкая, с серебристой аурой, которую я узнала сразу. Эльф. Один из тех, кто жил на третьем уровне до вторжения. Я помнила его — он работал в библиотеке Гоа-Вей. Кажется, его звали Элион.

— Элион, — сказала я. — Ты жив.

— Вы живы, — прошептал он, приближаясь. Его глаза были расширены, аура дрожала. — Мы думали, все Велши погибли. Мы думали, вы мертвы.

— Я выжила. И я вернулась.

Он упал на колени — не от слабости, от благоговения. За его спиной из руин начали появляться другие. Люди, эльфы, фавны, трикси — все, кто прятался в подземных убежищах во время штурма. Они выходили на свет, щурясь от непривычной яркости, и смотрели на меня так, будто я была призраком.

— Дочь Раймонда вернулась, — прошелестело по толпе. — Велш вернулась.

Я стояла посреди этого моря лиц и не знала, что сказать. Все слова казались мелкими. Все жесты — недостаточными.

Поэтому я просто начала действовать.

Первые недели были самыми тяжёлыми. Нужно было расчистить завалы, восстановить системы жизнеобеспечения, наладить связь между уровнями. Эдмирийские инженеры, которых прислал Рэм, работали наравне с выжившими. Мама возглавила медицинский корпус — она лечила раненых, принимала роды, возвращала надежду тем, кто её потерял.

Я занималась организацией.

— Тина, — сказал Барт на третий день, когда я в очередной раз засыпала прямо за столом, заваленным картами и списками. — Ты не спала двое суток. Даже Прайму нужен отдых.

— Прайму — может быть. Мне — нет.

— Ты человек, Тина. Несмотря на всё, что в тебе живёт, ты остаёшься человеком. И люди нуждаются в тебе живой, а не мёртвой от истощения.

Я оторвала голову от стола и посмотрела на свои руки. Они дрожали. Не от слабости — от перенапряжения. Прайм внутри меня гудел, но даже его силы были не бесконечны.

— Хорошо, — сдалась я. — Час. Только час.

Я закрыла глаза — а когда открыла, прошло десять часов.

За эти десять часов Рэм успел сделать то, на что у меня ушли бы недели. Он развернул временный командный центр в уцелевшем крыле нашего дома. Организовал доставку ресурсов с Гелиос-Прайма. Составил план восстановления всех трёх уровней — детальный, выверенный, с учётом тысяч переменных.

— Ты не спал? — спросила я, входя в командный центр.

— Мне не нужен сон.

— Вообще?

— Вообще. Синтетика, помнишь? — Он повернулся ко мне, и синие огни в его глазах блеснули. — Я рад, что ты отдохнула. Теперь нам нужно обсудить несколько вопросов.

— Каких?

— Первое: система уровней.

Я села в кресло напротив него.

— Что с ней?

— Она разрушена. В прямом смысле — барьеры между первым и вторым уровнями рухнули во время штурма. Жители первого уровня впервые за столетия могут свободно передвигаться. И они делают это.

— Это же хорошо?

— Это хаос. Они не знают, как жить без барьеров. Они напуганы. Некоторые пытаются захватить брошенные дома на втором уровне. Другие, наоборот, прячутся. Третьи требуют, чтобы барьеры восстановили.

Я задумалась. То, о чём я мечтала годами, произошло — барьеры рухнули. Но реальность оказалась сложнее, чем я представляла. Свобода пугает тех, кто никогда её не знал.

— Мы не будем восстанавливать барьеры, — сказала я. — Но мы должны помочь им адаптироваться. Обучение. Работа. Медицина. Всё, чего они были лишены.

— Это потребует огромных ресурсов.

— У нас есть ресурсы. Эдмирийская Империя обещала помощь.

— Я помню. Но есть ещё один вопрос.

— Какой?

— Ты.

— Что — я?

Рэм встал и подошёл ко мне. Его движения были медленными, обдуманными — он явно подбирал слова.

— Ты — Прайм, Тинаэль. Ты — самая могущественная сила в известной вселенной. Ты уничтожила Колыбель Скиадан. Ты спасла Гелиос-Прайм. Ты вернулась на Азагор и начала его восстановление. Люди смотрят на тебя как на лидера. Как на символ.

— И что?

— Символы не могут быть просто людьми. Они должны быть чем-то большим. Королевой. Императрицей. Главой нового государства.

Я рассмеялась.

— Ты предлагаешь мне стать императрицей Азагора?

— Я предлагаю тебе стать тем, кем ты уже являешься. Лидером. Защитницей. Надеждой.

— Я не хочу власти, Рэм. Я хотела справедливости. Я хотела, чтобы люди на нижних уровнях имели те же права, что и мы. Я хотела...

— Вот именно. Ты хотела изменить систему. Теперь у тебя есть шанс. Система разрушена. Ты можешь построить новую. Справедливую. Равную. Такую, о какой мечтала.

Я замолчала. Его слова задели что-то глубоко внутри. Я действительно мечтала об этом — об Азагоре без уровней, без разделения, без несправедливости. И теперь эта мечта могла стать реальностью.

— Это не обсуждается, — сказала я наконец. — Я не стану императрицей. Но я готова возглавить временный совет. До тех пор, пока не будут проведены выборы.

— Выборы?

— Да. Все три уровня — точнее, то, что от них осталось, — должны выбрать своих представителей. Вместе мы напишем новую конституцию. Новые законы. Новый Азагор.

— Это... неожиданно, — произнёс Рэм.

— Почему? Ты думал, я стану тираном?

— Я думал, ты захочешь отомстить.

— Я уже отомстила. — Я посмотрела на него. — Тем, что выжила. Тем, что стала сильнее. Тем, что не сломалась. Месть — это не смерть врага. Месть — это жизнь после всего.

Он долго молчал.

— Ты удивительная, Тинаэль Велш.

— Я знаю.

Через три месяца после возвращения на Азагор состоялось первое заседание Временного Совета.

Оно проходило в уцелевшем зале собраний — том самом, где когда-то меня сняли с поста младшего советника за «опасные идеи». Теперь эти идеи стали реальностью.

За столом сидели представители всех рас и всех бывших уровней. Эльфы — с серебристыми аурами, хранители знаний. Фавны — с зелёными искрами, ремесленники и торговцы. Трикси — маленькие, но гордые. Гномы — коренастые и молчаливые. Кентавры — величественные и спокойные. Орки и огры — те, кого раньше считали лишь рабочей силой. И люди — из бывшего третьего, второго и первого уровней.

— Сегодня мы собрались, чтобы обсудить будущее Азагора, — начала я. — Старая система рухнула. Барьеры между уровнями больше не существует. И мы должны решить, что строить на этих руинах.

— Мы хотим равенства, — произнёс представитель первого уровня, пожилой человек с усталыми глазами. — Раньше мы были никем. Грязью под ногами третьего уровня. Мы хотим, чтобы наши дети имели доступ к образованию. К медицине. К способностям.

— И вы его получите, — ответила я. — Булыжник-скан, который раньше проверял «готовность к переходу», будет доступен всем. Каждый ребёнок, независимо от происхождения, пройдёт инициацию. Способности больше не будут привилегией избранных.

По залу прокатился одобрительный гул.

— Но как мы будем жить? — спросил представитель бывшего второго уровня, гном-рудокоп. — У нас были свои промыслы, свои монетные дворы. Валютная система разрушена.

— Мы создадим новую, — ответила я. — Единая валюта — не золотые карты, не серебряные билеты, не медные жетоны. То, что будет приниматься на всём Азагоре. И единый банк, управляемый советом, а не одной семьёй.

