Вера для пришельца

Глава 1. Зов

Эмори Мур

Вера для пришельца

Восемь циклов прошло с тех пор, как фиолетовый след появился на руке Веры.

Восемь циклов — это почти месяц по земным меркам. Вера уже научилась считать время по двум солнцам, неспешно ползущим по розоватому небу, по мерцанию живых стен храма, по смене цветущих растений в долине. Она привыкла к этому миру, к его запахам, звукам, ритму.

Но к знаку на руке привыкнуть не могла.

Он появился после той ночи. Той самой, когда она впервые увидела его — высокого, тёмного, с глазами, горящими фиолетовым огнём. Он назвал себя Кейросом и говорил о какой-то тайне, постичь которую могла лишь Вера. Он коснулся её — и мир взорвался.

А потом исчез.

Оставил только этот знак — тонкий переливающийся узор на тыльной стороне ладони, пульсирующий в такт сердцу.

Восемь циклов Вера делала вид, что ничего не случилось. Что тот ночной разговор — лишь сон, игра уставшего воображения. Что знак на коже — просто странная родинка, которой раньше не было.

Она научилась прятать его под длинными рукавами. Научилась не смотреть на стены, ожидая, что они снова заговорят. Научилась жить дальше.

Но внутри что-то изменилось.

Мир Ауришей, поначалу пугавший и завораживающий, теперь казался пресным. Её подруги нашли своё счастье: Надя — с розовым Айко, носила под сердцем ребёнка и светилась изнутри; Люба — с голубым Веиром, училась исцелять и находила покой в его тихой печали. А Вера...

Вера задыхалась от скуки.

— Ты опять не спала? — Люба появилась на пороге бесшумно, как тень.

Вера дёрнулась, едва не расплескав утренний напиток.

— Стучаться не пробовала?

— Пробовала. Три раза. — Люба вошла, села рядом. Тёмные круги под её глазами выдавали, что она тоже не высыпается. — Вер, что с тобой происходит?

— Ничего.

— Не ври хотя бы мне.

Вера отвернулась к окну. Два солнца медленно поднимались над долиной, заливая мир розовым золотом. Красиво. Спокойно. До тошноты.

— Тебе никогда не хотелось сбежать? — спросила она вдруг.

— Сбежать? Куда?

— Куда угодно. Туда, где не надо притворяться. Где можно просто... чувствовать.

Люба помолчала. Потом тихо ответила:

— Я уже сбежала. С Земли. И нашла здесь то, что искала.

— А если я не нашла?

— Тогда ищи дальше. — Люба взяла её за руку. — Но не забывай, что ты не одна. У тебя есть мы.

Вера посмотрела на их сплетённые пальцы. На свою ладонь, скрытую рукавом. Под тканью пульсировал знак.

— Ты права, — сказала Вера, высвобождая руку. — Мы сёстры. Поэтому ты хорошо должна понимать, что не надо сейчас ко мне лезть.

— Вер...

— Просто дай мне побыть одной. Хорошо?

Люба вздохнула, но кивнула и вышла.

День тянулся бесконечно.

Вера бродила по храму, как тень. Разговаривала с Лирой, которая теперь называла её «тётя Вера». Смеялась над шутками Нади, которая светилась от счастья с Айко и растущим животом. Кивала старейшинам, которые желали ей доброго цикла.

И каждую минуту чувствовала это.

Зуд под кожей. Пульсацию знака. Зов.

— Хватит, — прошептала она, забившись в самый дальний угол храма. — Чего ты хочешь?

Никто не ответил. Но стена перед ней вдруг пошла рябью. Вера замерла. На гладкой, живой поверхности проступили слова:

«ХРАНИЛИЩЕ. СЕЙЧАС. ОДНА».

— С ума сойти, — выдохнула Вера.

Сердце колотилось где-то в горле. Разум кричал: «Не ходи! Это ловушка!» Но другая часть её — та самая, что месяцами задыхалась от скуки — уже ликовала.

Наконец-то. Наконец-то что-то происходит.

Хранилище находилось глубоко под храмом. Вера спускалась по винтовой лестнице, вырезанной в живой скале, и чувствовала, как с каждым шагом воздух становится плотнее, древнее, тяжелее. Стены здесь не мерцали привычным светом — они пульсировали тусклым багровым, будто сама скала дышала во сне.

— Ты пришла.

Голос раздался из темноты. Тот самый. Низкий, вибрирующий, проникающий в самое нутро.

Вера остановилась.

— Выходи, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хватит игр в прятки.

— Игры? — В темноте зажглись два фиолетовых огня. — Ты ещё не знаешь, что такое игры, мое спасение.

Он вышел на свет. Вера забыла, как дышать.

Высокий. Очень высокий. Чёрные одежды струились, переливаясь звёздной пылью. Кожа — тёмная, как бездна, с серебристыми искрами, бегущими по ней, будто по ночному небу. Лицо — точеное, хищное, прекрасное. И глаза — два фиолетовых солнца, которые, казалось, видели её насквозь.

— Кейрос, — выдохнула она.

— Ты помнишь моё имя.

— Такое не забудешь.

Он улыбнулся — медленно, опасно, и от этой улыбки по спине Веры пробежал электрический разряд.

— Я дал тебе время подумать, — сказал он, приближаясь.

— Я не просила.

— Ты не была готова. — Он остановился в шаге от неё. — А теперь?

Вера смотрела в его глаза и тонула. Тонула в фиолетовой бездне, в древней силе, в обещании чего-то такого, о чём она даже мечтать не смела.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила она хрипло.

— Хочу? — Кейрос протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя смотреть вверх. Кончики пальцев были ледяными, но от них по телу разливался жар. — Я ничего не хочу, Вера. Я предлагаю.

— Что?

— Себя. Всего. Без остатка. — Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Взамен на то же самое.

— Я тебя не знаю.

— Узнаешь.

— Я не согласна на всё подряд.

— А я и не предлагаю всё подряд. — Его глаза вспыхнули ярче. — Я предлагаю тебе испытать то, что ты ищешь. Остроту. Страх. Боль. Наслаждение. Всё вместе. Ты хочешь этого, Вера? Признайся.

Она хотела возразить. Хотела отшатнуться, убежать, спрятаться за привычной бравадой.

Но вместо этого выдохнула:

— Да.

Кейрос улыбнулся. И в этой улыбке было столько древней, тёмной силы, что у Веры подкосились колени.

— Тогда начнём.

Он шагнул вперёд, и тьма сомкнулась вокруг них.

Глава 2. Пленница

Тьма сомкнулась вокруг неё, но это была не пустота — это было нечто живое, пульсирующее, дышащее в такт с её сердцем.

Вера не понимала, как они переместились. Одно мгновение она стояла в каменном хранилище

— Куда мы? — крикнула она, но голос потонул в гудении энергии.

— Ко мне домой, — ответил он, и его голос прозвучал прямо в её голове. — Туда, где никто не помешает.

Свет вспыхнул ослепительно ярко, и Вера зажмурилась. Открыв глаза, она обнаружила себя стоящей в огромном зале. Вера не шевелилась, пытаясь осмыслить увиденное.

Это было не похоже ни на что из того, что Вера видела в мире ауришей и уж тем более на Земле. Никаких живых стен, мерцающих мягким светом. Никаких привычных материй, звуков и запахов. Даже воздух, казалось, иначе влиял на ее организм. Не опасно ли это? Вряд ли. Вряд ли Кейрос, который повадился называть Веру “мое спасение”, привел бы ее в опасное для нее место.

Здесь всё было иным — чёрный камень, инкрустированный фиолетовыми кристаллами, которые пульсировали в такт её сердцебиению. Высокие колонны уходили в темноту, теряясь где-то высоко-высоко. В центре зала горел огромный фиолетовый огонь, не дающий тепла, но пронизывающий всё вокруг странным, гипнотическим светом.

— Где мы? — выдохнула Вера.

— Моя цитадель, — ответил Кейрос, отпуская её руку. — Последнее пристанище моего народа. Здесь никто не найдёт тебя.

— Твоего народа? — Вера обернулась к нему. — Ты говорил, что ты последний.

— Я и есть последний. — Он прошёл в центр зала, остановился у огня. Фиолетовые отблески играли на его тёмной коже, делая его ещё более нереальным, ещё более пугающе-прекрасным. — Но когда-то нас было много. Мы создали этот мир. Мы создали ауришей. А потом... — он замолчал.

— Что потом?

— Потом мы сгорели в собственной гордыне. — Он повернулся к ней. — Но это долгая история. Не для первой ночи.

Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри всё дрожит. Не от страха — от предвкушения.

— Зачем ты привёл меня сюда? — спросила она прямо.

Кейрос шагнул к ней. Медленно, плавно, как хищник, приближающийся к добыче.

— За тем, что ты искала, моя вера, — сказал он тихо.

От этих слов — моя вера — по её телу пробежала дрожь. Не та, от холода. Другая. Горячая.

— Я ничего не искала, — попыталась возразить она, но голос предательски дрогнул.

— Не лги мне. — Он остановился в шаге от неё. — Я чувствую тебя. С первого прикосновения я чувствую каждую твою эмоцию. Твою скуку. Твою тоску. Твою жажду. — Он протянул руку, коснулся её плеча. — Ты хочешь, чтобы тебя взяли. Чтобы подчинили. Чтобы перестали спрашивать, чего ты хочешь, и просто... сделали.

Вера сглотнула. Комок в горле мешал дышать.

— Ты ошибаешься, — прошептала она.

— Нет, моё спасение. — Его пальцы скользнули по её шее, погладили пульсирующую жилку. — Я не ошибаюсь никогда.

— Почему ты называешь меня так? — выдохнула она. — Спасением?

Кейрос замер. В его фиолетовых глазах мелькнуло что-то древнее, тёмное, почти печальное.

— Потому что ты — моя последняя надежда, — ответил он. — Я ждал тебя тысячелетия. Женщину, которая не побоится. Которая захочет. Которая сможет принять меня целиком — со всей моей тьмой, со всей моей болью, со всем моим безумием.

— Я не...

— Тш-ш-ш. — Он прижал палец к её губам. — Не говори ничего. Позволь мне показать.

Его рука скользнула ниже — по ключице, по груди, останавливаясь на самом чувствительном месте. Вера закусила губу, чтобы не застонать.

— Ты уже мокрая, — прошептал он, и в его голосе было удовлетворение. — Я чувствую это. Твоё тело жаждет меня.

— Это не...

— Это. Именно это. — Он разорвал ткань на её плече одним лёгким движением, обнажая кожу. — Ты так долго прятала этот знак, моя Вера. Думала, что сможешь забыть. Но он звал тебя каждую ночь. Звал к тому, что ты ищешь.

Вера посмотрела на свою руку. Знак пульсировал ярче обычного, откликаясь на его близость.

— Что это? — прошептала она.

— Метка. Связь между нами. Она будет расти, пока ты не станешь моей полностью.

— А если я не хочу?

— Хочешь. — Он улыбнулся — медленно, опасно. — Ты хочешь этого с того момента, как впервые почувствовала скуку в мире ауришей. Ты просто боялась признаться себе.

Он шагнул вперёд, прижимая её к ближайшей колонне. Холодный камень обжёг спину, но его тело было горячим, обжигающим даже сквозь одежду.

— Сегодня, — прошептал он, наклоняясь к её уху, — ты сделаешь первый шаг. Я не возьму тебя полностью. Не сегодня. Но ты узнаешь, что значит быть моей.

— Как? — выдохнула она.

Вместо ответа он развернул её лицом к колонне. Холодный камень прижался к щеке, к груди, к животу. Его руки легли ей на плечи, прижимая к месту.

— Не двигайся, — приказал он.

Вера замерла.

Кейрос отошёл на шаг. Она слышала его дыхание за спиной, чувствовала его взгляд на своём теле.

— Ты красива, моя вера, — сказал он тихо. — Даже не представляешь, насколько.

— Я знаю, — усмехнулась она, пряча страх за бравадой.

— Знаешь? — Он рассмеялся — низко, довольно. — Посмотрим.

Он сорвал с неё остатки одежды одним движением. Вера ахнула, оказавшись полностью обнажённой, прижатой к холодному камню.

— Руки вверх, — скомандовал он.

Она подчинилась. Что-то обвило её запястья — мягкое, но невероятно прочное. Похоже на живые лианы, но фиолетовые, пульсирующие в такт кристаллам в стенах.

— Что это? — спросила она.

— Часть меня, — ответил Кейрос. — Не бойся. Они не причинят тебе вреда. Если только я не прикажу.

Вера дёрнула руками — лианы держали крепко, но не больно. Она была пленницей, но в этой пленённости было что-то невероятно возбуждающее.

— А теперь, — голос Кейроса стал ниже, вибрирующее, — мы начнём.

Его пальцы скользнули по её спине — медленно, изучающе. От поясницы вверх, до самых лопаток, потом обратно. Каждое прикосновение оставляло за собой дорожку мурашек.

— Ты дрожишь, моя вера.

— Холодно.

— Нет. — Он усмехнулся. — Тебе не холодно. Тебе страшно. И это правильно.

Его рука скользнула по ягодице, сжала, раздвинула. Пальцы нашли

— Какая ты влажная, — выдохнул он. — И это только от моих слов.

— Кейрос... — простонала она.

— Что, моё спасение?

— Я... я не могу...

— Можешь. Ты всё можешь. Ты просто ещё не знаешь этого.

Он вошёл в неё пальцами — двумя сразу, резко, без предупреждения. Вера закричала — от боли, от неожиданности, от острого, режущего удовольствия.

— Да, — прошептал он, двигая пальцами внутри неё. — Именно так. Кричи. Не сдерживайся. Здесь никто не услышит.

Она кричала. С каждым толчком, с каждым движением его пальцев, с каждым новым вторжением. Он растягивал её, подготавливал, доводил до исступления.

— Кейрос... я сейчас...

— Нет, — оборвал он, вынимая пальцы. — Рано.

— Что? — Вера зарыдала от отчаяния. — Почему?

— Потому что я так сказал, моя Вера. Ты будешь кончать только тогда, когда я позволю.

Он отошёл. Вера слышала, как он двигается за спиной, но не видела, что делает. Лианы держали крепко, не давая повернуться.

— Кейрос... пожалуйста...

— Пожалуйста — что? — Его голос звучал насмешливо. — Пожалуйста, дай мне кончить? Или пожалуйста, прекрати?

— Не прекращай, — выдохнула она. — Пожалуйста, не прекращай.

— Умница. — Он снова приблизился. Его член коснулся её ягодиц — огромный, твёрдый, пульсирующий. — Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь?

— Да...

— Ты делаешь меня живым, моя вера. И сегодня ты примешь меня впервые.

Он вошёл.

Медленно, невероятно медленно, давая ей чувствовать каждое движение, каждое растяжение, каждое заполнение. Вера кричала — громко, не сдерживаясь, не думая ни о чём. Боль смешивалась с удовольствием, страх — с желанием, и в этом коктейле она тонула, теряла себя, находила заново.

— Моя, — рычал Кейрос, вбиваясь в неё всё глубже.

— Кейрос! — закричала она, когда оргазм накрыл её волной.

Он кончил следом, заливая её горячей спермой, и вместе они рухнули в эту бездну — тёмную, фиолетовую, бесконечную.

Она очнулась на мягком ложе, укрытая чем-то тёплым.

Рядом сидел Кейрос. Его фиолетовые глаза смотрели на неё с такой нежностью, что у Веры перехватило дыхание.

— Как ты? — спросил он тихо.

— Не знаю, — честно ответила она. — Кажется, я умерла.

— И воскресла, — улыбнулся он. — Так бывает с теми, кто проходит первый круг.

— Первый круг? — Вера приподнялась на локте. — Там будет ещё?

— Много, моя Вера. Очень много. Но не сейчас. Сейчас ты будешь отдыхать.

Она хотела возразить, но тело вдруг налилось свинцовой тяжестью. Глаза закрылись сами собой.

— Спи, — прошептал Кейрос, гладя её по голове. — Я буду рядом.

— Не уходи, — прошептала она в ответ.

— Никогда, моё спасение. Никогда.

Вера провалилась в сон — чёрный, глубокий, без сновидений. Но даже во сне она чувствовала его присутствие. Его тепло. Его обещание.

И знак на её руке пульсировал в такт с её сердцем.

Глава 3. Возвращение

Сознание возвращалось медленно, тягучими толчками.

Первое, что почувствовала Вера — запах. Знакомый, уютный, домашний. Живые стены храма пахли цветами и утренней росой, тем особенным ароматом, который бывает только на рассвете, когда мир ещё не проснулся, но уже дышит жизнью.

Второе — свет. Мягкий, розоватый, просачивающийся сквозь веки. Два солнца уже поднялись над горизонтом, заливая комнату тёплым сиянием.

Третье — боль. Сладкая, пульсирующая, разлитая по всему телу. Каждая мышца ныла, каждое сухожилие помнило вчерашнюю ночь. Между ног пульсировало тупой, ноющей истомой — напоминание о том, как глубоко, как сильно, как неистово он входил в неё.

Вера открыла глаза.

Знакомый мерцающий потолок. Живые стены, переливающиеся мягким голубоватым светом. Окно-проём, выходящий на цветущую долину, где два солнца уже начали свой бесконечный бег.

Храм. Она дома.

Вера села на ложе и замерла, прислушиваясь к себе. Тело было чужим — будто его вынули, хорошенько встряхнули, а потом вставили обратно, но перепутали все соединения. Каждое движение отдавалось эхом в самых неожиданных местах.

— Кейрос, — прошептала она, касаясь пальцами знака на руке.

Тот отозвался мгновенно — тёплой, пульсирующей волной, пробежавшей от запястья до плеча. Фиолетовый узор на тыльной стороне ладони переливался, будто дышал, будто жил своей жизнью. Вера поднесла руку к глазам, рассматривая его.

Он изменился. Стал ярче, сложнее — тонкие линии расползлись выше, к локтю, складываясь в причудливый узор, напоминающий те кристаллы, что росли в цитадели Кейроса.

— Что ты такое? — прошептала она, проводя пальцем по фиолетовым линиям.

Знак ответил теплом. И больше ничем.

Вера заставила себя встать. Ноги подкашивались, пришлось ухватиться за стену. Живая поверхность отозвалась привычным теплом. Всё вокруг было слишком знакомым, слишком обычным, слишком пресным.

Она подошла к окну-проёму. Два солнца уже поднялись высоко, заливая долину розовым золотом. Внизу, в садике, играли дети — их звонкие голоса доносились даже сюда. Где-то вдали тренировались воины, размеренные выкрики смешивались с пением птиц.

Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.

От этой обычности хотелось выть.

— Вер? — голос Любы раздался от двери, сопровождаемый осторожным стуком. — Ты там?

Вера дёрнулась, инстинктивно спрятав руку за спину.

— Да, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Входи.

Люба появилась на пороге с подносом в руках. Фрукты — те самые, сладкие, что Вера любила, — громоздились горкой в плетёной миске. Рядом дымился кувшин с тёплым напитком, пахнущим травами и мёдом. Свежие лепёшки, ещё горячие, источали умопомрачительный аромат.

— Ты вчера исчезла куда-то, — сказала Люба, ставя поднос на край ложа. Её голубые глаза внимательно ощупывали Веру. — Я заходила вечером, а тебя не было.

— Гуляла, — Вера взяла фрукт, откусила, делая вид, что всё нормально. Сок брызнул на подбородок, она вытерла его тыльной стороной ладони — той самой, на которой пульсировал знак. Вовремя спохватилась, убрала руку за спину. — Не спалось.

— Гуляла? — Люба прищурилась. — Всю ночь?

— А что, ночью гулять запрещено?

— Вер, — Люба села рядом, взяла её за руку — за левую, чистую, без знака. Её пальцы были тёплыми, живыми, настоящими. Такой контраст с ледяными прикосновениями Кейроса, которые жгли огнём. — Ты сама не своя последнее время. Что происходит?

Вера посмотрела на их сплетённые пальцы. Рука Любы была такой привычной, такой родной. И такой далёкой сейчас.

— Ничего,

— О чём?

— О жизни. О том, что я здесь делаю. О том, чего хочу.

Люба помолчала. В её глазах мелькнула тень беспокойства.

— Ты нашла кого-то? — спросила она тихо.

Вера дёрнулась так, будто её ударили током.

— С чего ты взяла?

— У тебя взгляд другой. — Люба улыбнулась — мягко, понимающе, по-сестрински. — Я знаю этот взгляд. У Нади такой был, когда она с Айко сошлась.

— Нет у меня никого, — отрезала Вера резче, чем следовало. — И не надо.

— Вер...

— Люб, пожалуйста. — Вера отвернулась к окну. — Не надо.

Люба вздохнула. Было слышно, как она поднялась, как поправила одеяло на ложе.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Но если захочешь поговорить — я рядом.

Шаги затихли. Дверь бесшумно закрылась. Вера осталась одна.

* * *

Вера пыталась заниматься обычными делами — ела фрукты (безвкусные), пила напитки (пресные), вышла погулять по храму (скучно). Всё вокруг было таким же, как всегда — и от этого хотелось лезть на стену.

Она заглянула к Наде. Подруга сидела в своей комнате, развалившись на ложе с огромным животом, который уже невозможно было спрятать ни под какой одеждой. Айко суетился рядом, подкладывая подушки, поправляя одеяла, принося еду и напитки.

— Вера! — Надя просияла при виде подруги. — Заходи! Айко, принеси ещё один кубок.

— Не надо, я ненадолго, — Вера присела на край ложа. — Ты как?

— Толстею, — усмехнулась Надя, поглаживая живот. — Векса говорит, ещё пара циклов — и можно рожать. Я уже так устала от этого шара, сил нет.

— Зато потом будет маленький, — улыбнулась Вера, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Радость.

— Радость, — согласилась Надя. — А ты как? Что-то вид у тебя... задумчивый.

— Всё нормально, — отмахнулась Вера. — Просто не выспалась.

Надя посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом — тем самым, от которого невозможно было ничего скрыть. Но, к счастью, в этот момент Лира вбежала в комнату с очередной историей о новых цветах, и разговор переключился на неё.

Вера посидела ещё немного, слушая щебетание девочки, глядя на счастливую Надю, на заботливого Айко. И чувствовала себя чужой среди этого уюта.

После обеда она пошла в садик с Лирой. Девочка тащила её за руку, показывая каждый цветок, каждую светящуюся бабочку, каждого жучка, ползущего по листу.

— Тётя Вера, а ты знаешь, что эти цветы раскрываются только на закате? — щебетала Лира. — А эти пахнут только ночью! А эти вообще светятся в темноте, как маленькие солнышки!

— Красиво, — кивала Вера, но мысли были далеко.

Они были там — в фиолетовой цитадели, в темноте, пронизанной пульсирующим светом. В его руках, в его глазах, в его голосе, который называл её моим спасением.

— Тётя Вера, ты меня слушаешь? — Лира дёрнула её за рукав.

— Что? Да, конечно, — спохватилась Вера.

— Я говорю, можно мы завтра пойдём к ручью? Там такие смешные лягушки! Они поют!

— Можно, — рассеянно ответила Вера.

Лира запрыгала от радости, а Вера поймала себя на мысли, что не слышала даже половины того, что говорила девочка.

К вечеру она вымоталась так, что еле держалась на ногах.

Тело ныло, голова гудела, а перед глазами всё плыло. Она вернулась в свою комнату, рухнула на ложе и закрыла глаза.

Знак на руке пульсировал ровно, спокойно. Он не звал — просто напоминал о себе.

— Придёшь? — прошептала Вера в темноту. — Ты придёшь сегодня?

Никто не ответил.

Она ждала.

Смотрела в мерцающий потолок, считала пульсации знака, прислушивалась к каждому шороху. Может быть, он появится из тени, как тогда? Может быть, она почувствует этот холод — электрический, пронизывающий, предвещающий его приход?

Прошёл час. Два. Три.

Стены мерцали ровно, успокаивающе. За окном пели ночные птицы. Где-то вдали перекликались стражи.

Вера лежала с открытыми глазами и ждала.

Знак пульсировал.

Кейрос не приходил.

— Ну и чёрт с тобой, — прошептала она в темноту, переворачиваясь на бок.

Но сон не шёл.

Она думала о нём. О его руках, связавших её. О его глазах, горящих фиолетовым огнём. О его голосе, низком, вибрирующем, проникающем в самое нутро.

— Моя Вера, — шептал он в её памяти. — Моё спасение.

Вера закусила губу, чувствуя, как между ног снова начинает пульсировать — уже не болью, а желанием.

— Чёрт бы тебя побрал, Кейрос, — выдохнула она.

Знак на руке вспыхнул ярче, будто услышал.

Она прижала руку к груди, к самому сердцу, и закрыла глаза.

Сон пришёл только под утро — тяжёлый, тревожный, полный фиолетовых теней и голосов, зовущих из темноты.

Глава 4. Второе пришествие

Четыре цикла растянулись для Веры в бесконечность.

— Ты опять не спала, — констатировала Люба, застав её утром на балконе. Вера сидела, поджав ноги, и смотрела, как два солнца медленно выползают из-за горизонта. Под глазами залегли тени, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок.

— Спала, — соврала Вера, даже не повернувшись.

— Вер, — Люба подошла ближе, положила руку на плечо. — Ты уже неделю сама не своя. Что происходит?

— Ничего не происходит, — вырвалось у Веры с такой горечью, что Люба отшатнулась. — В том-то и дело. Ничего.

Люба помолчала, потом тихо спросила:

— Тот, о ком ты не говоришь... он не приходит?

Вера дёрнулась, но промолчала.

— Я не знаю, что у тебя случилось, — продолжила Люба. — Но если он заставляет тебя страдать — может, он не нужен?

— Ты не понимаешь, — отрезала Вера. — Иди к своему Веиру. Он тебя заждался, наверное.

Люба вздохнула, но спорить не стала. Её шаги затихли в коридоре. Вера осталась одна.

Вторая неделя была еще хуже.

Злость сменила тоску, тоска — злость, и в этом бесконечном маятнике Вера почти потеряла себя. Она срывалась на всех — на Любу, которая слишком заботливо смотрела, на Надю, которая слишком счастливо светилась, на Лиру, которая слишком громко смеялась. Даже на стены храма, которые мерцали слишком ровно, слишком спокойно, слишком пресно.

— Тётя Вера злая, — услышала она как-то шёпот Лиры, обращённый к Наде. — Почему она злая?

— Она не злая, малыш, — ответила Надя. — Она просто ждёт.

—

— Сама не знает.

Вера сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Знак на правой руке пульсировал — насмешливо, будто издевался.

Она ждёт. Да. Ждёт того, кто обещал ей всё и исчез.

Идиотка.

На десятый день она не выдержала.

Ночью, когда храм уснул, Вера спустилась в хранилище. Ступени были знакомыми — она считала их, чтобы отвлечься от бешено колотящегося сердца. Сто двадцать три ступени вниз, в темноту, в древний воздух, пахнущий временем и чем-то ещё — тем самым, его запахом.

Она дошла до конца.

Пусто.

Стены пульсировали тусклым багровым, но в этом пульсе не было жизни — только механическое биение старого сердца, давно забывшего, что такое любовь.

— Кейрос! — позвала Вера. Голос эхом разнёсся под сводами, отразился от стен и вернулся к ней насмешливым шёпотом. — Выходи! Хватит прятаться!

Никто не ответил.

— Ты обещал! — закричала она в темноту. — Ты сказал — моё спасение! Ты сказал — я нужна! И что? Где ты?

Тишина.

Вера опустилась на холодный каменный пол и заплакала.

Впервые за долгое время — по-настоящему, навзрыд, не скрываясь. Слёзы текли по щекам, капали на грудь, на руки, на этот проклятый знак, который пульсировал в ответ — спокойно, ровно, будто ничего не случилось.

— Зачем ты оставил меня? — прошептала она. — Зачем показал, что я могу чувствовать, и бросил?

Ответа не было.

Сколько она просидела там, Вера не знала. Может, час. Может, несколько. Время в хранилище текло иначе, оно было густым, тягучим, как смола.

Она поднялась только тогда, когда затекли ноги. Вытерла слёзы, поправила одежду. Направилась к лестнице.

— Я больше не приду, — сказала она в темноту на прощание. — Слышишь? Никогда.

Сто двадцать три ступени вверх дались тяжелее, чем спуск. Каждая отдавалась болью в ногах, в спине, в сердце.

Вернувшись в комнату, Вера не стала зажигать свет. Рухнула на ложе, уткнулась лицом в подушку — и замерла.

Запах.

Тот самый. Древний, тёмный, с нотками звёздной пыли и фиолетового огня.

Она резко села.

В углу комнаты, там, где тень сгущалась сильнее всего, стоял ОН.

— Кейрос, — выдохнула Вера.

— Здравствуй, моё спасение.

Вера хотела закричать. Хотела броситься на него с кулаками, выцарапать эти фиолетовые глаза, которые жгли её четырнадцать дней и ночей. Хотела спросить, где он был, почему не пришёл, почему заставил её страдать.

Но вместо этого она расплакалась снова.

Кейрос шагнул к ней. Бесшумно, как всегда. Опустился на край ложа, протянул руку, коснулся мокрой щеки.

— Не плачь, — прошептал он. — Я здесь.

— Где ты был?! — выкрикнула Вера сквозь слёзы. — Четырнадцать дней! Я ждала! Я с ума сходила! А ты...

— Тш-ш-ш. — Он приложил палец к её губам. — Я знаю. Я всё знаю. Каждую твою слезу я чувствовал здесь. — Он взял её руку со знаком, прижал к своей груди. — Каждую ночь, когда ты не спала, я не спал тоже.

— Тогда почему? — Вера вырвала руку. — Почему ты не пришёл?

Кейрос помолчал. В его фиолетовых глазах мелькнула тень — боли? Вины? Вера не могла прочитать.

— Это было испытание, — сказал он наконец.

— Что?

— Я должен был узнать, придёшь ли ты сама. Не за обещаниями, не за страстью — за мной. Просто за мной.

— Ты... — Вера смотрела на него, не веря. — Ты специально заставил меня страдать?

— Я заставил тебя выбрать, — поправил Кейрос. — Сознательно. Без влияния момента, без магии первой ночи. Ты могла остаться здесь, в безопасности, с подругами, в этом спокойном мире. Или прийти в хранилище — даже зная, что можешь никого не найти.

— Но я пришла.

— Ты пришла, моя Вера. И не один раз. Ты спускалась туда каждый день. Я видел.

Вера замерла.

— Ты... видел?

— Да. Я наблюдал. Я ждал, когда в тебе закончится злость и останется только тоска. Когда ты перестанешь требовать и начнёшь просто... хотеть быть со мной.

— Это жестоко, — прошептала она.

— Да, — согласился Кейрос. — Но наш путь — не для нежных сердец. Ты должна была понять, чего хочешь на самом деле. Без иллюзий.

Он взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но от них по коже разбегалось тепло.

— Я здесь, моё спасение. И я больше не уйду. Если ты позволишь.

Вера смотрела в его глаза. Фиолетовая бездна, в которой она тонула с первой встречи. И в этой бездне сейчас не было ни насмешки, ни игры — только древняя, тяжёлая, почти пугающая нежность.

— Я боюсь, — призналась она.

— Чего?

— Что ты снова исчезнешь. Что я не выдержу. Что это всё — просто сон.

— Это не сон, — Кейрос наклонился и поцеловал её.

Медленно, нежно, совсем не так, как в хранилище. Этот поцелуй был обещанием — долгим, тёплым, настоящим.

Вера обвила его шею руками, прижимаясь всем телом. Она чувствовала его холод, его жар, его древнюю силу — и свою собственную, отвечающую, откликающуюся.

— Кейрос, — прошептала она, отрываясь от его губ. — Не уходи. Пожалуйста. Не исчезай больше.

— Никогда, моё спасение. — Он прижался лбом к её лбу. — Ты позвала — и я пришёл. Теперь я буду с тобой столько, сколько ты захочешь.

— Всегда, — выдохнула Вера.

— Всегда, — эхом отозвался он.

Они сидели на её ложе, обнявшись, глядя на мерцающие стены храма. Два солнца за окном уже начали подниматься, заливая комнату розовым светом.

— Я… Мне плохо жить без тебя. Скорее даже существовать, — вдруг сказала Вера. Слова вырвались сами, прежде чем она успела подумать.

Кейрос замер.

— Ты даже не знаешь меня, — тихо сказал он.

— Знаю. Ты тот, кто заставил меня чувствовать. Тот, кто ждал, пока я сама приду. Тот, кто смотрит на меня так, будто я — вся вселенная. Этого достаточно.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Веры подкашивались колени.

— Ты невероятная, моя Вера. — Он поцеловал её в висок. — Я не могу без тебя. Но по-своему. По-тёмному.

— Мне не нужен свет, — ответила она. — Мне нужен ты.

За окнами всходили два солнца. Начинался новый день. Но сегодня Вера знала: она больше не одна.

Глава 5. Цитадель

Вера проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но от них по всему телу разбегались мурашки. Она открыла глаза и утонула в фиолетовой бездне.

— Доброе утро, моё спасение, — тихо сказал Кейрос.

— Доброе, — улыбнулась Вера.

Они лежали на её ложе, переплетённые телами, и розоватый свет двух солнц заливал комнату, делая даже его тёмную кожу чуть теплее. Вера провела пальцем по его груди — по серебристым искрам, бегущим по коже, по рельефным мышцам, по шрамам, которых раньше не замечала.

— Что это? — спросила она, касаясь длинного белесого следа, тянущегося от плеча до ребер.

— Память, — ответил Кейрос. — О моём народе. О войне. О том, что осталось позади.

— Расскажешь?

— Сегодня расскажу. — Он перехватил её руку, поднёс к губам, поцеловал каждый палец. — Сегодня я покажу тебе всё.

Вера замерла.

— Покажешь?

— Ты хочешь узнать, кто я? Откуда пришёл? Что хранит эта цитадель, куда я тебя переносил?

— Да, — выдохнула она.

— Тогда вставай, моё спасение. Нас ждёт долгий путь.

Переход был таким же, как в прошлый раз — тьма, фиолетовая вспышка, ощущение полёта и падения одновременно. Но теперь Вера не боялась. Теперь она знала, что по ту сторону её ждёт не опасность, а он.

Они оказались в знакомом зале — том самом, с колоннами, уходящими в бесконечность, и фиолетовым огнём в центре. Но сегодня Кейрос не остановился здесь.

— Идём, — сказал он, беря её за руку.

Они пошли по бесконечным коридорам. Стены здесь были не живыми, как в храме, а каменными — но камень этот был особенным. Чёрный, с фиолетовыми прожилками, он пульсировал слабым светом, будто в нём текла кровь. Кое-где из стен росли кристаллы — огромные, в рост человека, переливающиеся всеми оттенками фиолетового.

— Что это? — спросила Вера, касаясь одного из них.

— Память, — ответил Кейрос. — Здесь хранится всё, что осталось от моего народа.

— Ты говорил о предыдущих землянках... — Вера подняла голову.

— Они — не мой народ, но они... важны. Идём. Я покажу.

Они вышли на огромный балкон, высеченный прямо в скале.

Вера ахнула.

Перед ней раскинулся город. Вернее, то, что от него осталось — руины, застывшие в гигантских фиолетовых кристаллах. Башни, шпили, площади, дома — всё это было заморожено, законсервировано в прозрачном камне, будто время остановилось здесь тысячи лет назад.

— Боже, — выдохнула Вера. — Что это?

— Наша столица, — ответил Кейрос. — Город Света. Таким он был до того, как всё рухнуло.

— А кристаллы?

— Они выросли из энергии, которую мы высвободили в последней битве. Слишком много силы, слишком много боли, слишком много отчаяния. Кристаллы впитали всё и застыли навечно.

Вера смотрела на застывший город и чувствовала, как к горлу подступает ком. Где-то там, в этих кристаллах, были люди — нет, не люди, существа, похожие на Кейроса. Застывшие в последнем мгновении своей жизни.

— Как ты это выдерживаешь? — прошептала она. — Смотреть на это каждый день?

— А у меня нет выбора, моё спасение. — Он обнял её со спины, прижал к себе. — Это мой дом. Моя память. Моя вина.

— Твоя вина?

— Я должен был спасти их. — Голос его дрогнул впервые за всё время. — Я был самым сильным. Самым молодым. Я должен был найти выход. Но не нашёл.

— Ты не мог один...

— Мог. — Он развернул её к себе. В фиолетовых глазах горела такая боль, что Вера физически почувствовала её в своей груди. — Я мог, но испугался. Выбрал не тот путь. И они погибли.

— Кейрос...

— Поэтому я не оставлю тех, кто ещё жив. — Он взял её лицо в ладони. — Поэтому ты мне нужна, моя Вера. Ты — ключ.

— К чему?

— К освобождению. Идём.

Они вернулись в главный зал, и Кейрос подвёл её к стене, которая вдруг стала прозрачной.

За ней было... ничего. Пустота, пронизанная фиолетовыми нитями.

— Смотри, — сказал он, проводя рукой.

Пустота засветилась, и в ней проявились фигуры.

Три женщины.

Они висели в этой пустоте, застывшие, как кристаллы снаружи. Одна — светловолосая, с тонкими чертами лица, замерла в позе, будто пыталась бежать. Вторая — темноволосая, крепко сложенная, сжалась в комок, закрывая голову руками. Третья — рыжая, с веснушками на лице, смотрела прямо перед собой, и в её глазах застыло такое отчаяние, что у Веры перехватило дыхание.

— Кто это? — прошептала она.

— Елена, — Кейрос указал на светловолосую. — Мария, — на темноволосую. — Светлана, — на рыжую.

— Они... они с Земли?

— Да. Их призвали много циклов назад. До вас. До Нади, до тебя, до Любы. Три женщины, которые должны были стать спасением для этого мира.

— Что случилось?

Кейрос помолчал. Потом начал рассказывать — тихо, глухо, будто вытаскивал каждое слово из самой глубины души.

— Их призвали Древние. Не ауриши, а мои сородичи. Тогда мы ещё были сильны, ещё пытались спасти свой умирающий народ. Мы думали, что земные женщины — ключ к возрождению. Что их энергия, их эмоции помогут нам восстановиться.

— Помогли?

— Нет. — Он покачал головой. — Эксперимент провалился. Мы не рассчитали силу. Портал, через который их призвали, захлопнулся, но не полностью. Они оказались в ловушке — между мирами. Не здесь и не там. В серой пустоте, где нет времени, нет звуков, нет жизни.

— И они там... всё это время?

— Десятки циклов.

Вера смотрела на застывшие фигуры. Елена, замершая в беге. Мария, сжавшаяся в комок. Светлана, смотрящая в никуда.

— Они живы?

— Да. В сером мире время не течёт. Они не стареют, не умирают, не чувствуют голода. Но они чувствуют всё остальное — отчаяние, одиночество, безумие. Они заперты в своих мыслях навечно.

— Боже, — выдохнула Вера. — Это же пытка.

— Это и есть пытка, моё спасение. Самая страшная из всех, что можно представить.

Вера прижалась лбом к прозрачной стене, глядя на женщин.

— Мы должны их спасти, — сказала она.

— Я пытался, — голос Кейроса стал тихим, почти неслышным. — Тысячи лет я искал способ. Но портал открывается только с той стороны.

— Значит, надо,

— Да. — Кейрос повернул её к себе. — Это должна быть женщина с Земли. Та, чья энергия синхронизируется с их. Та, кто сможет пройти Испытание.

— Я, — выдохнула Вера. — Ты говоришь обо мне.

— Да, моё спасение. Ты — единственная, кто подходит.

— Тогда почему мы ждём? Давай сделаем это сейчас!

Кейрос покачал головой.

— Ты не готова.

— С чего ты взял? Я сильная, я выдержу!

— Ты сильная, — согласился он. — Но сила — не главное. Испытание требует полного контроля над собой. Над своими эмоциями, над своим телом, над своей волей. Ты ещё не умеешь подчиняться.

— Подчиняться? — Вера нахмурилась.

— Чтобы войти в серый мир, ты должна будешь полностью довериться мне. Отдать контроль. Позволить вести тебя. Ты думаешь, что умеешь это? — Он посмотрел ей в глаза. — Ты, которая всю жизнь только и делала, что боролась за свободу?

Вера хотела возразить, но слова застряли в горле.

— Я научу тебя, — тихо сказал Кейрос. — Если ты позволишь. Я покажу тебе, что значит отдавать контроль и получать свободу. Что значит подчиняться и быть сильной одновременно.

— Это то, что ты делал со мной? — спросила Вера. — В ту ночь? Со связанными руками?

— Это была только первая ступень. Есть много других. Глубже. Страшнее. Слаще.

Вера смотрела на него, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Рядом, за прозрачной стеной, висели три женщины, застывшие в вечном отчаянии. А здесь, перед ней, стоял он — древний, тёмный, опасный — и предлагал ей пройти путь, который мог спасти их.

— Я согласна, — сказала она. — Учи меня.

Кейрос улыбнулся — медленно, довольно.

— Я знал, что ты это скажешь, моё спасение.

Он протянул руку, коснулся её щеки.

— Но помни: путь будет трудным. Я буду требовать от тебя полного подчинения. Буду ломать тебя, чтобы собрать заново. Буду делать больно — и ты будешь благодарить меня за эту боль. Ты готова к этому?

Вера посмотрела на женщин за стеклом.

— Да, — ответила она. — Я готова.

— Тогда начнём, — сказал Кейрос. — Сегодня же.

Он шагнул к ней, и тьма снова сомкнулась вокруг них. Но теперь Вера не боялась. Теперь она знала: впереди — путь. И она пройдёт его до конца.

Глава 6. Первый урок: доверие

Кейрос привел Веру в комнату, где она еще не была.

Это было круглое помещение без окон, с высоким куполообразным потолком, в центре которого пульсировал фиолетовый кристалл, заливая всё мягким, призрачным светом. Стены здесь были гладкими, чёрными, без единого выступа — идеальная пустота, создающая ощущение, что комната парит в безвоздушном пространстве.

В центре, на слегка возвышающемся подиуме, стояло ложе — широкое, низкое, покрытое тканью, которая переливалась тёмным серебром. Рядом, на небольшом столике из чёрного камня, лежали предметы, от одного вида которых у Веры перехватило дыхание: мотки верёвок разной толщины, несколько плёток с тонкими хвостами, зажимы, соединённые цепочкой, и что-то ещё, чьего назначения она не понимала.

— Это место, — сказал Кейрос, обводя рукой пространство, — где я буду учить тебя.

Вера огляделась. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Предвкушение. Голод.

— Раздевайся, — спокойно сказал он.

Она замерла на секунду, потом начала стягивать одежду. Ткань упала на пол, оставляя Веру полностью обнажённой. Воздух в комнате был прохладным, но кожа горела — от его взгляда, от тишины, от ожидания. Соски затвердели сразу, между ног уже начало пульсировать.

— Подойди.

Она подошла к ложу.

— Ляг на спину. Руки вдоль тела. Ноги прямо. Глаза закрой.

Вера подчинилась. Ложе было мягким, тёплым, оно будто обнимало её, принимало. Она закрыла глаза и стала ждать.

Шаги Кейроса — бесшумные, но она чувствовала их вибрацию — обошли ложе. Остановились где-то у изголовья.

— Открой глаза.

Она открыла. Он стоял над ней, глядя сверху вниз. В его руках был моток верёвки — чёрной, тонкой, но на вид невероятно прочной.

— Сейчас я научу тебя первому правилу, — сказал он. — Правилу доверия.

— Доверия?

— Ты должна будешь полностью довериться мне. Своё тело. Свои ощущения. Свою безопасность. На время сессии ты — моя. Без остатка.

— А после?