— А как же магия? — спросил эльф Элион. — Высшие маги третьего уровня погибли во время вторжения. Остались только те, у кого способности средние или базовые. Кто будет защищать Азагор?

— Мы будем защищать его вместе. Магия — не единственная сила. У нас есть союзники. — Я посмотрела на Рэма, который стоял у стены, наблюдая за заседанием. — Эдмирийская Империя предоставит технологии и защиту. Взамен Азагор станет центром исследований магии. Мы будем делиться знаниями. Учиться друг у друга.

— А вы? — спросил кто-то из толпы. — Кем будете вы, Тинаэль Велш?

Я встала. Все взгляды устремились на меня — люди, эльфы, фавны, трикси, гномы, орки, кентавры. Все, кто выжил. Все, кто надеялся.

— Я — дочь Раймонда Велша и Таврии Велш. Я — сестра Ноэля Велша. Я — носитель Прайма и друг Барта. Я — та, кто выжила и вернулась. Но я не королева. Не императрица. Не правительница. Я — одна из вас.

Я обвела взглядом зал.

— Мы все пострадали. Мы все потеряли близких. Но мы все здесь. И пока мы вместе, Азагор будет жить. Не так, как раньше. Лучше. Справедливее. Сильнее. Мы построим новый мир — не на костях старого, а на его памяти. Мир, в котором не будет уровней, не будет разделения, не будет «высших» и «низших». Будет только Азагор. Единый. Свободный. Наш.

Тишина. А потом — аплодисменты.

Весь зал встал. Люди хлопали, эльфы склоняли головы, фавны топали копытами, трикси звенели колокольчиками. Это был не триумф. Это было обещание.

Я посмотрела на Рэма. Он стоял у стены, и его синие глаза горели ярче обычного. Он не хлопал — эдмирийцы не умели. Но его губы дрогнули в той самой почти-улыбке, которую я так хорошо знала.

«Ты справилась», — прозвучал его голос у меня в голове.

«Мы справились», — ответила я.

После заседания я стояла на балконе нашего дома — того самого, который отец построил много лет назад. Внизу раскинулся Азагор. Разрушенный, но живой. Израненный, но исцеляющийся.

— О чём ты думаешь? — спросил Рэм, подходя сзади.

— Об отце. Он мечтал о справедливости, но боялся перемен. Он мог бы изменить Азагор, но не сделал этого. А теперь... теперь мы меняем всё.

— Он гордился бы тобой.

— Ты его даже не знал.

— Я читал его дневники. Я знаю, каким он был человеком. И я знаю, что он любил тебя. Больше всего на свете.

Я повернулась к Рэму.

— Ты спрашивал меня, останусь ли я с тобой. Я ответила «да». Но теперь я хочу спросить тебя кое о чём.

— Спрашивай.

— Ты останешься со мной? Здесь? На Азагоре? Это не твой мир. Не твоя планета. Не твоя раса. Но ты нужен мне. Не как стратег. Не как союзник. Как...

— Как кто?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Как тот, кого я люблю.

Слова повисли в воздухе. Я никогда не говорила этого раньше. Никогда не признавалась даже себе. Но теперь это было правдой — такой же очевидной, как звёзды над головой.

Рэм молчал. Его синие глаза пульсировали, и я знала: он обрабатывает информацию, пытается найти правильный ответ. Но правильного ответа не было. Был только честный.

— Я не знаю, что такое любовь, — произнёс он наконец. — Моя раса утратила это чувство тысячи лет назад. Но я знаю, что когда ты рядом, моё ядро бьётся быстрее. Когда тебя нет, я чувствую пустоту. Когда ты говоришь, я слушаю. Когда ты молчишь, я жду. Если это любовь — тогда да. Я люблю тебя.

Я взяла его за руку. Холодную, металлическую, чужую. Но для меня она была тёплой.

— Тогда останься. Помоги мне построить новый Азагор. А потом... посмотрим, что будет дальше.

— Дальше? — он чуть наклонил голову. — Что ты имеешь в виду?

— Галактика большая. В ней есть другие миры, другие цивилизации, другие угрозы. Скиадан повержены, но кто знает, что придёт им на смену? Я хочу, чтобы мы были готовы. Вместе.

— Ты предлагаешь мне вечность?

— Я предлагаю тебе цель. Ту, которую ты искал семь тысяч лет.

Он помолчал, глядя на звёзды.

— Защищать тебя. Защищать то, что ты создаёшь. Быть твоим щитом и твоим мечом. Это достойная цель.

— Значит, договорились?

— Договорились.

Мы стояли на балконе, глядя на Азагор, который засыпал под серебристым дождём. Где-то внизу зажигались первые огни — восстановленные генераторы, новые фонари, надежда. Мой мир возрождался. И я была частью этого.

— Тина, — тихо позвал Барт. — Ты счастлива?

— Да, Барт. Кажется, да.

— Тогда и я счастлив. Кстати, я тут подумал...

— О чём?

— Может, мне тоже стоит получить тело? Ну, знаешь, раз уж у нас теперь есть эдмирийские технологии. Было бы неплохо снова ходить.

Я рассмеялась.

— Обязательно. Завтра же поговорим с инженерами.

— Отлично. А то сидеть в тебе, конечно, уютно, но хочется и своими ногами побегать.

Я смотрела на звёзды и улыбалась. Впереди было много работы. Много трудностей. Много боли. Но впервые за долгое время я знала: всё будет хорошо.

Потому что я была не одна.

Потому что у меня была семья — мама, Барт, Рэм, все выжившие азагорцы. Потому что у меня была цель — построить новый мир. Потому что у меня была любовь — странная, невозможная, но настоящая.

Я была Тиной Велш. Носителем Прайма. Основателем нового Азагора.

И моя история только начиналась.

Глава 16. Плоть и камень

Тинаэль

Прошло полгода.

Азагор менялся на глазах. Там, где раньше высились барьеры между уровнями, теперь пролегли широкие магистрали — серебристые ленты, связывающие нижние ярусы с верхними. Жители бывшего первого уровня, которые никогда не видели солнца Гоа-Вей, теперь свободно поднимались наверх. Жители третьего, потерявшие свои привилегии, учились жить без них. Было трудно. Были конфликты. Были те, кто хотел вернуть старую систему. Но большинство понимало: прошлое ушло навсегда.

Я стояла на восстановленной смотровой площадке нашего дома и смотрела на город. Внизу кипела жизнь: строители возводили новые здания, торговцы открывали лавки, дети всех рас играли вместе — то, что раньше было невозможно.

— Совет начнётся через час, — напомнил Барт.

Он стоял рядом со мной — в своём новом теле. Инженеры Рэма постарались на славу: Барт получил андроидную форму, напоминавшую человеческую, но с эдмирийскими элементами. Высокий, с серебристой кожей и синими огнями в глазах — чуть менее яркими, чем у Рэма. Он всё ещё носил на шее моё ожерелье — ту самую камею, из которой когда-то появился. Как напоминание о том, кем он был. И кем стал.

— Я помню, — ответила я. — Временный Совет обсуждает новую конституцию?

— Да. И там будет жарко. Гномы требуют сохранить монетный двор в их ведении. Эльфы хотят отдельную квоту на магическое образование. Трикси жалуются, что их не учитывают. Обычная политика.

— Никогда не думала, что стану политиком.

— Ты не политик, Тина. Ты — символ. А это гораздо хуже. Политики врут за деньги. Символы должны быть безупречны.

— И как, я безупречна?

— Ты — Велш. Это почти синоним.

Я усмехнулась и направилась к выходу. Но у двери остановилась.

— Барт, как думаешь, Рэм сегодня будет на совете?

— Он всегда на совете. Ты же знаешь.