— После мы снова равны. Это важно, моя Вера. То, что происходит здесь, остаётся здесь. За порогом этой комнаты мы — двое, встретившихся на равных. Ты понимаешь?

— Да.

— Хорошо. Второе правило — стоп-слово.

Он сел рядом, взял её руку в свою. Холод пальцев контрастировал с жаром, разливающимся по телу.

— Если тебе станет слишком страшно, слишком больно, если ты захочешь остановиться — ты говоришь слово «фиолетовый». И всё прекращается мгновенно. Без вопросов, без объяснений. Я отпущу тебя.

— Фиолетовый, — повторила Вера, запоминая.

— Но помни: если ты скажешь это слово, сессия закончится. Мы не продолжим позже. Всё остановится. Поэтому используй его только если действительно не можешь продолжать.

— Я поняла.

— Третье правило — удовольствие. То, что я буду делать, может быть страшным. Может быть болезненным. Но конечная цель — твоё удовольствие. Ты должна научиться принимать боль как часть наслаждения. Не бороться с ней, не пытаться её избежать — принимать.

— Как?

— Я покажу.

Он встал, подошёл к столику, взял чёрную ленту и что-то ещё — маленькое, металлическое, блеснувшее в свете кристалла.

— Сейчас я завяжу тебе глаза. Ты не будешь видеть, что происходит. Только чувствовать. Это усилит ощущения.

— Я боюсь, — призналась Вера.

— Это нормально. Страх — часть пути. Но ты должна довериться мне. Ты доверяешь?

Она смотрела в его фиолетовые глаза — бездонные, древние, горящие.

— Да, — выдохнула она.

Лента легла на глаза. Мир погрузился в темноту.

Первое, что она почувствовала — его руки на своих запястьях. Пальцы скользнули по коже, погладили, успокаивая. Потом верёвка — мягкая, почти невесомая — обвила правое запястье.

— Скажи, если будет больно, — прошептал он.

Верёвка затянулась. Туго, почти до онемения, врезаясь в кожу. Вера ахнула.

— Больно?

— Немного.

— Хорошо. Терпи.

Он затянул сильнее. Вера закусила губу, но не сказала ни слова.

Второе запястье. Та же процедура — сначала мягко, потом туго, до красноты. Затем он завёл ей руки над головой и

— Хорошо, — его голос звучал где-то рядом. — Теперь ноги.

Те же прикосновения, та же верёвка. Лодыжки — туго, почти больно. Потом чуть выше колен, разводя ноги в стороны. Теперь она была полностью обездвижена — руки над головой, ноги широко разведены и зафиксированы. Вера теперь была полностью открытая, беспомощная.

— Как ты? — спросил Кейрос.

— Я... я не могу пошевелиться, — голос Веры дрожал.

— Это пройдёт. Дыши глубже. Привыкай к ощущению.

Она дышала. Темнота давила на глаза, тишина звенела в ушах, но внутри разгоралось что-то тёмное, жаркое, голодное.

— А теперь — первое ощущение.

Что-то холодное коснулось её живота.

Вера ахнула.

Это был лёд — или что-то, что чувствовалось как лёд. Он скользнул от пупка вверх, к груди, оставляя за собой дорожку мурашек. Вера выгнулась, насколько позволяли верёвки, но лёд не останавливался — обвёл сосок, заставив его затвердеть до боли, потом скользнул ко второму.

— Холодно?

— Да...

— А теперь…

Лёд исчез. Вместо него что-то тёплое — не горячее, просто тёплое — коснулось того же места. Контраст был таким резким, что Вера застонала. Тёплое скользнуло по груди, по животу, спустилось к бёдрам.

— Видишь? — голос Кейроса звучал удовлетворённо. — Тело реагирует острее, когда не знает, чего ждать.

— Да...

— Продолжим.

Снова лед, на этот раз на соске. Вера вскрикнула: от неожиданности, от холода, от остроты ощущения. Лёд кружил вокруг соска, дразнил, заставлял его твердеть ещё сильнее. Потом он внезапно исчез, и вместо него пришли пальцы — грубые, сильные, они сжали сосок, дёрнули, выкрутили.

— Ай! — закричала Вера. — Больно!

— Терпи, — приказал Кейрос. — Терпи, и получишь награду.

Он не отпускал. Дёргал, крутил, сжимал — боль была острой, почти невыносимой, но где-то глубоко под ней зарождалось что-то другое. Жар. Желание.

— Пожалуйста, — выдохнула она.

— Что — пожалуйста?

— Не останавливайся.

— И не собирался.

Он отпустил сосок и вместо этого ударил. Не сильно, но ощутимо — по груди, по животу, по бёдрам. Ладонью, открытой, которая оставляла жгучие следы.

Вера кричала — от боли, от неожиданности, от странного, запретного удовольствия, которое разгораллось внутри.

— Ты мокрая, — констатировал Кейрос, проводя пальцем между её ног. — Очень мокрая. Тебе нравится, когда больно?

— Да, — выдохнула она, сама удивляясь своему ответу.

— Хорошая девочка.

Он продолжил — удары сыпались на её тело, грудь, живот, внутреннюю сторону бёдер. Вера кричала, плакала, но между криками из горла вырывались стоны удовольствия. Она теряла контроль, теряла себя, теряла всё.

— Кейрос! — закричала она, когда очередной удар пришёлся по самому чувствительному месту.

— Что, моя Вера?

— Я сейчас...

— Нет. — Он остановился. — Рано.

— Пожалуйста!

— Я сказал — нет. Ты будешь кончать только тогда, когда я позволю.

Он отошёл. Вера слышала его шаги, но не понимала, что он делает.

— А теперь — настоящее испытание.

Что-то холодное и твёрдое коснулось её клитора. Металл. Маленький зажим.

— Что это? — выдохнула Вера.

— Зажим. Сейчас я надену его на тебя.

— Не надо, я боюсь...

— Тш-ш-ш. Доверься мне.

Металл сомкнулся на клиторе. Вера закричала — боль была острой, режущей, почти невыносимой. Но через секунду к ней примешалось что-то другое. Тянущее, пульсирующее, сладкое.

— Хорошо, — прошептал Кейрос. — Очень хорошо. А теперь — второй.

Он надел второй зажим — на сосок. Потом третий — на второй сосок. Вера кричала, извивалась, но верёвки держали крепко.

— Кейрос... я не могу...

— Можешь. Ты всё можешь.

Он дёрнул за цепочку, соединяющую зажимы. Вера зашлась в крике — боль пронзила всё тело, но вслед за ней пришла волна удовольствия, такая сильная, что потемнело бы в глазах, не будь они завязаны.

— Ещё? — спросил он.

— Да, — выдохнула она. — Да, пожалуйста, ещё!

Он дёргал за цепочку снова и снова, доводя её до грани безумия. Вера кричала, плакала, умоляла — и с каждым криком возбуждение нарастало.

— Теперь, — сказал наконец Кейрос. — Теперь ты готова.

Он снял зажимы — резко, дёргая, причиняя новую боль. Вера закричала — и в этот момент он вошёл в неё.

Без предупреждения. Без нежности. Резко, глубоко, до самого предела.

Оргазм накрыл её мгновенно — такой силы, что сознание померкло на несколько секунд. Она кончала, сжимаясь вокруг его члена, крича, выгибаясь, теряя себя.

Кейрос не останавливался. Он трахал её жёстко, глубоко, безжалостно — каждый толчок отдавался во всём теле, каждый стон вырывался из горла помимо воли.

— Ещё, — рычал он. — Ещё раз.

И она кончала снова. И снова. И снова.

Она потеряла счёт оргазмам, потеряла счёт времени, потеряла себя. Были только его толчки, его рычание, его член, разрывающий её изнутри.

Когда он наконец кончил с глухим рыком, Вера уже даже не могла кричать. Только всхлипывала, ловя ртом воздух.

Она не помнила, как он развязал её.

Пришла в себя уже в его руках — он сидел на ложе, прижимая её к себе, укутав в мягкую ткань. По лицу текли слёзы, но при этом Вера не понимала: она плачет или нет.

— Тш-ш-ш, — шептал Кейрос, гладя её по спине, по волосам, по плечам. — Я здесь. Всё хорошо.

— Кейрос... — выдохнула она.

— Я здесь, моя Вера. Я с тобой.

— Это было... это было...

— Страшно? Больно?

— Невероятно.

Он улыбнулся — мягко, тепло, совсем не так, как во время сессии.

— Ты справилась. Ты прошла первый урок.

— А боль? — спросила она, касаясь красных следов на груди. — Она останется?

— Пройдёт через несколько циклов. Будет напоминать тебе о том, что ты пережила.

— Я хочу запомнить это.

— Запомнишь, моё спасение. Такое не забывается.

Она прижалась к нему, чувствуя, как дрожь постепенно уходит. Вера закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, с чувством, что она наконец-то там, где должна быть.

На груди горели красные следы. Внутри горел фиолетовый огонь.

Это было только начало.

Глава 7. Тень сомнения

Переход из цитадели в храм был резким — фиолетовая вспышка, мгновение невесомости, и вот она уже

Вера сделала шаг к ложу и замерла, зашипев от боли.

Каждое движение отдавалось во всём теле. Красные полосы на груди, на животе, на бёдрах — они горели огнём, напоминая о каждом ударе, о каждом рывке цепочки, соединяющей зажимы.

Вера подошла к стене, которая здесь служила зеркалом — живая поверхность отражала её фигуру с пугающей точностью. Она медленно стянула одежду.

Тело, которое смотрело на неё из мерцающей глубины, было чужим. Красные полосы пересекали грудь крест-накрест, спускались к животу, исчезали под линией бёдер. На сосках — тёмные следы от зажимов, которые он сдёргивал так резко, что она кричала. На внутренней стороне бёдер — багровые отпечатки его пальцев, там, где он раздвигал её, входя снова и снова.

Вера провела пальцем по самой длинной полосе — от ключицы до соска. Кожа отозвалась болью, и тут же где-то глубоко внутри откликнулось сладкой пульсацией.

— Что ты со мной делаешь? — прошептала она своему отражению.

Отражение молчало.

* * *

День тянулся как густая патока. Каждое движение причиняло боль. Когда Вера садилась — ныли бёдра и ягодицы. Когда вставала — простреливало спину. Когда просто дышала — грудь терлась о ткань, напоминая о зажимах.

Она надела самую закрытую одежду, какая была — длинные рукава, высокая горловина, широкие штаны. В зеркале отражалась не та Вера, какой её все знали. Но никто не должен был увидеть следы

В обед Вера всё-таки вышла в общий зал. Люба уже была там — раскладывала фрукты, напевала что-то тихое. Увидев Веру, она улыбнулась, но улыбка тут же сменилась беспокойством.

— Вер? Ты как?

— Нормально, — Вера попыталась сесть на своё обычное место и не смогла сдержать гримасу.

— Ты ходишь странно, — Люба подошла ближе. — И морщишься. Что случилось?

— Ничего. Просто упала.

— Упала? — Люба прищурилась. — Куда?

— С лестницы. В хранилище. Там ступеньки скользкие.

Люба смотрела на неё долгим, внимательным взглядом — тем самым, от которого невозможно было ничего скрыть. Вера выдержала этот взгляд, стараясь не двигаться, не морщиться, не выдавать боли.

— Ты какая-то странная последнее время, — тихо сказала Люба. — Уходишь куда-то, возвращаешься... другая.

— Я в порядке, Люб. Правда.

— Вера, ты мне как сестра. Если тебе нужна помощь...

— Мне не нужна помощь. — Вера встала — слишком резко, и тут же пожалела об этом. Поясницу прострелило такой болью, что потемнело в глазах. — Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.

Она вышла, не оглядываясь.

* * *

Вечером Вера лежала на своём ложе, глядя в мерцающий потолок, и не могла найти положения, в котором тело не болело бы. На спине нельзя, полосы горят. На животе нельзя, грудь ноет. На боку можно, но через полчаса затекает рука.

Она перевернулась на левый бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза.

В голове сразу всплыли картинки.

Его руки, связывающие запястья. Верёвка, врезающаяся в кожу. Темнота за повязкой на глазах.

Первый удар плётки — по ягодицам. Она тогда вскрикнула от неожиданности. Второй — сильнее. Третий — ещё сильнее.

— Считай, — приказал он.

— Один... два... три...

— Громче.

— Четыре! Пять! Шесть!

С каждым ударом боль становилась острее, но где-то глубоко под ней разгорался жар. К десятому удару она уже не кричала — стонала. К пятнадцатому — умоляла продолжать.

Вера почувствовала, как между ног начинает пульсировать.

Она открыла глаза, посмотрела на свою руку — ту, со знаком. Фиолетовый узор пульсировал в такт сердцу. В такт желанию.

— Что ты со мной делаешь? — прошептала она в темноту.

Никто не ответил.

Она провела рукой по груди — по красным полосам, по ноющим соскам. Тело отозвалось дрожью. Пальцы скользнули ниже, по животу, к бёдрам, туда, где всё уже горело огнём.

Вера закрыла глаза и представила его.

Его руки, раздвигающие её ноги. Его член, входящий резко, глубоко, без предупреждения. Его голос, рычащий: «Кончай. Ещё. Ещё раз».

Её пальцы двигались быстрее, нажимали сильнее, искали ту самую точку, которая обычно взрывалась удовольствием за несколько минут.

Но сегодня что-то было не так.

Возбуждение нарастало — она чувствовала это. Тело горело, сердце колотилось, дыхание сбилось. Но пик не приходил. Она была на грани — и не могла перешагнуть.

— Давай же, — прошептала она, ускоряя движения. — Ну давай!

Ничего.

Она пробовала быстрее, сильнее — без толку. Тело не слушалось. Оно требовало чего-то другого, того, что она уже не могла дать себе сама.

Вера зарыдала от отчаяния.

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Пальцы безнадёжно скользили по влажной плоти, но удовольствие не приходило. Оно было где-то рядом — дразнило, мучило, не давалось.

— Кейрос, — выдохнула она в темноту. — Пожалуйста...

Разумеется, ответ не последовал.

Вера попробовала снова — и опять без результата. Тело билось в конвульсиях, приближаясь к оргазму, но в последний момент откатывалось назад, оставляя Веру на грани безумия.

Она сдалась.

Она лежала, глядя в потолок, вся мокрая, дрожащая, несчастная. Слёзы всё ещё текли, но она уже не пыталась их вытирать.

— Что ты со мной сделал? — прошептала она.

Знак на руке пульсировал ровно, спокойно, будто ничего не случилось.

Вера смотрела на него и впервые задумалась: а нормально ли то, что ей понравилось? Что она хочет этого снова? Что обычный секс — с кем угодно — теперь никогда не даст ей того, что дал он?

Люба сказала бы: «Если тебе делают больно — это не любовь». Надя сказала бы: «Ты заслуживаешь нежности».

А она лежала здесь, вся в синяках и ссадинах, и мечтала только об одном — чтобы он снова связал её и сделал больно.

— Я схожу с ума, — прошептала Вера. — Точно схожу.

За окном уже давно зашли два солнца. Начиналась бесконечная, темная, одинокая ночь. Вера уснула. Но так и не кончила.

Глава 8. Второй урок: боль

Один цикл прошло с той ночи, когда Вера пыталась и не смогла кончить одна.

Целый цикл она ходила по храму как тень, отвечала невпопад, вздрагивала от каждого прикосновения. Люба смотрела на неё с растущим беспокойством, Надя пыталась заговорить, но Вера отмахивалась.

Тело заживало медленно. Красные полосы бледнели, превращаясь в тонкие розовые линии. Ссадины

На четвёртую ночь знак на руке вспыхнул ярче обычного.

Вера почувствовала это сразу — жар, пробежавший по венам, сладкая судорога внизу живота, предвкушение.

Она быстро оделась, выскользнула из комнаты, спустилась в хранилище. Тьма сомкнулась вокруг — и через мгновение она уже стояла в цитадели.

Кейрос ждал её в той же круглой комнате. Сегодня он был в чёрном — длинный плащ, струящийся как дым, открытая грудь с серебристыми искрами, бегущими по тёмной кожи. В руках он держал поднос с инструментами — Вера насчитала пять разных плёток, зажимы разных размеров и что-то ещё, похожее на тонкие металлические палочки.

— Ты пришла, — сказал он просто.

— Ты звал.

— Я не звал. Знак позвал. Ты сама захотела прийти.

Вера хотела возразить, но поняла — он прав. Она хотела. Она умирала от желания оказаться здесь снова. Между ног уже начало пульсировать, только от одного вида этих инструментов.

Кейрос провел ее в ту самую комнату без окон.

— Раздевайся, — сказал он. — Сегодня будет другой урок.

Она подчинилась. Медленно стянула одежду, оставшись полностью обнажённой под его взглядом. Тело ещё хранило следы прошлого раза — бледные полосы на груди, на бёдрах, на ягодицах. Она знала, что сегодня получит новые.

— На колени, — приказал он.

Вера опустилась на каменный пол. Гладкая поверхность обожгла колени холодом, но она не смела пошевелиться.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил Кейрос, обходя её кругом.

— Чтобы учиться.

— Учиться чему?

— Понимать боль.

— Хорошо. — Он остановился за её спиной. — Сегодня ты узнаешь, что боль бывает разной. Не только острой. Не только тупой. У неё есть оттенки, как у цветов. И каждый оттенок дарит своё наслаждение.

Он взял первый инструмент — длинную плётку с тонкими чёрными хвостами, которые мягко колыхались в воздухе.

— Это флоггер, — сказал Кейрос. — Удары распределяются по большой поверхности. Боль — широкая, рассеянная. Хорошо для разогрева.

Первый удар пришёлся по спине. Вера ахнула — это было не больно, скорее неожиданно. Как будто десяток тонких ниточек хлестнули по коже.

Второй — по ягодицам. Сильнее.

Третий — по бёдрам.

— Считай, — приказал Кейрос.

— Три... — выдохнула Вера.

— Громче.

— Четыре! Пять! Шесть!

Это так походило на ее фантазии, что Вера испугалась, как бы не кончить раньше времени. Однако, почти сразу боль затупила все остальные чувства и даже млысли. Удары сыпались один за другим, покрывая её спину, ягодицы, бёдра ровными красными полосами. Кожа горела, дыхание сбилось, но где-то глубоко под жжением уже начало зарождаться что-то другое — тягучее, сладкое, тёплое.

Кейрос остановился, провёл рукой по раскрасневшейся коже.

— Хорошо. Теперь другое.

Он взял кроп — короткую плётку с одним хвостом. Провёл им по спине Веры, заставляя ее вздрагивать от предвкушения.

— Эта боль — острая, режущая. Сосредоточенная в одной точке. Готова?

— Да.

Первый удар пришёлся точно по тому месту, где уже горела кожа. Вера вскрикнула — боль была совсем другой, пронзительной, сфокусированной.

Второй — по ягодице. Третий — по пояснице.

— Чувствуешь разницу? — спросил Кейрос.

— Да! — выдохнула она сквозь сжатые зубы.

— Опиши.

— Первая... широкая... как волна. Эта... острая... как игла.

— Хорошо, моя Вера. Ты учишься.

Он продолжал — кроп работал точечно, каждый удар приходился на самое чувствительное место. Вера кричала, но между криками из горла вырывались стоны. Между ног уже было мокро — она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра.

Кейрос заметил.

— Ты течёшь, — сказал он удовлетворённо. — Только от боли. Это хорошо.

Он отложил кроп, взял самую тяжёлую плётку.

— А это — плеть. Самая жёсткая. Боль будет глубокой, проникающей. Ты почувствуешь её в костях.

Первый удар выбил из неё крик — громкий, отчаянный. Вера рухнула на пол, опираясь на руки, но Кейрос рывком поставил её обратно на колени.

— Терпи. Дыши.

Второй удар — по ягодицам. Третий — по пояснице. Четвёртый — опять по ягодицам.

Вера кричала, плакала, но между криками уже отчётливо слышались стоны удовольствия. Она была мокрая, как никогда. Смазка текла по ногам, капала на холодный каменный пол.

— Видишь? — Кейрос наклонился к самому уху. — Твоё тело любит боль. Оно хочет её. Оно молит о ней.

— Да, — выдохнула Вера. — Да, пожалуйста, ещё!

Он сменил плеть на флоггер, потом опять на кроп, потом снова на плеть. Он чередовал их, заставляя её проходить через разные оттенки боли — широкую, острую, глубокую, рассеянную, режущую, пульсирующую.

Вера потеряла счёт времени. Она была только телом, только кожей, только криком и стоном одновременно.

— А теперь — зажимы, — сказал Кейрос, когда она уже была на грани.

Он поднял её с пола, уложил на ложе лицом вверх. Вера лежала, тяжело дыша, вся мокрая от пота, с красной, горящей кожей. Грудь вздымалась, соски затвердели до боли.

Кейрос взял маленькие металлические зажимы, соединённые цепочкой.

— Смотри, — сказал он, надевая один на сосок.

Вера закричала — боль была острой, неожиданной, но через секунду к ней примешалось что-то другое. Тянущее, пульсирующее, сладкое.

Второй зажим — на второй сосок. Вера выгнулась, вцепившись в ткань ложа.

Третий — на клитор. Самый чувствительный, самый страшный. Когда металл сомкнулся на маленьком комочке нервов, Вера зашлась в крике — таком громком, что сорвала голос.

— Тихо, — прошептал Кейрос, наклоняясь к её уху. — А теперь — смотри.

Он дёрнул за цепочку.

Боль пронзила всё тело — от клитора до сосков, от сосков до мозга. Вера закричала — и в этот момент внутри что-то взорвалось.

Оргазм накрыл её волной — без всякой стимуляции, только от боли. Она кончала, сжимаясь вокруг пустоты, крича, выгибаясь. Смазка брызнула из неё, заливая бёдра, ложе, его руки.

— Ещё, — приказал Кейрос и снова дёрнул цепочку.

Второй оргазм — сильнее первого. Вера захлебнулась собственным криком.

— Ещё.

Третий оргазм — такой силы, что потемнело в глазах. Она теряла сознание на несколько секунд, но боль возвращала её обратно.

Кейрос не останавливался. Он дёргал цепочку снова и снова, заставляя её кончать от одной только боли, без единого прикосновения к самому сокровенному месту.

Вера потеряла счёт оргазмам. Она была только криком, только болью, только бесконечным, разрывающим удовольствием.

Когда

Кейрос лёг рядом, прижал её к себе.

— Ты сделала это, — тихо сказал он. — Ты кончила от боли. Много раз.

— Кейрос... — выдохнула она.

— Тш-ш-ш. Отдыхай.

Она провалилась в темноту.

Очнулась Вера в его руках. Он сидел на ложе, прижимая её к себе, укутав в мягкую ткань. Тело было ватным, невесомым, счастливым. Каждая клетка гудела от пережитого.

— Как ты? — спросил он.

— Не знаю... — прошептала она. — Кажется, я умерла.

— И воскресла. — Он поцеловал её в висок. — Ты прошла второй урок, моя Вера.

— Это было... невероятно.

— Это было только начало.

Она прижалась к нему, чувствуя, как сон накрывает тёплой волной.

Глава 9. Тень сомнения

Это произошло ночью следующего цикла.

Сознание возвращалось рывками — сначала темнота, потом обрывки звуков, потом липкий, всепроникающий ужас, от которого некуда было спрятаться.

Вера открыла глаза.

Сердце колотилось где-то в горле, гулко, больно, каждый удар отдавался в висках. Тело было мокрым от поста — волосы прилипли к лицу, простыня под спиной пропиталась влагой, но внутри всё горело ледяным холодом.

Кошмар.

Вера села на ложе, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь. Мерцающие стены храма светились привычным розоватым светом — мирным, спокойным, таким контрастным с тем, что творилось у неё в душе.

— Это был просто сон, — прошептала она вслух. — Просто сон.

Но тело не слушалось. Оно помнило.

Она снова была там — в фиолетовой цитадели, но всё было иначе.

Кейрос стоял перед ней — высокий, чёрный, с глазами, горящими не фиолетовым, а алым, как у Кровавых. Он улыбался — той же улыбкой, которой улыбался после сессий, но в ней не было нежности. Только торжество.

— Ты моя, — сказал он. Голос звучал отовсюду, проникал в каждую клетку. — Ты всегда была моей. С того момента, как коснулась знака.

— Нет, — хотела сказать Вера, но голос не слушался.

— Посмотри на себя.

Она посмотрела. Её руки — они стали прозрачными. Сквозь кожу проступали фиолетовые нити, те самые, что бежали по телу Кейроса. Они пульсировали, разрастались, заполняли её изнутри.

— Что это? — выдохнула она.

— Ты становишься мной, — ответил он. — Растворяешься. Скоро не останется Веры. Будет только моя вещь. Моя игрушка. Моя раба.

— Нет!

Она попыталась отшатнуться, но тело не двигалось. Фиолетовые нити уже дошли до груди, до шеи, до лица. Она чувствовала, как исчезает — мысли путались, чувства притуплялись, оставалось только одно: желание подчиняться.

— Кейрос, пожалуйста... — услышала она свой голос, но это был не её голос — тонкий, жалобный, просящий.

— Пожалуйста — что? — Он наклонился ближе. — Пожалуйста, продолжай? Пожалуйста, сделай ещё больнее? Ты же этого хочешь. Только этого. Ты больше ничего не хочешь.

— Я... я не...

— Ты ничто. Без меня ты ничто. Ты поняла это той ночью, когда пыталась кончить одна и не смогла. Тебе нужен я. Только я. Всегда я.

Фиолетовые нити дошли до глаз. Мир померк. Последнее, что она услышала — его смех. Вера сжалась в комок, уткнувшись лицом в колени.

— Это просто сон, — повторяла она снова и снова. — Просто сон. Он не такой. Он добрый после сессий. Он заботится. Он...

Она не договорила. Потому что внутри уже зародилось сомнение.

А что, если это только начало? Что, если за нежностью действительно скрывается что-то другое? Что, если она действительно теряет себя?

Вера подняла руку, посмотрела на знак.

Он пульсировал ярче, чем когда-либо. Фиолетовые линии расползлись почти до локтя, становясь сложнее, витиеватее, красивее. Пульсация была ровной, сильной, живой — будто у знака было своё сердце.

— Ты становишься мной, — прозвучал в голове голос из сна.

Вера зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение.

— Нет, — прошептала она. — Я — это я. Вера. Я не растворяюсь. Я не...

Она встала с ложа, подошла к стене-зеркалу.

Из мерцающей глубины на неё смотрела бледная, растрёпанная женщина с тёмными кругами под глазами. На теле — свежие красные полосы от вчерашней сессии. На груди, на животе, на бёдрах — следы зажимов, плётки, его пальцев.

— Кто ты? — спросила Вера у своего отражения.

Отражение молчало.

Она провела пальцем по самой яркой полосе — через грудь, через сосок, вниз к животу. Кожа отозвалась болью — и тут же где-то глубоко откликнулось сладким спазмом.

Тело хотело. Даже сейчас, после кошмара, после страха, после сомнений — тело хотело.

— Что ты со мной делаешь? — прошептала Вера, обращаясь неизвестно к кому — к Кейросу, к знаку, к самой себе. — В кого ты меня превращаешь?

Она отошла от зеркала, заметалась по комнате — от стены к стене, как зверь в клетке.

Мысли путались, налетали одна на другую, сталкивались и разлетались.

Он дал мне то, чего я хотела. Остроту. Страсть. Жизнь.

Но какой ценой?

Я никогда не чувствовала себя такой живой.

Ты теряешь себя.

Я нахожу себя! Впервые нахожу!

Посмотри на своё тело. Оно в синяках. Ты плачешь по ночам. Тебе снятся кошмары.

Это просто сны. Он хороший после сессий. Он заботится. Он любит.

Любит? Или использует?

Вера остановилась, схватившись за голову.

— Замолчите! — закричала она. — Замолчите все!

Тишина. Только стены мерцали ровно, спокойно, равнодушно.

Она опустилась на пол, прижалась спиной к прохладной живой поверхности. Закрыла глаза.

В голове всплыли картинки — не из кошмара, из реальности.

Его руки, развязывающие верёвки. Его голос, шепчущий: «Ты умница, моя Вера». Его губы, целующие ссадины. Его глаза — фиолетовые, глубокие, в которых она видела нежность.

— Он не такой, — прошептала она. — Он другой. Я знаю.

Но сомнение уже поселилось внутри. Маленький червячок, точивший изнутри.

А что, если я зашла слишком далеко?

Вера открыла глаза, посмотрела на знак. Тот пульсировал — ровно, сильно, неотступно.

— Что мне делать? — спросила она у него.

Знак не ответил, только пульсировал. В такт сердцу, в такт страху, в такт желанию.

Вера так и просидела на полу до рассвета.

Думая. Сомневаясь. Боясь.

И желая.

Глава 10. Ссора

Три дня прошло с того кошмара.

Знак на руке пульсировал ровно, спокойно — но теперь эта пульсация казалась ей насмешкой. Напоминанием о том, что она больше не принадлежит себе полностью.

— Ты становишься мной, — шептал голос из сна.

По ночам она почти не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в мерцающий потолок, и прокручивала в голове снова и снова: каждую сессию, каждый удар плётки, каждый оргазм, каждую минуту нежности после. И между этими воспоминаниями — страх. Липкий, холодный, растущий.

На четвёртую ночь Вера приняла решение.

Она оделась медленно, тщательно, будто собиралась на казнь. Длинный рукав скрывал знак — сейчас он пульсировал особенно сильно, будто чувствовал её намерения. Она вышла из комнаты, спустилась по знакомым коридорам к хранилищу.

Сто двадцать три ступени вниз. Она снова считала их, чтобы не думать.

В хранилище было темно и холодно. Стены пульсировали тусклым багровым цветом — древним, равнодушным. Вера остановилась в центре, закрыла глаза и позвала. Не голосом — всем существом.

Тьма сомкнулась вокруг. Фиолетовая вспышка — и через мгновение она уже стояла в цитадели. Круглая комната встретила её привычным полумраком и пульсирующим кристаллом под потолком.

Кейрос ждал её.

Он сидел на краю ложе — расслабленный, спокойный, тёмный. Чёрные одежды струились, открывая грудь с серебристыми искрами. В руках он держал бокал с фиолетовой жидкостью — пил медленно, глядя на неё поверх края.

При её появлении его глаза вспыхнули. Радость? Облегчение? Вера не успела понять, потому что в следующее мгновение его лицо стало непроницаемым.

— Моя Вера, — сказал он тихо, ставя бокал на столик. — Я ждал тебя. Четыре дня — это много.

Вера остановилась у входа, вцепившись пальцами в косяк. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Кейрос, — начала она, и голос дрогнул предательски. — Нам нужно поговорить.

Он замер. Всего на мгновение — но Вера увидела. Увидела, как изменилось его лицо, как тень пробежала по глазам и застыла где-то в глубине, в самой тёмной глубине фиолетовой бездны.

— Говори, — спокойно ответил он. Слишком спокойно.

Вера сделала шаг вперёд, потом ещё один. Остановилась в трёх шагах от него — не приближаясь, не убегая.

— Я не могу больше, — выдохнула она.

— Что именно ты не можешь?

— Это. — Она обвела рукой комнату, цитадель, их обоих. — Всё это. Твои уроки. Боль. Подчинение. Эту... эту связь, которая высасывает из меня меня.

Кейрос молчал. Смотрел на неё своими фиолетовыми глазами, и в них не было гнева. Только тень — глубокая, древняя, пугающая.

— Я задыхаюсь, Кейрос, — продолжала Вера, и слова потекли сами, будто прорвало плотину. — Каждую ночь мне снятся кошмары. Я вижу, как исчезаю. Как мои руки становятся прозрачными, как фиолетовые нити прорастают сквозь кожу. Я слышу голос — твой голос — который говорит, что я больше не Вера, а только твоя вещь.

— Это всего лишь сны, — тихо сказал он.

— Это не просто сны! — выкрикнула Вера. — Это страх. Настоящий, живой страх. Я боюсь, что однажды проснусь и не вспомню, кто я. Что останется только желание быть с тобой, подчиняться тебе, чувствовать боль, которую ты даёшь.

Кейрос поднялся. Медленно, плавно, как всегда. Подошёл к ней — так близко, что она чувствовала тепло, исходящее от его тела.

— Ты никогда не была моей вещью, — сказал он, глядя сверху вниз. — Ты была моей равной. Моей Верой. Моим спасением.

— Я знаю. — Она прижала руку к груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Здесь я это знаю. Но там, во сне, это знание не работает. Там есть только страх.

Он протянул руку, коснулся её щеки. Пальцы были ледяными, но от них по телу пробежал привычный жар. Вера зажмурилась, борясь с желанием прижаться к его ладони.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Я боюсь.

— Меня?

— Себя. — Вера открыла глаза, посмотрела прямо в фиолетовую бездну. — Я боюсь, что не смогу без тебя. Что ты прав — и мне нужен только ты. Что без боли, без подчинения, без твоих уроков я — ничто. Пустота.

— Ты не пустота, моя Вера. Ты — огонь.

— Тогда почему я не чувствую этого?

Кейрос молчал долго. Очень долго. Вера видела, как в его глазах что-то борется. Боль, нежность, желание удержать, желание отпустить.

— Чего ты хочешь? — спросил он наконец.

— Я хочу паузу. — Слова вырвались, и сразу стало легче. И тяжелее одновременно. — Я хочу побыть одна. Понять, кто я без этого всего. Без тебя.

— Без меня?

— Да.

Слово повисло в воздухе между ними — тяжёлое, необратимое.

Кейрос убрал руку от её щеки. Отступил на шаг. Потом ещё на один.

— Хорошо, — сказал он просто.

Вера смотрела на него, не веря. Она ожидала споров, уговоров, гнева — она готовилась к этому. А он просто... соглашался.

— Что? — переспросила она.

— Я сказал — хорошо, моя Вера. Если ты хочешь паузу — я дам тебе паузу.

— Ты... ты не будешь меня удерживать?

— Зачем? — В его голосе впервые проскользнула горечь. — Если я заставлю тебя, то больше никогда не получу тебя настоящую. Я слишком стар, чтобы не знать этого.

Он отвернулся, подошёл к окну, за которым клубилась фиолетовая тьма. Спина его была прямой, напряжённой. Он выглядел таким одиноким, что у Веры защемило сердце.

— Кейрос...

— Ты хочешь узнать, кто ты без меня, — сказал он, не оборачиваясь. — Это правильно. Ты должна это узнать. Иначе наша связь будет неполной.

— Ты... ты правда так думаешь?

— Я думаю, что люблю тебя, моя Вера. — Голос его звучал глухо, приглушённо. — А любовь — это не цепи. Это свобода. Свобода выбирать.

Вера смотрела на его спину и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она хотела подойти, обнять, сказать, что передумала. Но ноги не двигались.

— Прости меня, — выдохнула она.

— Не за что просить прощения. — Он всё ещё не оборачивался. — Ты выбираешь себя. Это правильно.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Ещё.

Наконец, Вера развернулась и выбежала из комнаты. Фиолетовая вспышка — и тьма сомкнулась вокруг.

* * *

Очнулась Вера уже в своей комнате, на ложе, вся мокрая от слёз. Тело трясло мелкой дрожью, зубы стучали, хотя в комнате было тепло.

— Что я наделала, — шептала она в подушку. — Что я наделала...

Знак на руке пульсировал слабо, едва заметно. Грустно.

— Ты тоже будешь по нему скучать? — прошептала Вера, глядя на фиолетовые линии.

Знак только пульсировал. Мерно, печально – в такт её разбитому сердцу.

За окном всходили два солнца. Начинался новый день. Без него.

Глава 11. Обычная жизнь

Первое утро без Кейроса встретило Веру нестерпимой тишиной.

Она открыла глаза и несколько минут лежала неподвижно, глядя в мерцающий потолок. Тело было чужим, ватным, неживым. Сердце билось ровно, но где-то далеко, будто не в груди, а в другом измерении.

Знак на руке пульсировал едва заметно. Вера поднесла ладонь к лицу, рассматривая фиолетовые линии. Они стали бледнее, чем вчера. Или ей только казалось?

— Доброе утро, — прошептала она знаку.

Тот не ответил. Просто пульсировал — мерно, устало.

Вера заставила себя встать. Надо было начинать жить заново.

Она подошла к стене-зеркалу. Из мерцающей глубины на неё смотрела бледная, осунувшаяся женщина с тёмными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Красные полосы от последней сессии уже почти зажили, превратившись в тонкие розовые линии.

— Ты справишься, — сказала Вера своему отражению. — Ты сильная.

Отражение молчало.

Люба ждала её в общем зале. Увидев Веру, она с прищуром посмотрела на нее. Верно, заметив что-то, он вскочила, подбежала к Вере и обняла ее крепко, по-сестрински.

— Ты как? — спросила она шёпотом. – Выглядишь плохо… Пойми меня правильно.

— Нормально, — Вера попыталась улыбнуться. — Просто... устала.

— Ты похудела, — Люба отстранилась, вглядываясь в лицо подруги. — И под глазами тени. Ты ела вообще?

— Немного.

— Пойдём. — Люба взяла её за руку. — Я приготовила завтрак, чтобы на улице поесть. Надя уже там, Лира тоже. Сядем, поедим сейчас как нормальные люди.

— Как нормальные, — эхом повторила Вера.

Завтрак проходил в садике — там, где жилые стены расступались, открывая небольшую поляну с ручьём и цветущими растениями.

Надя сидела на мягком ложе, специально принесённом сюда, потому что ходить ей уже было тяжело. Живот огромным шаром вздымался под перламутровой тканью, но лицо светилось таким счастьем, что Вера залюбовалась.

— О, явилась! — Надя помахала рукой. — А то мы уж думали, ты нас совсем забыла.

— Прости, — Вера опустилась рядом на траву. — Много дел было.

— Каких дел? — прищурилась Надя. — Ты ж ничего не делаешь обычно.

— Нашла себе занятия.

Надя хотела спросить ещё, но в этот момент подбежала Лира с букетом светящихся цветов.

— Тётя Вера! Смотри, что я нарвала! Это тебе!

Вера взяла цветы — они были тёплыми, пахли мёдом и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Тем самым, чем пахло в цитадели.

— Спасибо, малыш, — сказала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Очень красиво.

— Ты плачешь? — Лира склонила голову, разглядывая её.

— Нет, просто... пыльца в глаза попала.

Лира кивнула, приняв объяснение, и убежала обратно к ручью. Надя проводила её взглядом, а потом перевела глаза на Веру.

— Ты не хочешь говорить — не говори, — тихо сказала она. — Но если захочешь — я рядом.

— Спасибо, — выдохнула Вера.

Они сидели молча, глядя, как два солнца медленно поднимаются над долиной. Люба разливала по чашам тёплый напиток, пахнущий травами. Где-то пели птицы. Лира смеялась у ручья.

Обычное утро. Обычная жизнь.

Вера сжимала в руке цветы, вдыхая их запах, и чувствовала, как знак на руке пульсирует слабее, чем вчера.

* * *

День тянулся медленно, тягуче, как смола.

Вера помогла Наде дойти до её комнаты — живот был таким огромным, что каждый шаг давался с трудом. Надя опиралась на её руку и тяжело дышала.

— Я уже так устала, сил нет, — сказала она, опускаясь на ложе.

— Потерпи, — улыбнулась Вера. — Скоро будет маленький.

— Ты подержишь его? Когда родится?

— Конечно.

Надя взяла её за руку — за левую, чистую.

— Вер, что с тобой происходит? — спросила она прямо. — Ты последнее время сама не своя.

— Всё хорошо, — автоматически ответила Вера.

— Ты всегда так говоришь. — Надя вздохнула. — Ладно, не хочешь — не говори. Но знай: мы тебя любим. Люба, я, Лира. Ты не одна.

— Я знаю, — прошептала Вера. — Спасибо.

Она вышла из комнаты и долго стояла в коридоре, прижавшись лбом к прохладной стене.

Знак на руке пульсировал слабо, но настойчиво.

— Я не одна, — повторила Вера шёпотом, будто убеждая себя. — Я не одна.

После обеда Люба позвала её гулять.

Они пошли в долину — ту самую, где когда-то Вера впервые увидела светящихся бабочек. Сейчас бабочек было меньше, зато цвели огромные розовые цветы, источающие сладкий, дурманящий аромат.

— Красиво, — сказала Люба, вдыхая полной грудью.

— Ага, — отозвалась Вера.

— Ты даже не смотришь.

— Смотрю.

— Не смотришь. — Люба остановилась, повернулась к ней. — Вер, я вижу, что с тобой что-то происходит. Ты уходишь куда-то по ночам, возвращаешься другая. А теперь перестала уходить, но стала ещё более чужой.

— Я не чужая, — возразила Вера. — Я просто... устала.

— От чего?

— От всего.

Люба помолчала, потом тихо спросила:

— Это из-за того, о ком ты не говоришь?

Вера дёрнулась.

— Нет никакого «того».

— Вер, я не слепая. — Люба взяла её за руку — за правую, ту, где под длинным рукавом прятался знак. Вера отдёрнула руку, но слишком поздно. — Что это? — Люба уставилась на её ладонь.

— Ничего. Просто родинка.

— Это не родинка, Вер. Я видела такие узоры в старых свитках. Это... это метка. От кого-то очень древнего.

— Не лезь, Люб, — отрезала

Люба смотрела на неё долгим, внимательным взглядом.

— Ты в опасности? — спросила она тихо.

— Нет.

— Тебе больно?

— Нет.

— Ты счастлива?

Вера замерла. Счастлива? Была ли она счастлива с Кейросом? В те моменты, когда боль сменялась эйфорией, когда он держал её на руках после сессий, когда шептал «моё спасение» — да. Она была счастлива.

А сейчас?

— Не знаю, — честно ответила она.

Люба вздохнула.

— Если захочешь поговорить — я рядом. Ты же знаешь.

— Знаю.

Они пошли обратно к храму молча.

* * *

Вечером Вера играла с Лирой.

Девочка таскала её за руку по садику, показывая каждый цветок, каждого жучка, каждую светящуюся травинку. Вера кивала, улыбалась, отвечала — но мысли были далеко.

Они были там — в фиолетовой цитадели, в темноте, пронизанной пульсирующим светом. С ним.

— Тётя Вера, а почему у тебя грустные глаза? — вдруг спросила Лира.

— Что?

— Грустные, — повторила девочка. — Ты улыбаешься, а глаза грустные.

Вера присела на корточки, обняла её.

— Я просто думаю, малыш. О всяком.

— О плохом?

— О разном.

— А ты не думай о плохом, — серьёзно сказала Лира. — Ты думай о хорошем. Вот я, когда боюсь, думаю о маме. И сразу легче.

— Умница, — Вера поцеловала её в макушку. — Ты права.

— Я всегда права, — заявила Лира и убежала ловить бабочек.

Вера смотрела ей вслед и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Такая маленькая. Такая мудрая. А она, взрослая, не может разобраться в себе.

* * *

Ночью Вера снова лежала на своём ложе, глядя в потолок.

Рука со знаком была поднята — она рассматривала фиолетовые линии при свете мерцающих стен. Они стали совсем бледными, почти незаметными. Только у запястья ещё пульсировала слабая точка.

— Ты уходишь, — прошептала Вера. — Ты тоже меня покидаешь.

Знак не ответил, он мог только пульсировать. Тише. Слабее. Грустнее.

Вера прижала руку к груди, туда, где болело сердце, и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новый день без него.

Она должна была радоваться — она хотела этой паузы. Она боялась потерять себя. Но почему тогда внутри такая пустота?

Знак пульсировал в такт её сердцу.

Тик-так. Тик-так.

Тишина.

Глава 12. Робкая попытка

Пять дней прошло с тех пор, как Вера ушла от Кейроса.