— Знаю. Просто... в последнее время он какой-то отстранённый.

— Он — Верховный Тактик, который семь тысяч лет не испытывал эмоций, а теперь испытывает их к тебе. Дай ему время привыкнуть.

— Ему нужно время? Или мне?

Барт не ответил. Только положил свою новую, металлическую руку мне на плечо.

— Иди. Совет ждёт.

Зал собраний встретил меня привычным гулом голосов. Представители рас спорили о чём-то, размахивая руками. При моём появлении шум стих. Все встали — этот жест уважения стал традицией. Я не просила о нём, но и не запрещала.

— Прошу садиться, — сказала я, занимая своё место во главе стола. — Что на повестке?

— Вопрос о магическом образовании, — начала Элион, эльфийский представитель. — Мы предлагаем создать Академию, доступную для всех рас. Но обучение должно быть раздельным: у каждой расы свои традиции, свои методы.

— Раздельное обучение — это шаг назад, — возразил представитель бывшего первого уровня, пожилой человек по имени Торвальд. — Мы только избавились от барьеров, а вы хотите построить новые?

— Это не барьеры, это уважение к культурным различиям!

— Это сегрегация!

Спор разгорался. Я слушала, не вмешиваясь, позволяя им выговориться. Барт записывал ключевые аргументы. Рэм, сидевший справа от меня, молча анализировал.

— Тинаэль, — наконец произнёс он, и его голос перекрыл шум. — Можно мне?

— Да, разумеется.

Он встал. В зале мгновенно установилась тишина — эдмирийцев на Азагоре всё ещё побаивались, несмотря на полгода сотрудничества.

— Я изучал магические традиции двенадцати рас на протяжении семи тысяч лет, — начал он. — И пришёл к выводу: магия едина. Различаются только методы доступа к ней. Если вы построите Академию с раздельным обучением, вы сохраните различия. Если построите с совместным — вы создадите нечто новое. Синтез. То, чего никогда не было раньше. Выбор за вами. Но как стратег я рекомендую второй вариант.

Он сел. В зале повисла тишина.

— Голосуем, — сказала я. — Кто за совместное обучение?

Руки поднялись. Много рук. Больше, чем я ожидала. Элион колебался, но в итоге тоже проголосовал «за».

— Единогласно, — объявила я. — Академия будет совместной. Следующий вопрос.

После совета я нашла Рэма на балконе. Он стоял, глядя на звёзды, и его силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного неба. Четыре руки, сложенные за спиной. Идеальная осанка. Синие огни в глазах, пульсирующие в такт каким-то внутренним процессам.

— Ты сегодня был убедителен, — сказала я, подходя.

— Я всего лишь привёл статистические данные. Совместное обучение увеличивает инновационный потенциал на сорок три процента. Это факт, а не мнение.

— Иногда факты важнее мнений.

— Всегда.

Я встала рядом с ним, глядя на звёзды. Где-то там, в бесконечной черноте, был Гелиос-Прайм. И другие миры. И другие угрозы.

— О чём ты думаешь? — спросила я.

— О том, что Скиадан были не единственной угрозой. Галактика огромна. В ней есть цивилизации старше и опаснее. Рано или поздно они обратят внимание на Азагор.

— Ты предлагаешь готовиться к войне?

— Я предлагаю готовиться к будущему. Война — лишь один из возможных сценариев. Есть и другие. Дипломатия. Торговля. Альянсы.

— Ты хочешь создать альянс?

— Я хочу, чтобы Азагор стал центром нового союза. Не империи — союза равных. Ты уже объединила три уровня. Почему бы не объединить несколько планет?

Я задумалась. То, что он предлагал, было амбициознее всего, о чём я мечтала. Не просто восстановить Азагор — сделать его сердцем новой галактической коалиции.

— Это огромная работа, — сказала я. — Десятилетия. Может, столетия.

— У нас есть время. — Он повернулся ко мне, и его синие глаза вспыхнули ярче. — Ты — Прайм. Ты будешь жить долго. Очень долго. Возможно, дольше, чем я.

— Что ты имеешь в виду?

— Прайм изменил твою физиологию. Твои клетки обновляются быстрее, чем стареют. Ты практически бессмертна, Тинаэль. Ты понимаешь это?

Я молчала. Понимала ли я? Где-то на краю сознания — да. Но осознать это полностью было трудно. Я всё ещё чувствовала себя двадцатидвухлетней девушкой, которая потеряла семью и попала в плен. А теперь мне говорили, что я переживу поколения.

— Значит, у нас действительно много времени, — произнесла я наконец.

— Да. И я хочу провести его с тобой.

Он протянул руку — одну из верхних — и коснулся моего лица. Его пальцы были холодными, но я привыкла. Привыкла к его холоду. Привыкла к его молчанию. Привыкла к его присутствию.

— Тинаэль, — произнёс он медленно, будто пробуя каждое слово. — Моя раса не знает любви. Но я знаю, что когда ты рядом, моя эффективность возрастает на тридцать семь процентов.

— Это самое романтичное, что мне когда-либо говорили, — усмехнулась я.

— Я серьёзно. Ты — мой приоритет. Не Империя. Не тактика. Ты. И я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось дальше, я буду рядом. Не как стратег. Не как союзник. Как тот, кто...

— Любит меня?

— Да. Если это слово означает то, что я чувствую.

— Оно означает именно это.

Я взяла его лицо в свои ладони — такое чужое, металлическое, с синими провалами глаз — и поцеловала. Его губы были холодными, но мягкими. Он ответил на поцелуй — неумело, осторожно, как будто боялся сломать меня. Но я не боялась.

— Тина, — прошептал он, отстраняясь. — Я должен тебе кое-что показать.

— Что?

— Идём.

Он повёл меня через восстановленные коридоры нашего дома — туда, где раньше был чёрный ход. Теперь здесь была лаборатория, оборудованная по последнему слову эдмирийской техники.

— Что это? — спросила я.

— Мой проект. Я работал над ним последние три месяца. Хотел сделать сюрприз.

Он подошёл к консоли и нажал несколько сенсоров. В центре лаборатории загорелась голограмма — огромная, детальная, прекрасная.

Это был корабль.

Не такой, как «Странник» Ноэля. Не такой, как эдмирийские крейсеры. Что-то новое. Что-то, объединявшее органику и синтетику. Его корпус переливался белым и синим, а формы были плавными, как у живого существа.

— Я назвал его «Прайм», — произнёс Рэм. — В твою честь. Это первый корабль, созданный по технологиям, которые мы разработали вместе. Объединение эдмирийской инженерии и магии Азагора. Он быстрее любого известного судна. Он может путешествовать между галактиками. И он — твой.

— Мой?

— Ты хотела исследовать галактику. Строить альянсы. Находить новые миры. С этим кораблём ты сможешь.

Я смотрела на голограмму и не могла говорить. Он сделал это. Создал корабль, способный нести меня через всю вселенную. Не для войны — для открытий. Не для захвата — для объединения.

— Рэм... я не знаю, что сказать.

— Скажи, что полетишь со мной. Когда Азагор будет готов. Когда совет сможет управлять без тебя. Когда твоя мать перестанет волноваться.

— Ты хочешь лететь со мной?

— Я хочу быть там, где ты. Всегда.

Я посмотрела на него — на это невозможное существо, которое убило моего отца и подарило мне силу, которое пытало меня и научило любить, которое было моим врагом и стало моей судьбой.

— Хорошо, — сказала я. — Когда Азагор будет готов, мы полетим. Вместе.

— Вместе, — повторил он.

И в его синих глазах я увидела то, чего не видела никогда раньше. Счастье. Не эффективность. Не удовлетворение. Счастье.