Пять дней она пыталась жить обычной жизнью — завтракала с Любой, помогала Наде, играла с Лирой, гуляла по долине. Делала всё, что делают нормальные люди в нормальном мире.

И каждый вечер ложилась спать с мыслью: "Завтра будет легче".

Не становилось.

Знак на руке почти исчез — только тонкая фиолетовая ниточка на запястье напоминала о том, что было. Иногда Вера подносила руку к губам, целовала это место и шептала имя, которое запретила себе произносить вслух.

— Кейрос, — беззвучно шевелились губы.

Никто не отвечал.

На шестой день Люба предложила сходить в лагерь воинов.

— Там сегодня какие-то учения, — сказала она. — Веир говорил, будет интересно. Заодно проветришься.

— Зачем мне смотреть на учения? — вяло спросила Вера.

— Затем, что ты уже неделю киснешь в четырёх стенах. — Люба взяла её за руку. — Пойдём, Вер. Хотя бы ради меня.

Вера посмотрела на неё. Люба была такой искренней, такой заботливой — отказать было невозможно.

— Хорошо, — кивнула она. — Пойдём.

Лагерь воинов находился в получасе ходьбы от храма, на широкой поляне, окружённой невысокими скалами.

Вера не была здесь с тех пор, как... как всё началось. Тогда она приходила сюда с Надей, когда та проходила свои испытания. Теперь всё было иначе.

Они остановились на краю поляны, наблюдая за происходящим.

Несколько десятков воинов разных цветов тренировались под руководством старших. Красные отрабатывали удары гнева — их кулаки светились алым, высекая искры в воздухе. Чёрные тренировали ментальные техники — сидели неподвижно, сосредоточенно, у некоторых из носа шла кровь. Серые, как Векса, занимались с ранеными — после каждой тренировки находились пострадавшие.

— Красиво, — сказала Люба, наблюдая за слаженными движениями воинов.

— Ага, — отозвалась Вера, думая о другом.

Вдруг кто-то окликнул её:

— Вера?

Она обернулась.

Риан.

Зелёный воин стоял в нескольких шагах, явно только что вернувшийся с тренировки — взмокший, раскрасневшийся, с блестящей от пота кожей. На поясе висело оружие, в руках он держал флягу с водой.

— Привет, — сказал он, улыбаясь той самой спокойной, тёплой улыбкой, от которой у многих ауриш женщин, наверное, сердце таяло. — Давно не виделись.

— Привет, — ответила Вера, пряча руку со знаком за спину.

— Ты редко бываешь в лагере, — заметил Риан, подходя ближе. — Всё в храме сидишь?

— Ага, — пожала плечами Вера. — Дел много.

— Каких дел? — усмехнулся он. — Я думал, вы, землянки, только и делаете, что отдыхаете.

— Ну, не только.

Люба деликатно кашлянула.

— Я, пожалуй, пойду поищу Веира, — сказала она. — Вер, ты тут справишься?

— Справлюсь, — кивнула Вера, понимая намёк.

Люба ушла, оставив их вдвоём. Риан смотрел на Веру с любопытством.

— Ты какая-то другая, — заметил он. — Раньше ты была... ярче, что ли. А сейчас будто тень на тебя пала.

— Просто устала, — отмахнулась Вера. — Не высыпаюсь.

— Тогда, может, прогуляемся? — предложил Риан. — Я как раз закончил тренировку. Покажу тебе окрестности.

Вера хотела отказаться. Хотела сказать, что ей надо в храм, что она занята, что не хочет ни с кем разговаривать.

Но вместо этого кивнула:

— Хорошо.

Они пошли по тропинке, огибающей лагерь.

Некоторое время шли молча. Вера думала о том, как странно вот так просто идти рядом с кем-то, кто не требует ничего, не ждёт подчинения, не обещает боли. Риан, кажется, не чувствовал неловкости — он просто шёл, вдыхал воздух, иногда поглядывал на неё с лёгкой улыбкой.

— Ты давно здесь? — спросил он наконец.

— В лагере? Нет. В этом мире — уже много циклов.

— Я помню, как вы появились, — кивнул Риан. — Три землянки. Это было событие.

— Событие, — усмехнулась Вера.

— Но вы справились. Особенно Надя. — В его голосе прозвучало уважение. — Она прошла такое... не каждый воин выдержит.

— Надя

— А ты? — Риан посмотрел на неё. — Ты сильная?

Вера задумалась.

— Не знаю, — честно ответила она. — По-другому, наверное. Я не воин.

— Не обязательно быть воином, чтобы быть сильной. — Риан остановился, сорвал травинку, покрутил в пальцах. — Сила бывает разной. У Нади — сила гнева и любви. У Любы — сила нежности и терпения. А у тебя...

— Что у меня?

— Ты ещё не нашла свою силу, — просто сказал он. — Но она есть. Я чувствую.

Вера посмотрела на него с удивлением. Таким она Риана не знала — обычно он был просто "зелёным воином", другом Нади, частью общего фона. А сейчас говорил о ней так, будто видел глубже.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Я зелёный, — улыбнулся он. — Мы чувствуем эмоции. Это наш дар. Ты сейчас как потухший костёр — внутри ещё тлеют угли, но сверху всё серое. Такое бывает, когда человек потерял что-то важное.

Вера отвернулась, чтобы он не видел её лица.

— Ничего я не теряла, — глухо сказала она. — Просто устала.

— Усталость — это не серость, Вера. — Он тронул её за плечо — легко, осторожно. — Но я не лезу. Если захочешь рассказать — я послушаю.

— Зачем тебе это? — Она повернулась к нему. — Я тебе никто. Просто знакомая.

— Затем, что мне не всё равно, — просто ответил Риан. — Мы живём в одном мире. Вы — первые землянки, которые стали частью нас. Это дорогого стоит.

Они пошли дальше. Тропинка вилась между скалами, выводя к небольшим водопадам, о существовании которых Вера даже не подозревала.

— Красиво здесь, — сказала она, глядя на переливающуюся в розовом свете воду.

— Моё любимое место, — признался Риан. — Когда я был молодым воином, часто приходил сюда после тяжёлых тренировок. Садился вон на тот камень и слушал воду.

— И что, помогало?

— Да. Вода смывала усталость. — Он усмехнулся. — Глупо, наверное, звучит?

— Нет, — покачала головой Вера. — Не глупо. У каждого должно быть место, где можно быть собой.

— А у тебя есть такое место?

Вера замерла. Место, где можно быть собой... Раньше она думала, что это цитадель. Что там, с ним, она наконец стала собой настоящей. А теперь не знала.

— Было, — тихо ответила она. — Теперь не знаю.

Риан не стал расспрашивать. Просто сел на камень у воды и похлопал рядом, приглашая.

— Посиди со мной, — предложил он. — Просто так.

Вера села.

Они сидели молча, глядя на водопад. Вода падала в небольшое озеро, поднимая радужные брызги. Где-то пели птицы. Ветер приносил запах цветов.

— Ты когда-нибудь любил? — вдруг спросила Вера.

Риан удивлённо посмотрел на неё.

— Любил? — переспросил он. — Да. Один раз. Очень давно.

— Что случилось?

— Она погибла. — Голос его стал тише. — В одной из стычек с Кровавыми. Я не успел.

— Прости, — выдохнула Вера.

— Давно было, — покачал головой Риан. — Боль притупилась. Осталась только благодарность за то время, что мы были вместе.

— И ты не хочешь снова? Любить?

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Хочу, — просто ответил он. — Но не тороплюсь. Любовь не та вещь, которую можно заставить.

— А если она придёт к тому, кто не готов?

— Тогда придётся выбирать. — Риан пожал плечами. — Бежать или принимать.

Вера смотрела на воду, но видела перед собой фиолетовые глаза.

— А если бежать — правильно? — спросила она.

— Не знаю, Вера. — Он повернулся к ней. — Я знаю только одно: если любишь по-настоящему, от этого не убежишь. Рано или поздно вернёшься.

— Или потеряешь себя.

— Потерять себя в любви? — Риан покачал головой. — Настоящая любовь не забирает, она даёт. Ты становишься больше, а не меньше.

Вера закусила губу. Эти слова больно отозвались внутри.

— А если та любовь, которая у тебя была, забирала? — тихо спросила она. — Если ты чувствовал, что исчезаешь?

Риан молчал долго. Потом ответил:

— Тогда, может, это была не любовь? Или любовь, которая перепуталась с чем-то другим.

— С чем?

— С зависимостью. С одержимостью. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Трудно отличить, когда внутри всё горит.

Вера отвернулась.

— Ты мудрый, — сказала она. — Для простого воина.

— Я не простой, — улыбнулся Риан. — Я зелёный. Мы все немного философы.

Они рассмеялись — впервые за долгое время Вера смеялась.

На обратном пути они говорили о всякой ерунде — о погоде, о тренировках, о том, какие фрукты самые вкусные. Риан рассказывал смешные истории о молодых воинах, которые путали команды, и Вера смеялась по-настоящему, забывая о боли.

— Знаешь, — сказала она, когда они подошли к лагерю, — мне давно не было так... легко.

— Это хорошо, — кивнул Риан. — Легкость нужна. Особенно когда внутри тяжело.

— Ты правда так просто всё понимаешь?

— Нет, — честно ответил он. — Просто я научился не усложнять. Жизнь и так сложная, зачем добавлять?

Вера посмотрела на него. Зелёный, спокойный, добрый. Рядом с ним не надо было притворяться, не надо было бояться, не надо было ждать боли.

Почему же внутри было пусто?

— Спасибо за прогулку, — сказала она. — Мне нужно было отвлечься.

— Приходи ещё, — просто сказал Риан. — Я всегда здесь. И всегда рад поговорить.

— Приду, — пообещала Вера.

Она не знала, придёт ли. Но обещание прозвучало правильно.

* * *

В храм она вернулась уже в сумерках.

Люба ждала в общем зале, делая вид, что читает какие-то свитки. Увидев Веру, отложила их.

— Ну как? — спросила с деланым равнодушием.

— Хорошо, — ответила Вера, опускаясь на ложе. — Погуляли. Поговорили.

— Много говорили?

— Достаточно.

— И что думаешь?

— О чём?

— О нём, — Люба прищурилась. — Риан хороший.

— Хороший, — согласилась Вера.

— И что?

— И ничего. — Вера посмотрела на свою руку. В темноте знака почти не было видно, только слабая фиолетовая искорка у запястья. — Он хороший, Люб. Спокойный. Надёжный. С ним легко.

— Но?

— Но это не то.

— Понимаю, — тихо сказала Люба. — Ты хочешь огня.

— Да. Хочу огня. Даже если он обжигает.

Люба вздохнула.

— Только не сгори, Вер. Хорошо?

— Постараюсь.

Они сидели молча, глядя на мерцающие стены.

Знак на руке слабо пульсировал.

* * *

Кейрос стоял на балконе цитадели спиной к Вере и смотрел на фиолетовое небо.

— Ты пришла, — сказал он, не оборачиваясь.

— Во сне.

Она подошла ближе, встала рядом. Хотела коснуться, но рука прошла сквозь.

— Я не могу до тебя дотронуться, — прошептала она.

— Потому что ты ещё не готова, — ответил он. — Но ты вернёшься. Я знаю.

— Откуда?

Он обернулся. В фиолетовых глазах горела та самая древняя, тёмная нежность.

— Потому что ты — моё спасение.

Глава 13. Новое начало

После той прогулки к водопаду Риан начал появляться в храме с завидной регулярностью.

Сначала Вера думала, что это случайность — ну, зашёл воин по делам, пересеклись в общем зале, поболтали. Но на третий раз она поняла: он ищет встреч специально.

И, что удивительно, её это не раздражало.

В первый "официальный" визит Риан пришёл с цветами.

Вера как раз сидела в садике с Любой, когда он появился в проёме живой изгороди — зелёный, взлохмаченный после тренировки, с огромным букетом светящихся розовых бутонов, которые он пытался спрятать за спиной, но получалось плохо.

— Вера, — сказал он, и голос его предательски дрогнул. — Я это... тут проходил мимо... и подумал, может, тебе понравится.

Он вытащил букет из-за спины и чуть не ткнул им Вере в лицо.

— Ого, — только и сказала Вера, принимая цветы. — Спасибо.

— Они светятся в темноте! — выпалил Риан. — То есть не совсем, но если приглядеться... в общем, я подумал, что тебе будет приятно.

Люба рядом тихо хихикнула в кулак.

— Очень красиво, — серьёзно сказала Вера, хотя один цветок уже норовил ударить ее в нос. — Правда.

— Ну, я пойду тогда, — Риан попятился, споткнулся о камень, едва не упал, покраснел (насколько может краснеть зелёный) и ретировался.

Люба смотрела ему вслед и улыбалась.

— Он милый, — сказала она.

— Неловкий, — поправила Вера, но тоже улыбнулась.

На следующий день Риан появился снова.

Теперь он был более подготовлен — по крайней мере, не спотыкался. Принёс фрукты — те самые, сладкие, о которых рассказывал.

— Я собрал для тебя, — сказал он, протягивая корзинку. — Самые лучшие. Самые спелые.

Вера заглянула в корзинку. Фрукты и правда выглядели аппетитно — жёлтые, розовые, фиолетовые, все как на подбор.

— Ты их сам собирал?

— Ну да. — Риан замялся. — Там, где они растут, немного опасно. Обрыв. Но я же воин, мне не страшно.

— Риан, ты лазал по обрыву ради фруктов?

— А что такого? — Он пожал плечами. — Ты же любишь сладкое. Надя говорила.

Вера представила, как этот здоровый зелёный воин карабкается по скале, рискуя жизнью, чтобы нарвать ей фруктов. Ей стало и смешно, и трогательно одновременно.

— Ты ненормальный, — сказала она.

— Наверное, — легко согласился Риан. — Будешь?

Вера взяла жёлтый фрукт, надкусила. Сок брызнул, сладкий, ароматный.

— Вкусно, — признала она.

— Я же говорил. — Риан улыбнулся так довольно, будто это он сам вырастил эти фрукты, а не просто рисковал жизнью ради них.

Через пару дней он пригласил её на пикник.

— Я знаю одно место, — загадочно сказал он. — Там очень красиво. И никто не ходит.

— Риан, ты меня убить решил в безлюдном месте? — прищурилась Вера.

— Что? — он вытаращил глаза. — Нет! Зачем? Я... если не хочешь, можем в храме...

— Расслабься, — засмеялась Вера. — Шучу я. Пойдём.

Место оказалось и правда красивым — небольшая поляна, окружённая светящимися цветами, с ручьём, в котором плавали золотые рыбки. Риан расстелил ткань, разложил еду — опять фрукты, лепёшки, кувшин с напитком — и сел напротив, сияя как начищенный самовар.

— Ну как? — спросил он.

— Красиво, — честно сказала Вера. — Откуда ты знаешь такие места?

— Я здесь вырос, — ответил Риан. — Не в этом конкретно месте, но в этих краях. Мы, зелёные, любим природу. Она нас успокаивает.

— А тебя нужно успокаивать?

— Иногда, — признался он. — После боёв. После потерь. Тогда хорошо прийти сюда, посидеть, послушать воду.

Вера смотрела на него и думала: какой же он простой. Открытый. Без сложных слоёв, без тёмных глубин. Весь как на ладони.

— Расскажи о себе, — попросила она. — По-настоящему.

И Риан рассказал.

О детстве в посёлке, о родителях, которые погибли в одной из стычек с Кровавыми. О том, как его растили старшие воины. О первой любви — девушке-ауриши, синей, которая погибла от рук Кровавых. О друзьях, которых потерял. О мечтах — просто жить, просто защищать, просто быть нужным.

— Я не герой, — сказал он под конец. — Я просто воин. Делаю свою работу.

— Это и есть героизм, — тихо сказала Вера. — Делать свою работу, даже когда страшно.

— А ты? — спросил Риан. — Расскажи о себе.

Вера задумалась. Рассказывать о Земле не хотелось — там осталось слишком много боли. Рассказывать о Кейросе она не могла. Рассказывать о своих страхах — боялась.

— Я не знаю, что рассказывать, — честно призналась она. — Я сама себя ищу.

— Тогда ищи, — просто сказал Риан. — Я подожду.

— Зачем тебе ждать?

— Затем, что ты мне нравишься, Вера. — Он сказал это так просто, будто сообщил, что сегодня хорошая погода. — Ты яркая. Живая. С тобой интересно.

— Скучно со мной, — возразила она.

— Скучно? — удивился Риан. — Ты шутишь? Ты каждый раз разная. То смеёшься, то грустишь, то огрызаешься, то молчишь. С тобой никогда не знаешь, что будет дальше.

— Это хорошо?

— Для меня — да. — Он улыбнулся. — Я слишком спокойный. Мне нужен кто-то, кто будет меня тормошить.

— Я могу тормошить, — усмехнулась Вера.

— Вот видишь. Идеально.

Они рассмеялись, и Вера поймала себя на мысли, что смеётся искренне. Без надрыва, без

* * *

В следующие дни Риан находил всё новые поводы для встреч.

Однажды он пришёл с огромным мешком и загадочным видом.

— Что там? — спросила Вера.

— Сюрприз.

Он вытащил из мешка... подушку. Огромную, мягкую, переливающуюся всеми цветами.

— Это тебе, — сказал он. — Чтобы спалось мягче.

— Риан, у меня есть ложе, — засмеялась Вера.

— А это для красоты, — не сдавался он. — Ну и вообще... я заметил, ты часто не высыпаешься. Может, на такой подушке будет лучше?

Вера взяла подушку, прижала к себе. Она и правда была мягкой, тёплой, пахла травами.

— Спасибо, — сказала она. — Это... очень мило.

— Мило? — Риан нахмурился. — Я воин! Я не должен быть милым!

— А какой ты должен быть?

— Грозным! — Он попытался сделать грозное лицо, но вышло так комично, что Вера расхохоталась.

— Ужас какой, — сквозь смех сказала она. — Прямо боюсь-боюсь.

— Зря смеёшься, — надулся Риан. — Я между прочим на тренировках всех побеждаю.

— А сейчас?

— Сейчас? — он вздохнул. — Сейчас я готов сдаться без боя.

Вера посмотрела на него — стоящего посреди её комнаты, огромного, зелёного, с глупым выражением лица и подушкой в руках — и вдруг поняла, что он ей правда нравится. Не так, как Кейрос — без дрожи, без огня, без одержимости. Тихо. Тепло. По-домашнему.

— Оставайся, — сказала она. — Посидим.

Весь вечер они сидели на балконе её комнаты, глядя на звёзды. Риан рассказывал очередную смешную историю — теперь про то, как они с молодыми воинами ходили в разведку и наткнулись на стадо диких животных, которые приняли их за угрозу и погнались за ними.

— И мы бежали! — хохотал он. — Представляешь? Элитные воины, гордость племени, спасались от каких-то пушистых зверей!

— И что, никто не пострадал?

— Только гордость, — ухмыльнулся Риан. — И один парень — он споткнулся и упал в лужу. Но мы делаем вид, что этого не было.

Вера хохотала, откинув голову назад. Отсмеявшись, она посмотрела на Риана. Тот все это время смотрел на нее тем самым нежным взглядом, каким обладает только влюбленный мужчина.

— С тобой хорошо, — сказала Вера и не соврала. — Легко.

— Это хорошо, — кивнул Риан. — Значит, я правильно делаю.

— Что правильно?

— Ухаживаю. — Он замялся. — Я не очень умею, да? Наверное, глупо выходит.

— Нет, — покачала головой Вера. — Выходит... искренне. Это главное.

Риан посмотрел на неё долгим взглядом. В звёздном свете его зелёная кожа казалась серебристой, глаза — тёмными и глубокими.

— Вера, — сказал он тихо. — Я не знаю, что у тебя было до меня. И не спрашиваю. Но если ты захочешь... я буду рядом. Просто рядом. Без условий.

— Почему? — прошептала она.

— Потому что ты — это ты. — Он пожал плечами. — Этого достаточно.

Вера смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком. Никто никогда не говорил ей таких слов. Никто не принимал её просто так, без попыток переделать, подчинить, изменить.

— Можно я тебя обниму? — спросила она.

Риан кивнул.

Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его плечо. Он обнял её в ответ — осторожно, бережно, будто она была хрупкой.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Всё хорошо, — прошептала Вера. — Просто... отвыкла от такого.

— От какого?

— От добра.

Риан погладил её по голове.

— Привыкай, — сказал он просто.

Они сидели так долго, глядя на звёзды. Вера чувствовала его тепло, его спокойствие, его надёжность.

И внутри было пусто. Тихо. Мирно. Пусто.

Это нормальность. Это то, что нужно.

Но где-то глубоко, на самом дне души, тлел фиолетовый огонёк. Он ждал.

Глава 14. Неловкое счастье

После того вечера на балконе что-то изменилось.

Риан стал приходить ещё чаще — теперь уже почти каждый день. Они гуляли, разговаривали, смеялись. Вера поймала себя на том, что ждёт его появлений, выглядывает в окно, прислушивается к шагам в коридоре. Утром она ловила себя на мысли: «Интересно, а он сегодня придёт?» — и сама себе удивлялась.

Это было странное чувство. Не то безумное, сжигающее изнутри, к которому она привыкла. Другое — тёплое, уютное, какое-то... домашнее. С Рианом не надо было быть кем-то другим. Можно было просто быть Верой — уставшей, растерянной, иногда злой, иногда смешной.

— Ты сегодня какая-то другая, — заметил Риан, когда они сидели в садике, наблюдая за Лирой и её друзьями. Девочка гонялась за светящимися бабочками и визжала от восторга.

— Какая?

— Расслабленная. — Он улыбнулся своей спокойной улыбкой. — Тебе идёт. Раньше ты была как натянутая струна. А сейчас... мурлычешь почти.

— Мурлычу? — усмехнулась Вера. — Я похожа на кошку?

— На очень красивую кошку, — серьёзно сказал Риан. — Которую наконец погладили.

Вера рассмеялась. Он умел находить такие простые и точные слова.

— Наверное, потому что я перестала бояться, — задумчиво сказала она.

— Чего боялась?

— Себя. Своих желаний. — Она посмотрела на него. — С тобой легко не бояться. Ты как... ну, не знаю. Как одеяло тёплое. Надёжный.

Риан покраснел, насколько может краснеть зелёный. Отлично вышло — его кожа приобрела какой-то болотный оттенок, а уши стали тёмно-зелёными.

— Я рад, — сказал он, пряча глаза. — Очень рад.

— Чего ты стесняешься? — удивилась Вера. — Ты же воин. Должен быть грозным.

— Воины тоже стесняются, — пробурчал Риан. — Особенно когда рядом красивая девушка.

Вера хотела сказать что-то колкое, но передумала. Ей было приятно.

В этот день они пошли на тот самый холм, где были в первый раз.

Риан нёс корзинку с фруктами, Вера — плед, который он ей подарил. Тропинка вилась между камней, поросших мягким мхом. Где-то пели птицы, воздух был напоён ароматом цветущих растений.

Два солнца медленно клонились к закату, окрашивая всё вокруг в розово-золотые тона. Тени становились длиннее, мир словно замирал в предвкушении ночи.

— Знаешь, — сказал Риан, расстилая плед на траве, — я никогда никого сюда не приводил.

— Даже ту, первую?

— Даже её. — Он сел, похлопал рядом. — Это моё личное место. Я сюда прибегал, когда хотел спрятаться от

— А теперь? — спросила Вера, опускаясь рядом. Плед пах травами, а от Риана пахло потом и ещё чем-то древесным, приятным, напоминающим о лесе.

— А теперь это наше место. — Он посмотрел на неё. — Если ты захочешь.

— Хочу.

Они сидели молча, глядя, как два солнца медленно касаются горизонта. Где-то внизу, в долине, зажигались первые огоньки — храм готовился к ночи.

— Расскажи ещё что-нибудь смешное, — попросила Вера.

— Про воинов?

— Про кого хочешь. Я люблю, когда ты рассказываешь. У тебя получается так... живо.

Риан задумался, потом просиял.

— Был случай, — начал он. — Один наш воин, серый, очень серьёзный, всё время ходил с таким видом, будто мир вот-вот рухнет. И однажды на тренировке он так увлёкся отработкой ударов, что не заметил, как его плащ зацепился за куст. Идёт такой важный, весь из себя грозный, а за ним куст волочится, ветки по земле шуршат. Все ржут уже в голос, а он не понимает, в чём дело. Думает, наверное, что так и надо.

Вера засмеялась, представляя эту картину. От смеха даже слёзы на глазах выступили.

— И долго он так ходил?

— Пока кто-то не окликнул. Он обернулся, увидел куст, замер... потом покраснел — ну, насколько серый может краснеть — и молча отцепил. И продолжил тренировку как ни в чём не бывало. Мы до сих пор вспоминаем. Это уже легенда лагеря.

— Вы злые, — улыбнулась Вера.

— Добрые, — возразил Риан. — Мы ж над собой тоже смеёмся. Иначе как выживать? Если всё время быть серьёзным, можно с ума сойти. А так — посмеялся и дальше пошёл.

— Мудро, — признала Вера.

— Не мудро, а по-простому. — Он пожал плечами. — Мы вообще простые, зелёные. Без заморочек.

— Это хорошо.

— Хорошо, — согласился Риан.

Они помолчали, глядя на закат. Вера чувствовала, как напряжение последних недель потихоньку отпускает. Рядом с Рианом было спокойно. Надёжно. Правильно.

И вдруг она поймала себя на мысли, что хочет, чтобы этот вечер не кончался. Чтобы они сидели тут всегда — на этом холме, под этими звёздами, в этом тёплом, уютном молчании.

— Вера, — вдруг сказал Риан. Голос его звучал как-то странно — будто он решался на что-то важное. Очень важное. Прямо как перед прыжком в пропасть.

— М?

— Можно я тебя поцелую?

Вера замерла.

Вопрос прозвучал так неожиданно и так по-детски прямо, что она растерялась. Никаких намёков, никакой интриги. Просто — можно?

— Что, прямо сейчас? — выдохнула она.

— Ну... да. — Риан выглядел таким смущённым, что его зелёная кожа пошла пятнами — тёмно-зелёными и светло-зелёными разводами. Руки он сжимал так, что костяшки побелели. — Или не сейчас. Можно потом. Или вообще не надо. Я просто спросил. На всякий случай. Чтобы знать.

Он замялся, заёрзал, чуть не опрокинул корзинку с фруктами.

— В смысле, если ты не хочешь, я пойму. Ты не думай, я не настаиваю. Просто подумал, что... ну, мы тут, закат, красиво... и вообще... я не то чтобы планировал, просто само как-то... в общем, если нет, то нет.

Он говорил и говорил, и с каждым словом его лицо становилось всё более несчастным. Вера смотрела на это представление и чувствовала, как внутри поднимается волна умиления пополам со смехом.

— Риан, — перебила она, пытаясь не рассмеяться. — Ты сейчас договоришься до того, что передумаешь сам.

— Точно, — выдохнул он, останавливаясь на полуслове. — Так можно или нет?

Вера смотрела на него — огромного, зелёного, с глазами, полными надежды и страха одновременно. Он сидел перед ней как провинившийся ученик перед строгим учителем, и от этого зрелища у неё внутри разливалось что-то тёплое, почти горячее.

Она вдруг поняла, что хочет этого. Не безумно, не отчаянно, не с той дрожью, которая сжигала её раньше. Просто хочет. Тихо. Спокойно. По-настоящему.

— Можно, — сказала она.

Глава 15. С запахом леса

Риан замер. Секунду он сидел неподвижно, переваривая услышанное. Потом медленно, будто боясь спугнуть, начал наклоняться к ней.

И промахнулся.

Вместо губ он ткнулся носом ей в щёку, задел ухо, фыркнул — видимо, от неожиданности — и отпрянул.

— Прости! — выпалил он. Голос его звучал отчаянно. — Я не рассчитал! У меня координация вообще хорошая, честно. Я на тренировках всех побеждаю. Я могу с закрытыми глазами мечом махать! А здесь... ты... близко... я волнуюсь. Очень.

Вера не выдержала.

Она расхохоталась — громко, искренне, от души. Смех вырывался из неё, и она ничего не могла с этим поделать. Слёзы потекли по щекам, живот затрясся, она даже закашлялась.

Риан смотрел на неё с таким несчастным видом, что это только подливало масла в огонь.

— Ты невероятный, — сквозь смех выдохнула Вера.

— Это плохо? — испуганно спросил он.

— Это прекрасно.

Она вытерла слёзы, перевела дух и посмотрела на него. Риан сидел, понурившись, и вид у него был такой, будто он провалил самое важное испытание в жизни.

— Иди сюда, — сказала Вера.

Он поднял глаза.

— Иди сюда, — повторила она мягче.

Она сама потянулась к нему, взяла его лицо в ладони. Кожа была тёплой, чуть влажной от волнения. Глаза — огромные, зелёные, с вертикальными зрачками — смотрели на неё с такой надеждой, что у неё защемило сердце.

— Смотри на меня, — сказала она тихо. — И просто... повтори то, что сделаю я.

Она медленно приблизилась, давая ему время. Риан затаил дыхание, глядя на неё не моргая.

Вера коснулась его губ своими.

Первое ощущение — мягкость. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми, пахли фруктами, которыми они только что лакомились. Она просто прижималась к ним, не углубляя поцелуй, давая ему привыкнуть.

Риан замер. Он даже дышать перестал.

— Дыши, — прошептала Вера, чуть отстранившись.

— А, да, — выдохнул он. — Дышать. Точно.

Он сделал глубокий вдох, выдох, и снова потянулся к ней.

Второй поцелуй получился лучше. Риан наконец нашёл, куда деть руки — обнял её за талию и прижал к себе. Движения его были неуклюжими, но такими искренними, что Вера чувствовала, как тает.

Он целовал её осторожно, будто боялся сломать. Его

Это было не похоже ни на что. Никакой дикой страсти, никакого огня, никакой опасности. Только тепло. Только нежность. Только он.

Вера закрыла глаза и позволила себе просто быть в этом моменте. Никаких мыслей о прошлом, никаких сравнений, никакой боли. Только здесь и сейчас. Только он и она. Только этот поцелуй, от которого внутри разливалось что-то светлое и чистое.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Риан смотрел на неё так, будто она сотворила чудо.

— Ну как? — спросил он с таким видом, будто сдал самый важный экзамен в жизни.

— Неплохо для первого раза, — улыбнулась Вера. — Тренироваться надо.

— Я готов тренироваться хоть каждый день, — выпалил он и тут же смутился. — Если ты не против, конечно. Если ты захочешь. Если...

— Риан.

— Что?

— Заткнись и поцелуй меня ещё раз.

Он просиял.

Третий поцелуй был уже совсем другим — увереннее, дольше, слаще. Риан нашёл ритм, перестал нервничать, и теперь просто наслаждался. Вера чувствовала, как его руки гладят её спину, как он прижимает её к себе, словно боится потерять.

— Ты пахнешь лесом, — прошептала она, оторвавшись.

Он улыбнулся — широко, счастливо, по-детски.

— Я люблю лес, — признался он. — Мне кажется, я сам немного лес.

— Немного дерево, — усмехнулась Вера.

— Эй!

— Дерево, но красивое.

Он засмеялся и чмокнул её в нос.

Они сидели на пледе, обнявшись, глядя, как два солнца медленно исчезают за горизонтом. Риан гладил её по плечу, Вера слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, надёжно. Как метроном. Как якорь.

— Вера, — тихо сказал он. — Я, наверное, глупость скажу, но... я счастлив.

— Это не глупость, — ответила она. — Я тоже.

— Правда?

— Правда.

Он поцеловал её в макушку.

— Спасибо, что дала мне шанс.

— Спасибо, что ждал.

— Я бы ждал и дальше. — Он чуть крепче прижал её к себе. — Если бы ты сказала нет, я бы ждал. Сколько надо.

— Почему?

— Потому что ты стоишь того, Вера. — Он говорил просто, без пафоса, но каждое слово ложилось в самое сердце. — Ты стоишь того, чтобы ждать. Стоишь того, чтобы стараться. Стоишь того, чтобы быть счастливой.

— Я не знаю, как быть счастливой, — призналась она. — Я всегда думала, что счастье — это огонь. А сейчас... не знаю. Это другое.

— Другое — не значит плохое. — Он посмотрел на звёзды. — Огонь — это хорошо. Но огонь сжигает. А тепло — греет. Я хочу тебя греть, Вера. Если ты позволишь.

— Позволю, — прошептала она.

И в этот момент она действительно так думала.

Они сидели так до темноты, пока звёзды не зажглись на небе. Риан рассказывал о созвездиях — какие из них важны для ауришей, какие связаны с легендами, какие помогают ориентироваться в пути. Вера слушала его голос — низкий, спокойный, убаюкивающий — и чувствовала, как засыпает.

— Пойдём, — сказал Риан, заметив, что она клюёт носом. — Провожу тебя.

Он собрал плед, корзинку, подал Вере руку. Они пошли к храму медленно, не торопясь, наслаждаясь каждой минутой вместе.

У входа Риан остановился.

— Можно? — спросил он, кивая на её губы.

— Можно, — улыбнулась Вера.

Он поцеловал её на прощание — коротко, нежно, осторожно.

— До завтра?

— До завтра.

В храм Вера вернулась поздно. Оказавшись в своей комнате, она первым делом подошла к стене-зеркалу, посмотрела на себя. Глаза блестели, губы чуть припухли, щеки светились румянцем.

— Ты сегодня целовалась, — сказала она своему отражению. — И тебе понравилось.

Отражение улыбалось в ответ.

Вера легла на ложе, обняла подушку, которую подарил Риан, и закрыла глаза.

Сегодняшний день был хорошим. Тёплым. Правильным. Она чувствовала себя... живой. Не той, прежней жизнью — безумной, сжигающей, опасной. Другой. Спокойной. Настоящей.

— Я справлюсь, — прошептала она. — Я смогу быть нормальной.

Но перед сном, уже проваливаясь в дрёму, она вдруг вспомнила другие губы — холодные, требовательные, обжигающие. Другой голос, шепчущий «моя Вера». Другой взгляд — фиолетовый, бездонный, пугающий и манящий одновременно.

Вера открыла глаза, посмотрела на свою руку. Тонкая фиолетовая ниточка на запястье слабо пульсировала. Почти незаметно. Почти исчезла.

— Я не забыла тебя, — прошептала она. — Но я пытаюсь жить дальше.

Знак не ответил. Только пульсировал. Тихо. Грустно. Обречённо.

Вера закрыла глаза и постаралась думать о Риане. О его неловком первом поцелуе. О его счастливом голосе. О его руках, которые обнимали так бережно, будто она была драгоценностью.

И под эту тёплую мысль она наконец уснула. Ей снился зелёный лес. И фиолетовые глаза где-то далеко-далеко, на горизонте.

Глава 16. Безопасный риск

После того поцелуя на холме прошло ещё несколько дней.

Риан стал появляться в храме с завидной регулярностью — каждый вечер они гуляли, разговаривали, целовались. Поцелуи становились всё увереннее, но Вера чувствовала, что он сдерживает себя, будто боится сделать лишний шаг.

— Ты чего такой осторожный? — спросила она однажды, когда они сидели на её балконе, и Риан в очередной раз отстранился, хотя явно хотел продолжения.

— Не хочу торопить события, — ответил он, пряча глаза. — Ты важна для меня. Я не хочу всё испортить.

— А если я хочу, чтобы ты не тормозил?

Риан посмотрел на неё так, будто она предложила прыгнуть с обрыва.

— Ты... серьёзно?

— А что, похоже на шутку?

Он замялся, заерзал на месте.

— Я просто... я не хочу, чтобы ты думала, что мне нужно только это. Мне нужно всё. Ты вся. А это... это часть. Важная, но не главная.

— Риан, — Вера взяла его за руку. — Я уже взрослая девочка. Я знаю, чего хочу.

— Чего?

— Тебя. Сегодня. Если ты, конечно, не против.

Риан открыл рот, закрыл, снова открыл. Казалось, его зелёная кожа приобрела какой-то фиолетовый оттенок от смущения.

— Я... я не против, — выдохнул он. — Совсем не против. Просто... у меня не было никого очень давно. Я могу оказаться... ну... не очень.

— Расслабься, — усмехнулась Вера. — Я тоже не профи. Будем учиться вместе.

Они договорились

Вера готовилась к этому как к маленькому приключению. Приняла душ в местной купальне — тёплая вода, пахнущая травами, смыла дневную усталость. Она тщательно вымыла всё тело, провела руками по груди, животу, бёдрам, представляя, как его руки будут касаться этих мест. Между ног уже начало пульсировать в предвкушении — но предвкушение это было каким-то спокойным, без той лихорадочной дрожи, к которой она привыкла.

Вера надела перламутровую ткань, которая мягко облегала фигуру, подчёркивая грудь и бёдра. Ткань была тонкой, почти прозрачной — сквозь неё угадывались тёмные соски и треугольник волос внизу живота.

Она немного причесалась, хотя волосы всё равно вились непослушными кудрями. Подкрасила губы соком тёмных ягод — Риану нравилось, когда она так делала.

— Ты волнуешься, — сказала она своему отражению в стене-зеркале. — Это нормально… Нормально.

Она подмигнула себе и вышла в комнату.

Риан появился ровно в назначенное время — ни минутой раньше, ни минутой позже. Вошёл, замер на пороге, оглядывая её. В его зелёных глазах зажглось что-то тёплое и голодное одновременно.

— Ты... красивая, — выдохнул он.

— Ты тоже ничего, — улыбнулась Вера. — Заходи уже, чего стоишь?

Он шагнул внутрь, и дверь за ним бесшумно закрылась.

Несколько секунд они стояли молча, глядя друг на друга. В комнате мерцали живые стены, создавая интимный полумрак. Где-то вдалеке слышались ночные птицы.

— Я принёс... — Риан вдруг вспомнил о корзинке в руках. — Фрукты. И напиток. Если захочешь пить. Или есть. После. Или до. В общем, на всякий случай.

Он поставил корзинку на столик и снова замер, не зная, куда девать руки.

— Риан, — позвала Вера.

— Да?

— Иди сюда.

Он подошёл. Остановился в шаге от неё.

— Ближе.

Он сделал еще шаг. Теперь они стояли почти вплотную. Вера чувствовала его запах — лес, пот, волнение. Его дыхание сбилось, руки дрожали.

— Ты чего дрожишь? — спросила она.

— Волнуюсь, — честно признался он. — Очень.

— Я тоже. — Она взяла его за руки. — Но мы справимся. Вместе.

Риан выдохнул и наклонился поцеловать её.

Этот поцелуй отличался от всех предыдущих. В нём было что-то новое — предвкушение, желание, но всё ещё та же неловкая нежность. Он целовал её осторожно, будто пробовал на вкус, и его руки гладили её плечи, спину, талию.

— Можно? — прошептал он, касаясь края её одежды.

— Можно.

Он стянул с неё перламутровую ткань медленно, миллиметр за миллиметром, и каждый новый открывшийся участок кожи он целовал. Плечи, ключицы, грудь. Когда ткань упала, обнажив её полностью, он замер, разглядывая.

— Красивая, — выдохнул он. — Очень красивая.

Вера стояла перед ним полностью обнажённая, чувствуя его взгляд на своей груди, на животе, на тёмном треугольнике волос внизу. Между ног уже было влажно — от предвкушения, от его взгляда, от того, что сейчас должно было произойти.

— Теперь ты, — сказала она.

Риан замялся, потом начал стягивать свою одежду. Получалось у него не очень — рукава запутались, пояс зацепился за что-то, он чуть не упал, пытаясь высвободить ногу.

Когда Риан запутался окончательно, Вера рассмеялась над его неловкостью. Затем она помогла ему выпутаться.

— Спасибо, — выдохнул он, наконец оставшись в чём мать родила.

Он был красивым. Зелёная кожа переливалась в мерцающем свете, мышцы рельефно выступали на груди и животе. Член уже стоял — твёрдый, длинный, с тёмно-зелёной головкой, с которой уже капала прозрачная смазка. Он был не огромным, как у Кейроса, но вполне приличным — обычный, нормальный член.

Вера смотрела на него и думала: вот он, нормальный мужчина. Красивый. Желанный.

Почему же внутри пусто?

— Всё хорошо? — спросил Риан, заметив её задумчивость.

— Да, — улыбнулась она. — Давай ко мне.

Они легли на ложе. Риан навис над ней, опираясь на локти, и посмотрел в глаза.

— Я тебя люблю, — вдруг сказал он. — Ты знаешь?

— Знаю, — прошептала Вера.

— И я очень хочу, чтобы тебе было хорошо.

— Тогда сделай мне хорошо.

Глава 17. Ночь без огня

Он поцеловал её — долго, глубоко, и его рука скользнула между её ног. Пальцы нашли клитор, начали гладить — осторожно, мягко, как он делал и все остальное.

Вера чувствовала, как тело откликается. Влага появлялась, дыхание учащалось, но где-то глубоко внутри не загорался тот огонь, к которому она привыкла. Его пальцы двигались по клитору — круговые движения, лёгкие нажатия, иногда он проскальзывал ниже, к входу, смазывал влагой, потом возвращался обратно.

— Хорошо? — спросил Риан.

— Да, — выдохнула она. — Продолжай.

Он продолжал. Гладил, массировал, иногда наклонялся и целовал её грудь. Его губы смыкались на соске, язык кружил вокруг, посасывал. Вера чувствовала, как соски твердеют, как по телу разбегаются мурашки.

Но это было просто приятно, не более.

Он спустился ниже — живот, бёдра, внутренняя сторона бедра. Его дыхание щекотало кожу, и Вера замерла в ожидании. Она думала, что он сделает то, что делал Кейрос — заставит её кричать от одного только языка.

Риан раздвинул её складки пальцами, всмотрелся.

— Красиво, — выдохнул он.

И лизнул.

Язык у него был мягким, тёплым, он водил им по клитору медленно, старательно, будто выполнял важное задание. Вера чувствовала, как внутри нарастает напряжение — но не то, острое, сжигающее, а обычное, земное, знакомое.

Он лизал долго, минут десять, меняя ритм, пробуя разные движения. Вера закрыла глаза и позволила телу откликаться — стонала, когда надо, дышала чаще, когда надо.

— Сейчас, — выдохнула она, чувствуя приближение оргазма.

Риан ускорился, добавил палец внутрь — один, потом два. Они двигались внутри неё в такт языку, и Вера кончила.

Оргазм был — тёплый, приятный, расслабляющий. Она выдохнула, выгнулась, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг его пальцев.

— Ого, — выдохнул Риан, поднимая голову. — Ты кончила?

— Да, — улыбнулась Вера.

— Я сделал это! — Он выглядел таким гордым, будто победил в битве. — У меня получилось!

Вера рассмеялась — искренне, тепло.

— Получилось, молодец.

Он поднялся, навис над ней. Член стоял твёрдый, пульсирующий, с головки капало.

— Я хочу войти, — сказал он. — Можно?

— Можно.

Он приставил член ко входу, помедлил.

— Точно?

— Точно, Риан. Заходи уже.

Он вошёл.

Медленно, осторожно, будто боялся сделать больно. Вера чувствовала,

Риан замер, давая ей привыкнуть.

— Ну как? — спросил он.

— Хорошо. Двигайся.

Он начал двигаться — ритмично, аккуратно, с какой-то почтительной осторожностью. Каждый толчок был выверен, каждое движение — продумано. Он явно старался угодить.

Вход-выход, вход-выход. Его член скользил внутри неё, смазанный её влагой. Вера чувствовала, как он заполняет её, как головка задевает чувствительные места.

— Тебе нравится? — спросил он, чуть сбившись с ритма.

— Да, — ответила она, чуть громче, чем следовало.

Он улыбнулся и ускорился.

Вера смотрела на него снизу вверх. Его лицо было сосредоточенным, почти серьёзным — он явно контролировал каждое движение, боясь сделать что-то не так. Пот стекал по его лбу, дыхание сбилось, но он продолжал, стараясь попадать в ритм.

— Сильнее, — попросила Вера, чтобы хоть как-то разнообразить ощущения.

Он послушался — ускорился, стал входить глубже. Теперь каждый толчок отдавался во всём теле, ложе поскрипывало, её грудь подпрыгивала в такт.

— Хорошо? — выдохнул он.

— Да, — ответила она, чувствуя, как внутри нарастает второе напряжение.

Но это было не то. Не то.

— Я сейчас, — выдохнул Риан. — Прости, я не могу долго...

— Ничего, — погладила она его по спине. — Кончай.

Он застонал, ускорился до предела, вошёл глубоко и замер, зарычав. Вера чувствовала, как его член пульсирует внутри, как горячая сперма заливает её. Толчками, толчками, толчками — много, очень много.

Он рухнул рядом, тяжело дыша.

— Прости, — выдохнул он. — Я слишком долго ждал. В следующий раз будет дольше.

— Всё хорошо, — погладила его по груди Вера.

Он повернулся к ней, поцеловал в плечо.

— А ты? — спохватился он. — Ты же не кончила второй раз?

— Ничего, — улыбнулась Вера. — В следующий раз.

— Точно? — Он выглядел виноватым. — Я могу ещё... пальцами... или языком... Ты скажи, я сделаю.

— Риан, — перебила она. — Расслабься. Мне было хорошо. Правда.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом улыбнулся — счастливо, довольно.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— Я знаю.

Сперма начала вытекать из неё — тёплая, густая. Вера чувствовала, как она стекает по бедру на ложе.

— Ой, прости, — спохватился Риан. — Я сейчас уберу.

Он вскочил, нашёл какую-то ткань, начал вытирать её — старательно, заботливо, как ребёнок.

— Ты не обязан, — улыбнулась Вера.

— Хочу, — ответил он, вытирая её бёдра, живот, между ног. — Ты моя женщина. Я должен заботиться.

— Ну, если должен...

Он закончил, лёг рядом, притянул её к себе.

— Знаешь, — сказал он мечтательно, глядя в потолок, — я всегда думал, что это будет как-то... ну, не знаю. Торжественно, что ли. А получилось по-простому. Но хорошо.

— По-простому — это хорошо, — согласилась Вера.

— Ты правда не разочарована?

— Правда.

— А что ты чувствовала? Когда я... ну... внутри?

Вера задумалась.

— Тепло, — ответила она. — Спокойно. Хорошо.

— А ещё?

— А ещё ты очень старался, — улыбнулась она. — Это было видно.

— Я и правда старался, — признался он. — Очень хотел, чтобы тебе понравилось.

— Понравилось.

Он вздохнул с облегчением.

— Я так боялся, что всё испорчу. Что окажусь недостаточно хорош. У тебя же, наверное, были мужчины на Земле... опытные...

— Были, — перебила Вера. — Но это не важно. Важно, что ты есть. Здесь. Сейчас.

— Ты самая лучшая, Вера. Самая лучшая.

Она улыбнулась в темноту.

Риан уснул быстро — видимо, переволновался и выдохся. Он лежал рядом, раскинув руки, и тихо посапывал. Во сне он улыбался — довольно, счастливо.

Вера лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.

Между ног ещё пульсировало, сперма продолжала вытекать, смешиваясь с её собственной влагой. Тело было удовлетворено — физически, механически.

Но внутри была пустота.

Она посмотрела на свою руку. Фиолетовая ниточка на запястье почти исчезла — только слабое мерцание, которое можно было принять за игру света.

— Ты тоже уходишь, — прошептала она. — Ты тоже меня покидаешь.

Знак не ответил.

Рядом сопел Риан, пахло сексом и потом, было тепло и безопасно. Вера закрыла глаза.

Она представила другие руки — холодные, требовательные, которые не спрашивали, а брали. Другой член — огромный, заполняющий до предела, от которого перехватывало дыхание. Другой голос — низкий, вибрирующий, шепчущий «моя Вера».

Тело отозвалось — сладкой судорогой внизу живота, пульсацией между ног, дрожью в коленях.

— Нет, — прошептала она. — Я выбрала это. Это правильно.

Но тело не слушалось. Оно хотело другого. И этот другой был далеко.

— Прости, Риан, — прошептала Вера в темноту. — Прости, что я не могу быть с тобой по-настоящему.

Рядом заворочался Риан, придвинулся ближе, обнял её во сне. Вера замерла. А потом заплакала — тихо, беззвучно, чтобы не разбудить. Слёзы текли по щекам, капали на подушку, смешивались с запахом секса и пота.

Она плакала о том, что не может быть нормальной. О том, что её тянет к тьме.

О том, что даже в объятиях хорошего, доброго, любящего мужчины она думает о другом.

Глава 18. Правильная и соответствующая

На утро следующего, и послеследующего и десятого за тем цикла Вера просыпалась от того, что два солнца поднимались над горизонтом, и их розоватый свет просачивался сквозь живые стены, заливая комнату тёплым, уютным сиянием.

Она лежала неподвижно, глядя в мерцающий потолок, и слушала, как бьётся сердце спящего рядом Риана. Он раскинулся на моховом ложе, занимая большую его часть. Одна его рука была вытянута вдоль тела, вторая лежала на бедре Вера. Он не желал отпускать ее даже во сне. Риан дышал ровно, глубоко. Иногда он глубоко вздыхал во сне, и его зелёная грудь мерно поднималась и опускалась.

Комната, в которой они жили, была простой — почти спартанской. Живые стены мерцали мягким голубоватым светом, создавая иллюзию простора. В углу стоял грубый каменный столик, на котором всегда стояла ваза со свежими цветами — Риан менял их каждые два цикла. Над ложем висели светящиеся нити, которые он принёс откуда-то из дальних пещер — они переливались всеми оттенками зелёного, создавая уютный полумрак. У окна стоял ещё один столик, поменьше, где Вера раскладывала гребни и те немногие

Риан старался. Он приносил цветы, вешал украшения, даже пытался готовить — хотя получалось у него плохо, и они оба смеялись над его кулинарными экспериментами. Он хотел, чтобы ей было хорошо здесь. Чтобы она чувствовала себя дома.

Вера повернула голову, рассматривая его спящее лицо.

Он был красивым. Не той хищной, опасной красотой, от которой перехватывало дыхание. Другой — спокойной, тёплой, уютной. Широкие скулы, мягкая линия челюсти, губы, которые всегда были готовы улыбнуться. Во сне он выглядел моложе — исчезала обычная воинская сосредоточенность, лицо становилось беззащитным, почти детским. Зелёные веки плотно сомкнуты, длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Он спал спокойно, доверчиво, с лёгкой улыбкой, будто ему снилось что-то хорошее.

Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна нежности. И сразу же следом — холодная, липкая волна вины.

Почему я не могу любить его так, как он любит меня?

Она отвела взгляд, подняла правую руку. На запястье, там, где ещё недавно горел фиолетовый узор, теперь осталась только тонкая, едва заметная ниточка. Слабая, бледная, почти прозрачная. Её можно было принять за царапину, за след от ветки, за игру света. Но Вера знала.

Он угасал.

— Я теряю тебя, — прошептала она беззвучно. — Или ты теряешь меня.

Знак не ответил. Он пульсировал — но так слабо, что она не могла понять, то ли это сердцебиение отдаётся в запястье, то ли ей просто кажется.

Вера сжала запястье, прижала его к груди.

— Может, это правильно, — прошептала она уже вслух.

— Что правильно? — сонный голос Риана раздался рядом.

Вера вздрогнула, быстро убрала руку под ткань.

— Ничего. Я просто... думала вслух.

Риан потянулся, открыл глаза. В розовом свете двух солнц они казались почти золотыми. Он посмотрел на Веру сонным, но счастливым взглядом.

— Ты уже не спишь?

— Как и ты, — улыбнулась Вера.

— Я проснулся от того, что ты смотрела на меня, — Риан улыбнулся в ответ. — Чувствую твой взгляд даже сквозь сон.

— Не могла насмотреться, — сказала Вера, и это было почти правдой.

Риан потянулся к ней, обнял, прижал к себе. Его тело было тёплым, пахло лесом и потом — приятно, знакомо, по-домашнему.

— Ты сегодня особенно красивая, — прошептал он в её волосы.

— Я ещё не умывалась.

— Тем более. Натуральная.

Вера усмехнулась, чувствуя, как его рука гладит её спину, спускается ниже, задерживается на пояснице. Он целовал её в макушку, потом в лоб, потом в щёку, потом нашёл губы. Поцелуй был медленным, нежным, сонным — таким, какими бывают поцелуи ранним утром, когда никуда не надо спешить.

— Я люблю тебя, — сказал он, отрываясь от её губ.

— Я знаю, — ответила Вера.

Она сказала это так, как говорила всегда — мягко, тепло, с лёгкой улыбкой. Он никогда не ждал от неё ответного признания. Или делал вид, что не ждал.

— Сегодня у меня тренировка только во второй половине дня, — сказал он, и его рука заскользила по её бедру, задирая ткань. — Можем не торопиться.

— Можем, — согласилась Вера.

Он любил её медленно.

Вера уже знала каждое его движение, каждое прикосновение, каждый вздох. Риан был предсказуем в своей нежности — как река, которая течёт по одному руслу, как солнца, которые встают и заходят в одно и то же время.

Он начал с поцелуев. Губы скользнули по её шее, задержались на ключице, спустились к груди. Он всегда уделял груди много времени — брал сосок в рот, посасывал, кружил языком, покусывал, пока тот не становился твёрдым. Потом переходил ко второму, не забывая гладить первый большим пальцем.

Вера закрыла глаза и позволила телу откликаться. Оно умело это делать уже без её участия — дыхание учащалось, соски твердели, между ног появлялась влага. Всё шло по знакомому сценарию.

— Хочешь? — шепнул он, отрываясь от её груди.

— Хочу, — выдохнула она.

Он спустился ниже. Живот, бёдра, их внутренняя сторона. Дыхание Риана щекотало кожу, и Вера замирала в ожидании. Его язык нашёл клитор медленным, влажным прикосновением, от которого по телу пробежала дрожь. Риан работал ритмично, с идеальной размеренностью — круговые движения, нажатия. Иногда он втягивал её в рот, создавая вакуум.

Вера чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Оргазм приближался — знакомый, предсказуемый, такой же, как в прошлый раз, как в позапрошлый, как во все остальные разы. Ей нужно было только немного подождать, расслабиться, позволить.

Вера застонала — достаточно громко, чтобы Риан знал, что ей хорошо. Её пальцы вцепились в его волосы, направляя, хотя он и так знал, куда и как. Он ввёл пальцы внутрь — два, потом три, двигая ими в такт языку, и это ускорило приближение.

— Сейчас, — выдохнула она.

Он ускорился, и оргазм накрыл её — тёплый, мягкий, без резких вспышек. Вера выгнулась, сжимаясь вокруг его пальцев, выдохнула, расслабилась. Всё, как всегда.

— Хорошо? — спросил он, поднимая голову.

— Хорошо, — ответила Вера. — Очень.

Он улыбнулся — довольно, счастливо. Придвинулся ближе, поцеловал её в губы. Она чувствовала на его языке свой вкус.

— А теперь я, — прошептал он.

Он навис над ней, опираясь на локти. Его член был твёрдым, пульсирующим, с прозрачной капелькой на головке. Он приставил его ко входу, помедлил, глядя ей в глаза.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Вера.

Он вошёл медленно, как всегда. Медленно, осторожно, будто она могла сломаться. Вера чувствовала, как он заполняет её, как растягиваются стенки, как головка скользит внутрь. Это было приятно. Тепло. Полно.

— Всё хорошо? — спросил он, когда вошёл до конца.

— Да, — выдохнула она. — Двигайся.

Он начал двигаться. Ритмично, размеренно, с идеальным контролем. Вход-выход, вход-выход. Его дыхание сбивалось, на лбу выступил пот.

— Хорошо? — спросил он.

— Хорошо, — ответила она.

Она смотрела на него снизу вверх. Его лицо было сосредоточенным, серьёзным — он контролировал каждое движение, боясь сделать что-то не так. Вера чувствовала, как он старается — подстроить ритм, попасть в нужную точку, дать ей то, что она, как ему казалось, хотела.

— Сильнее, — попросила она, чтобы хоть как-то разнообразить ощущения.

Он послушался — ускорился, стал входить глубже. Теперь каждый толчок отдавался во всём теле, ложе поскрипывало, её грудь подпрыгивала

— Так хорошо? — выдохнул он.

— Да, — ответила она. — Продолжай.

Он продолжил. Она чувствовала, как его член пульсирует внутри, как он приближается к пределу. Он всегда кончал быстро — и каждый раз извинялся, обещал, что в следующий раз будет дольше.

— Я сейчас, — выдохнул он. — Прости...

— Ничего, — погладила она его по спине. — Кончай.

Он застонал, ускорился до предела, вошёл глубоко и замер, зарычав. Вера чувствовала, как горячая сперма заливает её — толчками, толчками, толчками. Много, очень много.

Он рухнул рядом, тяжело дыша.

— Прости, — выдохнул он. — Я снова быстро.

— Всё хорошо, — Вера повернулась к нему, погладила по груди. — Мне было хорошо.

— Правда? — Он поднял на неё виноватый взгляд.

— Правда, — улыбнулась она. — Ты же делал мне до. И очень хорошо.

Он выдохнул с облегчением.

— Я так боялся, что ты не кончишь.

— Кончила. Всё отлично.

Он притянул её к себе, поцеловал в лоб.

Вера лежала в его объятиях, чувствуя, как сперма вытекает из неё — тёплая, густая, стекает по бедру, впитывается в мох. Тело было удовлетворено — физически, механически.

Внутри была пустота.

Она закрыла глаза и попыталась представить, что чувствует оргазм, который ей подарил Риан. Тёплый. Мягкий. Уютный. Как одеяло. Как дом.

Почему же этого мало?

Она открыла глаза, посмотрела на свою правую руку.

— Всё хорошо? — спросил Риан, заметив, что Вера смотрит куда-то в сторону.

— Всё хорошо, — улыбнулась она. — Просто задумалась.

— О чём?

— О том, как хорошо мне с тобой.

Он счастливо вздохнул и прижал её к себе крепче.

Вера закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на несколько мгновений.

В темноте было спокойно. В темноте не надо было улыбаться.

Глава 19. Пустота

Риан долго не хотел отпускать её — обнимал, целовал, гладил по спине, обещал вернуться к вечеру. Вера улыбалась, говорила, что она не маленькая, что справится, что пусть идёт, не задерживает молодых воинов.

— Я буду скучать, — сказал он, уже стоя на пороге.

— Я тоже, — ответила она.

Он ушёл. Дверь за ним бесшумно закрылась.

Вера осталась одна.

Тишина опустилась на комнату, как одеяло — тяжёлая, плотная, укрывающая с головой.

Вера постояла у окна, глядя, как зелёная фигура Риана становится всё меньше, пока не исчезает за поворотом. Потом отвернулась.

На столике осталась посуда после завтрака — две чаши, тарелка с остатками фруктов, кувшин с тёплым напитком, который уже остыл. Вера взяла чаши, отнесла к ручью, что протекал неподалёку от жилища. Вода была холодной, прозрачной — она мыла посуду медленно, тщательно, кончиками пальцев счищая остатки еды. Потом вытерла, поставила на место.

Потом заправила ложе — расправила ткань, взбила моховые подушки, разложила их ровно. Потом протёрла столик влажной тряпкой. Потом поправила светящиеся нити над ложем — они немного сбились, пока они с Рианом... она поправила их, убедилась, что висят ровно.

Потом взяла фрукты, которые Риан принёс вчера — горсть жёлтых, розовых и фиолетовых плодов. Начала нарезать их на тарелку.

Нож входил в мякоть мягко, почти без усилий. Вера резала фрукты тонкими ломтиками, выкладывая их красивым узором — кружочками, веером, спиралью. Она делала это каждый день. Каждый день одно и то же. Резала, выкладывала, потом убирала в холодный шкаф.

Движения были механическими. Руки знали, что делать, без участия головы. Вера смотрела на свои пальцы, ловко управляющиеся с ножом, и чувствовала, что смотрит на кого-то чужого. Женщина, которая нарезает фрукты для мужчины, который её любит. Женщина, которая убирает комнату, заправляет ложе, раскладывает вещи. Женщина, которая улыбается, когда он приходит, и говорит, что скучала.

Хорошая женщина. Правильная.

Пустая.

Вера отложила нож, посмотрела на свою правую руку. Но тут же одернула себя. Пора бы заканчивать с этим. Иначе так и с ума сойти можно. Сколько еще раз, когда Риан сделает ей что-то хорошее, она будет думать, как ей нравилось, когда Кейрос был с ней плохим?

Вера вышла из жилища.

Лагерь жил своей обычной жизнью — воины тренировались на площадках, красные отрабатывали удары гнева, чёрные сидели в кругах, практикуя ментальные техники. Кто-то окликнул её, помахал рукой — Вера улыбнулась, помахала в ответ, пошла дальше.

Она вышла за пределы лагеря, пошла по тропинке к храму. Ноги сами несли её по знакомой дороге — мимо скал, мимо ручья, мимо поляны, где они с Рианом устраивали пикник. Она смотрела на всё это и чувствовала себя чужой. Словно шла сквозь декорации к чужой жизни.

Храм встретил её привычным запахом цветов и мерцанием живых стен. Вера прошла в ту часть, где жила Надя.

Надя лежала на огромном ложе, подложив под спину подушки. Живот её был огромным — перламутровая ткань натянулась, облегая округлый шар. Лицо раскраснелось, волосы растрепались, но глаза сияли таким светом, что Вера зажмурилась на секунду.

— Вера! — Надя просияла, увидев её. — Иди сюда! Садись!

Рядом с ложем суетилась Люба — раскладывала какие-то травы, сортировала их по кучкам.

— Ты как? — спросила Вера, садясь на край ложа.

— Жива, — усмехнулась Надя. — Векса сказала, со дня на день. Я уже готова, честное слово. Этот шар надоел.

— Скоро всё закончится, — улыбнулась Вера.

— Не закончится, а начнётся, — поправила Надя. — Новая жизнь. — Она погладила живот. — Я так хочу её увидеть. Маленькую. Мою.

— Ты уже знаешь, что девочка?

— Чувствую. — Надя положила руку на живот, прислушалась. — Она там. Толкается. Айко говорит, что будет боец.

— Как мама, — сказала Вера.

Надя рассмеялась.

— Как мама, — согласилась она. — А ты? Как вы с Рианом?

Вера почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Всё хорошо, — сказала она. — Отлично.

— Счастлива? — спросила Люба, отрываясь от трав.

— Да, — ответила Вера. — Очень.

Надя посмотрела на неё долгим взглядом. Таким, от которого невозможно было ничего скрыть. Вера выдержала его, улыбнулась.

— Правда? — тихо спросила Надя.

— Правда, — твёрдо сказала Вера.

Надя хотела что-то добавить, но в этот момент живот её дёрнулся, и она охнула, схватившись за него.

— Сильно? — испугалась Люба.

— Нормально, — выдохнула Надя. — Просто

Люба подошла, положила руку на живот Нади, прислушалась. Вера смотрела на эту картину — Надю, готовящуюся стать матерью, Любу, заботящуюся о ней — и чувствовала себя лишней. Чужой. Словно она смотрела на чужую жизнь через стекло.

— Мне пора, — сказала она, вставая.

— Посиди ещё, — попросила Надя.

— Нужно готовить ужин. Риан придёт поздно.

Надя снова посмотрела на неё долгим взглядом.

— Хорошо, — сказала она. — Приходи завтра. Расскажешь, как дела.

— Приду, — пообещала Вера.

Она вышла, и дверь за ней закрылась.

Обратная дорога тянулась бесконечно.

Вера шла медленно, смотрела под ноги, на серые камни тропинки. Внутри всё ещё стояла картина — Надя, гладящая живот, Люба, раскладывающая травы. Они были счастливы. По-настоящему.

А она? У неё был Риан. Хороший, добрый, любящий. Комната, которую он старался сделать уютной. Утренний секс, от которого она кончала, вместе с тем ощущая пустоту в груди. Фрукты, нарезанные красивым узором, и улыбка, которую она надевала каждое утро.

Это же счастье, правда? Это то, что нужно нормальному человеку. Тепло. Спокойствие. Надёжность.

Она остановилась, подняла руку. Знак не пульсировал. Не горел. Не звал.

Вера опустила руку, пошла дальше. Слёзы душили её, но она не плакала. Она разучилась плакать. Наверное, вместе с огнём.

В жилище было тихо и пусто.

Вера вошла, закрыла дверь. Постояла посреди комнаты, глядя на аккуратно заправленное ложе, на цветы в вазе, которые Риан принёс вчера.

Она села на край ложа, обхватила колени руками.

Почему она не может быть счастлива? Почему ей мало тепла, спокойствия, надёжности? Почему она хочет огня, боли, безумия? Что в ней не так?

Тишина.

Вера легла на ложе, свернулась калачиком, прижала руки к груди. Закрыла глаза.

В темноте было пусто.

Она ждала вечера, когда вернётся Риан. Она улыбнётся, поцелует его, спросит, как прошёл день. Она нарежет фрукты, нальёт тёплый напиток, будет слушать его рассказы о тренировках.

Она будет хорошей женщиной. Правильной.

Пустой.

Глава 20. Непозволительная слабость

Прошло ещё несколько циклов.

Вера жила с Рианом. Вставала утром, завтракала, улыбалась, ждала, пока он уйдёт на тренировки. Потом занималась бытом — резала фрукты, убирала комнату, раскладывала вещи. Потом выходила гулять. Иногда заходила в храм, к Наде, но всё реже. Ей было тяжело смотреть на чужое счастье.

Она не считала дни. Они текли, как песок сквозь пальцы — однообразно, бесцветно, безлико. Вера просыпалась, делала то, что нужно, ложилась спать. И каждый раз, засыпая, надеялась, что завтра будет по-другому.

Но ничего не менялось.

…В тот день она вышла из жилища рано.

Солнца только поднялись, заливая лагерь розовым светом. Вера побрела, не совсем сознавая, куда ее ведут ноги. Она брела по тропинке, смотрела на податливую, теплую землю и не думала ни о чём. Голова была пуста, как и всё внутри.

Тропинка привела Веру к старой части храма — той, куда редко кто заходил. Здесь стены были темнее, мерцали тусклее. Здесь пахло древностью и пылью. Вера шла, не понимая, куда идёт, пока не остановилась перед знакомым проходом.

Хранилище.

Она посмотрела на тёмный проём, и вдруг с удивлением обнаружила, что сердце забилось быстрее. Не от страха — от чего-то другого. От того, что она не могла назвать.

— Зачем я здесь? — прошептала она. — Зачем?

Однако, ноги уже несли её вниз.

Сто двадцать три ступени.

Она считала их автоматически, как в прошлый раз. Каждая ступень была знакома, каждый поворот, каждый выступ в стене. Она спускалась, и воздух становился плотнее, тяжелее, древнее. Стены пульсировали тусклым багровым светом — Вера так хорошо его помнила, что ей сделалось жутко. Словно они никогда не выходила отсюда, из этой удушающей пучины.

Наконец, Вера дошла до конца.

Хранилище пустовало. Вера не совсем понимала, какие эмоции от этого испытывает. Досадует? Радуется?.. Как же сложно разбираться в собственных эмоциях!

Вера остановилась в центре, огляделась. Те же стены, тот же каменный пол, та же тишина, которая давила на уши. Она ждала, что сейчас из темноты выступит фигура, загорятся фиолетовые глаза, раздастся голос — низкий, вибрирующий, проникающий в самое нутро.

Но ничего не произошло.

— Кейрос? — позвала она. Голос прозвучал глухо и показался Вере каким-то чужим.

Ответом ей была тишина.

— Кейрос, я здесь, — сказала она громче. — Я пришла.

Никто не ответил.

Вера стояла посреди пустого хранилища, смотрела в темноту, и внутри нарастало что-то тяжёлое, давящее. Она не знала, что это — надежда, отчаяние или боль. Она просто стояла и ждала.

И вдруг почувствовала.

На запястье, там, где почти исчез знак, появилось тепло. Слабое, едва уловимое, но живое. Вера поднесла руку к глазам. Фиолетовая ниточка пульсировала — ровно, спокойно, в такт её сердцу.

— Ты здесь, — выдохнула она. — Ты всё ещё здесь.

Знак пульсировал сильнее, будто откликаясь на её голос.

Вера опустилась на холодный каменный пол. Прижала руку к груди, прямо к сердцу. Слёзы потекли сами — тихо, беззвучно, неудержимо. Она плакала, не зная почему. От облегчения? От боли? От того, что он не пришёл, но остался? Она не могла понять.

— Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я пыталась быть нормальной. Я старалась. Но внутри пусто. Всё пусто. А с тобой... с тобой я чувствовала. Даже когда было больно, я чувствовала.

Знак пульсировал. В такт её словам, в такт её слезам.

— Почему ты не приходишь? — спросила она темноту. — Почему ты не зовёшь? Ты забыл меня? Ты бросил?

Никто не ответил. Только знак пульсировал — ровно, сильно, будто говорил: я здесь. Я всё ещё здесь.

Вера сидела на холодном полу, прижимая руку к груди, и плакала. Слёзы текли по щекам, капали на колени, на каменные плиты. Она не вытирала их.

— Я не хочу тебя терять, — прошептала она, с ужасом осознавая то, что произносила. — Я не хочу.

Знак пульсировал. Слабее? Сильнее? Она не понимала.

Сколько она так просидела, Вера не знала. Может, час. Может, несколько часов или даже дней. Время в хранилище текло иначе. Оно было густым, тягучим, как смола. Когда Вера наконец поднялась, ноги затекли, а голова закружилась. Вера посмотрела на свою руку — знак пульсировал всё так же ровно, но теперь она чувствовала его. Живого.

— Я вернусь, — сказала она в темноту. — Я обещаю.

Она повернулась и

Наверх Вера поднималась медленно. Каждая ступень давалась с трудом, но внутри горел слабый, едва тлеющий огонёк. Знак на руке пульсировал — слабо, но настойчиво. Он напоминал: я здесь. Я жду.

Вера вышла из хранилища, прищурилась от яркого света двух солнц. Вдохнула полной грудью — воздух был свежим, пах цветами и травой. Совсем не так, как внизу.

Она посмотрела на свою руку. Фиолетовая ниточка едва виднелась на запястье, но теперь Вера знала — он там. Он ждал.

— Я вернусь, — прошептала она. — Я обязательно вернусь.

А затем она пошла обратно в лагерь, к Риану. Внутри все еще было пусто, но теперь в этой пустоте тлел огонёк. Маленький, слабый, но живой.

Глава 21. Прощание

Вера вернулась в жилище Риана уже затемно.

Два солнца давно сели, и только звёзды освещали тропинку — фиолетовые, низкие, почти касающиеся горизонта. Она шла медленно, всё ещё чувствуя на запястье слабую пульсацию знака. Он не звал, не требовал — просто напоминал: я здесь. Я жду.

Риан сидел на пороге, подперев голову руками. Увидев Веру, он вскочил и шагнул навстречу.

— Ты где была? — спросил он, в его голосе была тревога. — Я волновался. День уже кончился, а тебя нет...

— Гуляла, — ответила Вера. — Просто гуляла.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В свете звёзд его зелёные глаза казались почти чёрными, а лицо — уставшим, постаревшим.

— Вера, что с тобой? — тихо спросил он. — Ты последнее время сама не своя.

Она молчала. Стояла перед ним, чувствуя, как пульсирует знак на руке, как бьётся сердце, как внутри назревает что-то тяжёлое, неотвратимое.

— Риан, — сказала она. — Нам нужно поговорить.

Они вошли в комнату.

Живые стены мерцали мягким голубоватым светом, светящиеся нити над ложем переливались зелёным. Всё было как всегда — аккуратно, уютно, по-домашнему. Цветы в вазе, фрукты на столике, заправленное ложе.

Вера села на край, Риан опустился рядом. Он не касался её — сидел, сцепив руки в замок, глядя в пол.

— Я не могу так больше, — сказала Вера.

Он молчал. Только пальцы побелели, сжимаясь.

— Ты хороший, Риан. Самый хороший из всех, кого я знала. — Голос её дрожал, но она продолжала. — Ты дал мне тепло, спокойствие, надёжность. То, чего, как мне казалось, я хотела.

— Но?

— Но я не могу... — она запнулась. — Я не могу быть с тобой по-настоящему. Потому что часть меня не здесь. Часть меня там, в темноте, с ним.

— С ним? — Риан поднял голову. В его глазах не было злости — только боль. — О ком ты говоришь?

Риан явно сильно сдерживался. Вера понимала:и если назовет имя, не миновать потасовки. Только вот вряд ли Риан выберется из нее живым. Как бы зол он ни был – Кейрос разделается с ним в два счета. Риан – просто ауриши. А Кейрос –нечто более серьезное, темное, страшное.

– Я не могу сказать, кто он, – прошептала Вера.

Она очень надеялась, что Риан не станет расспрашивать ее и дальше. Тем не менее, удивилась, когда произошло именно это.

Риан спросил лишь одну вещь:

— Ты его любишь?

Вера хотела сказать «да». Хотела сказать, что любит, что не может без него, что с ним она чувствует себя живой. Но слова застряли в горле.

— Я не знаю, — выдохнула она. — Я не знаю, что это такое. Но без него я... пустая. А с тобой... с тобой тепло, но на этом все. Понимаешь?

Риан молчал долго. Очень долго. Вера слышала, как бьётся его сердце — часто, неровно. Видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев.

— Я понимаю, — сказал он наконец. — Я всегда понимал. Просто надеялся, что ты выберешь меня.

— Я пыталась, — прошептала Вера. — Я правда пыталась.

— Знаю, — кивнул он. — Я видел, как ты стараешься. Как улыбаешься, когда тебе грустно. Как стонешь в постели, когда тебе... — он не договорил.

Вера заплакала. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их.

— Прости меня, — выдохнула она. — Прости, что не смогла.

— Не проси прощения, — покачал головой Риан. — Ты не виновата. Сердцу не прикажешь.

Он протянул руку, коснулся её щеки, вытер слезу большим пальцем.

— Я не злюсь, Вера. Я благодарен. За эти дни. За то, что ты дала мне почувствовать, что я могу быть нужным. Что могу любить.

— Ты нужен, — сказала она. — Ты очень нужен. Просто не мне.

Он кивнул, убрал руку.

— Что теперь? — спросил он.

— Я уйду, — ответила Вера. — В свою старую комнату в храме. Мне нужно побыть одной. Подумать.

— А он? — тихо спросил Риан. — Ты пойдёшь к нему?

— Не знаю, — соврала Вера. — Я ещё не решила.

Риан встал, подошёл к окну. Он стоял, глядя на звёзды, и молчал.

— Останься сегодня, — сказал он наконец. — Последнюю ночь. Просто будь со мной. Как раньше.

Вера хотела отказаться. Хотела сказать, что это будет неправильно, что она не имеет права. Но вместо этого выдохнула:

— Хорошо.

Ночь была тихой.

Они лежали на ложе, прижавшись друг к другу, и Вера чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как всегда. Риан гладил её по спине, по плечам, по волосам. Его руки были тёплыми, бережными, знакомыми.

— Ты помнишь нашу первую ночь? — спросил он.

— Помню, — улыбнулась Вера. — Ты так волновался, что чуть не упал, раздеваясь.

— Я до сих пор волнуюсь, — признался он. — Каждый раз, когда смотрю на тебя.

— Глупый.

— Наверное.

Он поцеловал её в лоб, потом в щёку, потом нашёл губы. Поцелуй был не таким, как раньше. В нём не было привычной размеренности, предсказуемости. В нём было что-то новое — нежность, смешанная с отчаянием, желание запомнить, удержать.

— Вера, — прошептал он. — Я хочу тебя. В последний раз.

— В последний раз… — ответила она. – И я хочу тебя.

И это была правда.

Вера подалась к Риану, приникла лбом к его лбу. Она принялась развязывать шнурки на своем платье. А затем, все так же не глядя ему в глаза едва ли

– Трахни меня… В последний раз.

Глава 22. Последний раз

Он раздевал её медленно, как делал всегда, но теперь каждое движение было наполнено особым смыслом. Он снимал ткань миллиметр за миллиметром, целуя каждый открывающийся участок кожи. Плечи, ключицы, грудь. Он брал сосок в рот, посасывал, кружил языком, покусывал, пока тот не становился твёрдым. Потом переходил ко второму, не забывая гладить первый большим пальцем.

Вера закрыла глаза и позволила телу откликаться. Это не секс. Это та же мастурбация, только не рукой или игрушкой – а другим человеком. Это нечестно? Но Риан сам согласился. Вера четко проговорила ему свою позицию, и он согласился. Следовательно, ничего нечестного в поведении Веры не было.

— Риан, — выдохнула она.

— Что? — прошептал он, не отрываясь языком от ее соска, заставляя волны возбуждения пробегать по ее позвонку.

— Сегодня я хочу по-другому.

Риан наконец оторвался от груди Веры, заставив ее тем самым едва ли не скулить от досады. Затем он поднял голову и посмотрел на неё вопросительно.

— Как?

— Ложись на спину, — сказала Вера.

Он подчинился. Растянулся на ложе, глядя на неё снизу вверх. Его зелёные глаза блестели в мерцающем свете, член стоял твёрдый, пульсирующий, прижатый к животу.

Вера оседлала его — но не так, как обычно. Она села ему на лицо.

Риан охнул от неожиданности, но тут же его руки легли ей на бёдра, придерживая. Его язык нашёл её клитор — влажный, горячий, уже пульсирующий в ожидании.

— О да, — выдохнула Вера, откидывая голову назад.

Он лизал её снизу вверх, от входа до самой чувствительной точки, кружил языком вокруг клитора, иногда втягивал его в рот, создавая вакуум. Вера чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как тело начинает дрожать.

— Сильнее, — попросила она, начиная двигаться бёдрами в такт его языку.

Он подчинился. Его язык работал быстрее, жёстче, а пальцы впивались в её ягодицы, помогая двигаться. Вера скакала на его лице, чувствуя, как его нос упирается в её лобок, как его подбородок касается влажного входа.

— Риан... — стонала она. — Да... вот так... не останавливайся...

Он не останавливался. Он лизал её, как голодный, вбирая в рот её соки, издавая гортанные звуки удовольствия. Вера чувствовала, как оргазм приближается — огромный, неудержимый.

— Я сейчас, — выдохнула она.

Он ускорился, втянул клитор в рот сильнее — и она кончила. Прямо ему на лицо. Её влага брызнула, заливая его губы, подбородок, щёки. Она кричала, выгибаясь, сжимая бёдрами его голову, а он продолжал лизать, собирая каждую каплю.

Когда спазмы прекратились, Вера сползла с его лица, упала рядом на ложе, тяжело дыша.

— Ты... — выдохнул Риан, вытирая лицо. — Ты невероятная.

— Ты тоже, — улыбнулась Вера.

Он повернулся к ней, поцеловал. На его губах был её вкус — солёный, терпкий, живой.

— А теперь я, — прошептал он.

— Да, — выдохнула Вера. — Теперь ты.

Он навис над ней, опираясь на локти. Член был твёрдым, пульсирующим, с прозрачной капелькой на головке. Он приставил его ко входу, помедлил.

– Я буду скучать, – сказал он.

А затем, не давая Вере ответить, резко вошел в нее.

Вера закричала от смеси боли и наслаждения. Сперва она даже попыталась оттолкнуть Риана, такими острыми были ощущения. Но едва он начал отстраняться – Вера вцепилась ногтями в его бедра, не давая пошевелиться.

Он был внутри неё, тёплый, живой, настоящий. И, кажется, это был первый раз, когда Веро наконец-то что-то с ним почувствовала.

На мгновение сердце кольнула иголочка сожаления. Но Вера тут же отмахнулась от нее. Благо, отвлечься было легко. Член Риана растягивал ее, и Вера чувствовала, как сжимается вокруг него. Пожалуй, она будет немного скучать.

Впрочем, тут же Вера осознала: она делает правильный выбор. Еще неясно, примет ли ее Кейрос. Но она в любом случае не должна обманывать Риана. Он еще найдет свою любовь, и Вера своим присутствием лишь отдаляет это мгновение – мгновение, когда Риан обретет искреннее, взаимное счастье.

Но пока что он был внутри нее, и Вере было от этого чертовски, безумно, до одурения приятно.

— Всё хорошо? — спросил Риан.

— Не спрашивай, — выдохнула Вера. — Просто уже трахай меня.

Он начал двигаться. Ритмично, плавно, но сегодня в его движениях не было привычной осторожности. Он не боялся сделать больно — он просто любил её. В последний раз.

— Сильнее, — попросила Вера.

Он ускорился. Теперь каждый толчок отдавался во всём теле, ложе поскрипывало, грудь Вера подпрыгивала в такт. Она смотрела на Риана снизу вверх — на его лицо, сосредоточенное, серьёзное, на капли пота на лбу, на его зелёные глаза, полные любви и боли.

— Я сейчас, — выдохнул он. — Прости...

— Не проси прощения, — перебила она. — Кончай.

Он застонал, ускорился до предела, вошёл глубоко и замер, зарычав. Вера чувствовала, как горячая сперма заливает её. Много, очень много. Она ощущала, как она заполняет её изнутри, как растекается по стенкам, как вытекает, смешиваясь с её собственной влагой.

Риан рухнул рядом, тяжело дыша.

— Спасибо, — выдохнул он. — За всё.

— Спасибо тебе, — ответила Вера.

Она повернулась к нему, поцеловала в плечо. Он обнял её, прижал к себе.

— Ты и правда хочешь уйти? — прошептал он.

— Да, — ответила Вера. — Мне нужно.

— Я буду ждать, — сказал он. — Если ты вернёшься... я буду ждать.

— Не жди, Риан. — Она посмотрела ему в глаза. — Живи. Будь счастлив. Ты заслуживаешь того, кто сможет любить тебя по-настоящему.

Он молчал. Только прижал Веру к себе крепче.

— Я постараюсь, — выдохнул он наконец.

Они лежали в обнимку, слушая дыхание друг друга. Сперма вытекала из Веры, струясь по ее бедру. Она чувствовала это тепло, эту влагу — и понимала, что поступает правильно. Что этот нежный, правильный, предсказуемый секс — не для неё. Что она не создана для тепла и спокойствия.

Что ей нужен огонь.

* * *

Утром Вера собрала свои вещи — немного, несколько платьев, гребень и маленький амулет, который когда-то подарила ей Лира. Риан стоял у окна, спиной к ней, и молчал.

— Я готова, — сказала Вера.

Он повернулся. Глаза его были красными, но он не плакал.

— Проводить

— Не надо, — покачала головой Вера. — Так будет легче.

Он кивнул.

— Будь счастлива, Вера.

— И ты.

Она подошла к нему, поцеловала в щёку. Вышла.

Дверь за ней закрылась.

Глава 23. Последствия

Ночь опустилась на храм тяжёлым, бархатным покрывалом.

Вера лежала на своём старом ложе в комнате абсолютно одна. Живые стены мерцали тусклым голубоватым светом — тем самым, который она помнила с первых дней в этом мире. Тогда она боялась. Тогда она не знала, что ждёт впереди.

Теперь она знала. И это знание тянуло сердце вниз, как утопающего камень, привязанный к ноге.

Вера не спала уже который час. Взгляд приковался к потолку, где медленно пульсировали светящиеся нити. Мысли путались, налетали одна на другую, сталкивались и разлетались, как испуганные птицы.

Риан. Его глаза, полные боли, когда она уходила. Его руки, которые в последний раз обнимали её с такой отчаянной нежностью.

Кейрос. Его молчание. Его отсутствие. Его холод, который она чувствовала даже сквозь пустоту.

Что я делаю? Кого я выбрала? И выбрала ли вообще?

Вера закрыла глаза, пытаясь провалиться в спасительную темноту сна. Но тело не слушалось. Оно было напряжено, как струна, готовая лопнуть.

И вдруг она почувствовала это.

Жар.

Не тот, от которого хочется скинуть одеяло. Другой — пронизывающий, электрический, знакомый до боли. Он начался где-то глубоко внутри, на самом дне живота, и разлился по всему телу, заставляя сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться.

Вера открыла глаза. Знак на правой руке горел ярко-фиолетовым.

Так, как не горел много дней. Так, как не горел с тех пор, как она ушла от Кейроса. Ниточка на запястье вспыхнула, разгорелась, заполнила фиолетовым светом всю комнату, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу Веры.

— Кейрос, — прошептала она, сама не понимая, говорит вслух или только внутри себя.

Знак пульсировал сильнее. Он звал. Он требовал. Он приказывал.

Вера вскочила с ложа, не чувствуя ног. Она не помнила, как набросила ткань на плечи, как выбежала в коридор, как ноги понесли её к хранилищу. Она бежала по тёмным переходам, мимо спящих стен, мимо тускло мерцающих светильников, и единственное, что она слышала — это пульс в запястье и собственное дыхание, рваное, отчаянное.

Он здесь. Он рядом. Он зовёт.

Сто двадцать три ступени вниз.

Вера спускалась, и с каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее, древнее. Он пах пылью и временем, и ещё чем-то — тем самым, его запахом. Холодом, космосом, фиолетовым огнём.

Стены хранилища пульсировали тусклым багровым светом, как больное сердце. Где-то капала вода, и каждый звук отдавался гулким эхом, множился, возвращался насмешкой.

Она дошла до конца. Хранилище снова пустовало.

Вера остановилась в центре, огляделась. Те же стены, тот же каменный пол, та же тишина, которая давила на уши, заставляя кровь стучать в висках. Только теперь тишина была другой — не просто пустой, а напряжённой, будто воздух сгустился, готовясь к взрыву.

— Кейрос, — позвала она.

Голос потерялся в темноте.

— Я здесь. Я пришла.

Тишина.

— Я знаю, что ты здесь. Я чувствую тебя.

Ничего.

Вера обернулась, всматриваясь в тени. Они сгущались в углах, шевелились, будто живые. Она не боялась темноты, она даже не боялась того, что может выйти из неё.

— Кейрос, пожалуйста...

— Ты пришла.

Голос раздался из-за спины. Низкий, вибрирующий, проникающий в самое нутро. Тот самый.

Вера резко обернулась.

Он стоял в трёх шагах от неё — высокий, тёмный, прекрасный. Чёрные одежды струились, переливаясь звёздной пылью, будто в них была застывшая вселенная. Кожа — тёмная, как бездна, с серебристыми искрами, бегущими по ней. Глаза — два фиолетовых солнца.

Но в этих глазах не было той нежности, к которой она привыкла. Не было тепла, которое согревало её после сессий. Не было той древней, тёмной любви, от которой хотелось плакать.

В них был холод.

Вера замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Кейрос... — выдохнула она.

— Я знал, что ты вернёшься, — сказал он. Голос его был спокойным, почти равнодушным. — Вопрос был только в том, когда.

— Я... я скучала, — начала Вера, делая шаг к нему. — Я хотела...

— Хотела? — перебил он. — Хотела чего? Уютного тепла? Спокойной жизни? — Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Я знаю, где ты была, Вера. Я знаю, с кем ты была.

Вера замерла.

— Ты знаешь?

— Я всё знаю. — Он сделал шаг вперёд, и она почувствовала, как от него исходит холод — не тот, электрический, который заставлял её дрожать от возбуждения, а другой, ледяной, от которого кровь стыла в жилах. — Риан. Зелёный воин. Хороший, добрый, надёжный. Идеальная пара для нормальной жизни.