Где-то в глубине сознания Барт тихо вздохнул.

— Ну вот, — произнёс он мысленно. — Теперь у нас ещё и межгалактический корабль. Когда ты успела стать самой могущественной женщиной во вселенной?

— Когда встретила самого упрямого стратега, — ответила я.

И мы стояли втроём — я, Рэм и Барт в своём новом теле, — глядя на голограмму корабля, который изменит всё. Впереди были новые миры. Новые опасности. Новые открытия. Но я знала: что бы ни случилось, я справлюсь. Потому что я — Тинаэль Велш. Носитель Прайма. Основатель нового Азагора. И моя история ещё не закончена.

Глава 17. Слияние

Тинаэль

Корабль «Прайм» вышел на орбиту через два месяца.

Он был прекрасен — живое существо из металла и света, созданное по чертежам Рэма и доработанное азагорскими магами. Белый корпус переливался синими прожилками, а внутри пахло озоном и чем-то сладким, как ночные лилии окраинного леса. Я стояла на смотровой палубе, глядя на Азагор, уменьшающийся в обзорном экране, и думала о том, сколько всего изменилось за этот год.

— Ты готова? — спросил Рэм, подходя сзади.

— Кажется, да. Мама обещала держать связь. Совет справится без меня. Барт остаётся за главного — у него теперь есть тело, пусть работает.

— А ты?

— А я... я хочу увидеть звёзды. Те, о которых рассказывал Ноэль. Те, которые ты видел за семь тысяч лет. Я хочу узнать вселенную.

Он встал рядом, и наши плечи почти соприкасались. Мой рост теперь достигал его плеча — синтетика вытянула позвоночник, сделав меня выше, чем любая женщина на Азагоре. Но рядом с ним я всё равно казалась маленькой.

— Первая остановка — система Вега, — произнёс он. — Там есть колония эдмирийцев. Они никогда не видели Прайма.

— Будут напуганы?

— Будут впечатлены.

Корабль лёг на курс, и звёзды за окном превратились в длинные полосы света. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разгорается предвкушение. Новая глава. Новое приключение. Новая жизнь.

— Тинаэль, — голос Рэма стал тише, интимнее. — Можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Когда мы были на Азагоре, ты сказала, что любишь меня. Ты говорила это искренне?

Я повернулась к нему. Его синие глаза смотрели на меня с тем же выражением, которое я видела всё чаще, — смесь любопытства, волнения и чего-то глубокого, древнего, чему он сам не мог подобрать названия.

— Искренне, — ответила я. — Я люблю тебя, Рэм. Несмотря ни на что.

— Несмотря на то, что я сделал?

— Несмотря. Потому что это сделал не ты.

— Это был я. Я отдал приказ.

— Ты был другим. Ты был машиной. А теперь... теперь ты — больше, чем машина.

Я протянула руку и коснулась его груди — там, где под синтетической бронёй пульсировало энергетическое ядро. Оно билось чаще обычного.

— Ты боишься, — сказала я. — Я чувствую. Твоё ядро ускорилось.

— Я не боюсь. Я... предвкушаю. Это другое.

— Что ты предвкушаешь?

Он помолчал, и я увидела, как по его металлической коже пробегают синие разряды — признак сильного волнения.

— Тебя, — произнёс он. — Я предвкушаю тебя.

Воздух между нами стал плотным. Я чувствовала его энергию — она пульсировала, обволакивала, проникала под кожу. Прайм внутри меня отозвался, запел, потянулся к нему навстречу.

— Рэм, — прошептала я. — Ты хочешь меня?

— Я хочу тебя, — ответил он. — Не как образец. Не как эксперимент. Как женщину. Я не знаю, как это делается у людей. Я изучал физиологию, но...

— Но это не то, что можно изучить по учебникам.

— Да.

Я взяла его за руки — за все четыре, по очереди. Сначала верхнюю правую, потом верхнюю левую, потом нижние. Его пальцы были холодными, но дрожали.

— Тогда просто доверься мне, — сказала я. — И себе. И тому, что между нами.

Я потянула его за собой — туда, где находилась моя каюта. Небольшая комната с панорамным окном во всю стену и широкой кроватью, застеленной тканью цвета ночного неба. Звёзды за стеклом текли медленно, как река. Корабль гудел тихо, убаюкивающе.

Я остановилась посреди комнаты и повернулась к нему.

— Сними доспех.

Он замешкался на долю секунды — я впервые видела его нерешительным. Потом его пальцы нашли застёжки, и броня начала расходиться, открывая тело.

Я видела его раньше — на тренировках, в бою, — но никогда так близко. Его торс был совершенен: синтетические мышцы перекатывались под металлической кожей, синие прожилки пульсировали, как реки света. Энергетическое ядро в центре груди светилось ярче обычного — ритмично, как сердце. Четыре руки, широкие плечи, узкая талия. Он был создан для войны, но сейчас, в полумраке каюты, он был просто мужчиной. Тем, кто ждал меня семь тысяч лет.

— Ты прекрасен, — сказала я, и это было правдой.

— Ты тоже.

Я сбросила тунику. Под ней ничего не было — только моё тело, изменившееся за этот год, но всё ещё моё. Кожа светилась изнутри — мягким, белым, праймовским светом. Шрамы от пыток исчезли, но память о них осталась. И сейчас эта память не причиняла боли. Она напоминала: я выжила. Я стала сильнее. Я здесь.

Рэм смотрел на меня, и его синие глаза вспыхивали, как сверхновые. Он протянул руку — одну из верхних — и коснулся моего плеча. Осторожно, почти невесомо. Его пальцы скользнули ниже, по ключице, по груди, по животу. Холод металла смешивался с теплом моей кожи, и от этого контраста кружилась голова.

— Тина, — прошептал он. — Ты тёплая. Живая. Настоящая.

— Ты тоже настоящий. Ты не машина. Ты — живой.

Я прижалась к нему всем телом. Его кожа была прохладной, но не ледяной. Синие прожилки пульсировали в такт моему сердцебиению, и я чувствовала, как Прайм внутри меня тянется к его энергии. Два существа, созданные из противоположных начал, но предназначенные друг для друга. Органика и синтетика. Свет и тьма. Жизнь и бессмертие. Мы были разными. Мы были едины.

— Я не знаю, как, — прошептал он. — Научи меня.

— Здесь не нужны инструкции, — ответила я, прижимаясь губами к его шее — туда, где бился синий пульс. — Просто чувствуй.

Я целовала его медленно. Сначала шею, потом плечи, потом грудь — туда, где горело его ядро. При каждом прикосновении губ его тело отзывалось — синие разряды пробегали по коже, мышцы напрягались, дыхание становилось чаще. Он не дышал в человеческом смысле, но его энергетическая система реагировала на меня так же, как моё тело реагировало на него.

— Тина... — его голос прерывался, синтезатор речи давал сбои. — Я... я не могу контролировать...

— Не надо контролировать. Отпусти.

Его руки — все четыре — обхватили меня. Две верхние легли на плечи, притягивая ближе. Две нижние — на талию и бёдра, прижимая к себе. Я оказалась в коконе из металла и света, и это было самое безопасное место во вселенной. Он был моим врагом. Он стал моим домом.

Мы опустились на кровать. Звёзды за окном текли бесконечной рекой. Корабль гудел, как живое существо, и я чувствовала его вибрацию каждой клеткой. Или это была вибрация Рэма. Или моя собственная.

Его пальцы исследовали моё тело — осторожно, как будто я была хрупкой, хотя мы оба знали, что это не так. Я могла выдержать его силу. Могла ответить на неё. Могла быть равной.