— Кейрос, я...

— Ты променяла меня на слабака, — перебил он, и в голосе его впервые прозвучала сталь. — На того, кто не может дать тебе и десятой доли того, что давал я. На того, кто боится сделать тебе больно. На того, кто смотрит на тебя щенячьими глазами и молит о любви.

— Он не слабак! — вырвалось у Веры. — Он хороший человек...

— Хороший человек, — повторил Кейрос, и в его голосе было столько презрения, что Вера физически почувствовала, как оно обжигает. — Ты ищешь хороших людей, моя Вера? Ты думаешь, что достойна хорошего? Ты — та, кто кончает от боли? Та, кто умоляет, чтобы её связали и били? Та, кто счастлива только тогда, когда теряет контроль?

— Замолчи! — закричала Вера, но он не замолчал.

— Он ласкал тебя, — продолжал Кейрос, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Нежно, правильно, с любовью. Ты кончала от его языка? Ты стонала от его пальцев? Ты чувствовала, как он входит в тебя, и думала обо мне?

— Кейрос, прекрати...

— Ты приходила ко мне после него, — сказал он, и в его глазах вспыхнуло что-то — боль? Гнев? Ревность? — Ты пахла им. Чужим мужчиной. Чужой спермой. Чужой любовью.

— Я не...

— Ты спала с ним, — перебил он. — Ты позволяла ему касаться тебя. Ты позволяла ему быть внутри тебя. — Он шагнул ближе, и Вера почувствовала его дыхание на своём лице — ледяное, обжигающее. — И ты думала, что я приму тебя обратно? Как будто ничего не случилось? Как будто ты не предала

Вера смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их.

— Я искала себя, — прошептала она. — Я хотела понять, кто я без тебя.

— Нашла? — усмехнулся он.

— Нет, — выдохнула она. — Я поняла, что без тебя я — ничто. Пустота. Только с тобой я чувствую себя живой.

— Поздно, — сказал Кейрос. — Ты сделала выбор. Ты выбрала его.

— Я ошибалась, — Вера протянула руку, коснулась его груди. — Я была глупа. Я боялась. Я...

— Я не буду вторым, — перебил он, отступая на шаг. — Я не буду тем, к кому возвращаются после того, как натешатся с другими. Я — не запасной вариант, Вера.

— Ты не запасной! — закричала она. — Ты — единственный!

— Тогда почему ты ушла? — спросил он тихо.

Вера не знала, что ответить. Она стояла, глядя на него, чувствуя, как внутри всё рушится.

— Я... — начала она, но он не дал ей закончить.

Вместо этого он шагнул к ней, схватил её за волосы — жёстко, больно — и притянул к себе.

Его поцелуй был не похож на те, что она помнила. В нём не было нежности, не было игры, не было обещания. В нём была только ярость. Голод. Отчаяние.

Он целовал её так, будто хотел выжечь память о Риане из её губ. Грубо, жадно, почти жестоко. Его язык ворвался в её рот без спроса, его зубы впивались в её губы, его пальцы сжимали её волосы так, что глаза застилали слёзы.

Вера отвечала. Она не могла не отвечать. Её тело помнило его, хотело его, требовало его. Она вцепилась в его плечи, прижимаясь к нему, чувствуя, как его руки скользят по её спине, сжимают ягодицы, притягивают ближе.

— Кейрос, — выдохнула она в его губы.

— Тш-ш-ш, — прошептал он, отрываясь от неё. — Не говори ничего.

Он посмотрел на неё долгим взглядом — фиолетовые глаза горели в темноте, как два солнца. В них была боль. Была любовь. Было желание. И было прощание.

— Я не могу, — сказал он тихо. — Не сейчас.

Он развернулся и шагнул в темноту.

— Кейрос! — закричала Вера. — Не уходи! Пожалуйста!

Но он уже исчез. Тьма сомкнулась за его спиной, и хранилище снова стало пустым, холодным, мёртвым.

Вера осталась одна.

Она упала на колени, ударившись о холодный камень. Боль пронзила ноги, но Вера не чувствовала её. Она чувствовала только пустоту — ту, которую пыталась заполнить Рианом, которую пыталась забыть, от которой бежала.

— Вернись, — прошептала она в темноту. — Пожалуйста, вернись.

Никто не ответил.

— Я люблю тебя, — закричала она. — Слышишь? Я люблю тебя!

Голос эхом разнёсся по хранилищу, отразился от стен, вернулся к Вере насмешкой.

Она сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и плакала. Слёзы текли по щекам, капали на каменные плиты, на её руки, на знак, который теперь снова был тусклым, почти невидимым.

— Что я наделала, — шептала она. — Что я наделала...

Она не знала, сколько просидела так. Может, час. Может, несколько. Время в хранилище текло иначе — густое, тягучее, как смола.

Когда она наконец поднялась, ноги затекли, голова кружилась. Она посмотрела на свою руку — знак был почти не виден. Она повернулась и пошла к выходу.

Сто двадцать три ступени вверх. Она считала их, как в прошлый раз, и с каждым шагом внутри что-то умирало.

Глава 24. Ошибка темного

Три дня прошло с той ночи в хранилище.

Три дня Вера почти не вставала с ложа.

Она лежала в своей комнате, свернувшись калачиком, и смотрела в стену. Живые стены мерцали привычным розоватым светом, но для неё он стал серым, как и всё вокруг. Она не ела — Люба приносила еду, ставила на столик, а потом убирала нетронутой. Она не спала — глаза были открыты, но взгляд отсутствовал, уставленный в одну точку.

Она не выходила из комнаты. Не отвечала на вопросы. Не плакала. Она просто... была. Пустая оболочка, в которой когда-то жила Вера.

Все думали: это из-за расставания с Рианом… Как же они ошибались! Как мало знали про Веру! Она вдруг осознала: на планете ауришей у нее нет близкого… существа, которому она могла бы поведать все свои горести. Ее никто не поймет. Она и сама себя не понимала.

А еще не понимала Кейроса. Как… Как он могу так поступить с ней? Он ведь так обращался с ней, он… любил ее? Получается, все его слова ничего не стоили. А Вера, дура, верила. Она ошибалась, когда думала, что ауриши и Кейрос – не такие, ка земные мужчины. Все они одинаковые! Что люди, что пришельцы – гладко стелят, а потом обманывают, предают, бросают. Так с Верой всегда случалось на Земле – и ровно так же происходит на планете Ауришей.

— Ты должна поесть, — сказала Люба на второй день, садясь на край ложа. Её голос был мягким, обеспокоенным. — Хотя бы немного.

— Не хочу, — ответила Вера, даже не повернув головы.

— Вера, ты себя погубишь.

— Может, это и к лучшему.

Люба вздохнула, помолчала, потом вышла.

На третий день пришла Надя. Она уже с трудом передвигалась — живот был огромным, и каждый шаг давался с трудом. Но она пришла. Села рядом, взяла Веру за руку.

— Вер, — тихо сказала она. — Что случилось?

— Ничего.

— Ты врёшь. Я вижу. Расскажи.

Вера повернула голову, посмотрела на подругу. В глазах Нади была боль за неё.

— Я не могу, — прошептала Вера. — Прости. Не могу.

Надя хотела что-то сказать, но в этот момент живот дёрнулся, и она охнула, схватившись за него.

— Всё хорошо? — испуганно спросила Вера, впервые за три дня проявив хоть какую-то эмоцию.

— Всё хорошо, — выдохнула Надя. — Просто шевелится. — Она посмотрела на Веру долгим взглядом. — Я люблю тебя, Вер. Ты мне как сестра. Если захочешь поговорить — я рядом.

Она ушла, и Вера снова осталась одна.

Знак на руке почти исчез.

Тонкая фиолетовая ниточка, которая когда-то была яркой и пульсирующей, теперь едва виднелась на запястье. Её можно было принять за царапину, за след от ветки, за игру

Но знак молчал.

— Ты бросил меня, — шептала она в темноту. — Ты правда меня бросил.

Никто не отвечал.

Она прижимала руку к губам, целовала едва заметную линию, звала его имя — без звука, одними губами. Кейрос. Кейрос. Кейрос.

Тишина.

* * *

На четвёртую ночь Вера лежала без сна, глядя в потолок.

Она уже перестала ждать. Перестала надеяться. Перестала верить. Она просто существовала — ни живая, ни мёртвая.

И вдруг она услышала звук.

Тихий. Почти неслышный. Шаг. Один. Второй.

Вера не пошевелилась. Ей казалось, что это сон, игра воображения, галлюцинация от бессонницы и голода. Но звук повторился. Вера медленно повернула голову к двери.

Кейрос стоял на пороге. Он был неузнаваем.

Вера смотрела на него и не верила своим глазам. Его фигура, всегда такая прямая, такая гордая, теперь была ссутуленной. Плечи опущены, голова чуть наклонена. Чёрные одежды, которые всегда струились как дым, висели на нём мешком, будто он похудел, уменьшился.

Но самое страшное было в лице.

Кейрос выглядел старым. Не просто уставшим — старым. На его тёмной коже проступили морщины, которых раньше не было — вокруг глаз, у рта, на лбу. Под глазами залегли тёмные круги. Губы потрескались.

И глаза. Фиолетовые глаза, которые всегда горели ярко, теперь были тусклыми, красными, будто он плакал или не спал много-много дней подряд.

Он смотрел на неё, не говоря ни слова. А Вера смотрела на него.

Молчание тянулось бесконечно. Вере казалось: она заговорит – и Кейрос исчезнет. Но допустить это было никак нельзя! Вера уже не обманывала себя глупыми, безнадежными фантазиями о том, что он примет ее. Но она очень хотела поговорить с ним еще хотя бы один раз.

Потому она вытерла слезы одним неуклюжим движением, подтянула колени к груди и пролепетала едва слышным голосом:

— Ты пришёл.

Он кивнул.

— Зачем?

Кейрос не ответил. Он просто стоял на пороге, глядя на неё, и в его глазах была такая боль, что у Веры защемило сердце.

— Зачем, Кейрос? — повторила она, и в голосе её прозвучала злость. — Чтобы снова сказать, что я предательница? Что я променяла тебя на слабака? Что ты не будешь вторым?

— Нет, — выдохнул он. Голос его был хриплым, будто он не говорил много дней.

— Тогда зачем?

Он шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Его ноги подкашивались, будто каждое движение давалось с трудом. Он подошёл к её ложу. Вера стала перебирать ногами, чтобы отодвинуться от Кейроса. Но ее спина уже вжималась в стену. Спасаться было некуда.

Сердце Веры бешено колотилось. Она зажмурилась, отчего-то ожидая, что сейчас произойдет что-то очень-очень плохое.

Но вдруг услышала странный, глухой звук. А открыв глаза Вера увидела то, чего совсем не ожидала.

Кейрос упал на колени.

Вера смотрела на это, не веря своим глазам. Кейрос — гордый, древний, могущественный — стоял на коленях перед ней, как проситель перед госпожой.

— Вера, — сказал он, и голос его дрожал. — Я не могу без тебя.

Она молчала.

— Я не могу, — повторил он. — Каждый день я хотел прийти, но не мог переступить через себя. Каждую ночь я лежал и смотрел на пустое место рядом со мной. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел тебя. С ним. С ним.

— Ты сам меня прогнал, — сказала Вера. — Ты сказал, что я предала нашу связь.

— Я был дураком, — выдохнул Кейрос. — Я ревновал так, что задыхался. Я не мог дышать от мысли, что ты с другим. Что его руки касаются тебя. Что его губы целуют тебя. Что он внутри тебя.

— Ты был жесток.

— Я знаю. — Он опустил голову. — Я знаю, Вера. Я не имел права. Ты искала себя. Ты хотела понять, кто ты. А я... я повёл себя как собственник.

— Как ревнивец.

— Как ревнивец, — согласился он. — Как идиот. Как тот, кто боялся, что ты выберешь не меня.

— Ты боялся? — Вера усмехнулась — горько, безрадостно. — Ты — древнее существо, которое живёт тысячи лет. Ты — тот, кто создавал порталы между мирами. Ты боялся, что я выберу простого зелёного воина?

— Да, — просто ответил Кейрос. — Потому что он мог дать тебе то, чего не могу дать я.

— Что?

— Нормальность. Спокойствие. Безопасность. — Он поднял на неё глаза. — Всё то, чего я никогда не смогу тебе дать. Я даю тебе боль. Страх. Огонь. Я сжигаю тебя, Вера. А он грел.

— Ты сжигаешь, — прошептала она. — Но я хочу гореть.

Кейрос смотрел на неё, и в его глазах загорался тот самый свет — фиолетовый, тёплый, родной.

— Я умоляю тебя, — сказал он. — Вернись ко мне. Я не могу без тебя. Пустота внутри меня... она разрывает меня на части. Каждый день без тебя — это пытка. Каждая ночь — вечность.

— Ты сказал, что не будешь вторым, — напомнила Вера.

— Я был дураком, — повторил он. — Я буду десятым. Сотым. Каким угодно. Лишь бы ты была рядом.

Он протянул руку, коснулся её пальцев.

— Вера, моя Вера, моё спасение. Прости меня. Прости за мою гордость. За мою ревность. За мою жестокость. Я не могу без тебя жить.

Вера смотрела на его руку — тёмную, с серебристыми искрами, которая когда-то причиняла ей боль, а потом исцеляла. Она чувствовала его тепло — слабое, едва уловимое, но живое.

Слёзы потекли по её щекам.

— Ты не бросишь меня снова? — прошептала она.

— Никогда, — выдохнул он. — Клянусь тебе. Клянусь своей жизнью. Клянусь своей смертью. Я не брошу тебя больше никогда.

— Повтори, — потребовала она. — Скажи это ещё раз.

— Никогда, — повторил он, глядя ей в глаза. — Я не брошу тебя. Никогда. Ни за что. Ты — моя Вера. Моя жизнь. Моё спасение.

— Если ты снова исчезнешь, — сказала Вера, и в голосе её прозвучала сталь, — я не стану тебя искать. Я вырву этот знак из руки. Я забуду твоё имя. Ты меня понял?

— Понял, — кивнул Кейрос. — Я не дам тебе повода.

Вера протянула руку, коснулась его щеки. Кожа была холодной, как всегда, но

— Я люблю тебя, — сказала она. — Даже после всего. Даже после того, как ты меня прогнал. Даже после того, как ты был жесток. Я люблю тебя.

— И я тебя, — прошептал Кейрос. — Больше жизни. Больше всего на свете.

Он потянулся к ней, и она не отстранилась. Их губы встретились.

Поцелуй был не таким, как в хранилище — не яростным, не голодным, не отчаянным. Он был нежным. Медленным. Исцеляющим.

Вера чувствовала его губы на своих, его руки на своей талии, его тепло, которое возвращалось, разливалось по всему телу, заполняя пустоту.

Вера улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты такой дурак, Кейрос.

— Твой дурак, моя Вера.

Он притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его грудь, слушая, как бьётся его сердце — ровно, сильно, живое. Он потянулся к ней, чтобы поцеловать. Она не отстранилась. Поцелуй был нежным, медленным, исцеляющим.

Когда они оторвались друг от друга, Кейрос прошептал:

— Я хочу тебя. Сейчас. Я хочу почувствовать, что ты снова моя.

Он снова потянулся к ней, но Вера остановила его, положив руку ему на грудь.

— Не сейчас, — сказала она.

— Почему? — в его глазах мелькнула боль.

— Потому что я ещё не простила тебя, Кейрос. Твои слова — это только слова. Я должна увидеть, что ты готов искупить свою вину.

— Что я должен сделать?

— Завтра. Сейчас я слишком устала. Просто будь рядом. Не уходи.

Он кивнул, лёг рядом, прижал её к себе.

Они лежали в тишине, слушая дыхание друг друга.

Вера чувствовала его тепло, его сердце, бьющееся в такт её собственному.

Но внутри неё всё ещё была боль. И она не знала, сможет ли когда-нибудь её отпустить.

Глава 25 Искупление

Утро встретило их розовым светом двух солнц.

Вера открыла глаза и увидела Кейроса — он не спал, смотрел на неё, и в его взгляде была такая нежность, что у неё защемило сердце.

— Ты здесь, — прошептала она.

— Я обещал.

Она села на ложе, обхватила колени руками. Кейрос сел рядом, но не касаясь её.

— Вера, — сказал он тихо. — Скажи, что я должен сделать. Я сделаю всё. Всё, что ты попросишь.

— Ты должен загладить свою вину, — ответила она.

— Как?

Она повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза.

— Покажи мне самую уязвимую часть себя. Ту, которую ты не показывал никому.

Кейрос замер.

— Вера...

— Ты говоришь, что я — твоё спасение. Что я — единственная. Тогда докажи. Покажи мне то, что прячешь ото всех.

Он молчал долго. Вера видела, как в его глазах борются страх и желание довериться.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я покажу. Но ты должна знать: после этого пути назад не будет.

— Я не ищу пути назад.

* * *

Он перенёс её в цитадель.

Но не туда, где Вера уже была. Теперь они находились в самой глубокой, самой тайной и сокровенной части логова Кейроса. Они шли по узким коридорам, стены которых были чёрными, гладкими и холодными. Воздух пах древностью, пылью и чем-то ещё — тем, что вызывало в Вере странную, щемящую грусть.

— Это самое сердце цитадели, — сказал Кейрос, не оборачиваясь. — Сюда не ступала нога никого из живых. Только моя.

— Почему ты никого не пускал?

— Потому что здесь моя боль. Моя память. И моя вина.

Они остановились перед дверью — огромной, чёрной, с фиолетовыми прожилками, которые пульсировали в такт сердцебиению Кейроса. Он коснулся её рукой, и дверь бесшумно открылась.

Внутри была комната. Большая, круглая, с высоким куполообразным потолком. Стены были прозрачными — сквозь них Вера видела фиолетовую бездну, звёзды, космос. Комната парила в пустоте.

В центре, на постаменте из чёрного камня, лежал кристалл. Огромный, размером с человеческую голову, переливающийся всеми оттенками фиолетового. Внутри него что-то двигалось — тени, образы, воспоминания.

— Что это? — прошептала Вера.

— Моя память, — ответил Кейрос, подходя к кристаллу. — Всё, что осталось от моего народа. Всё, что я не смог сохранить.

Он протянул руку, коснулся кристалла. Тот вспыхнул ярче, и внутри него проступило изображение.

Город.

Вера не видела ничего подобного. Высокие башни из чёрного камня, переливающиеся фиолетовым, парили в воздухе, соединённые мостами из чистого света. Внизу росли сады — не растения, а кристаллы, которые цвели, переливаясь всеми цветами. По улицам ходили люди — такие же, как Кейрос, высокие, тёмные, с серебристыми искрами на коже.

— Это был наш город, — сказал Кейрос. — Столица Древних. Я вырос здесь.

— Красиво, — выдохнула Вера.

— Да. Это был самый красивый город во всех мирах.

Изображение сменилось на площадь, заполненную людьми. Они танцевали, пели, смеялись. В центре, на возвышении, стоял молодой мужчина — Вера узнала его с трудом. Это был Кейрос. Но другой. Молодой, без морщин, с горящими фиолетовыми глазами, в которых не было боли. Он смеялся, обнимал женщину, стоящую рядом — высокую, красивую, с теми же серебристыми искрами на коже.

— Это моя мать, — сказал Кейрос. — Она погибла, когда я был ещё молод.

— Как?

Кейрос не отвечал так долго, что Вера подумала: он ее не услышал. Или просто не хотел отвечать? Вера уже не доверяла ему так слепо, так безнадежно, как раньше. Впрочем, надеялась, что все же когда-нибудь снова сможет это сделать.

Однако, Кейрос не только услышал вопрос. Он к тому же собрался с духом и дал на него ответ, пускай, не такой, как Вера ожидала:

– Я не могу тебе сейчас все рассказать, но… она погибла из-за меня.

Вера судорожно сглотнула. Она даже не подозревала, что такое существо, как Кейрос мог… ошибиться? Это была ошибка, ведь так? Верат не поверила бы, даже если бы Кейрос ей прямо об этом сказал, что может совершить подобное нарочно.

— Из-за меня, — тихо повторил Кейрос. — Из-за моей гордости. Из-за моего желания спасти всех.

Вера подошла ближе к кристаллу, коснулась его кончиками пальцев.

И мир взорвался.

Она почувствовала всё. Вспышка фиолетового света. Крик. Паника. Она видела глаза женщины — матери Кейроса — в которых застыл ужас. Она чувствовала боль Кейроса — молодого, понимающего, что он всё разрушил.

— Хватит, — выдохнула Вера, отрывая руку

Вера стояла перед кристаллом, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она видела его боль — такую огромную, такую древнюю, что, казалось, она могла заполнить всю вселенскую пустоту за прозрачными стенами.

Она видела его мать — красивую, сияющую женщину, которая смотрела на сына с такой любовью, что у Веры перехватывало дыхание. И она видела момент, когда этот свет погас. Когда город, который он называл домом, превратился в руины. Когда его народ, его семья, его прошлое — всё исчезло в фиолетовой вспышке.

— Как ты живёшь с этим? — прошептала Вера.

— Я не живу, — ответил Кейрос. Голос его был тихим, почти беззвучным. — Я существую. Я жду.

— Чего?

— Тебя. — Он повернулся к ней, и в его фиолетовых глазах стояли слёзы — первые, которые она видела у него. — Я ждал тебя тысячи лет, моя Вера. Женщину, которая сможет принять меня со всей моей тьмой. Со всей моей болью. Со всем, что осталось.

Вера смотрела на него — гордого, древнего, могущественного, стоящего перед ней таким уязвимым, каким она никогда не видела.

— Ты не чудовище, — сказала она. — Ты — тот, кто потерял всё. Тот, кто остался один. Тот, кто несёт свою боль в одиночку тысячи лет.

— Я чудовище, — покачал он головой. — Я не смог спасти их. Я не смог уберечь.

— Ты не виноват в их гибели.

— Виноват.

— Нет. — Вера шагнула к нему, взяла его лицо в ладони. — Ты не виноват, Кейрос. Ты делал всё, что мог. Ты пытался спасти свой народ. Это не преступление.

— Но они погибли.

— Они погибли не из-за тебя. Они погибли из-за того, что мир жесток. Из-за того, что иногда всё идёт не так. Но ты не убивал их. Ты не хотел этого.

Кейрос закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза — первая, которую Вера видела у него.

— Я так долго был один, — прошептал он. — Я забыл, каково это — чувствовать. Каково это — верить. Каково это — надеяться.

— Теперь ты не один, — сказала Вера. — Я здесь.

— Ты прощаешь меня? — Голос его дрогнул. — Мою гордость? Мою ревность? То, что я прогнал тебя?

— Да, — выдохнула она. — Я прощаю тебя.

Он открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде была такая благодарность, такая любовь, что у Веры защемило сердце.

— Я люблю тебя, моя Вера, — прошептал он.

Он взял её лицо в ладони — нежно, благоговейно, будто она была драгоценностью, которую он боялся разбить.

— Я никогда тебя не брошу, — сказал он.

— Я хочу в это верить.

Кейрос поцеловал её.

Впервые без страсти. Без боли. Без подчинения. Только нежность. Только любовь. Только исцеление.

Вера чувствовала его губы на своих — мягкие, тёплые, живые. Она чувствовала его руки, обнимающие её, прижимающие к себе. Она чувствовала его сердце, бьющееся в такт её собственному.

— Я так скучала, — прошептала она, отрываясь от его губ.

— Я тоже, — ответил он. — Каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение.

Она уткнулась лицом в его грудь, слушая, как бьётся его сердце.

— Не уходи больше, — попросила она.

— Никуда не уйду, моя Вера. Обещаю.

Они стояли в прозрачной комнате, парящей в фиолетовой бездне, глядя на кристалл, хранящий память о погибшем мире.

И в этот момент Вера поняла: она наконец дома.

Глава 26 Третий урок: глубина

После примирения прошло несколько дней.

Вера и Кейрос проводили время вместе — гуляли по цитадели, то разговаривали, то молчали. Кейрос был нежным, заботливым, почти нежным. Он приносил Вере фрукты, поил тёплым напитком, гладил по волосам. Но Вера чувствовала — он что-то задумал. Что-то, о чём пока не говорит.

В его фиолетовых глазах иногда вспыхивал огонь, который Вера знала по их урока. И она ждала.

Однажды вечером, когда они сидели в круглой комнате с фиолетовым кристаллом под потолком, Кейрос повернулся к ней.

— Ты готова, — сказал он.

— К чему?

— К последнему уроку. Самому глубокому.

Вера замерла. Сердце забилось быстрее — не от страха, от предвкушения.

— Какому?

— Ты должна преодолеть страх потери себя. Тот самый, из-за которого ты сомневалась. Тот, который заставил тебя уйти.

— Я больше не боюсь.

— Боишься, — мягко сказал он. — Просто научилась прятать. Но страх всё ещё внутри. И мы должны вытащить его.

— Как?

— Я покажу.

Он встал, протянул руку.

— Идём.

Они переместились в другую комнату. Она была похожа на предыдущие — чёрные стены, фиолетовый кристалл под потолком, — но в центре стояла не крестовина, а нечто иное: массивная рама из чёрного полированного камня, напоминающая перевёрнутую букву «П». От её верхней перекладины и боковых стоек свисали десятки тонких чёрных верёвок с металлическими зажимами на концах — они поблёскивали в фиолетовом свете, как чешуя гигантской змеи. Пол под рамой был устлан мягким чёрным мехом, в котором утопали ступни.

— Раздевайся, — сказал Кейрос.

Вера медленно сняла одежду. Перламутровая ткань скользнула по телу, упала на пол, оставляя её полностью обнажённой. Воздух в комнате был прохладным, но кожа горела — от его взгляда, от тишины, от предвкушения. Соски затвердели сразу, между ног запульсировало.

— Подойди.

Она подошла к раме. Кейрос взял её руки, поднял над головой, пристегнул зажимы к верхним кольцам. Металл был холодным — обжёг запястья. Потом он пристегнул её лодыжки к нижним кольцам, разводя ноги в стороны. Широко. Очень широко. Она чувствовала, как влажный воздух касается самого сокровенного места, как натянуты мышцы бёдер.

— Сейчас я буду делать больно, — сказал он, глядя ей в глаза. — Ты будешь кричать. Ты будешь плакать. Ты будешь умолять. Но ты не скажешь стоп-слово.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — моя Вера. И ты сильнее своего страха.

Он взял повязку — широкую, чёрную, пахнущую кожей и чем-то сладким — и завязал ей глаза. Мир погрузился в абсолютную темноту. Никаких бликов, никаких теней. Только звуки: его дыхание — ровное, спокойное; шуршание верёвок; тихий звон металла — зажимы, которых она не видела, но знала, что они рядом.

— Сейчас я начну, — сказал Кейрос, и его голос прозвучал откуда-то

— Я не скажу, — прошептала Вера.

— Я знаю.

Он отошёл. Она слышала его шаги — медленные, тяжёлые. Кейрос обходил её кругом.

Первый удар плётки пришёлся по спине.

Это была длинная, тонкая плётка со множеством хвостов — флоггер, как она уже знала. Удар был широким, рассеянным, как порыв ветра. Кожа отозвалась жжением, но это было не больно — скорее неожиданно.

— Считай, — сказал Кейрос.

— Один, — выдохнула Вера.

Второй удар — по ягодицам. Сильнее. Третий — по бёдрам.

— Два! Три!

Четвёртый — по пояснице. Пятый — по лопаткам. Шестой — снова по ягодицам, но сильнее, так, что тело дёрнулось вперёд, натягивая верёвки.

— Четыре! Пять! Шесть!

Кейрос работал быстро, ритмично. Удары сыпались один за другим — по спине, по ягодицам, по бёдрам, по пояснице. Он покрывал её тело ровными красными полосами, заставляя кожу гореть, а дыхание — сбиваться.

— Семь! Восемь! Девять!

Вера кричала цифры, чувствуя, как боль становится глубже. Но где-то под ней уже начинал зарождаться жар — сладкий, пульсирующий, знакомый.

— Десять! — выкрикнула она, когда очередной удар пришёлся по внутренней стороне бедра.

— Хорошо, — сказал Кейрос, останавливаясь. — Очень хорошо.

Он отложил флоггер, и Вера услышала, как его шаги удалились к столику с инструментами.

— А теперь — кроп, — сказал он, возвращаясь.

Вера знала, что это такое — короткая плётка с одним хвостом, которая даёт острую, сфокусированную боль. Она сжалась в ожидании.

Первый удар пришёлся точно по тому месту, где уже горела кожа — на ягодицу. Вера закричала — боль была совсем другой, пронзительной, режущей.

— Одиннадцать! — крикнула она сквозь слёзы.

Второй — по пояснице. Третий — по бедру. Четвёртый — по второй ягодице.

— Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать!

Кейрос не торопился. Он выжидал между ударами, давая боли впитаться, разлиться, занять своё место. Вера чувствовала, как её тело начинает дрожать от напряжения.

— Пятнадцать, — выдохнула она, когда очередной удар пришёлся по спине.

— Хорошо, — сказал Кейрос. — Теперь — плеть.

Сердце Веры ухнуло в пятки. Плеть — самая тяжёлая, самая жестокая. Она уже знала, как это — когда боль проникает глубоко, в самые кости.

Первый удар плетью выбил из неё крик — громкий, отчаянный. Это было не жжение, не острая вспышка — это была волна, которая разлилась по всему телу, заставляя мышцы сжиматься, а лёгкие — отказываться дышать.

— Шестнадцать, — закричала она, когда смогла выдохнуть.

Второй удар — по ягодицам. Третий — по пояснице. Четвёртый — по бёдрам.

— Семнадцать! Восемнадцать! Девятнадцать!

Она плакала. Слёзы текли из-под повязки, капали на грудь, смешиваясь с потом. Но она не говорила стоп-слово.

Кейрос сменил плеть на флоггер, потом опять на кроп, потом снова на плеть. Он чередовал инструменты, заставляя её тело проходить через разные оттенки боли — широкую, острую, глубокую, рассеянную, режущую, пульсирующую.

— Я… Я не помню… — выдохнула Вера, когда он наконец остановился.

Она потеряла счёт. Вся кожа горела, каждое движение отдавалось болью. Между ног было мокро — она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра.

— Хорошо, моя Вера, — сказал Кейрос. — Очень хорошо. Но это только разогрев.

Он отошёл к столику. Вера услышала звон металла.

— А теперь — зажимы, — сказал он, возвращаясь.

Он надел первый на сосок. Вера закричала — боль была острой, режущей, как будто маленькие зубы впились в самую чувствительную точку. Металл был холодным, но от него по телу разливался жар.

— Дыши, — приказал Кейрос. — Глубже.

Она дышала. Сквозь слёзы, сквозь крик, сквозь боль.

Второй зажим — на второй сосок. Вера выгнулась, насколько позволяли верёвки.

Третий — на клитор.

Когда металл сомкнулся на маленьком комочке нервов, Вера зашлась в крике — таком громком, что, казалось, стены задрожали. Боль была невыносимой — острой, режущей, пульсирующей.

— Терпи, — сказал Кейрос. — Это только начало.

Он дёрнул за цепочку, соединяющую зажимы.

Боль пронзила всё тело — от клитора до сосков, от сосков до мозга. Вера закричала, сжимаясь вокруг пустоты, чувствуя, как внутри нарастает что-то огромное, неудержимое.

— Ещё, — приказал Кейрос.

Он дёргал снова и снова, заставляя её кричать, плакать, умолять. Она потеряла счёт теперь уже и времени. Были только его руки, только боль, только темнота за повязкой.

— Хватит, — прошептала она.

— Нет, — ответил он. — Не хватит.

Он снял зажимы — резко, дёргая, причиняя новую боль.

— А теперь — воск.

Она почувствовала, как горячие капли падают на её грудь — на соски, на живот, на бёдра. Вера кричала, выгибалась, умоляла — но он не останавливался. Воск был горячим, обжигающим, он застывал на коже, создавая невероятный контраст с болью от плётки.

— Чувствуешь? — спросил Кейрос.

— Да... — выдохнула Вера.

— Что чувствуешь?

— Всё... я чувствую всё...

Он лил воск медленно, наслаждаясь каждым её криком. Капли падали на грудь, на живот, на бёдра, на внутреннюю сторону рук. Вера чувствовала, как они застывают, стягивая кожу, как боль смешивается с удовольствием, как тело начинает требовать больше.

— Хорошо, — сказал Кейрос, откладывая воск. — Теперь — смотри на меня.

Он снял повязку. Вера заморгала, привыкая к свету. Кейрос стоял перед ней — обнажённый, великолепный, с членом, твёрдым и пульсирующим. На его тёмной коже блестели капельки пота, глаза горели фиолетовым огнём.

— Открой рот и встань на колени, — приказал он.

Она подчинилась.

Он взял свой член и ударил им по её губам. Раз. Другой. Третий. Тяжело, влажно, с хлюпающим звуком. Предсемя смешалось со слюной, потекло по подбородку.

— Соси, — сказал он.

Вера взяла его в рот. Член был огромным — она чувствовала каждую вену языком, каждый миллиметр твёрдой плоти. Она двигалась медленно, вбирая его глубоко, пока головка не упиралась в горло.

— Смотри на меня, — приказал он, беря её за волосы.

Она смотрела. В его глазах горел огонь голода, власти, любви.

Он двигался внутри её рта — ритмично, глубоко, почти жестоко. Из глаз Веры текли слёзы, слюна капала на грудь, смешиваясь с потом и воском. Она задыхалась, но не останавливалась.

— Глотай, — приказал он.

Предсемя было густым и солёным. Оно заливала горло, стекало по подбородку, капало на грудь.

— Умница, — шептал он, гладя её по голове. — Моя умница.

Кейрос отстранился и обошел Веру. Затем она почувствовала, как он освобождает ее руки.

— Теперь — самое главное, – услышала она его слова. – Сейчас ты встанешь и чуть наклонишься. А потом раздвинешь руками свою попку, чтобы ничего мне препятствовало моей полной власти над тобой.

Вера затаила дыхание, сама того не сознавая. Она поднялась, как приказал Кейрос, но не спешила выполнять все остальное.

– Ну же, моя Вера. Неужели ты хочешь остановиться сейчас? После всего, что ты уже прошла?

Вера не хотела… Даже так: ее страшила мысль о том, чтобы сделать это.

Тогда она наклонилась и, обхватив ягодицы, подсунула себя Кейросу.

Между этим движением и следующим не прошло, казалось, и мгновения. Кейрос вошёл в неё — жёстко, глубоко, безжалостно. Его грубый рык, и Вера закричала. Он был огромным, он заполнял её до предела, растягивал и разрывал. Влага брызнула, смазывая вход, и Кейрос вошёл ещё глубже.

— Сейчас, — прошептал он, начиная двигаться. — Ты пройдёшь через свой страх.

Он двигался быстро, глубоко, каждый толчок отдавался во всём теле. Вера кричала, сжималась вокруг него, чувствуя, как внутри нарастает оргазм.

— Не смей, — приказал он, чувствуя её дрожь. — Не сейчас.

Он замедлился, почти остановился, доводя её до безумия. Она чувствовала, как пульсирует его член внутри неё, как он сжимается, как приближается к пределу.

— Кейрос, — умоляла она. — Пожалуйста...

— Что — пожалуйста?

— Дай мне кончить...

— А ты боишься? — спросил он, ускоряясь снова. — Ты боишься потерять себя?

— Да... — выдохнула она. — Я боюсь...

— Бойся, — прошептал он. — Бойся и кончай.

Он вошёл особенно глубоко, и Вера закричала. Оргазм накрыл её волной — такой силы, что потемнело в глазах. Она теряла сознание, растворялась, исчезала. Тело выгнулось, сжимаясь вокруг его члена, крик застыл на губах.

А потом была только тьма.

* * *

Она пришла в себя в его объятиях.

Кейрос сидел на ложе, прижимая её к себе, укутав в мягкую ткань. Он гладил её по волосам, по спине, по плечам. Его руки были тёплыми, успокаивающими.

— Тш-ш-ш, — шептал он. — Я здесь. Всё хорошо.

— Кейрос... — выдохнула она.

— Я здесь, моя Вера. Я с тобой.

— Я... я потеряла себя.

— Нет. — Он поцеловал её в лоб. — Ты нашла. Настоящую. Без страха.

Она заплакала — слёзы облегчения, очищения, катарсиса. Они текли по щекам, капали на его грудь, смешиваясь с потом.

— Я так боялась, — прошептала она. — Что исчезну. Что останусь только твоей вещью.

— Ты не вещь, — сказал он. — Ты — моя Вера. Моя жизнь. Моё спасение.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Она прижалась к нему, чувствуя, как дрожь постепенно уходит. Его сердце билось ровно, спокойно — в такт её собственному.

Они сидели так долго, глядя на звёзды за прозрачными стенами.

— Кейрос? — прошептала Вера.

— Да, моя Вера?

— Что теперь?

— Теперь — Испытание. Ты готова?

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. Фиолетовый свет кристалла отражался в его зрачках, делая их бездонными.

— Да, — ответила Вера. — Теперь готова.

Он поцеловал её в макушку.

— Завтра начнём подготовку.

— Завтра, — согласилась она.

И закрыла глаза.

Глава 27. Тайна Кейроса

После последнего урока прошло полтора цикла. Полтора цикла Вера и Кейрос жили в цитадели, наслаждаясь друг другом. Он был нежным, заботливым, почти хрупким — приносил ей завтрак в постель, гладил по волосам, шептал слова любви. Они гуляли по фиолетовым коридорам, сидели на балконе, глядя на звёзды, занимались любовью — медленно, сладко, без боли. Вера впервые чувствовала себя по-настоящему счастливой. Словно все испытания остались позади. Словно они наконец заслужили этот покой. Но она ошибалась.

Как-то ночью они лежали на широком ложе в одной из комнат цитадели, переплетённые телами, и Вера почти спала, когда Кейрос заговорил. Его голос был тихим, почти беззвучным — но в нём звучало что-то такое, от чего она мгновенно открыла глаза.

— Вера, — сказал он. — Мне нужно кое-что тебе сказать.

Она повернула голову, посмотрела на него. В темноте его фиолетовые глаза горели тревожно — в них не было привычного спокойствия, не было уверенности. Была только боль.

— Что случилось? — спросила она.

— Я должен рассказать тебе правду. О портале. О предыдущих землянках. О том, что произошло на самом деле.

Вера села, натянув ткань на грудь. Сердце забилось быстрее от страшного предчувствия.

— Рассказывай.

Кейрос тоже сел и откинулся на спинку ложа. Он не смотрел на неё — смотрел куда-то в сторону, в темноту, будто искал там ответы, которых не было.

— Ты знаешь, что я создал портал, который запер женщин, — начал он. — Я говорил тебе, что это был эксперимент. Что я пытался спасти свой народ.

— Да. И что?

— Я не сказал тебе главного. — Он замолчал надолго. Вера слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто. — Я создал тот портал не для того, чтобы призвать женщин. Я создал его, чтобы... чтобы забрать их энергию. Чтобы питаться ею. Чтобы спасти себя.

Вера словно оглохла.

— Что? — переспросила она чужим голосом.

— Мой народ умирал, — продолжил Кейрос глухим, безжизненным тоном, будто он вытаскивал каждое слово из самой глубины души. — Мы были слабы. Наши тела разрушались. Наши души угасали. С каждым днём нас становилось всё меньше. Я думал, что если призвать женщин с Земли — таких ярких, таких живых, таких полных эмоций — и забрать их силу, то мы сможем выжить. Я думал, что смогу контролировать это. Что смогу брать понемногу, не причиняя вреда.

— Ты... ты хотел их убить? — прошептала Вера.

— Нет, — покачал он головой. — Я не хотел их убивать. Я хотел... использовать. Высасывать понемногу. Держать в ловушке, питаться их энергией, но оставлять живыми. Я думал, что это будет... справедливая цена. Их жизнь — за жизнь всего моего народа.

— Это то же самое, — выдохнула Вера. — Это пытка. Ты хотел пытать их вечно.

Кейрос молчал. Его лицо было неподвижным, как маска.

— Но что-то

— Они погибли из-за тебя, — сказала Вера.

— Да, — выдохнул Кейрос. — Они погибли из-за меня. Я хотел спасти их — и убил. Я хотел стать героем — и стал чудовищем. Я остался один. Последний из своего рода. И я заслужил это.

Вера смотрела на него, и внутри неё закипала ярость. Не та, знакомая, которая приходила во время уроков и таяла в оргазме. Другая — холодная, глубокая, уничтожающая. Она поднималась из самого нутра, заполняя грудь, горло, голову.

— Ты чудовище, — сказала она.

— Да.

— Ты обманывал меня всё это время. Ты говорил, что хочешь спасти их. А сам...

— Я хочу спасти их, — перебил он. — Сейчас — да. Я хочу искупить свою вину. Я хочу исправить то, что натворил. Я хочу...

— Искупить? — Вера вскочила с ложа, заходила по комнате. Её босые ноги ступали по холодному камню, но она не чувствовала холода. — Ты убил свой народ! Ты запер невинных женщин в аду! Ты обрек их на вечные муки! И ты думаешь, что можешь просто... искупить это?

— Я не думаю, что могу искупить, — тихо сказал Кейрос. — Но я могу попытаться.

— Попытаться? — Вера остановилась, повернулась к нему. Её глаза горели, слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. — Ты — чудовище, Кейрос. Ты — убийца. Ты — предатель. Ты обманывал меня каждый день, каждую ночь, каждое мгновение, которое мы провели вместе.

— Да, — сказал он, не отводя глаз.

— И я... — голос её дрогнул. — Я любила тебя. Я верила тебе. Я отдала тебе всё. Своё тело, свою душу, свою волю. Я позволила тебя связать себя, бить себя, унижать себя. Я думала, что ты — моё спасение. А ты...

Она не договорила. Слёзы душили её, слова застревали в горле.

— Ты использовал меня? — спросила она, и в голосе её прозвучала такая боль, что Кейрос вздрогнул. — Я была для тебя просто... очередным источником энергии?

— Нет! — Кейрос вскочил, шагнул к ней. — Никогда! Вера, ты — единственное, что у меня есть. Ты — моё спасение. Ты — моя жизнь. Я люблю тебя. По-настоящему. Не как источник. Как женщину. Как ту, кто дала мне надежду.

— Не подходи! — закричала она, отступая.

Он замер.

— Не подходи ко мне, — повторила она. — Я не могу... я не могу смотреть на тебя.

— Вера...

— Замолчи! — закричала она. — Замолчи, слышишь?!

Она заметалась по комнате, не зная, куда себя деть. Внутри всё кипело — гнев, боль, отчаяние, предательство. Они смешивались в один тугой комок, который рос, давил, разрывал её изнутри.

— Как ты мог? — прошептала она. — Как ты мог мне врать? Каждый день, каждую ночь, когда мы были вместе, когда ты смотрел мне в глаза, когда ты говорил, что любишь... ты знал. Ты знал, что я не прощу тебя. И ты молчал.

— Я боялся, — ответил Кейрос. — Я боялся, что ты уйдёшь.

— Правильно боялся, — выдохнула Вера.

Она подошла к стене, нажала на скрытую панель, и та открылась. Вера начала собирать вещи дрожащими руками, не глядя, что берёт.

— Что ты делаешь? — спросил Кейрос.

— Ухожу.

— Вера...

— Не смей меня останавливать! — Она повернулась к нему, сжимая в руках свёрток. Её глаза горели, лицо было мокрым от слёз. — Если ты хоть пальцем до меня дотронешься, я... я убью себя. Клянусь. Я сделаю это.