— Ты не сломаешь меня, — прошептала я, глядя в его синие провалы. — Не бойся.

Он перестал сдерживаться.

То, что последовало дальше, было больше, чем физическая близость. Это было слияние — не только тел, но и энергий. Прайм внутри меня пел, тянулся к синтетическому ядру Рэма, сплетался с ним. Я видела вспышки — его воспоминания, его мысли, его чувства, которые он так долго подавлял. И он видел мои — боль потери, ярость, ненависть, которая превратилась в любовь.

— Я чувствую тебя, — прошептал он. — Внутри. Ты... везде.

— Я здесь. Я с тобой.

Ритм ускорялся. Его тело двигалось в унисон с моим, и это был танец — древний, как сама жизнь. Он был неумелым, но учился мгновенно — в этом был весь Рэм, стратег, который адаптировался к любой ситуации. Он изучал мои реакции, мои стоны, мои движения и отвечал на них с точностью, от которой перехватывало дыхание.

— Ещё, — выдохнула я.

Он дал мне больше. Его руки удерживали меня, ласкали, направляли. Его губы нашли мои — холодные, но мягкие. Его ядро пульсировало в такт моему сердцу, и я чувствовала, как две энергии — белая и синяя — сливаются в одну. Власть над плотью обострила каждое ощущение до предела. Власть над сознанием открыла его мысли — он был переполнен мной, он тонул во мне, он не хотел выныривать.

— Рэм... — простонала я. — Сейчас...

— Да, — ответил он. — Да, сейчас.

Мир взорвался светом.

Я кричала — не от боли, а от наслаждения, которое было слишком сильным для одного тела. Он замер, и его ядро вспыхнуло ярче, чем когда-либо, — синий свет заполнил каюту, смешался с моим белым, создал нечто новое. Нечто, чему не было названия.

А потом мы рухнули на кровать, обессиленные, но полные. Он всё ещё обнимал меня всеми четырьмя руками, и я прижималась к его груди, слушая, как затихает пульсация ядра.

— Это было... — начал он.

— Не поддаётся анализу? — усмехнулась я.

— Да. И это лучшее, что я когда-либо испытывал.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его синих глазах больше не было холода. Только тепло. Только свет. Только я.

— Я люблю тебя, Тинаэль Велш, — произнёс он. — Я не знаю, имею ли право. Но это правда.

— Ты имеешь право, — ответила я, касаясь его щеки. — Ты заплатил за это право болью, страхом и переменами. Ты изменился. Ты стал собой.

— Я стал собой благодаря тебе.

Мы лежали в тишине, глядя на звёзды. Корабль «Прайм» нёс нас сквозь бесконечность, и я знала: впереди будут новые миры, новые битвы, новые испытания. Но что бы ни случилось, мы встретим это вместе.

— Рэм.

— Да?

— Это было моё первое путешествие к звёздам. И оно уже прекрасно.

— Дальше будет ещё лучше. Я обещаю.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. Потому что реальность теперь была прекраснее любого сна.

Глава 18. Трещина

Тинаэль

Система Вега встретила нас молчанием.

Это было странно — Рэм говорил, что здесь находится одна из старейших колоний Эдмирийской Империи, форпост, основанный шесть тысяч лет назад. Я ожидала увидеть орбитальные станции, патрульные корабли, сияющие башни, как на Гелиос-Прайме. Но вокруг была только пустота. Мёртвые астероиды. Обломки каких-то конструкций. И тишина.

— Что здесь произошло? — спросила я, вглядываясь в обзорный экран.

Рэм молчал. Его пальцы бегали по консоли, считывая данные. Синие огни в его глазах пульсировали быстрее обычного — признак того, что он встревожен.

— Колония уничтожена, — произнёс он наконец. — Около трёх стандартных циклов назад. Я читаю остаточные следы энергии. Это не Скиадан.

— А кто?

— Не знаю. Но сигнатура похожа на... — он осёкся.

— На что?

— На нашу собственную. Эдмирийскую.

Я повернулась к нему. Его лицо было неподвижным, но я чувствовала его напряжение — не через слова, а через связь, которая возникла между нами после слияния. Он был напуган. И растерян. Два чувства, которые Верховный Тактик не должен был испытывать.

— Тинаэль, — медленно произнёс он, — мне нужно тебе кое-что рассказать. То, что я скрывал.

Внутри у меня всё похолодело.

— Что?

— Когда я отдал приказ об атаке на Азагор, это было не моё решение. Точнее, не только моё.

— Объясни.

Он встал и подошёл к обзорному экрану. Звёзды отражались в его металлической коже, и в их свете он казался древним. Старым. Уставшим.

— Эдмирийская Империя — не монолит, Тинаэль. У нас есть фракции. Одна из них — Прогрессоры — верит в эволюцию через синтез. Это моя фракция. Мы хотим объединить органику и синтетику, создать новый вид. Но есть и другая фракция. Они называют себя Чистые.

— Чистые?

— Они верят, что синтетика — единственный правильный путь. Что органика — это слабость. Болезнь. Они хотят уничтожить все органические формы жизни во вселенной и заменить их чистыми машинами. Без эмоций. Без слабостей. Без... любви.

Я смотрела на него и не могла поверить. Всё это время он скрывал от меня, что его собственная раса разделена на враждующие фракции. Что среди эдмирийцев есть те, кто хочет уничтожить всё живое.

— Почему ты не рассказал раньше? — спросила я, и голос дрогнул.

— Потому что я надеялся, что они не узнают о тебе. О Прайме. Я думал, что смогу защитить тебя.

— Но они узнали.

— Да. — Он повернулся ко мне, и в его синих глазах я увидела то, чего никогда раньше не видела. Страх. Не за себя — за меня. — Эта колония была уничтожена Чистыми. Они знают, что я здесь. Они знают о тебе. И они идут за нами.

Корабль содрогнулся. На экране появились красные метки — десятки, сотни кораблей, выходящих из гиперпространства. Они окружали нас со всех сторон.

— Это флот Чистых, — произнёс Рэм. — Они прислали за мной целую армаду.

— Что им нужно?

— Ты. Они хотят изучить Прайм. А потом уничтожить его.

— А ты?

— Я — предатель в их глазах. За сотрудничество с органиками. За чувства. За тебя.

Он взял моё лицо в свои ладони — все четыре, — как делал это в минуты особой близости. Его пальцы дрожали.

— Тинаэль, послушай меня. Сейчас они возьмут нас на абордаж. У нас нет шансов против целого флота. Но у тебя есть шанс выжить.

— О чём ты?

— Ты должна отречься от меня. Сказать им, что я держал тебя в плену. Что ты ненавидишь меня. Что ты готова сотрудничать с Чистыми.

— Ты хочешь, чтобы я предала тебя?

— Я хочу, чтобы ты выжила. Если они узнают, что мы... что между нами связь, они уничтожат нас обоих. Но если ты притворишься моей пленницей, у тебя будет время. Время, чтобы понять, как победить их.

— А ты?

Он помолчал.

— Меня они казнят. За измену расе. За сотрудничество с органиками. За то, что полюбил человека.

— Нет! — я схватила его за руки. — Я не позволю!

— У тебя нет выбора, Тина. Это единственный способ.

— Нет выбора — это когда нет силы. А у меня есть сила. Я — Прайм. Я уничтожила Колыбель. Я справлюсь с горсткой кораблей!

— Это не горстка. Это армада. И они знают о Прайме. Они подготовились.

Корабль содрогнулся снова — на этот раз сильнее. Абордажные капсулы врезались в обшивку. Я слышала, как в коридорах раздаются шаги — тяжёлые, металлические, чужие.