Кейрос замер. В его глазах была боль — такая глубокая, такая настоящая, что Вера почти поверила ему. Почти.

— Я вернусь в храм, — сказала она. — Не ищи меня. Не зови. Не приходи. Я не хочу тебя видеть. Никогда.

— Вера, пожалуйста...

— Я сказала — нет! Отведи меня домой!

– Но… Вера. Твой дом здесь, в цитадели…

– Не говори глупости! – закричала Вера, не в силах сдерживаться. – Ты похитил меня! Запер здесь! Обманывал!.. Я ненавижу это место и… Ненавижу тебя!

На мгновение что-то внутри Веры воспротивилось этим словам. Она почувствовала, что соврала. Однако, даже не подумала сказать об этом Кейросу. Вера приготовилась выслушивать нечто подобное от него. Ну а если не яростные речи, то уговоры остаться. А если не их, то хотя бы маломальское давление на жалость.

Но ничего из этого не произошло. Сперва Кейрос просто смотрел в глаза Веры. Она тяжело дышала. Его глаза – две космические бездны – не выражали ничего, кроме вселенской тоски. Но он ничего не сказал. Абсолютно ничего.

Вместо всего он просто протянул Вере руку и выполнил ее просьбу – вернул ее на планету Ауришей. Без скандалов и истерик.

Вера подумала: именно так поступает тот, кто любит по-настоящему.

* * *

Два солнца ещё не взошли, храм был тихим, тёмным. Стены мерцали тусклым розовым светом. Он всегда успокаивал Веру. Ей стоило всего пару минут понаблюдать за его переливами, как сердце выравнивало темп, и дыхание нормализовывалось. Но сегодня он не приносил покоя.

Вера прошла в свою комнату, закрыла дверь и рухнула на ложе. Слёзы душили её, но она не плакала. Вера просто лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри всё рушится. Любовь, доверие, надежда — всё, что она строила так долго, рассыпалось в прах за один разговор.

Знак на руке пульсировал. Она смотрела на фиолетовую ниточку и ненавидела её. Ненавидела себя за то, что не может разорвать эту связь. Ненавидела его за то, что он сделал. Ненавидела весь мир за то, что он такой жестокий.

— Почему? — прошептала она в темноту. — Почему ты не сказал мне раньше? Почему ты заставил меня полюбить тебя?

* * *

Утром пришла Надя.

— Вера? — она постучала и вошла, не дожидаясь ответа. — Ты вчера вечером пришла? Я слышала шаги...

Надя замерла, увидев Веру. Та лежала на ложе, бледная, с красными глазами, с тёмными кругами под глазами, и смотрела в одну точку. Она выглядела так, будто не спала несколько дней — не ела, не

— Что случилось? — спросила Надя, с трудом опускаясь рядом на ложе. Её огромный живот мешал двигаться, но сейчас она словно забыла про это.

— Ничего.

— Вера, ты вся дрожишь. И выглядишь так, будто... будто ты увидела смерть.

— Я увидела правду, — прошептала Вера.

— Какую правду?

Вера повернула голову, посмотрела на подругу. Надя была огромной — живот выпирал, лицо округлилось, но глаза были такими же ясными, как всегда. В них была любовь. Забота. Беспокойство.

— Ты не поверишь, — сказала Вера.

— Рассказывай.

Вера хотела рассказать. Хотела выплеснуть всё — про портал, про женщин, про то, что Кейрос — чудовище, про то, что он убил свой народ, про то, что он обманывал её всё это время. Но слова застряли в горле. Она не могла говорить. Не могла думать. Не могла чувствовать.

— Не могу, — выдохнула она. — Прости. Не могу.

Надя посмотрела на неё долгим взглядом, потом взяла за руку. Её пальцы были тёплыми, живыми, настоящими.

— Когда сможешь — я здесь, — сказала она. — А пока... поешь. Хотя бы немного.

— Не хочу.

— Надо.

Надя встала, вышла и через несколько минут вернулась с тарелкой фруктов. Она поставила её на столик рядом с ложем, а затем села рядом.

— Ешь, — приказала она. — Я не уйду, пока не съешь.

Вера посмотрела на фрукты. Они были яркими, сочными, аппетитными. Но для неё казались серыми, как всё вокруг.

Она взяла фрукт, откусила. Вкуса не было.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

Надя улыбнулась, погладила её по голове.

— Я всегда буду рядом. Помни об этом.

* * *

Дни тянулись медленно. Вера не выходила из комнаты. Она лежала, смотрела в потолок, считала пульсации знака. Он пульсировал всё слабее, но не исчезал.

Она не ела. Люба приносила еду, ставила на столик, а потом убирала нетронутой. Вера не спала — глаза были открыты, но взгляд отсутствовал. Она даже не разговаривала — только кивала или качала головой.

Надя заходила каждый день. Сидела рядом, иногда молча, иногда рассказывала о Лире, о подготовке к родам, о планах на будущее. Вера слушала вполуха, но Надя всё равно говорила — знала, что ей нужно слышать живой голос.

— Знаешь, — сказала она на третий день, — я думаю, что все мы имеем право на ошибку. Главное — не совершать одну и ту же дважды.

— Ты о чём? — спросила Вера.

— О том, что если человек раскаивается — может, стоит дать ему шанс?

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — отрезала Вера.

— Знаю, — мягко сказала Надя. — Я знаю, что ты кого-то любишь. И что этот кто-то тебя ранил. Но если ты страдаешь без него — может, это что-то значит?

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

Вера молчала. Она не могла объяснить. Не могла сказать, что этот кто-то — чудовище. Что он убил свой народ. Что он обрекал невинных женщин на вечные муки. Что он врал ей каждый день.

— Не могу, — прошептала она. — Прости.

— Ничего, — вздохнула Надя. — Когда сможешь.

На пятый день Вера подошла к окну.

Два солнца поднимались над долиной, заливая всё розовым светом. Внизу, в садике, играли дети. Лира бегала за бабочками, её голос звенел от радости. Где-то вдалеке тренировались воины, их крики смешивались с пением птиц.

Вера смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не гнев. Не боль. Не отчаяние.

Тоска. Тоска по нему.

Она ненавидела себя за это. За то, что не может вырвать его из сердца. За то, что даже после всего, после правды, после предательства, она всё ещё любила его.

Вера посмотрела на свою руку. Тонкая фиолетовая ниточка едва виднелась на запястье.

— Почему ты не уходишь? — прошептала она. — Почему ты не даёшь мне забыть?

Знак пульсировал.

Глава 28. Видения

Вера думала о нём каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение. О его глазах, когда он рассказывал правду — в них была такая боль, что она почти поверила. Почти. О его голосе, умоляющем не уходить. О его руках, которые она так любила. О его губах, которые целовали её везде. И о том, что он сделал. О женщинах, запертых в сером мире. О его народе, погибшем из-за его гордыни. О его матери, которая смотрела на него с любовью перед смертью.

Я не могу простить, — думала она. — Но и забыть не могу.

Ночью на четвертый цикл, когда храм погрузился в сон, Вера услышала шаги. Знакомые. Тяжёлые. Она узнала бы их среди тысяч — неторопливые, уверенные, почти бесшумные. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, заколотилось где-то в горле. Она села на ложе, прижимая к себе одеяло, и замерла.

Дверь открылась без стука.

Кейрос стоял на пороге.

Она смотрела на него и не верила своим глазам. Он был почти неузнаваем — в таком состоянии Вера его ещё не видела. Лицо осунулось, кожа побледнела, глаза воспалённо покраснели, а под ними залегли тяжёлые тени. Привычная выправка исчезла: плечи поникли, спина согнулась, будто его придавило невидимым грузом. Тёмное одеяние, которое раньше казалось живым и мерцало, словно сотканное из дыма и звёзд, теперь безвольно свисало, подчёркивая, как сильно он исхудал. Даже лёгкое серебристое свечение, всегда игравшее на его коже, почти погасло.

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни гнева, ни гордости — только боль. Такая глубокая, такая древняя, что у Веры перехватило дыхание.

— Вера, — сказал он тихо. Голос его был хриплым, будто он не говорил несколько дней.

— Зачем ты пришёл? — спросила она.

Голос не дрожал. Она заставила себя быть твёрдой, хотя внутри всё трепетало.

— Я не буду тебя удерживать, — ответил он, делая шаг в комнату. Его движения были медленными, будто каждое давалось с трудом. — Если ты хочешь уйти — уходи. Я не остановлю тебя.

— Тогда зачем ты здесь?

— Я прошу тебя об одном. Прежде чем ты решишь... прежде чем ты уйдёшь навсегда... ты должна увидеть. Ты должна знать, ради чего я пытаюсь искупить свою вину.

Вера молчала. Внутри неё боролись два чувства — желание прогнать его, забыть,

— Покажи, — сказала она.

Кейрос подошёл ближе, сел на край ложа. Вера почувствовала его запах — холод, космос, фиолетовый огонь — и внутри что-то сжалось. Её тело помнило его. Плоть помнила. Сердце помнило. Даже после всего, даже после правды, даже после предательства — она всё ещё хотела его. И ненавидела себя за это.

— Не двигайся, — сказал он, касаясь её виска.

Его пальцы были холодными, как всегда, но от них по телу пробежал знакомый жар. Вера закрыла глаза.

Мир исчез.

Всё вокруг было серым — небо, земля, воздух. Не было цвета, не было звука, не было времени. Только тишина, такая плотная, что она давила на уши, заставляя кровь стучать в висках. Давление было физическим — будто невидимая рука сжимала голову, грудь, живот.

Вера огляделась. Впереди, в серой дымке, проступали фигуры. Три женщины.

Они не двигались и выглядели, как статуи. Их тела были неподвижны, лица застыли в гримасах отчаяния. Вера подошла ближе, чувствуя, как под ногами хрустит серая земля — сухая, мёртвая, рассыпающаяся в пыль. Воздух был холодным и влажным, как в склепе. Он пах пылью и тленом.

Первая женщина была светловолосой, тонкой, с острыми чертами лица. Её волосы, когда-то, наверное, золотистые, теперь были серыми, как всё вокруг. Руки висели вдоль тела, пальцы скрючивались. На ней была рваная одежда, которая когда-то могла быть красивой.

Вторая, тёмноволосая и крепкая, сжалась в комок. Она сидела на корточках, обхватив колени руками. Её глаза были открыты, но они ничего не видели.

Третья девушка была рыжей. Она стояла прямо, глядя перед собой. Её веснушки выделялись на серой коже, как маленькие островки цвета в море безжизненности.

— Елена, — прошептал голос Кейроса откуда-то из пустоты. — Мария. Светлана.

— Сколько они здесь находятся? — спросила Вера. Голос прозвучал глухо, будто она говорила сквозь вату.

Кейрос покачал головой.

– Скажи! – воскликнула Вера строго.

Тем не менее ответ Кейроса не был уж очень информативным.

– Они потеряли счёт времени. Они потеряли надежду. Они почти потеряли себя.

Осознав, что не добьется большего, Вера подошла к Елене. Та стояла неподвижно, как статуя. Её глаза были открыты, но взгляд отсутствовал — пустой, как у куклы. Вера протянула руку, коснулась её плеча.

Кожа была холодной. Мёртвой. Тогда Вера положила пальцы на шею девушки. Слабое биение — пульс. Жизнь.

— Она жива? — спросила Вера.

— Да. — Голос Кейроса дрогнул. — Они все живы. Но они не живут. Они существуют. Как я. Между жизнью и смертью. Между надеждой и отчаянием.

Вера смотрела на женщин, и внутри неё поднималась волна жалости. Она не знала их. Никогда не видела. Не слышала их голосов. Но она чувствовала их боль. Она была здесь — в сером воздухе, в серой земле, в их застывших лицах. Она чувствовала, как сотни лет одиночества въелись в их кожу, как бесконечное отчаяние просочилось в их кровь, как потеря надежды стала частью их костей.

— Как они выжили? — прошептала Вера.

— Они не выжили, — ответил Кейрос. — Они застряли. Как мухи в янтаре. Их тела не стареют, но их души... их души медленно умирают. Каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение.

Вера отошла от Елены, подошла к Марии. Та сидела на корточках. Казалось, словно её губы шевелились, будто она шептала что-то — молитву, имя, проклятие.

— Мария, — позвала Вера.

Женщина не ответила.

— Она не слышит, — сказал Кейрос. — Они все не слышат. Они заперты в своих собственных головах. В своих кошмарах. В своих воспоминаниях.

Вера подошла к Светлане. Та стояла прямо, глядя перед собой. Её внешность была самой яркой. Сколького она могла бы добиться с ее помощью на Земле! Но она заперта тут, в этом странном мире. Точнее, Кейрос ее запер.

Вера посмотрела в её глаза — пустые, как у всех.

— Светлана, — прошептала она.

И вдруг одна из них пошевелилась.

Светловолосая женщина медленно повернула голову. Её движения были скрипучими, будто каждое давалось с трудом. Её глаза, пустые секунду назад, вдруг сфокусировались на Вере. В них появилась жизнь — слабая, едва заметная, но живая.

— Ты, — прошептала она. Голос был тихим, скрипучим, будто она не говорила сотни лет.

Вера замерла.

— Ты — наша надежда, — продолжала Елена.

— Я? — выдохнула Вера. — Кто ты? Откуда ты знаешь меня?

— Я не знаю тебя, — ответила Елена. — Но я чувствую. Твой свет. Твою силу. Твою боль.

— Я не сильная, — покачала головой Вера.

— Ты сильная, — возразила Елена. — Ты пришла. Ты здесь. Ты — единственная, кто нас услышал.

— Как я могу помочь?

— Пройди Испытание. Победи свои страхи. Открой портал.

— Я не знаю как...

— Узнаешь, — прошептала Елена. — В сердце серого мира. Там, где время остановилось. Там, где боль стала плотью.

— Но я боюсь, — призналась Вера.

— Бойся, — ответила Елена. — Но иди. Мы ждали тебя так долго. Мы подождём ещё немного.

Её рука медленно поднялась, коснулась щеки Веры. Пальцы были холодными, как лёд, но в этом прикосновении было что-то тёплое — надежда.

— Ты — наша надежда, — повторила Елена. — Не подведи нас.

Её рука опустилась. Глаза снова стали пустыми. Она застыла, как статуя.

Вера стояла, глядя на трёх женщин, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Они были горячими на её лице, но в сером мире они застывали, превращаясь в маленькие ледышки, которые падали на серую землю и рассыпались в пыль.

— Я должна их спасти, — сказала она.

Видение исчезло.

Она снова была в своей комнате. Кейрос сидел рядом, убрав руку от её виска. Его глаза были полны боли — и надежды.

— Ты видел? — спросила Вера. — Ты видел, что с ними?

— Да, — ответил он. — Я вижу их каждый день. Каждую ночь. Они не выходят у меня из головы.

— Как ты живёшь с этим?

— Я не живу, — сказал он. — Я существую. И жду тебя.

Вера посмотрела на него. В его глазах была такая боль, такая надежда, такое отчаяние, что у неё разрывалось сердце. Она хотела ненавидеть его. Хотела прогнать. Хотела забыть. Но

— Я должна их спасти, — повторила она.

— Это опасно, — ответил Кейрос. — Ты можешь не вернуться. Серый мир — это не место для живых. Он высасывает силы, разум, душу. Он забирает всё, что у тебя есть.

— Я всё равно пойду.

— Я знаю. — Он взял её руку, поднёс к губам, поцеловал. — Поэтому я тебя и люблю.

Вера не отняла руку. Она сидела, чувствуя тепло его губ на своей коже, и думала о женщинах в сером мире. О Елене, которая назвала её надеждой. О Марии, которая так устала от тягот, что не могла даже стоять. О Светлане, которая смотрела в пустоту.

— Я сделаю это, — сказала она. — Ради них. Ради себя. Ради... — она запнулась. — Ради нас.

Кейрос посмотрел на неё. В его глазах загорелся свет — слабый, но живой.

— Я помогу тебе, — сказал он. — Я научу тебя всему, что нужно. Но ты должна знать: Испытание — это не просто проверка силы. Это погружение в самую глубину своей души. Ты встретишься со своими страхами, своей болью, своими желаниями. Ты должна будешь победить их все.

— Я справлюсь.

— Я знаю. — Он притянул её к себе, обнял. — Ты сильная, моя Вера. Сильнее, чем думаешь.

Она уткнулась лицом в его грудь, слушая, как бьётся его сердце. Оно билось ровно, сильно — в такт её собственному.

— Кейрос? — прошептала она.

— Да?

— Я не простила тебя. Но я... я пытаюсь понять.

— Я знаю, — ответил он. — Я подожду. Сколько нужно.

Они сидели в тишине, глядя на звёзды за окном.

И в этой тишине Вера поняла: она сделает это. Пройдёт Испытание. Освободит женщин. А потом... потом она решит, что делать с ним. И с собой. И с их любовью, которая была такой тёмной, такой болезненной, такой настоящей.

Глава 29. Решение

Ночь после видения была тяжёлой. Вера не спала. Она лежала на ложе, глядя в потолок, и перед глазами всё ещё стояли три женщины — Елена, Мария, Светлана. Их застывшие лица. Их пустые глаза. Их беззвучные крики. Она слышала шёпот Елены: «Ты — наша надежда». И чувствовала тяжесть этого груза — ответственность за чужие жизни, за чужие судьбы, за чужие души. Кейрос сидел рядом, не касаясь её. Он молчал, давая время переварить увиденное. Его фиолетовые глаза следили за ней, в них была тревога и что-то ещё — надежда? Страх? Вера не могла разобрать.

— Я должна их спасти, — сказала она наконец. Голос прозвучал глухо, будто не её.

— Я знаю, — ответил он.

— Я пройду Испытание.

— Ты уверена?

— Да.

Кейрос кивнул, но не улыбнулся. В его глазах зажёгся огонь — тот самый, который она знала. Огонь решимости.

— Тогда начнём, — сказал он.

Они говорили долго. Часами. Кейрос объяснял, как устроен серый мир — место без цвета, без звука, без времени. Там нет ни дня, ни ночи, ни тепла, ни холода. Только пустота. Бесконечная, давящая, высасывающая. Воздух там такой плотный, что каждый вдох даётся с трудом. А тишина такая глубокая, что человек слышит биение собственного сердца — и постепенно сходит с ума от этого звука.

— Это не просто проверка силы, — говорил он, глядя ей в глаза. — Это погружение в самую глубину своей души. Там ты встретишься со своими страхами, своей болью, своими желаниями. Они будут нападать на тебя, пытаться сломать, заставить сдаться. Серый мир будет показывать тебе то, что ты боишься больше всего. То, что причиняет тебе боль. То, что ты хочешь. Но это не настоящее.

— А что настоящее? — спросила Вера.

— Твоя воля. Твоя решимость. Твоя любовь. — Он помолчал, потом коснулся её запястья, где виднелась фиолетовая ниточка. — И я. Я буду рядом. Не физически, но ты будешь чувствовать меня. Знак будет пульсировать. Пока я жив — он будет с тобой.

Вера посмотрела на свою руку. Знак почти исчез — только слабое мерцание, которое можно было принять за игру света. Она провела по нему пальцем, и он отозвался теплом — слабым, но живым.

— А если он погаснет? — спросила она.

— Не погаснет, — твёрдо сказал Кейрос. — Я не дам.

Они замолчали. Тишина была тяжёлой, давящей, как перед бурей. Вера чувствовала, как внутри неё борются два чувства — желание ненавидеть его и желание прижаться, забыть всё, просто быть. Она выбрала второе.

— Кейрос, — сказала она.

— Да?

— Я не простила тебя. За то, что ты сделал. За то, что обманывал. За то, что врал. Но я пойду на Испытание. Не ради тебя. Ради них. Ради себя.

— Я понимаю.

— И если я вернусь... — она запнулась, сглотнула ком в горле. — Если я вернусь, мы поговорим. По-настоящему. О нас. О том, что дальше.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я подожду. Сколько нужно.

Она посмотрела на него. В его глазах была боль — и благодарность. И ещё что-то, что она не могла назвать. Любовь? Отчаяние? Надежда?

— А сейчас, — сказала она, — я хочу тебя.

Он явно удивился, но, разумеется, ничего не спросил. Его глаза блеснули хищным блеском, кончик языка очень быстро, едва заметно, прошелся по нижней губе.

Вера села на ложе, стянула через голову перламутровую ткань и осталась полностью обнажённой. Воздух в комнате был прохладным, но кожа горела — от его взгляда, от тишины, от того, что это могло быть в последний раз. Она не знала, вернётся ли из серого мира. И хотела запомнить его тело, его запах, его вкус.

Кейрос смотрел на неё, не двигаясь. Его фиолетовые глаза скользили по её груди, животу, бёдрам.

— Иди сюда, — позвала она.

Он подошёл. Снял одежду — медленно, не торопясь, будто раздеваясь перед ней впервые. Член был уже твёрдым, прижатым к животу.

— Ложись, — сказала Вера.

Он лёг на спину. Она оседлала его, нависая сверху. Взяла член в руку — горячий, пульсирующий — и направила в себя. Медленно опустилась, чувствуя, как головка входит, как этот внушительный размер расстягивает ее, может не до боли, но до той тонкой грани, когдапонимаешь, что неосторожное движение может причинить тебе вред. А пока – лишь наслаждение.

— Смотри на меня, — прошептала Вера.

Он смотрел. В его глазах горел фиолетовый свет — не властный, не требовательный, а мягкий, как звёзды.

Она начала двигаться. Медленно, ритмично, поднимаясь и опускаясь. Грудь покачивалась, голова запрокинулась, дыхание сбилось. Кейрос гладил её бёдра, живот, грудь. Его пальцы сжимали соски, дёргали, крутили. Вера стонала громко, не сдерживаясь.

— Так хорошо? — спросил она.

— Да, — выдохнула он. — Очень.

— Хочешь жёстче?

— Да.

– Тогда возьми и трахни меня жестче.

Кейрос не стал медлить. С глухим рыком, который, казалось, шел из самой середины его существа, он перевернул её, задрал бёдра повыше и вошёл сзади. Глубоко, резко, сильно. Вера закричала. Он трахал её быстро и грубо. Ладони шлёпали по ягодицам, оставляя розовые следы. Пальцы впивались в бёдра, сжимали, притягивали навстречу каждому толчку.

— Кейрос, — стонала она. — Я сейчас...

— Не торопись, — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты кончала долго.

— Я не могу...

— Можешь.

Он замедлился, почти остановился, доводя её до безумия. Вера чувствовала, как пульсирует его член внутри неё, как он сжимается, как приближается к пределу.

— Пожалуйста, — умоляла она.

— Что — пожалуйста?

— Дай мне кончить...

Он ускорился, вошёл особенно глубоко — и она закричала. Оргазм накрыл её волной — такой силы, что выступили слезы и в душе появилось горькое сожаление о том, что так хорошо уже не будет никогда. Вера кончала, сжимаясь вокруг его члена, крича, выгибаясь, теряя себя.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она смотрела. В его глазах горел огонь в которром смешалось всякое: голод, власть, любовь. Он кончил следом, заливая её спермой, и рухнул рядом, тяжело дыша.

Они лежали в обнимку, чувствуя, как по телам разливается истома. Кейрос гладил её по волосам, по спине, по плечам.

— Вера, — сказал он.

— Да?

— Я буду ждать тебя. Сколько нужно.

— Я знаю.

— И если ты не вернёшься... — его голос дрогнул. — Я не переживу этого.

— Тогда сделай так, чтобы я вернулась.

Он прижал её к себе, поцеловал в макушку.

— Я сделаю всё, что в моих силах, моя Вера. Клянусь.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, без страхов, без боли.

Рядом билось сердце того, кто стал её проклятием. И её надеждой.

Глава 30. Врата в серость

Вера стояла на балконе своей комнаты в храме и смотрела, как два солнца медленно катятся к горизонту. Розовое золото заката заливало долину, окрашивая живые стены храма в теплые, умиротворяющие тона. Где-то внизу смеялась Лира, и ее звонкий голос эхом разносился между построек. Вера вдохнула полной грудью воздух, пахнущий цветами и вечерней росой. Она хотела запомнить этот запах. Этот свет. Эту жизнь.

Ведь завтра она уйдет туда, где нет ни запахов, ни света, ни жизни.

За спиной послышались шаги. Тяжелые, уверенные — она узнала бы их из тысячи. Кейрос подошел и встал рядом, тоже глядя на закат. Его плечо почти касалось ее плеча, но он не нарушал дистанцию, которую она установила. После их последней ночи они почти не разговаривали. Он давал ей пространство. Она брала его, пытаясь собрать себя по кусочкам перед самым важным шагом в своей жизни.

— Ты готова? — спросил он тихо.

— Нет, — честно ответила Вера. — Но это не имеет значения.

Он кивнул, будто ожидал такого ответа.

— Завтра на рассвете. В хранилище. Там самая тонкая грань между мирами.

— Хорошо.

Они замолчали. Тишина между ними была уже не напряженной, как раньше, а какой-то… усталой. Как будто они оба приняли неизбежность того, что должно произойти, и у них не осталось сил на борьбу друг с другом.

— Я пришла попрощаться, — сказала Вера.

Кейрос вздрогнул, но промолчал.

— Не с тобой, — добавила она, заметив его реакцию. — С ними.

Она развернулась и ушла с балкона, оставив его одного в лучах заходящих солнц. Ей нужно было увидеть тех, кто стал ее семьей в этом чужом мире.

В общем зале храма было тепло и уютно. Живые стены мерцали мягким светом, создавая иллюзию домашнего очага. Надя полулежала на огромном ложе, обложенная подушками. Ее живот, казалось, занял половину комнаты. Айко суетился рядом, поправляя одеяло и подавая напитки. При виде Веры лицо Нади озарилось улыбкой.

— Вер! Иди сюда, — она похлопала по ложу рядом с собой. — Я как раз думала о тебе.

Вера присела на край, стараясь не потревожить гору подушек.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как кит, выброшенный на берег, — усмехнулась Надя. — Векса говорит, со дня на день. Я уже и сумку собрала, и имя выбрала, а она все сидит там и не вылезает.

— Будет боец, — улыбнулась Вера, вспоминая их старый разговор.

— Обязательно. — Надя взяла ее за руку. Ее пальцы были теплыми и немного влажными. — Вер, ты какая-то… светлая сегодня. И грустная одновременно. Что случилось?

Вера посмотрела на их сплетенные руки. Надя никогда не осуждала ее, даже когда она была резкой и колючей. Надя заслуживала знать правду.

— Я ухожу, — сказала Вера.

— Куда? Надолго?

— В одно место. Очень далекое и… темное. Я не знаю, вернусь ли.

В зале повисла тишина. Даже Айко замер с кувшином в руках. Надя смотрела на Веру, и ее глаза наполнялись слезами.

— Это из-за того, о ком ты не говоришь? — спросила она. — Из-за того, кто заставил тебя страдать?

— И да, и нет. — Вера сжала ее руку. — Я должна кое-что исправить. Не только ради него.

— Ты можешь погибнуть?

— Да.

Надя всхлипнула, но сдержалась. Она была воином. Она понимала, что такое долг.

— Обещай мне, — сказала она твердым голосом. — Обещай, что будешь бороться. Что не сдашься просто так. Что вспомнишь обо мне, о Лире, о Любе — и вернешься.

— Обещаю, — выдохнула Вера.

Надя притянула ее к себе, насколько позволял живот, и крепко обняла. От нее пахло травами и чем-то сладким — наверное, теми фруктами, которые Айко приносил ей каждый день.

— Я буду ждать, — прошептала Надя. — Мы все будем ждать.

Любу Вера нашла в садике. Та сидела на траве, окруженная светящимися цветами, и

— Можно? — спросила Вера, опускаясь рядом.

— Конечно. — Люба подвинулась, освобождая место. — Ты сегодня какая-то другая.

— Я ухожу.

Люба повернулась к ней. В ее взгляде не было удивления — только понимание и боль.

— К нему?

— Не совсем. В одно место, где… В общем, я пока не могу говорить.

— Это опасно?

— Очень.

– Обещай мне, что вернешься.

— Я постараюсь.

— Нет. — Люба посмотрела Вере прямо в глаза. — Не «постараюсь». Обещай. Ты нужна нам, Вер. Ты нужна мне. Ты — единственная, кто понимает, каково это — искать себя и не находить.

Вера обняла ее. Они сидели так долго, слушая смех Лиры и шелест светящихся цветов. И где-то глубоко внутри Вера чувствовала: она не может подвести их. Она должна вернуться. Должна.

Утро встретило ее туманом и прохладой.

Вера надела самую простую одежду — длинную перламутровую тунику и мягкие штаны, которые не стесняли движений. Никаких украшений, никаких лишних вещей. Только она и то, что внутри.

Кейрос ждал ее у входа в хранилище. Он был бледен, под глазами залегли тени — видно, не спал всю ночь. Но взгляд его фиолетовых глаз был твердым.

— Готова? — спросил он.

— Да.

Они спустились. Сто двадцать три ступени вниз, в темноту, в древний воздух, пахнущий временем. С каждым шагом сердце Веры билось все быстрее, но она не позволяла страху взять верх.

Хранилище встретило их привычным багровым мерцанием. В центре, на каменном полу, был выложен круг из фиолетовых кристаллов — точно такой же, как те, что росли в цитадели Кейроса.

— Встань в центр, — сказал он.

Она подчинилась. Кристаллы вокруг нее начали светиться ярче, отзываясь на ее присутствие.

Кейрос подошел к краю круга. Его лицо было сосредоточенным, на лбу выступила испарина. Он начал произносить слова на древнем языке — низкие, вибрирующие, от которых воздух в хранилище задрожал.

Вера почувствовала, как знак на руке вспыхнул жаром. Фиолетовый свет разлился по венам, заполняя ее изнутри. Она закрыла глаза и отдалась этому потоку.

— Я буду с тобой, — услышала она голос Кейроса, уже далекий, будто сквозь толщу воды. — Чувствуй знак. Пока он пульсирует — я жив. И я держу тебя.

Кейрос умолк, но взгляд не отводил. Вера чувствовала: сейчас он скажет еще что-то. И не ошиблась.

– Я люблю тебя, моя Вера. Возвращайся.

Вера не успела даже вздохнуть – лишь вздрогнула от этого признания.она уже столько раз отвергала его, а он… любит?

А затем мир взорвался фиолетовым светом.

Вера открыла глаза.

Вокруг была серость. Небо — серое. Земля — серая. Воздух — плотный, влажный, пахнущий пылью и тленом. Тишина давила на уши так, что хотелось закричать, лишь бы услышать хоть какой-то звук.

Она стояла на серой равнине, уходящей в бесконечность. Ни деревьев, ни камней, ни признаков жизни. Только пустота и три фигуры впереди.

Вера сделала шаг. Потом еще один. Ноги утопали в серой пыли, каждый шаг давался с трудом, будто она шла сквозь вязкую патоку.

Она подошла ближе. Елена, Мария, Светлана — три женщины, застывшие в вечном отчаянии. Елена стояла прямо, глядя перед собой пустыми глазами. Мария сидела на корточках, обхватив колени. Светлана смотрела в никуда, и в ее взгляде была ярость.

Вера остановилась перед Еленой. Та не шевелилась.

— Елена, — позвала Вера. — Я пришла.

Никакой реакции.

Вера протянула руку и коснулась ее плеча. Кожа была ледяной, как у мертвеца. Но под пальцами Вера почувствовала слабое биение — жизнь.

И вдруг Елена пошевелилась.

Ее голова медленно, со скрипом, повернулась к Вере. Глаза, пустые секунду назад, сфокусировались на ней. В них появился свет — слабый, едва заметный, но живой.

— Ты пришла, — прошептала Елена. Ее голос был тихим, надтреснутым, будто она не говорила сотни лет.

— Да. Я здесь, чтобы помочь.

— Ты не знаешь, — Елена покачала головой. — Ты не знаешь, кто я.

— Я знаю, что ты с Земли. Что тебя призвали сюда. Что ты застряла здесь на много лет.

— Это правда. — Елена смотрела на нее, и в ее взгляде было что-то еще. Что-то древнее и личное, чего Вера не могла понять. — Но есть и другая правда. Та, которую ты узнаешь, когда придёт время. Не сейчас.

— Почему не сейчас?

— Потому что ты ещё не готова. — Елена подняла руку — медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло боль. Она закатала рукав своей истлевшей одежды, обнажая предплечье.

Вера замерла.

На бледной, почти прозрачной коже Елены пульсировал узор. Тонкий, фиолетовый, переливающийся. Точно такой же, как у Веры. Только старше, бледнее, почти угасший.

— Этот знак, — прошептала Елена. — Его поставил он. Тот, кто создал портал. Тот, кто пытался спасти свой народ и погубил нас.

— Кейрос, — выдохнула Вера.

— Да. Он коснулся меня, как коснулся тебя. Он дал мне надежду и отнял её. Но я не злюсь. Я прожила долгую жизнь до того, как попасть сюда. У меня была семья. Дочь. И... кое-кто ещё. — Её голос дрогнул. — Кое-кто, кого я так и не увидела.

Вера смотрела на неё, чувствуя, как внутри нарастает странное, необъяснимое волнение. В словах Елены было что-то знакомое. Что-то, что касалось её самой, но она не могла понять, что именно.

— Кто? — спросила Вера.

— Ты узнаешь, — ответила Елена. — В конце своего пути. Когда пройдёшь через всё, что тебе предстоит. Тогда ты поймёшь, почему именно ты должна была прийти сюда. Почему именно ты — наша надежда.

— Я не понимаю...

— Поймёшь. — Елена коснулась её щеки ледяными пальцами. В этом прикосновении было что-то щемяще-родное, от чего у Веры защипало в глазах. — Иди, Вера. Проходи Испытание. Проживи нашу боль. А когда вернёшься... я расскажу тебе то, чем ни с кем не могла поделить уже много-много лет.

Вера хотела ещё задать вопросы, но серая мгла вокруг начала сгущаться, затягивая её, отрывая от Елены.

— Иди! — голос Елены стал громче, настойчивее. — И помни: то, что ты увидишь дальше, — это наша боль. Наши страхи. Наши жизни. Ты должна будешь прожить их, но не потерять себя.

— Я справлюсь.

—

Серая мгла сомкнулась вокруг Веры окончательно. Последнее, что она увидела — глаза Елены, в которых горела надежда. И что-то ещё. Что-то до боли знакомое.

А потом мир исчез, и она шагнула в лабиринт чужой боли.

Глава 31. Лабиринт сожалений

Серая мгла расступилась, и Вера оказалась в месте, которое не ожидала увидеть.

Это не была бесконечная пустота серого мира. Это была Земля.

Она стояла на широкой улице, вымощенной брусчаткой. По обеим сторонам высились старинные здания с облупившейся лепниной, высокими окнами и покатыми крышами, с которых свисали сосульки. Воздух был прохладным, колючим, пах осенней прелью, сырым камнем и едва уловимым дымом из печных труб. Где-то вдалеке, над серыми куполами собора, звонили колокола — низкий, густой, протяжный звук, который разливался по городу тягучей патокой, заставляя вибрировать воздух.

Люди вокруг были одеты странно, архаично: женщины в длинных платьях с кружевными воротниками, затянутые в корсеты, мужчины в строгих костюмах и шляпах-котелках, с тростями в руках. Их лица были бледными, сосредоточенными, отстранёнными. Никто не обращал на Веру ни малейшего внимания — она была здесь лишь призраком, бесплотным наблюдателем, запертым в чужом воспоминании.

«Где я?» — подумала она, оглядываясь по сторонам. Архитектура казалась смутно знакомой по старым фотографиям из учебников истории. Где-то в Восточной Европе, может быть, в России. Начало двадцатого века, тридцатые годы — мир, которого больше нет, мир, который вот-вот рухнет в бездну войны и революций.

А потом она увидела её.

Из дверей большого серого здания с массивными колоннами и облупившейся штукатуркой вышла молодая женщина. Светлые, почти пепельные волосы были собраны в тугой пучок на затылке, открывая тонкую, изящную шею и острые, выступающие ключицы. На ней было простое серое платье из дешёвой ткани, но даже в этом убогом одеянии она казалась аристократичной, почти невесомой — как фарфоровая статуэтка, которую случайно поставили среди грязи и копоти большого города. Движения её были плавными, выверенными до миллиметра — так двигаются люди, которые привыкли контролировать каждый мускул своего тела, каждую эмоцию на своём лице.

Вера узнала её мгновенно. Елена. Молодая, живая, прекрасная в своей строгой, холодноватой красоте. Совсем не такая, как застывшая фигура в сером мире. Здесь она ещё дышала, ещё надеялась, ещё боролась.

Вера пошла за ней, не в силах отвести взгляд. Елена двигалась по улице быстро, но не суетливо — её шаг был лёгким, пружинистым, как у человека, который привык много ходить пешком. Она смотрела прямо перед собой, не оглядываясь по сторонам, не замечая ни серого неба над головой, ни грязи под ногами. В её глазах была сосредоточенность — та особая, фанатичная сосредоточенность, которая бывает только у людей, посвятивших всю свою жизнь одной-единственной цели.

Она свернула в узкий переулок, зажатый между двумя облезлыми стенами. Здесь пахло сыростью, кошачьей мочой и гниющими отбросами. Потом ещё раз — в ещё более узкий проход, где двоим было бы не разойтись. И наконец вышла к неприметной, обшарпанной двери в задней части старого, покосившегося здания. Над дверью висела потускневшая, проржавевшая вывеска, на которой с трудом можно было разобрать слова: «Балетная студия имени Императорского театра». Буквы были старыми, облупившимися — видно, что вывеску не обновляли уже много лет.

Вера вошла следом, просочившись сквозь дверь, как бесплотный дух.

Внутри было просторно, но удручающе бедно. Высокие, от пола до потолка, окна пропускали серый, безжизненный осенний свет, который падал на потертый, исцарапанный деревянный пол широкими, пыльными полосами. Вдоль стен тянулись балетные станки — старые, деревянные, с облупившейся краской и стёртыми до блеска поручнями, на которых поколения танцовщиц оставили следы своих ладоней. В углу, напротив огромного, мутного от времени зеркала, стояло пианино — такое же старое и потрёпанное, как и всё вокруг. Клавиши его пожелтели, некоторые западали, но оно ещё звучало. За ним сидела пожилая женщина с усталым, измождённым лицом и играла простую, но пронзительно-грустную мелодию — что-то из Чайковского, «Лебединое озеро».

В центре зала танцевала Елена.

Вера замерла у двери, боясь пошевелиться, боясь даже дышать — хотя её дыхание здесь, в этом воспоминании, не производило ни звука.

Это было не просто красиво. Это было завораживающе, гипнотически, почти болезненно прекрасно. Елена двигалась так, будто её тело было соткано не из плоти и крови, а из самой музыки, из самого воздуха, из самого света, падающего из окна. Каждое па, каждый взмах руки, каждый поворот головы, каждый изгиб спины были наполнены таким чувством, такой глубиной, что у Веры перехватило дыхание. Она никогда не видела ничего подобного. Даже на экранах, даже в лучших театрах мира, даже в самых знаменитых постановках — ничто не сравнилось бы с этим.

Потому что Елена не просто танцевала. Она рассказывала историю. Историю боли и надежды, потери и обретения, любви и предательства. Она была белым лебедем, заколдованной принцессой, обречённой на вечное страдание. И в каждом её движении, в каждом вздохе, в каждом взгляде, устремлённом в пустоту, было столько подлинной, неподдельной муки, что Вера почувствовала, как к горлу подступает ком.

Елена поднялась на пуанты — изящно, без малейшего усилия, будто сама гравитация не имела над ней власти. Она замерла на мгновение в идеальном арабеске, раскинув руки, как крылья, и Вера увидела, как напряжены мышцы её спины, как дрожат от нечеловеческого напряжения её ноги. А потом она медленно, будто умирая, будто прощаясь с жизнью, опустилась на пол — сначала на одно колено, потом на второе, потом всем телом, распластавшись по истёртым доскам, как подстреленная птица.

Движения её были настолько точными, настолько выверенными, что казались неестественными. Как будто она годами — нет, десятилетиями — оттачивала каждый миллиметр, каждый вздох, каждый взгляд. Как будто она не жила, а только репетировала жизнь, пытаясь достичь какого-то недостижимого, нечеловеческого идеала.

И Вера вдруг поняла: это и есть её жизнь. Вся её жизнь — бесконечная череда движений, доведённых до немыслимого совершенства. Без права на ошибку. Без права на отдых. Без права на простую человеческую слабость. Без права на любовь, на семью, на обычное, простое счастье.

Внезапно музыка оборвалась. Пожилая пианистка убрала руки с клавиш и устало потёрла виски. Елена замерла на полу, тяжело дыша. Пот стекал по её вискам, пропитывая светлые волосы, капал на серые доски пола. Грудь вздымалась

Это был не покой. Не удовлетворение от хорошо выполненной работы. Не радость творчества. Это была пустота. Та самая, знакомая до боли пустота, которую Вера чувствовала в себе, когда пыталась быть «нормальной» с Рианом — когда делала всё правильно, но внутри было лишь безмолвие и пепел.

— Недостаточно, — прошептала Елена сама себе одними губами. Голос её был хриплым, сорванным. — Всё ещё недостаточно. Правая рука в третьем такте на долю секунды позже. Поворот головы недостаточно резкий. И спина... спина недостаточно прямая.

Она встала — медленно, с трудом, будто тело её весило тонну. Подошла к станку, положила на него ногу — легко, привычно, как делала, наверное, тысячи раз. И начала снова. Те же движения, те же па, то же выражение муки на бледном, измождённом лице. Раз за разом. Бесконечно.

Вера смотрела на это и чувствовала, как к горлу подступает тошнотворный ком. Вот он, личный ад Елены. Не серая пустота серого мира, не застывшее время, не отсутствие цвета и звука. Её ад — это бесконечное, неутолимое, сводящее с ума стремление к недостижимому идеалу. Это голос внутри, который никогда не говорит «достаточно», который всегда находит изъян, всегда требует больше, всегда недоволен. Это невозможность остановиться, расслабиться, просто быть. Просто жить. Это жизнь, превращённая в бесконечную репетицию перед выступлением, которое никогда не наступит. Потому что никакое выступление никогда не будет достаточно хорошим.

Видение дрогнуло, поплыло, как отражение в потревоженной воде. Контуры комнаты размылись, звуки стали глуше, и Вера почувствовала, как её затягивает куда-то дальше, глубже в воспоминания Елены.

Теперь это была маленькая, тесная, бедно обставленная комната. Железная кровать с панцирной сеткой, застеленная серым, застиранным до дыр одеялом. Стол с треснувшей столешницей и шатающейся ножкой. Единственный стул с продавленным сиденьем. Окно, за которым шумел холодный, проливной дождь, стекая мутными ручьями по грязному стеклу. На подоконнике — засохший цветок в треснувшем горшке. На стенах — выцветшие обои в мелкий, почти стёршийся цветочек.

Елена сидела на краю кровати, сжимая в руках конверт из плотной, дорогой бумаги. Лицо её было бледным до синевы, губы дрожали, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд.

Вера подошла ближе, заглянула через её плечо. Письмо было написано от руки, красивым, каллиграфическим почерком с изящными завитушками и вензелями. Чернила были чёрными, но уже начали выцветать по краям — видно, письмо перечитывали много раз.

«Уважаемая Елена Андреевна, — гласило оно. — С прискорбием сообщаем, что Ваше прошение о зачислении в труппу Императорского театра отклонено. Несмотря на Ваш несомненный талант и выдающиеся технические данные, руководство театра вынуждено отдать предпочтение другим кандидатурам, более соответствующим текущим художественным задачам...»