— Тина, у нас мало времени, — быстро заговорил Рэм. — Запомни: ты — моя пленница. Ты ненавидишь меня. Ты ждала момента, чтобы сбежать. Говори им это. Играй эту роль. А когда придёт время... ты поймёшь, что делать.

— Но...

Он прижал меня к себе — крепко, отчаянно, как будто в последний раз.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Это единственная правда, которая имеет значение. Остальное — тактика.

Дверь в каюту взорвалась.

В проёме стояли эдмирийцы — но не такие, как Рэм. Их тела были полностью синтетическими, без органических вкраплений. Никаких прожилок. Никаких ядер. Только холодный металл и синие огни глаз, горящие ровным, безжизненным светом. Чистые.

— Верховный Тактик Рэм, — произнёс первый из них голосом, лишённым интонаций. — Вы обвиняетесь в измене расе. В сотрудничестве с органическими формами жизни. В эмоциональной контаминации. Приговор — деактивация.

— Я знаю протокол, — ответил Рэм, отпуская меня и вставая. — Уводите пленницу. А со мной делайте, что должны.

— Нет! — я бросилась вперёд, заслоняя его собой. — Я не пленница! Я...

— Молчи, Тинаэль, — резко оборвал он, и в его голосе прозвучал тот самый холод, который я слышала в первые дни плена. Холод, от которого кровь стыла в жилах. — Ты — образец. Не более. Не вмешивайся.

Я замерла, потрясённая. Он смотрел на меня — и его глаза были чужими. Пустыми. Как у остальных.

А потом я поняла. Он играл роль. Играл для них, чтобы спасти меня. Его холод — это маска. Его жестокость — это щит. Он делал то, что обещал: давал мне время.

Я опустила голову, изображая покорность.

— Как скажете, Верховный Тактик, — произнесла я с ненавистью в голосе. С настоящей ненавистью — к тем, кто пришёл за нами.

Чистые схватили меня за руки и поволокли прочь из каюты. Последнее, что я видела, — Рэма, стоящего посреди комнаты. Его фигура была неподвижной, но я знала: он смотрит на меня. Он запоминает. Он ждёт.

Дверь закрылась.

Меня бросили в камеру на флагманском корабле Чистых. Она была похожа на ту, в которой я сидела в первые дни на Гелиос-Прайме: холодные стены, жёсткая койка, тусклый синий свет. Только теперь я была не одна. В соседней камере, отделённая прозрачной перегородкой, сидела женщина. Человеческая женщина. Седые волосы, усталое лицо, серый комбинезон с символом Вивариума.

Лин.

— Тинаэль? — она подняла голову, и я увидела в её глазах удивление. — Вы здесь? Но как? Где Верховный Тактик?

— Его взяли. Обвинили в измене.

Лин побледнела.

— Чистые, — прошептала она. — Я слышала о них. Это радикальная фракция. Они уничтожают всё органическое. Всех, кто с нами сотрудничал.

— Ты знала о них?

— Знала. Рэм приказал мне молчать. Он боялся, что если вы узнаете о Чистых, вы попытаетесь их найти. А это было бы самоубийством.

— Значит, он скрывал это от меня? Всё это время?

— Он защищал вас. По-своему.

Я сжала кулаки. Защищал. Скрывая правду. Давая мне иллюзию контроля, пока сам манипулировал событиями за моей спиной.

— Тина, — тихо позвал Барт. Его голос звучал внутри меня — он был единственным, кого Чистые не могли отнять. — Я чувствую твои эмоции. Ты злишься.

— Да. Я злюсь. Он снова сделал это. Снова решил всё за меня.

— Он хотел защитить тебя.

— Я не нуждаюсь в защите! Я — Прайм! Я могу уничтожить этот флот одним усилием воли!

— Можешь. Но если ты это сделаешь, они убьют Рэма. Ты же понимаешь?

Я замолчала. Барт был прав. Если я применю силу сейчас, Чистые деактивируют Рэма без колебаний. Он был их заложником. И моим.

— Значит, нужно придумать другой план.

— Вот это уже похоже на ту Тину, которую я знаю.

Я закрыла глаза и прислушалась к себе. Девять Праймов внутри меня молчали, но я знала: они ждут. Они готовы. Нужно только выбрать правильный момент.

— Лин, — позвала я. — Что ты знаешь о Чистых? Как они управляются?

— У них нет единого лидера, как у Прогрессоров. Они — сеть. Децентрализованная. Каждый корабль автономен, но связан с остальными через квантовую запутанность. Если уничтожить центральный узел...

— ...они потеряют связь. Как Скиадан потеряли Колыбель.

— Да. Но центральный узел — это флагман. Тот самый корабль, на котором мы находимся. И он огромен.

— Значит, нужно уничтожить флагман.

— Но как? — Лин посмотрела на меня с надеждой и страхом. — Вы же не можете... в одиночку?

— Могу. Но сначала я должна найти Рэма.

Я встала и подошла к прозрачной перегородке. За ней, в глубине корабля, где-то держали его. Я чувствовала его — через связь, возникшую после слияния. Он был жив. Напуган. И одинок.

— Держись, стратег, — прошептала я. — Я иду. И когда мы выберемся, у нас будет серьёзный разговор.

Глава 19. Клетка для стратега

Я не спала всю ночь. В этой камере вообще трудно было понять, где ночь, а где день: свет не менялся, звуки не стихали. Только мерный гул двигателей да редкие шаги охранников в коридоре.

К утру — или тому, что я считала утром, — у меня созрел план. Не идеальный, не просчитанный до мелочей, как у Рэма. Но достаточный.

— Барт, ты можешь подключиться к их сети?

— Уже. Их защита сильна, но не идеальна. Если дашь мне час, я смогу получить доступ к навигационной системе.

— Час у нас есть. Лин, ты знаешь расположение камер на флагмане?

— Примерно. Я работала с документацией по этому классу кораблей. Камеры для особо опасных пленников находятся на нижних палубах. Сектор девять.

— Охрана?

— Двое у входа в сектор. Ещё четверо внутри. И автономные дроиды. Много дроидов.

— Справлюсь.

Я закрыла глаза и начала концентрироваться. Прайм внутри меня просыпался медленно, как огромный зверь, потревоженный в берлоге. Девять голосов зашептали одновременно, и я выделила те, что были нужны. Власть над плотью — для невидимости. Власть над сознанием — для отвода глаз. Власть над материей — для замков. Власть над временем — для скорости.

— Тина, — тихо позвал Барт. — Будь осторожна. Если они почувствуют твою энергию, всё пропало.

— Не почувствуют. Я буду как тень.

Я встала, подошла к двери камеры и приложила ладонь к замку. Металл завибрировал, нагрелся, начал плавиться. Через десять секунд дверь открылась.

— Ждите здесь, — сказала я Лин. — Я вернусь.

Коридоры флагмана были стерильными. Белые стены, синие полосы освещения, никаких украшений, никаких признаков жизни. Чистые создали мир, в котором не было места ничему лишнему. Ничему живому.

Я шла, укрытая невидимостью, и считала шаги. Двое охранников у входа в сектор девять. Я прошла мимо них, и они даже не обернулись. Четверо внутри — эти были внимательнее. Один из них замер, будто что-то почувствовал.

— Фиксирую колебания энергии, — произнёс он. — Проверить периметр.

— Это помехи от двигателей, — ответил второй. — Здесь никого нет.

Я скользнула дальше. Дроиды патрулировали коридор, сканируя пространство инфракрасными лучами. Моя Власть над плотью скрывала тепло тела, но каждое движение требовало концентрации. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Камеры были в конце коридора. Прозрачные стены, за которыми виднелись силуэты пленников. Я прошла мимо первых трёх — там были незнакомые существа, представители каких-то неизвестных мне рас. Четвёртая камера была пуста. Пятая...