Дальше Вера не читала. Она видела, как пальцы Елены сжимают бумагу, сминая плотный лист, как по щекам текут слёзы — беззвучные, горькие, отчаянные. Она плакала молча, не всхлипывая, не издавая ни звука — как плачут люди, которые привыкли страдать в одиночестве, не позволяя никому видеть свою слабость.

— Я недостаточно хороша, — прошептала Елена пересохшими губами. — Всю жизнь... всю свою жалкую, никчёмную жизнь я отдала этому... танцевала до кровавых мозолей, до судорог, до обмороков... и всё равно недостаточно. Недостаточно талантлива. Недостаточно красива. Недостаточно молода. Всегда недостаточно.

Она встала — резко, порывисто, едва не опрокинув стул. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу. Дождь барабанил по карнизу, стекал мутными ручьями, размывая очертания серого, унылого города за окном. Улица была пуста — только одинокий прохожий спешил куда-то, прикрываясь рваным зонтом.

— Если я не могу танцевать, — сказала Елена тихо, почти шёпотом, глядя в серую, дождливую пустоту, — то зачем я вообще живу? В чём смысл? Я отдала этому всё. Всю себя. А теперь у меня ничего не осталось. Ничего.

Вера хотела подойти, обнять её за плечи, сказать что-то утешительное — но не могла. Она была лишь бесплотным наблюдателем, запертым в чужом воспоминании, бессильным что-либо изменить. Она могла только смотреть, как Елена медленно сползает по холодной стене на пол, как обхватывает колени руками, как утыкается в них лицом и замирает, спрятавшись от боли, от мира, от самой себя.

Глава 32. Выход из лабиринта сожалений

Видение снова изменилось.

Теперь это была та же комната, но старше, обветшалее, ещё беднее. Прошло много лет — сколько именно, Вера не могла сказать. Обои на стенах выцвели ещё больше, почти до полной белизны. Цветок на подоконнике давно засох и рассыпался в пыль. За окном был снег — крупные, пушистые хлопья медленно падали на серые крыши домов.

Елена сидела за столом и писала письмо. Лицо её было измождённым, постаревшим — тонкие морщинки избороздили лоб и уголки губ, кожа приобрела нездоровый, желтоватый оттенок, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Но в глазах горел тихий, упрямый свет — свет человека, который много страдал, но не сломался. Который потерял почти всё, но сохранил что-то самое важное.

Рядом на столе, прислонённая к чернильнице, стояла фотография в простой деревянной рамке. На ней была маленькая девочка — лет пяти или шести, с большими, серьёзными глазами и светлыми, как у Елены, волосами, заплетёнными в две тугие косички с белыми бантами. Она смотрела в объектив прямо и доверчиво, и в её взгляде было что-то такое, от чего у Веры сжалось сердце.

Елена писала медленно, тщательно выводя каждую букву. Рука её слегка дрожала — то ли от слабости, то ли от волнения. Иногда она останавливалась, поднимала глаза к фотографии, долго смотрела на неё, а потом продолжала писать.

— Дорогая моя, родная моя девочка, — шептала она вслух, и голос её был тихим, надтреснутым, но полным нежности. — Я знаю, что ты, наверное, никогда не прочтёшь это письмо. Что я, наверное, никогда не решусь его отправить. Но я должна написать. Должна сказать тебе то, что не успела сказать тогда, когда ты была рядом. Когда ты была маленькой и так нуждалась во мне. А меня не было.

Она замолчала, вытерла слезу, капнувшую на бумагу и размывшую чернила.

— Я была глупа. Безнадёжно, непроходимо глупа. Я думала, что моя жизнь — это танец. Что если я не стану великой балериной, если моё имя не

Елена снова замолчала. Пальцы её, сжимавшие перо, побелели.

— Ты была моим светом, а я этого не видела. Ты была моим спасением, а я была слишком занята погоней за призраком, за пустотой, за миражом. Ты тянулась ко мне, а я отворачивалась — к станку, к зеркалу, к музыке. Ты хотела, чтобы я просто побыла с тобой, а я говорила: «Потом, потом, мне надо репетировать». И это «потом» так и не наступило.

Она всхлипнула — впервые за всё время по-настоящему, не сдерживаясь. Плечи её затряслись.

— Прости меня. Прости, что меня не было рядом, когда я была тебе нужна. Прости, что я видела только себя и свои глупые, пустые мечты. Прости, что я не смогла быть тебе матерью — настоящей матерью, которая любит, заботится, защищает. Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Просто... просто я не умела показывать это. Не умела останавливаться и просто быть с тобой. И теперь, когда я наконец это поняла, — уже слишком поздно. Тебя нет рядом. И я не знаю, где ты. Не знаю, жива ли ты. Не знаю, думаешь ли ты обо мне хоть иногда.

Она отложила перо, закрыла лицо руками и замерла. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий.

Вера смотрела на фотографию девочки, и сердце её сжималось от необъяснимой, щемящей тоски. В этом ребёнке было что-то смутно, до боли знакомое — может быть, разрез глаз, может быть, линия подбородка, может быть, что-то неуловимое в выражении лица. Что-то, что она уже видела где-то. В ком-то, кого она хорошо знала. Но где? В ком? Она не могла вспомнить.

Видение растаяло, и Вера снова оказалась в серой пустоте. Перед ней стояла Елена — не молодая, не старая, а такая, какой она застыла в сером мире. В истлевшей одежде, с бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую, казалось, просвечивали кости. Глаза её были открыты, и в них стояли слёзы — первые слёзы за тысячи лет.

— Ты видела, — сказала она. Голос её был тихим, как шелест сухих листьев. — Ты видела мою жизнь. Мою боль. Моё самое страшное сожаление.

— Да, — выдохнула Вера, чувствуя, как по её собственным щекам текут слёзы. — Я видела.

— Это и есть моё Испытание. Бесконечное повторение одного и того же. Танец, который никогда не заканчивается и никогда не становится достаточно хорошим. Стремление к идеалу, который недостижим в принципе. И — самое страшное — осознание того, что я потеряла по-настоящему важное. Что я предала любовь ради пустоты.

— Что ты потеряла? — спросила Вера, хотя уже знала ответ.

— Её. — Елена закрыла глаза, и по щекам её покатились слёзы — медленно, тяжело, как капли расплавленного свинца. — Мою дочь. Мою маленькую девочку, которая так нуждалась во мне. А потом... и ту, кто пришёл после неё. Мою внучку. Я так и не увидела, как она выросла. Так и не узнала, какой она стала. Так и не сказала ей то, что должна была сказать.

Она открыла глаза и посмотрела на Веру с такой болью, что у той перехватило дыхание.

— Это и есть моё самое страшное наказание. Не серая пустота. Не застывшее время. Не отсутствие цвета и звука. А знание того, что я предала самое дорогое — любовь — ради того, что оказалось пылью и пеплом. И я не могу ничего исправить. Не могу вернуться. Не могу сказать ей всё это в лицо.

Вера шагнула к ней, взяла за ледяные, почти невесомые руки. Пальцы Елены были холодными, как у мертвеца, но Вера чувствовала слабое, едва уловимое биение жизни под кожей.

— Елена, посмотри на меня.

Та подняла глаза. В них была такая бездна страдания, что Вера едва не отшатнулась. Но устояла. Сжала её руки крепче.

— Твоя жизнь не была пылью. Слышишь? Не была. Твой танец — он прекрасен. Я видела его своими глазами. Он рассказывает историю, которую невозможно рассказать словами. Историю боли, любви, потери и надежды. Ты подарила миру красоту, даже если мир этого не оценил, даже если какие-то чиновники из Императорского театра поставили тебе штамп «недостаточно». Их мнение ничего не значит. Ничего.

Елена слушала, не отрывая от неё глаз.

— Но самое главное — ты любила. Пусть не так, как надо. Пусть невовремя. Пусть ты осознала это слишком поздно. Но ты любила. И эта любовь никуда не делась. Она здесь, в тебе. Она ждёт, когда ты её выпустишь.

— Я не знаю как, — прошептала Елена. Губы её дрожали. — Я не умею. Я всю жизнь только и делала, что запирала свои чувства внутри. Я не умею их выпускать.

— Просто скажи это. Не в письме, которое никто не прочтёт. Скажи здесь и сейчас. Вслух. В эту серую пустоту. То, что ты хотела сказать ей — своей дочери. И той, другой, которая пришла после. Скажи так, будто они слышат тебя. Прямо сейчас.

Елена молчала долго. Очень долго. Так долго, что Вера начала бояться — может, она не сможет, может, это испытание она провалит. Серая пустота вокруг них была неподвижной, мёртвой, давящей на уши своей абсолютной тишиной.

А потом Елена заговорила. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Но каждое слово было наполнено такой силой, такой концентрированной, выстраданной за тысячи лет болью и любовью, что серая пустота вокруг начала дрожать.

— Я люблю тебя, — прошептала она. Голос её, сначала слабый и неуверенный, начал набирать силу. — Я всегда тебя любила. С первого мгновения, когда взяла тебя на руки — такую маленькую, тёплую, беспомощную. Я любила тебя даже тогда, когда отворачивалась к станку. Даже тогда, когда говорила «потом». Даже тогда, когда меня не было рядом. Я любила тебя каждую секунду своей жалкой, никчёмной жизни. Просто я не умела показать это.

Серая пустота задрожала сильнее. Где-то вдалеке, в самой глубине серого мира, что-то отозвалось — тихим, почти неслышным эхом, похожим на далёкий звон колокольчика.

— Прости меня, — продолжала Елена, и слёзы текли по её щекам уже не останавливаясь. —

Елена замолчала. Тишина повисла в воздухе — густая, звенящая. А потом...

Серая пустота задрожала ещё сильнее. По ней пошли трещины — тонкие, светящиеся, как молнии. Где-то в самой глубине, в сердце серого мира, что-то начало меняться. Как будто её слова — её наконец-то произнесённые вслух слова — достигли цели. Как будто где-то там, за гранью миров, их кто-то услышал.

Елена открыла глаза и посмотрела на Веру. В её взгляде больше не было пустоты. В нём был покой. Тот самый покой, которого она не знала при жизни и не могла найти после смерти.

— Спасибо, — сказала она. Голос её был тихим, но твёрдым. — Ты помогла мне вспомнить, что на самом деле важно. Ты помогла мне сказать то, что я должна была сказать давным-давно. Я чувствую... я чувствую, что часть моей боли ушла. Что я наконец-то сделала шаг — крошечный, маленький шаг — к освобождению.

— Это ещё не конец, — ответила Вера, сжимая её руки. — Я пройду через всё. Я вытащу тебя отсюда. Я обещаю.

— Я знаю. — Елена улыбнулась — впервые по-настоящему, светло и печально одновременно. Улыбка осветила её измождённое лицо, и на мгновение Вера увидела в ней ту молодую, прекрасную балерину, которой она когда-то была. — Я знаю, что ты справишься. Потому что в тебе есть то, чего не было во мне. Ты умеешь любить. Несмотря ни на что. Даже когда больно. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что всё потеряно. Ты умеешь любить.

Она помолчала, а потом добавила — тихо, почти шёпотом, глядя Вере прямо в глаза:

— Когда ты встретишь ту, кого я любила... мою внучку... скажи ей. Скажи, что я всегда была с ней. Даже когда меня не было рядом. Скажи, что я любила её. Скажи, что я жалею о каждом мгновении, которое не провела с ней. Обещаешь?

— Обещаю, — выдохнула Вера. — Я найду её и передам твои слова. Клянусь.

Елена улыбнулась — впервые по-настоящему, светло и печально одновременно. Улыбка осветила её измождённое лицо, и на мгновение Вера увидела в ней ту молодую, прекрасную балерину, которой она когда-то была.

— Тогда иди, — сказала она. — Тебя ждут другие. Мария. Светлана. Они тоже заперты в своей боли. Помоги им, как помогла мне.

— Я вернусь за тобой, — твёрдо сказала Вера.

— Я знаю. Я буду ждать.

Видение начало таять. Серая мгла сгущалась, затягивая Веру, унося её прочь от Елены — к следующему испытанию, к следующей боли, к следующей истории. Но прежде чем всё исчезло, Вера услышала последние слова, произнесённые почти шёпотом, как дуновение ветра:

— Ты узнаешь её. Я знаю, что узнаешь. Она... она похожа на меня. Такая же упрямая. Такая же сильная. И такая же... потерянная. Помоги ей найти себя. Как ты помогла мне.

Серая мгла сомкнулась окончательно, и Вера полетела в пустоту. В голове билась только одна мысль: Елена знала что-то, чего не сказала. Что-то важное. Что-то, что касалось не только её, но и самой Веры. Или кого-то, кого Вера хорошо знала.

Кого?

Она пока не понимала. Но чувствовала — ответ где-то рядом. Ждёт её в конце этого бесконечного серого лабиринта.

Глава 33. Клетка страха

Серая мгла расступилась не сразу. Веру несло сквозь густую, вязкую пустоту, в которой не было ни верха, ни низа, ни направления. Она чувствовала, как холод пробирается под кожу, как давление сжимает грудь, мешая дышать. В ушах стоял звон — тонкий, пронзительный, как пение комара. А потом всё стихло.

Вера открыла глаза.

Она стояла посреди комнаты. Обычной, земной комнаты, от которой пахло деревом, выпечкой и чем-то ещё — сладким, молочным, детским. Этот запах она узнала бы из тысячи. Так пахнут младенцы.

Комната была небольшой, но уютной. Светлые обои в мелкий цветочек, деревянная кроватка с резными бортиками, застеленная мягким розовым одеяльцем. Над кроваткой висел мобиль — бумажные птички, которые медленно кружились от сквозняка из приоткрытого окна. На полу лежал пушистый ковёр, на котором были разбросаны игрушки: тряпичная кукла с вышитым лицом, деревянные кубики с буквами, плюшевый медведь с оторванным ухом. У стены стоял комод, на нём — фотография в простой рамке. Молодая женщина с тёмными, почти чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу, держала на руках крошечного младенца, завёрнутого в белое кружевное одеяльце. Женщина смотрела на ребёнка с такой любовью, с таким обожанием, что у Веры защемило сердце.

Мария.

Она сидела в кресле-качалке у окна, и в руках у неё был именно тот младенец с фотографии — крошечная девочка с тёмным пушком на голове и пухлыми щёчками. Мария кормила её грудью, тихо напевая колыбельную без слов. Свет из окна падал на её лицо, делая его сияющим. В этом свете она казалась не просто красивой — она казалась святой. Мадонной с младенцем, сошедшей с полотен старых мастеров.

Вера замерла у двери, боясь пошевелиться. Она не хотела нарушать эту идиллию. Не хотела видеть, что будет дальше. Потому что она уже знала — дальше будет боль.

Мария закончила кормить, подняла малышку вертикально, прижала к плечу и начала легонько похлопывать по спинке. Девочка срыгнула, и Мария улыбнулась — такой тёплой, счастливой улыбкой, что Вера почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Умница моя, — прошептала Мария, целуя младенца в макушку. — Мамина радость. Мамино счастье.

Она встала, подошла к кроватке и осторожно, почти благоговейно, уложила девочку на розовое одеяльце. Поправила кружевной воротничок, подоткнула одеяльце со всех сторон, поцеловала крошечные пальчики. Малышка завозилась, что-то загулила во сне, и Мария замерла, прижав палец к губам, будто боялась разбудить её даже дыханием.

Вера смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри нарастает тревога. Слишком тихо. Слишком мирно. Слишком идеально. Она знала, что в историях

И она рухнула.

Видение дрогнуло, цвета поблекли, и Вера оказалась в той же комнате, но теперь она выглядела иначе. Обои потемнели, будто выцвели от времени и горя. Мобиль над кроваткой висел неподвижно — птички замерли, как мёртвые. Игрушки были убраны в угол, словно к ним больше не прикасались. А кроватка... кроватка была пуста.

Мария сидела на полу, привалившись спиной к стене. Она была босая, в измятой ночной рубашке, с растрёпанными волосами. Лицо её опухло от слёз, глаза покраснели, губы потрескались. Она смотрела на пустую кроватку и раскачивалась вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник.

— Анечка, — шептала она. — Анечка, Анечка, Анечка...

Имя звучало как молитва. Как заклинание. Как проклятие.

Вера подошла ближе, хотя каждая клетка её тела кричала: «Не смотри! Отвернись! Уходи!» Но она не могла. Она должна была видеть. Должна была понять. Должна была пройти через эту боль вместе с Марией, чтобы помочь ей освободиться.

На комоде, рядом с фотографией счастливой матери с младенцем, лежал листок бумаги. Вера подошла, взяла его дрожащими руками. Это было медицинское заключение, написанное сухим, казённым языком. «Острая респираторная инфекция... осложнения... отёк лёгких... летальный исход...» Дата. Подпись врача. Печать.

Вера опустила листок. Руки её дрожали. Она посмотрела на Марию, которая всё так же раскачивалась на полу, шепча имя своей умершей дочери, и почувствовала, как внутри что-то обрывается.

Она не могла представить эту боль. Не могла даже вообразить, каково это — держать на руках своего ребёнка, чувствовать его тепло, его дыхание, его сердцебиение, а потом... потом потерять. Навсегда. Безвозвратно. Так, что ничего нельзя исправить.

Видение снова изменилось.

Теперь это была та же комната, но прошло, судя по всему, много лет. Обои совсем выцвели, кое-где отошли от стен. Кроватка исчезла — на её месте стоял старый сундук. Мария сидела за столом и писала письмо. Она была старше — на лице появились морщины, в волосах пробивалась седина, но глаза... глаза остались теми же. Глазами матери, потерявшей ребёнка и так и не сумевшей смириться с этой потерей.

Рядом с ней на столе стояла та самая фотография — Мария с крошечной Анечкой на руках. Только теперь она была вставлена в двойную рамку. Во второй половинке была другая фотография — девочка постарше, лет трёх или четырёх, с тёмными кудряшками и серьёзными глазами. Она не была Анечкой. Это был другой ребёнок.

Мария писала письмо. Её рука двигалась медленно, неуверенно, будто каждое слово давалось с трудом.

— Дорогая моя, родная моя девочка, — шептала она. — Я пишу тебе это письмо и не знаю, прочтёшь ли ты его когда-нибудь. Не знаю, захочешь ли ты вообще что-то знать обо мне после всего, что я сделала. После того, как я не смогла быть тебе настоящей матерью.

Она замолчала, вытерла слезу.

— Когда умерла Анечка... твоя сестра, которую ты никогда не знала... я думала, что моя жизнь кончилась. Я не могла дышать, не могла есть, не могла спать. Я хотела умереть. Каждую ночь я ложилась спать и молилась, чтобы не проснуться. Но я просыпалась. Снова и снова. И каждый раз, открывая глаза, я понимала, что её больше нет.

Мария всхлипнула, прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдания.

— А потом появилась ты. Мой второй шанс. Моя надежда. И я... я не смогла. Я так боялась потерять тебя, как потеряла её, что не позволяла себе любить тебя по-настоящему. Я была холодной, отстранённой, вечно занятой. Я кормила тебя, одевала, укладывала спать — но я не обнимала тебя. Не целовала. Не говорила, что люблю. Я думала: если я не привяжусь к тебе слишком сильно, то, когда ты уйдёшь — а все уходят, все покидают меня, — я смогу это пережить.

Она покачала головой, горько усмехнулась.

— Глупая. Какая же я глупая. Ты всё равно ушла. Ты выросла и ушла, потому что я сама вытолкнула тебя. Своим холодом. Своим страхом. Своей неспособностью любить. И теперь я сижу здесь одна, в пустой квартире, и пишу письмо, которое никогда не отправлю.

Мария отложила перо, закрыла лицо руками и зарыдала — громко, отчаянно, в голос. Так, как не плакала, наверное, со дня смерти Анечки.

Вера стояла, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Она смотрела на эту женщину — сломленную, опустошённую, потерявшую сначала одного ребёнка, а потом и второго, — и чувствовала, как внутри разрастается пустота.

Вот он, ад Марии. Не серая пустота серого мира. Не бесконечное повторение одного и того же дня. Её ад — это страх. Парализующий, всепоглощающий страх потери, который не позволяет любить. Это клетка, которую она сама построила вокруг своего сердца после смерти Анечки — чтобы защититься от новой боли. Но клетка, которая должна была защищать, стала тюрьмой. Она заперла Марию в одиночестве, лишила её способности радоваться, любить, быть счастливой. Она отняла у неё второго ребёнка — не физически, но эмоционально. И теперь Мария заперта в этой клетке навечно, даже после смерти.

Видение растаяло, и Вера снова оказалась в серой пустоте. Перед ней стояла Мария — не молодая, не старая, а такая, какой она застыла в сером мире. В истлевшей одежде, с бледной, почти прозрачной кожей.

Вера опустилась рядом с ней на колени. Прямо на серую, холодную землю.

— Мария, — позвала она тихо.

Женщина не пошевелилась.

— Мария, я знаю, что ты меня слышишь. Я видела твою жизнь. Твою боль. Твой страх.

Медленно, очень медленно, голова Марии повернулась. Её глаза — пустые, как у куклы, — встретились с глазами Веры.

— Ты не можешь мне помочь, — прошептала она. Голос её был тихим, скрипучим, как несмазанная дверь. — Никто не может.

— Могу, — твёрдо сказала Вера. — Я помогла Елене. И тебе помогу.

— Елена... — Мария покачала головой. — У неё была другая боль. Она потеряла себя в танце. А я... я потеряла всё. Мою Анечку. Мою вторую дочь. Саму себя.

— Ты не потеряла себя, Мария. Ты просто... спряталась. Построила стену вокруг своего сердца, чтобы больше никогда не чувствовать боли. Но за этой стеной ты заперла не только боль. Ты заперла и любовь.

— Я не умею любить, — прошептала Мария. — Я разучилась. Когда Анечка умерла, что-то сломалось во мне. Навсегда. Я смотрела на свою вторую дочь

— Но она не умерла, — мягко сказала Вера. — Она выросла. Она жива. Где-то там, за пределами этого серого мира, она живёт своей жизнью. И она, возможно, даже не знает, почему её мать была такой холодной. Почему не обнимала её, не целовала, не говорила, что любит. Она, возможно, думает, что ты её не любила.

— Я любила! — вскрикнула Мария, и в её пустых глазах впервые за тысячи лет вспыхнула жизнь. — Я любила её! Больше всего на свете! Просто... просто я боялась. Боялась, что если я позволю себе любить её в полную силу, то, когда я её потеряю — а я была уверена, что потеряю, потому что все, кого я люблю, умирают, — я не переживу этого. Я боялась, что сломаюсь окончательно.

— Но ты уже сломалась, — тихо сказала Вера. — Ты сломалась в тот момент, когда решила, что лучше не любить вообще, чем любить и потерять. И этот страх — он запер тебя здесь, в этой серой пустоте. На тысячи лет.

Мария смотрела на неё, и по её щекам текли слёзы — первые за тысячи лет. Они были не прозрачными, а серыми, как всё вокруг, но они были настоящими.

— Что мне делать? — прошептала она. — Я не знаю, как выбраться. Я не знаю, как снова научиться любить. Я забыла.

— Ты не забыла, — Вера взяла её ледяные руки в свои. — Любовь не исчезает. Она просто... засыпает. Прячется глубоко внутри, под слоями боли и страха. Но она всё ещё там. Вспомни.

— Я не могу.

— Можешь. Закрой глаза. Вспомни Анечку. Не её смерть. Её жизнь. Вспомни, как она пахла. Как она улыбалась тебе беззубым ртом. Как сжимала твой палец крошечной ладошкой.

Мария закрыла глаза. Лицо её исказилось от боли, но она не открывала их.

— Она... она пахла молоком и чем-то сладким, — прошептала она. — У неё были такие крошечные пальчики... и ямочки на щёчках... и когда она смеялась, у неё морщился носик...

— Хорошо, — мягко сказала Вера. — А теперь вспомни свою вторую дочь. Ту, которая выжила. Ту, которая выросла.

Мария всхлипнула.

— Она... она была другой. Не такой, как Анечка. Более серьёзной. Она редко улыбалась. Я думала, это потому, что я плохая мать. Что я не могу дать ей то, что давала Анечке.

— Ты давала ей то, что могла, — сказала Вера. — Ты кормила её, одевала, защищала. Ты была рядом — физически. А теперь... теперь попробуй сказать ей то, что не смогла сказать тогда. Не в письме, которое она никогда не прочтёт. Здесь и сейчас. Вслух.

Мария молчала долго. Так долго, что Вера начала бояться, что она не сможет. Что её страх сильнее её любви.

А потом она заговорила. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Но с каждым словом голос её становился всё громче, всё увереннее.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что я была холодной. Прости, что не обнимала тебя, когда ты плакала. Прости, что не целовала тебя перед сном. Прости, что не говорила, что люблю тебя. Я любила. Я всегда любила. Просто... просто я так боялась тебя потерять, что запретила себе чувствовать. Я думала, что если я не буду чувствовать, то мне не будет больно. Но мне было больно. Каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение, когда я смотрела на тебя и не могла заставить себя протянуть руку и просто... обнять.

Она всхлипнула, сжала руки Веры так сильно, что той стало почти больно.

— Я люблю тебя, — сказала Мария громко, отчётливо, чеканя каждое слово. — Слышишь? Я люблю тебя! Ты — моя дочь. Моя кровь. Моя жизнь. И я жалею о каждом дне, который провела в страхе, вместо того чтобы просто быть с тобой. Прости меня. Прости, если сможешь.

Серая пустота вокруг них задрожала. По ней пошли трещины — тонкие, светящиеся, как паутина. Где-то в самой глубине серого мира что-то отозвалось — тихим, почти неслышным эхом, похожим на детский смех.

Мария открыла глаза и посмотрела на Веру. В её взгляде больше не было пустоты. В нём была боль — но также и надежда. И что-то ещё. Что-то, похожее на освобождение.

— Спасибо, — выдохнула она. — Ты помогла мне вспомнить.

— Это ещё не конец, — ответила Вера, сжимая её руки в ответ. — Я вернусь за тобой. Обещаю.

— Я знаю. — Мария улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была улыбка. — Иди.

Видение начало таять. Серая мгла сгущалась, затягивая Веру. Тьма сомкнулась вокруг неё, унося к последнему испытанию. К самой опасной боли. К ярости Светланы.

Глава 34. Зеркало ярости

Переход был мгновенным и жестоким.

Никакой мягкой дымки, никакого постепенного проявления образов. Веру словно швырнули в ледяную воду — она задохнулась, закашлялась, и когда открыла глаза, то обнаружила себя стоящей посреди абсолютной тьмы. Не серой — чёрной. Густой, вязкой, осязаемой. Она давила на плечи, на грудь, на голову. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух здесь был пропитан свинцом.

А потом тьма взорвалась криком.

Это был не просто крик. Это был вопль такой силы, такой чистой, незамутнённой ярости, что Вера физически почувствовала, как он врезается в неё, отбрасывает назад, прижимает к невидимой стене. Она зажала уши руками, но крик проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости — прямо в мозг, в самую душу.

— НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ!

Голос был женским. Сорванным, хриплым, обезумевшим. Он повторял это слово снова и снова, как заклинание, как проклятие, как единственную молитву, которая у неё осталась.

Тьма начала расступаться — медленно, неохотно, будто не хотела показывать то, что скрывала. Вера увидела комнату. Маленькую, тёмную, с низким потолком и единственным окном, забранным ржавой решёткой. Стены были голыми, каменными, покрытыми потёками сырости и чем-то ещё — тёмным, бурым, похожим на засохшую кровь. Пол был земляным, утрамбованным, холодным. В углу лежал ворох грязного тряпья, служивший, видимо, постелью. Рядом стояло помятое жестяное ведро. Больше в комнате ничего не было.

А в центре, на коленях, стояла женщина.

Светлана.

Вера с трудом узнала её. Та рыжая, с веснушками, которая в сером мире смотрела

Её рыжие волосы, когда-то, наверное, красивые и густые, теперь висели спутанными космами, свалявшимися в колтуны. Лицо было осунувшимся, измождённым, с заострившимися скулами и глубоко запавшими глазами. На ней была рваная, грязная рубаха, сквозь прорехи которой виднелось тело — худое, измождённое, покрытое синяками, ссадинами, шрамами. Старыми и свежими. Запястья были стёрты до крови — видимо, от верёвок или кандалов.

Но самое страшное было в её глазах.

Они горели. Не фиолетовым, как у Кейроса, не красным, как у Кровавых. Они горели безумным, всепожирающим огнём ярости. Такой чистой, такой концентрированной, что, казалось, она могла испепелить всё вокруг одним взглядом.

Светлана стояла на коленях, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и выкрикивала своё бесконечное «НЕНАВИЖУ» в пустоту. Снова и снова. Как заведённый механизм. Как сломанная пластинка.

Вера сделала шаг вперёд — и тут же пожалела об этом.

Светлана резко повернула голову и уставилась прямо на неё. Её горящие глаза впились в Веру, как раскалённые гвозди.

— Ты! — выдохнула она, и в этом слове было столько яда, столько ненависти, что Вера отшатнулась. — Ты пришла смотреть на меня? Пришла наслаждаться моими муками? Как все они?!

— Нет, — Вера заставила себя говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я пришла помочь.

— ПОМОЧЬ?! — Светлана расхохоталась — жутким, лающим смехом, от которого мороз пробежал по коже. — Мне уже «помогли»! Смотри!

Она рванула ворот рубахи, обнажая грудь и живот. Вера ахнула. Всё её тело — от ключиц до бёдер — было покрыто шрамами. Старыми, белёсыми, и свежими, ещё розовыми. Порезы, ожоги, следы от ударов. Её кожа была похожа на карту боли — каждый шрам рассказывал свою историю, и каждая история была о том, как её мучили.

— Это сделали люди! — выкрикнула Светлана, и в голосе её звенела сталь. — Люди, которых я любила! Которым я верила! Мой муж! Моя семья! Они продали меня, как скотину! Заперли здесь! Годами! ГОДАМИ!

Видение вокруг Веры начало меняться. Стены комнаты стали прозрачными, и сквозь них проступили образы — обрывочные, рваные, как старые фотографии.

Молодая рыжеволосая девушка, почти ребёнок, стоит у алтаря рядом с мужчиной вдвое старше неё. Её лицо бледно, глаза опущены. Она не смотрит на жениха. Она смотрит в пол.

Та же девушка, теперь уже женщина, сидит за столом в большой, богато обставленной комнате. Напротив неё — муж, тот самый, с холодными, жестокими глазами. Он что-то говорит ей, тычет пальцем в бумаги. Она кивает, не поднимая глаз. На скуле у неё свежий синяк.

Ночь. Та же комната. Муж врывается в дверь, пьяный, разъярённый. Он хватает Светлану за волосы, тащит по полу. Она кричит, молит о пощаде. Он бьёт её — кулаком, ногой, чем-то тяжёлым. Кровь на полу, на стенах, на его руках.

Подвал. Тот самый, в котором сейчас стоит Вера. Светлану, избитую, окровавленную, вталкивают внутрь. Дверь захлопывается. Лязгает засов. Тишина. И потом — крик. Тот самый крик, который Вера слышала в начале.

Образы исчезли так же внезапно, как появились. Вера снова стояла в камере, напротив Светланы, которая смотрела на неё горящими глазами.

— Видела?! — выплюнула она. — Видела, что они со мной сделали?! Годами! Я сидела здесь годами! В темноте! В холоде! В грязи! Они приходили, только чтобы избить меня! Изнасиловать! Унизить! И никто — НИКТО — не пришёл на помощь!

— Мне жаль, — прошептала Вера. — Мне так жаль, Светлана.

— ЖАЛЬ?! — она снова расхохоталась. — Твоя жалость мне не нужна! Мне нужна была помощь тогда! Когда я кричала, и никто не слышал! Когда я умирала, и всем было плевать! Где была твоя жалость тогда?!

— Меня там не было, — тихо сказала Вера. — Я не могла тебе помочь. Но сейчас я здесь. И я хочу вытащить тебя отсюда.

— ВЫТАЩИТЬ?! — Светлана вскочила на ноги. Движения её были резкими, дёргаными, как у загнанного зверя. — Куда вытащить?! В тот мир, где меня снова запрут? Снова будут бить? Снова будут насиловать?! НЕТ!

Она бросилась на Веру.

Вера не успела отшатнуться. Руки Светланы — худые, но невероятно сильные — сомкнулись на её горле. Она прижала Веру к стене, нависая над ней, и её горящие глаза были в нескольких сантиметрах.

— Ты такая же, как они! — шипела Светлана, сжимая пальцы. — Ты пришла, чтобы использовать меня! Чтобы забрать мою силу! Мою боль! Мою ярость! Но я не отдам! Слышишь?! НЕ ОТДАМ!

Перед глазами Веры поплыли тёмные круги. Она пыталась оторвать руки Светланы от своего горла, но та держала мёртвой хваткой. Воздух заканчивался. Лёгкие горели огнём.

— Светлана... — прохрипела она. — Я... не враг...

— ВСЕ ВРАГИ! — закричала Светлана ей в лицо. — Все, кто приходил ко мне, были врагами! Все хотели только одного — сломать меня! Уничтожить! Но я не сломалась! Слышишь?! Я стала сильнее! Моя ненависть сделала меня сильнее!

Вера чувствовала, как сознание ускользает. Краем гаснущего разума она вдруг поняла: вот он, ад Светланы. Не серая пустота. Не бесконечное повторение боли. Её ад — это ярость. Всепоглощающая, испепеляющая ярость, которая стала её единственной защитой, её единственным оружием, её единственным смыслом существования. Она держалась за неё так крепко, потому что боялась: если она отпустит ярость, у неё не останется ничего. Она станет снова уязвимой. Снова жертвой.

И Вера поняла ещё кое-что. Светлана не просто нападала на неё. Она проверяла её. Как Кейрос проверял саму Веру — болью, унижением, страхом. Светлана хотела увидеть: сломается Вера или нет. Ответит ли она яростью на ярость, насилием на насилие. Станет ли она таким же мучителем, как те, кто сломал саму Светлану.

Вера перестала бороться.

Она обмякла в руках Светланы, позволила себе повиснуть, как тряпичная кукла. И когда Светлана, удивлённая, чуть ослабила хватку, Вера прошептала:

— Бей.

— Что? — Светлана замерла.

— Бей меня, — повторила Вера, глядя ей прямо в глаза. — Если тебе станет легче — бей. Я не буду сопротивляться. Я не отвечу. Я не причиню тебе вреда.

Светлана смотрела на неё, и в её горящих глазах мелькнуло что-то новое. Недоумение. Растерянность.

— Ты... ты не боишься?

— Боюсь, — честно ответила Вера. — Очень боюсь. Но я не буду бороться с тобой. Потому

— Ты?! — Светлана отшатнулась, отпуская её горло. — Что ты знаешь о моей боли?! Ты не сидела в этой яме годами! Тебя не били! Не насиловали! Не ломали!

— Нет, — согласилась Вера, жадно хватая ртом воздух. — Меня не били. Не насиловали. Не запирали в подвале. Но меня ломали. По-другому. Меня заставляли чувствовать себя ничтожеством. Вещью. Игрушкой. Я думала, что люблю человека, а он использовал меня. Он врал мне. Он заставил меня поверить, что я — его спасение, а сам... сам просто питался моей энергией.

Светлана молчала. Её горящие глаза буравили Веру, но хватка на горле ослабла.

— Я тоже чувствовала ярость, — продолжала Вера. — Когда узнала правду. Мне хотелось крушить, ломать, убивать. Я хотела причинить ему такую же боль, какую он причинил мне. Но я поняла: если я это сделаю, я стану такой же, как он. Моя ярость сожрёт меня изнутри. Она не сделает меня сильнее — она сделает меня чудовищем.

— Моя ярость — это всё, что у меня есть, — прошептала Светлана. Голос её вдруг стал тихим, почти жалобным. — Если я отпущу её... я останусь ни с чем. Я снова стану слабой. Снова стану жертвой.

— Нет, — Вера покачала головой. — Ты станешь свободной. Ярость — это не сила, Светлана. Это тюрьма. Такая же, как этот подвал. Ты думаешь, что она защищает тебя, но на самом деле она держит тебя здесь. Не даёт тебе выйти. Не даёт тебе жить.

Светлана опустилась на колени. Прямо на холодный земляной пол. Плечи её затряслись.

— Я не знаю, как... — прошептала она. — Я не знаю, как жить без неё. Она — всё, что у меня есть. Всё, что осталось.

— Это не так, — Вера опустилась рядом с ней, взяла её за руки. Они были ледяными, грубыми, покрытыми шрамами. — В тебе осталась не только ярость. В тебе осталась ты. Та девочка, которая когда-то верила в любовь. Которая хотела быть счастливой. Которая мечтала. Она всё ещё там, глубоко внутри. Просто ты так долго прятала её за яростью, что забыла о ней.

Светлана подняла на неё глаза. В них больше не было того безумного, испепеляющего огня. В них стояли слёзы — первые за много лет.

— Я боюсь, — прошептала она. — Я так боюсь снова стать уязвимой. Снова почувствовать боль.

— Боль будет, — честно сказала Вера. — Всегда будет. Но будет и другое. Радость. Нежность. Любовь. Если ты позволишь себе чувствовать не только ярость, ты сможешь почувствовать и их.

Светлана молчала долго. Очень долго. Вера чувствовала, как дрожат её руки, как по ним пробегают судороги — будто внутри неё боролись две силы. Ярость, которая не хотела отпускать свою жертву. И что-то другое — слабое, едва живое, но настоящее. Желание освободиться.

А потом Светлана закричала.

Это был не тот крик, полный ненависти, который Вера слышала в начале. Это был крик боли. Чистой, незамутнённой, выходящей наружу после тысяч лет заточения. Светлана кричала, запрокинув голову, и слёзы текли по её щекам, смывая грязь, смывая кровь, смывая ярость.

— Я НЕНАВИЖУ ИХ! — кричала она. — Я НЕНАВИЖУ ТО, ЧТО ОНИ СО МНОЙ СДЕЛАЛИ! Я НЕНАВИЖУ ЭТУ КЛЕТКУ! Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ ЗА ТО, ЧТО ПОЗВОЛИЛА ИМ СЛОМАТЬ МЕНЯ!

Она кричала и кричала, и с каждым криком из неё выходило что-то чёрное, густое, ядовитое. Стены камеры дрожали. С потолка сыпалась земля. Воздух вибрировал от напряжения.

А потом крик оборвался.

Светлана замолчала, тяжело дыша, и посмотрела на Веру. Глаза её были красными от слёз, опухшими, но в них больше не было безумия. В них была боль. И — впервые — покой.

— Спасибо, — выдохнула она. — Ты... ты помогла мне. Ты не ответила на мою ярость яростью. Ты не стала меня ломать. Ты просто... была рядом.

— Ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом, — сказала Вера. — Не чтобы использовать тебя. Не чтобы ломать. Просто чтобы быть.

Светлана улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была улыбка. Первая за тысячи лет.

— Я хочу выйти отсюда, — сказала она. — Я хочу увидеть свет. Я хочу... я хочу снова почувствовать, что значит жить.

— Ты выйдешь, — пообещала Вера. — Я вернусь за тобой. За всеми вами.

— Я буду ждать.

Видение начало таять. Стены камеры растворялись, превращаясь в серую мглу. Светлана, всё ещё стоящая на коленях, подняла руку и помахала Вере — слабо, неуверенно, но с надеждой.

— Когда ты встретишь тех, кто причинил мне боль... — сказала она напоследок, и в голосе её мелькнула тень прежней ярости, — ...скажи им, что я их не простила. Но я больше не держусь за ненависть. Я отпускаю её. Я отпускаю их. Я выбираю свободу.

— Я скажу, — пообещала Вера. — Если встречу.

Серая мгла сомкнулась вокруг неё, унося прочь от Светланы. Но в груди у Веры теперь горело что-то новое. Не страх. Не боль. Понимание.

Она прошла через три ада. Ад сожаления Елены. Ад страха Марии. Ад ярости Светланы. Она прожила их боль, их потери, их отчаяние. И она выжила. Не сломалась. Не стала такой, как они.

Теперь осталось последнее. Сердце серого мира. То, ради чего она сюда пришла.

Вера закрыла глаза и позволила мгле нести её дальше — в самую глубину, в самое ядро этой бесконечной, высасывающей душу пустоты. Она была готова.

Глава 35. Там, где заканчивается время

Серая мгла больше не несла Веру — она держала её подвешенной в пустоте, как муху в янтаре. Не было ни верха, ни низа, ни направления. Только бесконечная, всепоглощающая серость, которая давила на глаза, на уши, на саму душу. Вера попыталась пошевелиться — и не смогла. Тело не слушалось. Оно стало чужим, ватным, невесомым и одновременно невероятно тяжёлым. Она попыталась закричать — но звук умер, не родившись. Тишина здесь была абсолютной. Такой глубокой, что Вера слышала только биение собственного сердца — медленное, глухое, как удары похоронного колокола.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

С каждым ударом что-то уходило из неё. Не кровь, не воздух — что-то более важное. Жизненная сила. Энергия. Душа. Серая пустота пила её, медленно, как паук высасывает муху, оставляя

Так вот как это происходит, — подумала она отстранённо, будто со стороны. Так они все здесь оказались. Пустота высасывает всё, оставляя только самое сильное. У Елены — сожаление. У Марии — страх. У Светланы — ярость. А у меня...

Она не успела додумать.

Где-то в глубине — если здесь вообще можно было говорить о глубине, о пространстве, о направлениях — что-то шевельнулось. Огромное. Древнее. Живое. Вера почувствовала это не зрением, не слухом — чем-то более глубоким, первобытным. Тем, что было в ней ещё до того, как она стала человеком. Инстинкт. Самый древний страх, зашитый в подкорку первым живым существам: ты не одна. Здесь что-то есть. И оно смотрит на тебя.

Вера попыталась повернуть голову — и не смогла. Попыталась открыть рот — губы не слушались. Она была полностью парализована, заперта в собственном теле, как в гробу. И это что-то приближалось.

Сначала она почувствовала холод. Не тот, что бывает от мороза или ледяной воды. Этот холод шёл изнутри — из самого сердца пустоты. Он не замораживал кожу — он замораживал мысли, чувства, воспоминания. Вера почувствовала, как что-то внутри неё начинает цепенеть. Сначала страх — он исчез, оставив после себя равнодушную пустоту. Потом любовь — лицо Кейроса, которое она держала в памяти, поблекло, стало серым, незнакомым. Потом надежда — мысль о спасении Елены, Марии, Светланы показалась глупой, детской, ненужной.

Зачем? — подумала она. Зачем бороться? Зачем страдать? Можно просто... остановиться. Перестать быть. Здесь так тихо. Так спокойно. Так... никак.

И это «никак» было самым соблазнительным, что она когда-либо чувствовала.

А потом она увидела его.

Сердце серого мира.

Оно появилось из пустоты — или пустота сгустилась вокруг него, приняв форму. Огромное, размером с гору, оно висело в серой мгле, пульсируя медленно, как сердце умирающего великана. Оно было сделано не из плоти, не из камня, не из энергии — из самой серости. Из чистой, концентрированной пустоты, которая обрела форму и волю.

Оно было живым.

Вера чувствовала его взгляд — хотя у него не было глаз. Чувствовала его голод — хотя у него не было рта. Чувствовала его древность — оно было здесь всегда, с самого начала времён, ещё до того, как Кейрос создал свой портал, до того, как появились первые люди, до того, как зажглись первые звёзды. Оно было самой смертью. Медленной, незаметной, той, что подкрадывается исподволь, высасывая краски, звуки, чувства, оставляя только серую, равнодушную пустоту.

И оно говорило с ней.