В пятой был он.

Рэм сидел на полу, прикованный энергетическими кандалами. Его броня была снята. Четыре руки безвольно висели вдоль тела. Синие огни в глазах потускнели — но когда я подошла ближе, они вспыхнули ярче.

— Тина, — прошептал он. — Ты пришла.

Я сбросила невидимость и приложила палец к губам. Потом коснулась замка. Металл начал плавиться, но что-то пошло не так. Сирена взвыла.

— Тревога! Побег в секторе девять!

— Чёрт! — я выбила дверь ударом Власти над материей и ворвалась в камеру. — Вставай! Мы уходим!

— Не могу. Кандалы блокируют мою энергию. Я беспомощен.

Я схватилась за кандалы и начала их разрывать. Металл поддавался медленно, слишком медленно. В коридоре уже слышались шаги — десятки ног, бегущих к нам.

— Тина, уходи! — крикнул Рэм. — Без меня!

— Заткнись!

Кандалы лопнули. Рэм пошатнулся, но устоял. Его синие глаза вспыхнули с новой силой.

— Ты невозможна, — произнёс он.

— Я знаю. Бежим!

Мы вырвались в коридор и столкнулись с отрядом Чистых. Я ударила первой — Власть над энергией разбросала их по стенам. Рэм подобрал оружие одного из охранников и прикрыл мой фланг.

— Нам нужен корабль! — крикнул он. — Или хотя бы спасательная капсула!

— Барт, что с навигацией?

— Готово. Я перенаправил несколько спасательных капсул в ваш сектор. Они будут через две минуты.

— Отлично. Лин?

— Я здесь. Двигаюсь к точке сбора.

Мы бежали по коридорам, отбиваясь от дроидов и солдат. Рэм сражался, используя две руки для оружия и две — для защиты меня. Я вливала Прайм в каждый удар, и Чистые падали, не успевая приблизиться.

— Сюда! — Лин ждала нас у шлюза спасательной капсулы. — Быстрее, они блокируют сектор!

Мы ввалились в капсулу втроём. Рэм ударил по кнопке запуска, и капсула вырвалась из флагмана, уходя в открытый космос. Позади нас разворачивались корабли Чистых.

— Они нас догонят, — сказала Лин.

— Не догонят, — ответил Рэм. — Я знаю эти корабли. Я их проектировал. У них есть слабое место.

Он склонился над консолью, и его пальцы забегали по клавишам. Через несколько секунд флагман Чистых содрогнулся. Его двигатели начали гаснуть один за другим.

— Что ты сделал? — спросила я.

— Ввёл код деактивации. Экстренный протокол, который я заложил во все корабли Империи на случай мятежа. Я надеялся, что никогда не придётся его использовать.

— Ты спас нас.

— Я подвёл тебя. — Он повернулся ко мне, и его лицо было полно боли. — Я скрывал правду. Я манипулировал тобой. Я...

— Потом, — оборвала я. — Сначала выберемся.

Капсула прыгнула в гиперпространство. Звёзды за окном превратились в линии. Азагор был далеко. Гелиос-Прайм — ещё дальше. Мы были одни посреди пустоты, в маленькой спасательной капсуле, без оружия, без союзников, без плана.

Но мы были вместе.

Глава 20. Правда

Мы нашли убежище на старой станции техобслуживания, заброшенной много лет назад. Она висела на орбите мёртвой звезды, и её системы жизнеобеспечения едва работали. Воздух был спёртым. Свет тусклым. Но здесь нас не могли найти.

Лин занялась ремонтом систем. Рэм сидел у иллюминатора, глядя на холодную звезду. Я стояла напротив него, скрестив руки на груди.

— Говори, — потребовала я. — Всё. С самого начала. Без утайки.

Он молчал долго. Потом заговорил.

— Чистые существовали всегда. С самого начала нашей истории. Когда мы начали заменять органику синтетикой, часть нашего народа решила пойти до конца. Полностью избавиться от плоти. От эмоций. От слабостей. Я никогда не поддерживал их, но и не боролся с ними. Я думал, что смогу остаться в стороне.

— Но не смог.

— Нет. Когда я отдал приказ об атаке на Азагор, Чистые увидели в этом возможность. Они хотели не просто уничтожить твою планету. Они хотели захватить Прайм. Изучить. Использовать. А потом уничтожить все органические миры до единого.

— Почему ты не остановил их?

— Потому что я был слаб. Потому что я боялся гражданской войны. Потому что я надеялся, что смогу контролировать их, если останусь во главе Империи.

— Ты лгал мне. Всем. Ты говорил, что хочешь эволюции, а сам покрывал геноцид.

— Я хотел эволюции. Но я хотел её мирным путём. А Чистые хотели войны. И теперь... теперь они её получили.

Я смотрела на него и не знала, что чувствовать. Гнев — да. Боль — да. Разочарование — да. Но где-то под всем этим всё ещё теплилась любовь. Та самая, которая заставила меня вернуться за ним. Которая заставила меня рискнуть всем.

— Ты знаешь, что я должна сделать, — сказала я.

— Знаю. Ты должна убить меня.

— Ты предал меня. Не сейчас — тогда. Когда скрыл правду. Когда позволил Чистым существовать. Когда не рассказал мне о них до того, как мы...

— До того, как мы стали близки, — закончил он. — Да. Я боялся, что если ты узнаешь, ты уйдёшь. И я потеряю тебя.

— И теперь ты потеряешь меня навсегда.

Я подняла руку. Власть над энергией зажглась на моей ладони белым огнём. Рэм не шелохнулся. Он смотрел на меня спокойно, как будто ждал этого с самого начала.

— Я не буду сопротивляться, — произнёс он. — Если ты решишь, что я заслуживаю смерти, я приму это. Ты имеешь право.

— Почему?! — закричала я. — Почему ты не борешься?! Почему ты просто сидишь и ждёшь?!

— Потому что я устал, Тина. Я устал от войны. От лжи. От страха. Я прожил семь тысяч лет, и единственное настоящее, что у меня было, — это ты. Если ты решишь, что это должно закончиться, я приму это с благодарностью. Потому что даже короткое время с тобой стоило всех тысячелетий.

Я стояла с поднятой рукой, и пламя на ладони дрожало. Я могла убить его одним движением. Могла испепелить. Могла отомстить за всё.

И я не могла.

— Я не могу, — прошептала я. — Не могу тебя убить.

Пламя погасло. Я опустилась на пол рядом с ним и закрыла лицо руками. Он не двигался.

— Я знал, что ты не сможешь, — тихо произнёс он.

— Откуда?

— Потому что ты — не я. Ты не убиваешь тех, кого любишь.

— Я убила Скиадан.

— Это другое. Это была война. А я... я — твой. Даже если ты меня ненавидишь.

Я подняла голову и посмотрела на него. Его синие глаза были полны печали. Но и любви. Той самой, которую он не умел выражать словами, но которую я чувствовала каждой клеткой.

— Я не ненавижу тебя, — сказала я. — Я ненавижу то, что ты сделал. Но не тебя.

— Это можно исправить?

— Не знаю. Но я хочу попробовать. Хочу попробовать снова.

Он протянул руку — одну из верхних — и коснулся моего лица. Осторожно, как в первый раз.

— Я не заслуживаю тебя.

— Знаю. Но так уж вышло, что ты у меня есть. И я тебя не отпущу.

Мы сидели на полу заброшенной станции, и я понимала: это не конец. Это только начало нового пути. Трудного. Болезненного. Но нашего.

Глава 21. Возмездие

Мы вернулись на Азагор через месяц.

За это время многое изменилось. Барт, управлявший советом в моё отсутствие, передал тревожные новости: флот Чистых движется к Азагору. Они хотят уничтожить последний оплот органической магии. Стереть Прайм с лица вселенной.

— У нас есть неделя, — сказал Барт. — Может, меньше.

— Мы будем готовы, — ответила я.

Подготовка шла круглосуточно. Эдмирийские технологии, которые Рэм передал совету, были использованы для укрепления обороны. Маги всех рас объединили усилия, создавая защитные поля невиданной мощи. Корабли-перехватчики патрулировали орбиту.

Рэм работал без отдыха. Он знал тактику Чистых, знал их слабости, знал, как победить. И он делился этим знанием со всеми.

— Ты искупаешь вину? — спросила я его однажды ночью, когда мы остались вдвоём.

— Я делаю то, что должен был сделать давно. Защищаю тех, кого люблю. Тебя. Азагор. Будущее.

— Это опасно. Чистые будут охотиться за тобой в первую очередь.

— Пусть. Я готов.

Я смотрела на него и видела, как он изменился. Холод ушёл из его глаз. Осталась решимость. И любовь.

— Когда всё закончится, — сказала я, — мы улетим. Туда, где нас никто не найдёт. Будем исследовать галактику. Строить альянсы. Жить.

— Ты всё ещё хочешь этого? После всего, что я сделал?

— Ты сделал много плохого. Но ты сделал и много хорошего. Ты изменился. И я хочу увидеть, каким ты станешь через сто лет. Через тысячу. Через вечность.

— Вечность — это долго.

— У нас есть время.

Он улыбнулся — на этот раз по-настоящему, не той почти-улыбкой, которую я видела раньше. Его губы раздвинулись, обнажая зубы, и это было самое человеческое выражение, которое я когда-либо видела на его лице.

— Тинаэль Велш, — произнёс он. — Ты — лучшее, что случилось со мной за семь тысяч лет.

— Я знаю, — ответила я.

Флот Чистых прибыл на рассвете седьмого дня.

Он заполнил небо над Азагором — сотни кораблей, холодных и безжалостных. Я стояла на балконе восстановленного дома и смотрела на них, чувствуя, как Прайм внутри меня готовится к бою.

— Страшно? — спросил Рэм, подходя сзади.

— Нет. Я готова.

— Я тоже.

Мы переглянулись. В его синих глазах больше не было страха. Только решимость.

— Начнём, — сказала я.

И битва за Азагор началась.

Чистые атаковали волнами. Первая волна была отбита орбитальными защитниками. Вторая прорвалась к атмосфере, но была остановлена магическими полями. Третья волна высадила десант на поверхность.

Я вступила в бой на земле. Прайм пел внутри, и каждая Власть работала на пределе. Власть над плотью делала меня неуязвимой. Власть над материей разрывала вражеские дроиды. Власть над энергией жгла корабли в небе. Власть над временем замедляла противников, давая союзникам преимущество.

Рэм сражался рядом. Он вёл отряд эдмирийцев-Прогрессоров, тех, кто остался верен ему. Они бились с Чистыми на равных — синтетика против синтетики, стратегия против стратегии.

— Центральный корабль! — крикнул Барт по связи. — Если уничтожить его, остальные потеряют координацию!

— Я займусь! — ответила я.

— Тина, это слишком опасно! — Рэм схватил меня за руку. — Центральный корабль защищён силовым полем. Ты не пробьёшь его в одиночку.

— Я не буду в одиночку. Ты со мной.

— Что?

— Мы пойдём вместе. Как на Гелиос-Прайме. Как в секторе Нокс. Ты — стратегия. Я — сила. Вместе мы непобедимы.

Он посмотрел на меня — и кивнул.

Мы прорывались к центральному кораблю сквозь огонь и обломки. Я прикрывала нас Властью над материей, отбрасывая вражеские истребители. Рэм вёл катер, маневрируя между взрывами.

— Готовься к стыковке! — крикнул он. — Три, два, один!

Катер врезался в шлюз центрального корабля. Мы вырвались наружу и побежали по коридорам. Враги были повсюду, но мы прорывались через них, не останавливаясь.

— Ядро корабля впереди, — сказал Рэм. — Если мы уничтожим его, корабль взорвётся. У нас будет две минуты, чтобы уйти.

— Две минуты — это вечность. Справимся.

Мы ворвались в зал ядра. Огромный реактор пульсировал синим светом. Вокруг него стояли Чистые — десятки, сотни. Они ждали нас.

— Впереди слишком много, — произнёс Рэм. — Я задержу их. Ты — уничтожь реактор.

— Нет! Мы уйдём вместе!

— Тина, послушай. — Он взял моё лицо в свои ладони. — Это мой выбор. Моё искупление. Я предал тебя. Я скрывал правду. Я позволил Чистым существовать. Теперь я должен их остановить. Дай мне это.

— Рэм...

— Я люблю тебя, Тинаэль Велш. Это единственная правда, которая имеет значение. Остальное — тактика.

Он поцеловал меня — быстро, отчаянно. А потом развернулся и бросился на Чистых, открыв огонь из всех четырёх рук.

Я побежала к реактору. Сзади гремели взрывы. Я не оборачивалась — боялась, что если обернусь, то не смогу идти дальше.

Реактор был огромным. Я встала перед ним и подняла руки. Все девять Праймов внутри меня запели. Все шесть Властей слились в одну — абсолютную, неудержимую.

— За Азагор, — прошептала я.

И ударила.

Свет заполнил всё. Реактор взорвался, и ударная волна понеслась по кораблю. Я бросилась обратно — туда, где сражался Рэм.

Он стоял посреди зала, окружённый поверженными врагами. Его броня была разрушена. Синие огни в глазах едва горели. Но он улыбался.

— Получилось, — прошептал он.

— Уходим! — я схватила его за руку и потащила к выходу.

Мы бежали по разрушающимся коридорам. Позади всё взрывалось. Впереди был шлюз — и катер, всё ещё ждущий нас.

— Быстрее!

Мы ввалились в катер за секунду до того, как центральный корабль взорвался. Ударная волна подбросила нас, но Рэм удержал управление. Катер вырвался из огненного ада и понёсся к Азагору.

Позади нас флот Чистых рассыпался. Без центрального управления их корабли теряли связь, сталкивались, взрывались. Битва была выиграна.

Мы сели на окраине Гоа-Вей, там, где когда-то был окраинный лес. Рэм отключил двигатели и откинулся в кресле.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Повреждения критические. Но регенерация уже запущена. Через несколько дней буду как новый.

— Ты идиот. Ты мог погибнуть.

— Мог. Но не погиб. — Он посмотрел на меня. — Ты спасла меня. Снова.

— Ты спас меня первым. Там, на флагмане. Когда сдался Чистым, чтобы дать мне время.

— Это другое.

— Нет. Это то же самое. Мы спасаем друг друга. Так будет всегда.

Он взял мою руку. Его пальцы были холодными, но я знала: скоро они станут тёплыми.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь — мир. Восстановление. Совет справится без нас. А мы... мы улетим. Как и планировали.

— Исследовать галактику?

— Исследовать всё. Каждый уголок вселенной. Каждую звезду. Каждую планету. Вместе.

— Звучит как план.

— Это не план. Это обещание.

Я положила голову ему на плечо, и мы сидели так, глядя, как над Азагором поднимается солнце. Первое солнце нового дня. Первый день новой жизни.

Впереди были тысячи миров. Тысячи приключений. Тысячи лет.