Не словами. Образами. Ощущениями. Оно вкладывало свои мысли прямо в её угасающее сознание, и Вера не могла отгородиться от них.

ЗАЧЕМ ТЫ БОРЕШЬСЯ?

Вопрос был простым, но в нём была вся тяжесть тысячелетий. Вся бессмысленность существования. Вся тщетность любых усилий.

ЗАЧЕМ ТЫ СТРАДАЕШЬ? ЗАЧЕМ ТЫ ЛЮБИШЬ? ЗАЧЕМ ТЫ НАДЕЕШЬСЯ? ВСЁ ЭТО — ПЫЛЬ. ВСЁ ЭТО — ПУСТОТА. В КОНЦЕ ВСЕХ ЖДЁТ ТОЛЬКО Я. ТИШИНА. ПОКОЙ. НИЧТО.

Вера чувствовала, как эти слова — или то, что заменяло слова этой древней сущности, — проникают в неё, как холодная вода просачивается сквозь трещины в корабле. Они были такими... правильными. Такими логичными. Действительно, зачем бороться? Зачем страдать? В конце всех ждёт смерть. Всех ждёт пустота. Все усилия — пыль. Вся любовь — иллюзия. Вся надежда — самообман.

ОСТАНЬСЯ, — продолжало Сердце. ОСТАНЬСЯ ЗДЕСЬ. СО МНОЙ. ТЕБЕ НЕ БУДЕТ БОЛЬНО. ТЕБЕ НЕ БУДЕТ СТРАШНО. ТЕБЕ НЕ БУДЕТ... НИКАК.

Это «никак» было таким соблазнительным. Таким... лёгким. Вера представила: больше никогда не чувствовать боли. Никогда не бояться. Никогда не разочаровываться. Никогда не терять. Просто... перестать быть. Раствориться в этой серой бесконечности, стать её частью. Забыть всё. Кейроса. Его ложь. Его любовь. Елену. Марию. Светлану. Риана. Любу. Надю. Лиру. Всех. Забыть себя.

Это так легко, — подумала она. Так просто. Просто... отпустить.

И она почти отпустила.

Почти позволила серой пустоте поглотить её. Почти сдалась этому древнему, всезнающему, такому убедительному голосу. Её сознание уже начало расплываться, терять очертания, смешиваться с серостью.

Но что-то удержало её.

Тонкая, едва заметная нить. Слабая пульсация где-то на грани восприятия. Вера сосредоточилась на ней — из последних сил, из последних остатков воли. Пульсация была знакомой. Ритмичной. Живой.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Сердце. Не её собственное — другое. Она знала это сердцебиение. Оно снилось ей ночами. Она слышала его, прижимаясь ухом к его груди после их безумных, жестоких, прекрасных ночей.

Кейрос.

Знак на её руке — тот самый, который почти исчез, который она считала умирающим, — вспыхнул. Слабо, едва заметно, но он горел. Фиолетовым. Цветом жизни. Цветом любви. Цветом надежды.

И вместе с этой вспышкой в Веру хлынули образы. Не из серого мира — извне. Из того мира, который она оставила, шагнув в портал.

Она увидела Кейроса.

Он стоял в хранилище — там же, где она оставила его, — но как он изменился! Его всегда прямая, гордая фигура сгорбилась, чёрные одежды, которые всегда струились как дым, висели на нём бесформенным мешком — он похудел, иссох, превратился в тень самого себя. Кожа его, всегда тёмная, с серебристыми искрами, теперь была серой, тусклой, как пепел. Глаза — те самые фиолетовые солнца, в которых Вера тонула, — потускнели, превратились в два угасающих уголька. Он был похож на умирающую звезду — ту, что когда-то сияла ярче всех, а теперь догорает, отдавая последнее тепло.

Он держал руки над алтарём — тем самым, где Вера вошла в портал, — и с его пальцев стекала энергия. Не фиолетовая, как раньше. Тусклая, почти прозрачная, с едва заметным оттенком жизни. Он отдавал себя. Свою силу. Свою сущность. Свою жизнь. Всё, что у него осталось, — он вливал в портал, в знак на руке Веры, в неё саму.

Его губы шевелились. Вера не слышала слов, но она знала, что он шепчет.

«Держись. Держись, моя Вера. Я с тобой. Я всегда с тобой. Возьми всё, что у меня есть. Только вернись. Только живи».

По его щеке скатилась слеза — первая, которую Вера видела у него за всё время, что они были вместе. Она была не фиолетовой, не светящейся — обычной, прозрачной, человеческой. Он отдавал свою древнюю силу, свою сущность Древнего, свою связь с космосом и временем — всё, чтобы она жила.

«Я не

Вера закричала.

Глава 36. Последний крик

Это был беззвучный крик — в серой пустоте не было звуков, — но он разорвал тишину. Разорвал оцепенение. Разорвал чары Сердца.

НЕТ! — кричала она всем своим существом. Я НЕ СДАМСЯ! Я НЕ ОСТАНУСЬ ЗДЕСЬ! Я НУЖНА ЕМУ! Я НУЖНА ИМ ВСЕМ!

Серая пустота задрожала. Сердце — огромное, древнее, всезнающее — впервые за тысячи лет почувствовало что-то похожее на удивление. Оно не понимало. Оно не могло понять. Любовь? Жертва? Надежда? Это были чуждые ему понятия. Оно знало только пустоту. Только конец. Только «никак».

ЗАЧЕМ? — снова спросило оно, и в этом вопросе было искреннее непонимание. ЗАЧЕМ ТЫ ВЫБИРАЕШЬ БОЛЬ? ЗАЧЕМ ТЫ ВЫБИРАЕШЬ СТРАДАНИЕ? ЗАЧЕМ ТЫ ВЫБИРАЕШЬ ЖИЗНЬ, ЕСЛИ В КОНЦЕ ВСЁ РАВНО БУДЕТ СМЕРТЬ?

— Потому что, — ответила Вера, и голос её — беззвучный, но полный силы — разнёсся по серой пустоте, — жизнь — это не конец. Жизнь — это то, что происходит до. Каждое мгновение. Каждый вдох. Каждая улыбка. Каждая слеза. Каждое «люблю». Да, в конце будет смерть. Будет пустота. Будет «никак». Но до этого — будет жизнь. И она стоит того, чтобы за неё бороться.

Сердце молчало. Оно не понимало. Но оно чувствовало. Что-то новое. Что-то, чего не было в нём с самого начала времён. Сомнение.

А Вера продолжала:

— Ты говоришь, что всё — пыль. Что любовь — иллюзия. Что надежда — самообман. Но посмотри на меня. Я здесь. Я жива. Я чувствую. Я люблю. И этого достаточно. Этого больше, чем достаточно. Потому что пока я чувствую — я существую. Пока я люблю — я живу. И ты не можешь отнять у меня это. Не можешь заставить меня поверить, что это не имеет смысла. Потому что смысл — не в конце. Смысл — в пути.

Сердце дрогнуло. Впервые за тысячи лет — по-настоящему дрогнуло. По его поверхности — если можно было назвать поверхностью эту сгустившуюся пустоту — пошли трещины. Тонкие, светящиеся. Не серым — другим светом. Фиолетовым. Цветом жизни. Цветом любви. Цветом надежды.

Вера почувствовала, как к ней возвращаются силы. Не её собственные — те, что вливал в неё Кейрос. Его любовь. Его жертва. Его вера в неё. Они текли по знаку на руке, заполняли её изнутри, вытесняли серую пустоту.

Она смогла пошевелить пальцами. Потом рукой. Потом всем телом. Она больше не была парализована. Она была свободна.

— Я не останусь здесь, — сказала она твёрдо, глядя прямо в сердце пустоты. — Я забираю их. Всех троих. Елену. Марию. Светлану. Они не принадлежат тебе. Они принадлежат жизни. И я верну их.

Сердце задрожало сильнее. Трещины на его поверхности расширялись, из них лился свет — не серый, а разноцветный. Красный, синий, зелёный, жёлтый. Все цвета жизни, которые серая пустота поглотила за тысячи лет. Они возвращались. Они требовали свободы.

ТЫ... НЕ МОЖЕШЬ... — голос Сердца стал слабее, неувереннее. ОНИ... МОИ... ОНИ ВСЕГДА БЫЛИ МОИМИ...

— Нет, — ответила Вера. — Они всегда были своими собственными. Просто ты заставило их забыть об этом. Как заставило забыть меня. Но я вспомнила. И они вспомнят.

Она подняла руку — ту, на которой горел фиолетовый знак. Он пульсировал теперь ярко, сильно, в такт сердцу Кейроса, которое билось где-то там, за гранью серого мира. Вера направила всю энергию, всю любовь, всю надежду, что были в ней, на Сердце.

— ОТПУСТИ ИХ!

Это был не крик. Это была команда. Приказ. Слово, наполненное такой силой, что серая пустота вокруг начала рушиться. Трещины побежали во все стороны — по Сердцу, по мгле, по самой ткани серого мира. Сквозь них пробивался свет — яркий, живой, настоящий.

И Сердце... отпустило.

Вера почувствовала это мгновенно. Словно невидимые цепи, державшие её, Елену, Марию, Светлану — всех, кто был заперт здесь, — разомкнулись. Серая пустота начала отступать, сжиматься, терять силу.

ТЫ... СИЛЬНЕЕ... ЧЕМ Я ДУМАЛО... — голос Сердца был уже едва слышен. НО ЭТО... НЕ КОНЕЦ... Я ВСЕГДА БУДУ ЗДЕСЬ... В КОНЦЕ ВСЕГО... Я ЖДУ...

— Жди, — ответила Вера. — Но не сегодня.

И она рванулась вверх — или туда, где был выход, где была жизнь, где был Кейрос. Серая мгла цеплялась за неё, пыталась удержать, но Вера больше не была слабой. Она несла в себе свет. Любовь. Надежду. Всё то, что Сердце не могло понять и поглотить.

Вокруг неё, в серой мгле, она видела другие огоньки — слабые, но живые. Елена. Мария. Светлана. Они тоже освобождались. Тоже поднимались. Тоже возвращались к жизни.

И впереди, в самом конце этого бесконечного серого туннеля, Вера увидела свет. Яркий. Фиолетовый. Свет её знака. Свет Кейроса. Свет дома.

Она рванулась к нему из последних сил — и мир взорвался.

Глава 37. Возвращённые

Сознание возвращалось к Вере медленно. Она словно бы всплывала из глубин тёмного, бесконечного океана к поверхности, где ждал свет. Она чувствовала своё тело — тяжёлое, чужое, непослушное. Каждая мышца ныла, каждая кость помнила холод серой пустоты, каждая клетка кричала о том, через что она прошла. Но она была жива. Она дышала. Сердце билось — ровно, сильно, в такт другому сердцу, которое она слышала совсем рядом.

Кейрос.

Он держал её в объятиях, сидя на холодном каменном полу хранилища. Его руки, всегда такие сильные и уверенные, теперь дрожали. Его дыхание было прерывистым, как у человека, который пробежал огромное расстояние и только сейчас позволил себе остановиться. От него пахло пылью, потом и чем-то ещё — тем самым, древним, космическим, что всегда было его сутью. Но теперь этот запах стал слабее, тоньше, будто разбавленный чем-то простым и земным.

— Ты здесь, — прошептал он, и голос его был хриплым, надтреснутым, но полным такого облегчения, такой благодарности, что у Веры защипало в глазах. — Ты вернулась. Моя Вера. Моё спасение. Ты вернулась ко мне.

— Вернулась, — выдохнула она, с трудом шевеля пересохшими губами. — А ты... что ты с собой сделал, Кейрос? Твои волосы... твоя сила...

— Не важно, — перебил он, прижимая её к себе крепче. —

Вера хотела возразить, хотела сказать, что это не «не важно», что он отдал всего себя, свою древнюю сущность, свою связь со звёздами и временем — всё, чтобы она могла вернуться. Но сил не было. Она просто прижалась к его груди, слушая, как бьётся его сердце — уже не так мощно, как раньше, но всё ещё ровно, всё ещё упрямо, всё ещё живо.

А потом она вспомнила.

— Они... — Вера резко подняла голову, оглядываясь. — Где они? Елена, Мария, Светлана? Я видела их... когда вернулась. Они были здесь. Они...

— Они здесь, — тихо сказал Кейрос, и в его голосе Вера услышала что-то странное. Не страх, не удивление — скорее, благоговение. — Посмотри.

Он осторожно помог ей сесть, поддерживая за плечи. Вера подняла глаза — и замерла.

У дальней стены хранилища, там, где багровое мерцание живых стен было гуще всего, стояли три фигуры. Но они больше не были призрачными, полупрозрачными тенями. Они были... настоящими.

Елена.

Она стояла, выпрямившись, как и подобает балерине — спина прямая, подбородок вздёрнут, плечи развёрнуты. Её светлые, почти пепельные волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами — совсем не такими, как тот тугой, безжалостный пучок, в котором она ходила в своих воспоминаниях. На ней было простое серое платье — то самое, из её земной жизни, но теперь оно выглядело иначе. Чище, новее, будто время повернулось вспять и вернуло ей молодость. Её кожа, в сером мире бывшая бледной до прозрачности, теперь приобрела лёгкий, здоровый румянец. Глаза — те самые, которые Вера видела пустыми и мёртвыми, — сияли. В них была жизнь. Надежда. И что-то ещё — глубокое, древнее, мудрое. Знание, которое приходит только через страдание.

Мария.

Она стояла чуть поодаль, обхватив себя руками, будто всё ещё не могла поверить, что свободна, что может двигаться, что может чувствовать тепло и холод, а не только бесконечную серую пустоту. Её тёмные волосы, в воспоминаниях собранные в тугую косу, теперь были распущены и падали на плечи густыми волнами. Лицо её — измождённое, со следами многолетних страданий — всё ещё хранило отпечаток пережитой боли, но в глазах больше не было пустоты. В них была жизнь. И слёзы — они текли по её щекам, не останавливаясь, и она даже не пыталась их вытирать. Она смотрела на свои руки — на живые, тёплые, настоящие руки, — и беззвучно плакала. От счастья. От облегчения. От того, что кошмар наконец закончился.

Светлана.

Она стояла, широко расставив ноги, как воин, готовый к бою. Её рыжие волосы — в сером мире висевшие спутанными космами — теперь горели ярким, почти огненным цветом, заплетённые в свободную косу, переброшенную через плечо. Веснушки, которые Вера помнила по застывшему лицу в серой пустоте, теперь ярко выделялись на коже, покрытой лёгким загаром. Шрамы — те самые, что покрывали всё её тело в воспоминаниях, — исчезли. Кожа была чистой, гладкой, будто и не было тех лет мучений в подвале. Но в глазах Светланы всё ещё горел огонь. Не тот безумный, всепожирающий огонь ярости, который Вера видела в её аду. Другой. Спокойный, ровный, сильный. Огонь воина, который прошёл через ад и выжил. Огонь женщины, которая больше никогда не позволит себя сломать.

Вера смотрела на них, и слёзы текли по её щекам. Они были живы. По-настоящему живы. Не призраки, не тени, не застывшие души. Живые женщины из плоти и крови, вернувшиеся к жизни после тысяч лет заточения в серой пустоте.

— Как? — прошептала она, переводя взгляд на Кейроса. — Как это возможно? Я думала... я думала, что их тела давно истлели. Что они могут существовать только как духи, как тени...

Кейрос покачал головой. Его седые волосы качнулись, как снежная волна.

— Я не знаю, — честно ответил он. Голос его был тихим, уставшим, но в нём звучало искреннее изумление. — Когда ты разорвала связь с Сердцем серого мира, когда ты приказала ему отпустить их... что-то произошло. Энергия, которую я вливал в портал, чтобы поддержать тебя, смешалась с твоей собственной силой, с силой их освобождённых душ. И... они вернулись. Не как духи. Как живые. С новыми телами. С новым шансом.

— С новыми телами, — повторила Вера, не веря своим ушам. Она снова посмотрела на женщин. — Они... они теперь ауриши?

— Нет, — Кейрос покачал головой. — Не совсем. Они не принадлежат ни к одному из цветов. Они... другие. Как и ты. Они сохранили свои земные души, свою память, свою сущность. Но тела... тела им дал этот мир. В благодарность за то, что ты освободила их. За то, что ты победила Сердце пустоты.

Елена сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, грациозными — наследие балетного прошлого, от которого она так и не смогла избавиться. Она подошла к Вере и опустилась перед ней на колени — легко, изящно, как привыкла делать на сцене.

— Ты спасла нас, — сказала она, и голос её — живой, тёплый, настоящий — дрожал от волнения. — Ты прошла через наш ад. Ты не сломалась. Ты вернула нас к жизни. Мы в долгу перед тобой. Вечном долгу.

— Встань, — Вера потянулась к ней, взяла за руки, заставляя подняться. Руки Елены были тёплыми. Живыми. Настоящими. — Ты ничего мне не должна. Никто из вас ничего мне не должен. Я сделала это, потому что так было правильно. Потому что вы заслуживали свободы. Потому что никто не должен быть заперт в таком аду.

Мария подошла следом. Она двигалась неуверенно, будто заново училась ходить — что, впрочем, было недалеко от истины. Тысячи лет в серой пустоте, где не нужно было двигаться, где не было ни верха, ни низа, ни направления, — это не проходит бесследно. Она остановилась перед Верой, и её глаза — всё ещё заплаканные, но уже не пустые — встретились с глазами спасительницы. Мария всхлипнула, прижала ладонь ко рту и кивнула.

Светлана подошла последней. Она не плакала. Не опускалась на колени. Она просто стояла перед Верой — прямая, сильная, с горящими рыжим огнём волосами, — и смотрела ей прямо в глаза. В её взгляде было уважение. Признание равного.

— Ты сильная, — сказала она просто. — Сильнее, чем я думала. Ты не сломалась, когда я пыталась тебя задушить. Не ответила

— Ты тоже сильная, — ответила Вера. — Ты выжила там, где любой другой давно бы сдался. Твоя ярость спасла тебя тогда, в том подвале. Она была твоим щитом. Но теперь... теперь она тебе не нужна. Ты можешь просто жить.

Светлана медленно кивнула.

— Я попробую, — сказала она. — Я не знаю, получится ли. Я так долго держалась за ненависть, что забыла, как это — жить без неё. Но я попробую. Ради тебя. Ради себя.

Вера улыбнулась — устало, но искренне.

— Этого достаточно. Для начала — достаточно.

Они покинули хранилище только тогда, когда два солнца уже начали подниматься над горизонтом, заливая долину розовым золотом. Кейрос помог Вере подняться по ста двадцати трём ступеням — она всё ещё была слаба, ноги подкашивались, и без его поддержки она бы не справилась. Елена, Мария и Светлана шли следом — молча, потрясённые, впитывая в себя каждый звук, каждый запах, каждый луч света. Для них, проведших тысячи лет в серой, беззвучной, безжизненной пустоте, этот мир был оглушительным, ослепительным, ошеломляющим. Они вздрагивали от пения птиц, замирали от запаха цветов, жмурились от яркого света двух солнц. Они заново учились быть живыми.

Вера привела их в свою старую комнату в храме — ту самую, с мерцающими живыми стенами и окном-проёмом, выходящим на цветущую долину. Она усадила их на ложе, дала им воды, фруктов. Они ели медленно, неуверенно, будто забыли, как это делается. Мария заплакала, почувствовав вкус сладкого фрукта. Елена замерла, глядя на свои руки, сжимающие сочный плод, и улыбалась — растерянно, недоверчиво. Светлана ела жадно, торопливо, будто боялась, что еду отнимут — и Вера не могла её винить. После того, через что она прошла, это было естественно.

— Что теперь? — спросила Елена, когда они немного пришли в себя. — Мы... мы не знаем этого мира. Не знаем, как здесь жить. Мы чужие.

— Вы не чужие, — ответила Вера. — Этот мир принял вас. Дал вам новые тела. Вы — часть его теперь. А я... я помогу вам. Научу всему, что знаю сама. И мои подруги помогут. Люба, Надя... они хорошие. Они поймут.

При имени «Люба» Елена вздрогнула. Её глаза расширились, и Вера увидела в них что-то — искру узнавания, надежды, боли. Но Елена ничего не сказала. Только сжала руки на коленях и опустила голову.

Вера заметила это. Но не стала спрашивать. Не сейчас – они все слишком устали, слишком оглушены возвращением к жизни. Сейчас им нужен покой. Отдых. Время, чтобы привыкнуть.

— Отдыхайте, — сказала Вера, вставая. — Здесь вы в безопасности. Никто вас не тронет. Кейрос останется с вами, если понадобится.

Кейрос, сидевший в углу комнаты, молча кивнул. Он выглядел измождённым — седой, бледный, почти прозрачный. Но в его фиолетовых глазах всё ещё горел свет. Слабый, но живой.

— А ты? — спросил он. — Куда ты?

— Мне нужно увидеть Любу, — ответила Вера. — И Надю. Они, наверное, с ума сходят от беспокойства. Я должна сказать им, что вернулась. Что всё закончилось.

Глава 38. Обретение дома

Два солнца давно сели, и храм погрузился в мягкий полумрак, нарушаемый только мерцанием живых стен. Вера стояла у окна в их с Кейросом комнате, глядя на звёзды, и ждала. Она слышала, как он вошёл — его шаги она узнала бы из тысячи, даже теперь, когда он стал почти обыкновенным ауриши. Он подошёл сзади, обнял её за талию, прижался губами к её шее.

— Ты ждала меня, — прошептал он. Не вопрос — утверждение.

— Да.

— Зачем?

Вера повернулась в его объятиях, посмотрела ему в глаза. В полумраке они горели фиолетовым — ярче, чем днём, будто ночь пробуждала в нём что-то древнее, что-то от прежнего Кейроса.

— Я хочу тебя, — сказала она просто. — По-настоящему. Так, как раньше.

Он замер. Его руки на её талии напряглись.

— Ты уверена? После всего, что было... после серого мира... ты хочешь этого?

— Да. — Она провела ладонью по его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. — Я прошла через ад и вернулась. Я видела свою душу без прикрас. Я знаю, кто я. Я знаю, чего хочу. И я хочу тебя. Всего. Без остатка. Так, как ты умеешь.

В его глазах вспыхнул огонь. Огонь голода, власти, желания. Огонь, который она любила и боялась одновременно.

— Ты изменилась, — сказал он, и его голос стал ниже и глубже. — Ты стала сильнее. Увереннее. Ты знаешь свои границы и готова их расширять.

— Да.

— Ты знаешь стоп-слово?

— Фиолетовый, — улыбнулась она. — Но я не скажу его сегодня.

Он взял её лицо в ладони — нежно, но твёрдо. Его большие пальцы гладили её скулы, а глаза впивались в неё, изучая, проверяя.

— Тогда начнём, моя Вера.

Он отступил на шаг. Его фигура в полумраке казалась выше, темнее, опаснее — словно сама ночь сгустилась вокруг него, возвращая ему тень прежнего величия. Седые волосы серебрились в свете звёзд, падающем из окна, и от этого он выглядел не старым, а... потусторонним. Как древний бог, сошедший на землю.

— Раздевайся, — приказал он. — Медленно.

Вера подчинилась. Она расстегнула застёжку на плече — перламутровая ткань скользнула вниз, обнажая одно плечо, потом второе. Она не торопилась. Она хотела, чтобы он смотрел. Хотела видеть, как разгорается огонь в его глазах с каждым открытым сантиметром её кожи. Ткань упала к её ногам, оставляя её обнажённой. Прохладный ночной воздух коснулся кожи, и соски мгновенно затвердели — от холода, от его взгляда, от предвкушения. Между ног начинало пульсировать, и Вера знала — он видит это. Чувствует. Он всегда чувствовал её, даже потеряв большую часть своей древней силы.

— Подойди, — сказал он.

Она подошла. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на неё сверху вниз. Его рука поднялась, коснулась её подбородка, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом.

— Сегодня, — сказал он тихо, — ты будешь моей. Полностью. Без остатка. Ты будешь делать всё, что я скажу. Чувствовать всё, что я захочу, чтобы ты чувствовала. Ты поняла?

— Да, — выдохнула она.

— Хорошо. На колени.

Она опустилась на колени. Каменный пол был холодным, и этот холод пробежал по всему телу, заставляя

— Руки за спину, — приказал он.

Она подчинилась. Что-то мягкое, но прочное обвило её запястья — не верёвка, а та самая живая ткань, которую он использовал в их первые разы. Она узнала это ощущение — тугое, но не болезненное, ограничивающее, но не пугающее. Её руки были надёжно связаны за спиной, лишая возможности сопротивляться. Не то чтобы она собиралась.

— Открой рот.

Она открыла. Он обошёл её и встал перед ней — обнажённый, великолепный, с членом, уже твёрдым и пульсирующим. Огромным. С тёмно-фиолетовой головкой, с которой уже стекала прозрачная капля предсемени. Он взял себя в руку и провёл головкой по её губам — медленно, дразня, оставляя влажный след. Вера почувствовала солоноватый вкус, и между ног запульсировало сильнее.

— Соси, — приказал он. — И смотри на меня.

Она взяла его в рот. Он был большим — она чувствовала, как растягиваются её губы, как головка упирается в нёбо, как он заполняет её рот целиком. Она двигалась медленно, вбирая его глубже с каждым движением, пока головка не коснулась горла. Слюна текла по подбородку, капала на грудь, но Вера не останавливалась. Она смотрела на него снизу вверх — в его горящие фиолетовые глаза, в его лицо, искажённое наслаждением и властью.

— Умница, — прошептал он, беря её за волосы. — Моя умница. Глубже.

Он начал двигаться сам — толчками, вбиваясь ей в горло. Вера задыхалась, слёзы текли из глаз, но она не сопротивлялась. Она принимала его целиком, полностью, без остатка — так, как он хотел. Его пальцы сжимали её волосы, направляя, контролируя, властвуя.

— Достаточно, — сказал он наконец, выходя из её рта. Слюна и предсемя текли по её подбородку, по груди, капали на пол. — Встань.

Она встала. Ноги дрожали, между ног было мокро — она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра. Кейрос посмотрел на это, и в его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Ты уже готова, — констатировал он. — Течёшь, как река. И это только от того, что ты сосала мой член.

— Да, — выдохнула она. — Я хочу тебя. Всегда хочу.

— Ты получишь меня. Но не сразу.

Он подвёл её к ложу, наклонил вперёд, так что её грудь и живот легли на мягкую ткань, а ягодицы оказались поднятыми вверх. Руки, всё ещё связанные за спиной, не позволяли опереться, и она чувствовала себя полностью беспомощной, открытой, уязвимой.

— Сейчас, — сказал он, и она услышала, как он что-то берёт с прикроватного столика, — ты узнаешь, что такое настоящее удовольствие.

Первый удар плётки пришёлся по ягодицам. Не сильно — скорее, пробно. Кожа отозвалась жжением, и Вера ахнула.

— Считай, — приказал он.

— Один, — выдохнула она.

Второй удар — сильнее. Третий — ещё сильнее. Он работал ритмично, покрывая её ягодицы, бёдра, поясницу ровными красными полосами. Вера считала — сначала тихо, потом громче, потом срываясь на крик. Боль была острой, жгучей, но под ней, глубоко внутри, разгорался знакомый жар. Тот самый, которого она так жаждала. Тот, которого не могла получить ни от кого, кроме него.

— Десять, — выкрикнула она, когда очередной удар пришёлся по самому чувствительному месту.

— Хорошо, — сказал Кейрос, останавливаясь. — А теперь — другое.

Он отложил плётку, и Вера услышала звон металла. Зажимы. Её сердце забилось быстрее — от страха и предвкушения одновременно.

— Не двигайся, — приказал он.

Первый зажим сомкнулся на её соске. Вера вскрикнула — боль была острой, пронзительной, но уже знакомой. Её тело помнило это ощущение и отзывалось на него — не только болью, но и возбуждением. Она чувствовала, как между ног становится ещё мокрее.

Второй зажим — на второй сосок. Она застонала, выгибаясь насколько позволяли связанные руки.

Третий — на клитор.

Когда холодный металл сомкнулся на самом чувствительном месте, Вера закричала. Боль была невыносимой — и одновременно невероятно возбуждающей. Она чувствовала, как пульсирует клитор под зажимом, как каждая клетка её тела вибрирует от напряжения.

— Терпи, — сказал Кейрос. — Это только начало.

Он дёрнул за цепочку, соединяющую все три зажима.

Вера зашлась в крике. Боль пронзила всё тело — от клитора до сосков, от сосков до самого мозга. Но вслед за болью пришла волна удовольствия — такая сильная, что потемнело в глазах.

— Ещё, — приказал он и снова дёрнул.

Она кончила. Прямо так — без проникновения, только от боли и стимуляции зажимов. Оргазм накрыл её волной, заставляя кричать, выгибаться, сжиматься вокруг пустоты. Влага брызнула из неё, заливая бёдра, ложе, его руки.

— Хорошо, — прошептал он. — Очень хорошо. Но это ещё не всё.

Он снял зажимы — резко, дёргая, причиняя новую боль, от которой она снова вскрикнула. А потом она почувствовала его член у своего входа — огромный, твёрдый, пульсирующий.

— Сейчас, — сказал он, — ты примешь меня полностью. И ты будешь кончать столько, сколько я захочу.

Он вошёл. Резко, глубоко, без остатка. Вера закричала — от боли, от наслаждения, от ощущения абсолютной заполненности. Он был огромным, он растягивал её до предела, он касался самой глубокой точки внутри неё. И он не останавливался.

Он трахал её жёстко, глубоко, ритмично — каждый толчок отдавался во всём теле, каждый стон вырывался из горла помимо воли. Её руки, связанные за спиной, не позволяли опереться, и она полностью зависела от него — от его силы, его ритма, его желания.

— Кейрос, — стонала она. — Я сейчас... я снова...

— Да, — рычал он. — Кончай. Кончай для меня.

И она кончала. Снова и снова. Оргазмы накатывали волнами — один за другим, без перерыва. Она потеряла им счёт. Она потеряла себя. Были только его толчки, его рычание, его член, разрывающий её изнутри, и бесконечное, ослепительное удовольствие.

Когда он наконец кончил — с глухим, почти звериным рыком, заливая её горячей спермой, — Вера уже не могла даже кричать. Она лежала на ложе, обессиленная, дрожащая, счастливая. Сперма вытекала из неё, смешиваясь с её собственной влагой, стекала по бёдрам, впитывалась в ткань.

Кейрос развязал ей руки, перевернул на спину, прижал к

— Ты невероятная, — прошептал он. — Моя Вера. Моя жизнь. Моё спасение.

— Ты тоже, — выдохнула она, прижимаясь к нему. — Я люблю тебя. Так сильно люблю.

Они лежали в тишине, слушая дыхание друг друга. За окном всходили два солнца, заливая комнату розовым золотом. Начинался новый день. И Вера знала: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе.

Глава 39. А потом…

Дни складывались в циклы, циклы — в безмятежное, почти идиллическое существование, которого Вера не знала ни на Земле, ни в первые месяцы на планете Ауришей. Она просыпалась каждое утро в объятиях Кейроса, чувствуя тепло его тела — теперь уже не ледяное, как раньше, а обычное, человеческое, живое. Его седые волосы рассыпались по подушке серебристыми волнами, и в утреннем свете двух солнц, пробивающемся сквозь мерцающие стены, он казался не древним существом, пережившим тысячелетия, а просто мужчиной. Её мужчиной. Уставшим, уязвимым, настоящим.

Она часто лежала без сна в эти предрассветные часы, просто глядя на него. На то, как медленно поднимается и опускается его грудь. На то, как подрагивают его ресницы. На то, как его губы иногда шевелились, будто он говорил с кем-то во сне. Она гадала, что ему снится. Звёзды, которые он когда-то создавал? Его погибший народ? Его мать, которую он не смог спасти? Или просто она — Вера, его спасение, его любовь, его новая жизнь?

Однажды утром он открыл глаза и застал её за этим занятием — разглядыванием его спящего лица. Его фиолетовые глаза, всё ещё хранящие отблеск древнего огня, встретились с её глазами, и он улыбнулся той улыбкой, от которой у неё до сих пор подкашивались колени. Медленной, тёплой, немного удивлённой — будто он сам не верил, что просыпается рядом с ней.

— Ты опять смотришь на меня, — сказал он хриплым со сна голосом.

— Не могу оторваться, — честно ответила она. — Ты красивый.

— Я старый, — усмехнулся он. — И седой.

— Ты мой.

Он притянул её к себе, поцеловал в лоб, в нос, в губы — медленно, нежно, без той страсти, что сжигала их по ночам, но с такой глубиной чувства, что у Веры перехватывало дыхание.

— И ты моя, — прошептал он. — Моя Вера. Моё спасение. Моя жизнь.

Они лежали так, обнявшись, пока два солнца не поднялись выше и розовый свет не сменился золотым. Потом Кейрос вставал — теперь он делал это медленнее, чем раньше, его тело больше не было наполнено древней энергией, — и шёл готовить для неё завтрак. Он, существо, когда-то создававшее порталы между мирами, теперь учился нарезать фрукты ровными дольками и заваривать травяной напиток так, чтобы он не был ни слишком горячим, ни слишком холодным. Он делал это с той же сосредоточенностью, с какой когда-то, наверное, создавал звёзды. И Вера, наблюдая за ним из постели, чувствовала, как её сердце переполняется любовью — такой простой, такой земной, такой настоящей.

Спасённые женщины тоже обживались в этом новом для них мире. Вера часто навещала их, и каждый раз её поражало, как по-разному они адаптировались к своей новой жизни.

Елена нашла себя в садоводстве. Её комната в храме утопала в зелени — она приносила ростки из долины, высаживала их в горшки, которые лепила сама из местной глины, ухаживала за ними с той же тщательностью, с какой когда-то оттачивала балетные па. Её руки, помнившие изгиб станка и тяжесть пуантов, теперь знали, как правильно подрезать стебель, чтобы цветок рос пышнее, как смешивать почву, чтобы растение чувствовало себя лучше. Она разговаривала со своими цветами — тихо, ласково, как с детьми. И они отвечали ей — росли яркими, пышными, источали тонкие, изысканные ароматы, которых Вера не встречала больше нигде в этом мире.

— Ты могла бы стать главным садовником храма, — сказала ей однажды Вера, застав её за пересадкой какого-то особенно капризного синего цветка.

Елена подняла на неё глаза — те самые, в которых больше не было пустоты, а была тихая, глубокая мудрость, — и улыбнулась.

— Мне нравится, — ответила она просто. — Здесь, в земле, в корнях, в листьях... я чувствую жизнь. Настоящую. Ту, которую я когда-то променяла на пустоту сцены.

Она замолчала, погладила бархатистый лепесток кончиком пальца.

— Знаешь, когда я танцевала, я думала, что живу. Что каждый взмах руки, каждый поворот головы — это и есть жизнь. А на самом деле... — она покачала головой, — на самом деле я просто убегала. От себя. От всего, что было по-настоящему важным.

Вера сжала её руку.

— Теперь ты не убегаешь.

— Теперь нет, — согласилась Елена. — Теперь я здесь.

* * *

Мария обрела себя среди детей. Она не была им родной матерью — после всего пережитого она боялась даже думать о том, чтобы снова стать матерью в полном смысле этого слова. Но она стала... хранительницей детства. Она сидела в садике с раннего утра до заката, смотрела, как играют малыши, и её глаза, которые в сером мире были пустыми и мёртвыми, светились тихой, почти болезненной нежностью. Она рассказывала детям сказки — те, что помнила с Земли, переиначивая их на местный лад. Про принцесс, которые не ждали спасения, а спасали себя сами. Про драконов, которые оказывались не чудовищами, а одинокими существами, нуждающимися в любви. Про звёзды, которые падали с неба, чтобы исполнить самое заветное желание.

Дети обожали её. Они льнули к ней, как мотыльки к свету, забирались на колени, дёргали за волосы, требовали ещё и ещё сказок. И Мария расцветала. Её лицо, в первые дни после возвращения бывшее измождённым и серым, теперь округлилось, порозовело. Она начала улыбаться — сначала робко, неуверенно, будто пробуя забытое ощущение на вкус, потом всё чаще и чаще.

— Я думала, что больше никогда не смогу, — призналась она однажды Вере, когда они сидели вдвоём на краю садика и смотрели, как Лира учит какого-то малыша ловить светящихся бабочек. — После всего, что я потеряла... после всего, через что прошла... я думала, что моё сердце умерло. Что я разучилась любить. А они... — она кивнула на детей, — они вернули меня к жизни. Не требуя ничего взамен. Просто... принимая меня такой, какая я есть.

Мария покачала головой.

— Не жизнь. Я сама. Я сама закрыла своё сердце. Я думала, что так я защищу себя от новой боли. А на самом деле я просто заперла себя в клетке. И ты... ты освободила меня. Ты и эти дети.

* * *

Светлана стала воином. Не просто воином — легендой среди красных. Её ярость, когда-то бывшая проклятием, тюрьмой, безумием, теперь превратилась в оружие. Отточенное, контролируемое, смертоносное. Она тренировалась с рассвета до заката, вкладывая в каждый удар всю свою боль, всю свою ненависть, всё своё прошлое. И с каждым днём эта боль утихала, ненависть тускнела, прошлое отпускало.

— Я не хочу мстить, — сказала она Вере однажды вечером, когда они сидели на тренировочной площадке, глядя на закат. Её рыжие волосы, заплетённые в тугую косу, горели в лучах заходящих солнц, как огонь. — Я думала, что хочу. Думала, что если я когда-нибудь выберусь, то найду каждого, кто меня мучил, и заставлю их страдать так же, как страдала я. Но теперь... — она покачала головой, — теперь я просто хочу защищать. Тех, кто слабее. Тех, кто не может защитить себя сам. Чтобы ни одна женщина не прошла через то, через что прошла я.

— Это благородно, — сказала Вера.

— Это единственное, что имеет смысл, — ответила Светлана. — Месть — это пустота. Я знаю, я жила в пустоте тысячи лет. А защита... защита — это жизнь. Это будущее. Это то, ради чего стоит жить.

Она встала, потянулась, разминая затёкшие мышцы.

— И ещё, — добавила она, поворачиваясь к Вере, — спасибо тебе. За то, что не испугалась меня там, в сером мире. За то, что не ответила яростью на ярость. Ты... ты дала мне шанс. И я его не упущу.

Вера обняла её — крепко, по-сестрински. И Светлана, которая в своём аду пыталась задушить любого, кто приближался к ней, ответила на объятие.

А потом настал день, когда всё изменилось.

Глава 40. Корва

Вера проснулась от того, что Кейрос тряс её за плечо. Она открыла глаза и увидела его лицо — встревоженное, но не испуганное. В дверях стояла Люба — растрёпанная, запыхавшаяся, с безумными глазами.

— Надя, — выдохнула она. — Началось. Векса сказала — сегодня.

Вера вскочила с ложа мгновенно, сон как рукой сняло. Она набросила перламутровую ткань, сунула ноги в мягкие туфли и выбежала из комнаты, даже не попрощавшись с Кейросом. Он понял. Он всегда понимал.

Комната Нади была полна народу. Векса, серая целительница, хлопотала вокруг ложа, раскладывая какие-то травы, инструменты, чистые ткани. Айко, розовый ауриши, муж Нади, сидел у изголовья, держа её за руку, и его обычно спокойное, умиротворённое лицо было бледным от волнения. Сама Надя полулежала на подушках — огромный живот вздымался под перламутровой тканью, лицо раскраснелось, волосы прилипли ко лбу. Но глаза её сияли. Она улыбалась — сквозь боль, сквозь усталость, сквозь страх.

— Вера! — выдохнула она, увидев подругу. — Ты пришла!

— Конечно, пришла, — Вера протиснулась к ложу, взяла её за вторую руку. — Как ты?

— Как кит, который пытается вытолкнуть из себя маленького кита, — усмехнулась Надя, но тут же застонала — схватка скрутила её тело. Она зажмурилась, сжала руки Веры и Айко так, что побелели костяшки. Дыхание её стало частым, прерывистым.

— Дыши, — спокойно сказала Векса, не отрываясь от своих приготовлений. — Глубоко и ровно. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Надя дышала. Схватка отпустила, и она откинулась на подушки, тяжело дыша.

— Я думала, будет легче, — призналась она. — Я же воин. Я прошла через тренировки против Кровавых. Я дралась с чудовищами. А тут... тут я просто лежу и ничего не могу сделать. Только ждать.

— Ты рожаешь новую жизнь, — сказала Вера, сжимая её руку. — Это сложнее, чем любая битва. Но ты справишься. Ты — Надя. Ты всегда справляешься.

Надя посмотрела на неё — и в её глазах Вера увидела благодарность. И страх. И решимость.

Роды длились долго. Часы тянулись, как густая патока. Два солнца за окном поднялись, пересекли небосвод и начали клониться к закату. Надя то кричала, то стонала, то замолкала, собираясь с силами. Айко не отходил от неё ни на шаг — держал за руку, вытирал пот со лба, шептал что-то ласковое на своём певучем языке. Векса работала спокойно, уверенно, её серые руки двигались с отточенной точностью.

Вера, Люба, Елена, Мария и Светлана ждали в соседней комнате, вздрагивая при каждом крике Нади. Они сидели молча, не в силах говорить, не в силах отвлечься. Даже Светлана, прошедшая через ад, была бледной и напряжённой.

— Когда рожала я..., — прошептала Мария. — Я была одна. В больнице, среди чужих людей. Мне дочку принесли уже завёрнутую, чистую... — она замолчала, сглотнув ком в горле.

Елена положила руку ей на плечо.

— Ты здесь, — сказала она тихо. — Ты не одна. Мы все здесь.

Мария кивнула, вытирая слёзы.

А потом из комнаты Нади раздался крик — не боли, а усилия, последнего, отчаянного рывка. И сразу за ним — другой крик. Тонкий, пронзительный, требовательный. Крик новорождённого.

Женщины вскочили одновременно. Дверь распахнулась, и Векса появилась на пороге — уставшая, но улыбающаяся.

— Девочка, — сказала она. — Здоровая. Крепкая. Надя в порядке. Можете войти.

Они вошли — осторожно, благоговейно, будто в храм. Надя лежала на ложе, обессиленная, но счастливая. Её лицо, ещё недавно искажённое болью, теперь светилось таким покоем, такой радостью, что Вера почувствовала, как к городу подступает ком. На груди у неё, прижатая к сердцу, лежала крошечная девочка — сморщенная, красная, с тёмным пушком на голове. Она уже не кричала — успокоилась, почувствовав тепло матери, и только тихо посапывала, приоткрывая крошечный ротик.

Айко сидел рядом, обнимая Надю за плечи, и по его щекам текли слёзы. Розовый ауриши, всегда спокойный и умиротворённый, плакал от счастья.

— Это... это чудо, — прошептала Мария, глядя на младенца. Её глаза сияли. — Самое настоящее чудо.

Елена подошла ближе, склонилась над девочкой. Её лицо, хранившее отпечаток тысячелетней печали, осветилось улыбкой.

— Как ты её назовёшь? — спросила она.

Надя подняла глаза, посмотрела на Айко, потом на подруг.

— Корва, — сказала она тихо. — В честь Корвуса.

В комнате повисла тишина. Вера почувствовала, как сжимается её сердце. Корвус. Красный воин, который спас Надю, который верил в неё, который отдал за неё жизнь. Которого она любила — и потеряла.

— Он спас меня, — продолжала Надя, и голос её дрожал, но был твёрдым. — Он показал мне, что я могу быть сильной. Что я достойна любви. Что я — не просто вещь, не просто игрушка в руках Кровавых. Он отдал за меня жизнь. И я хочу, чтобы моя дочь носила его имя. Чтобы она знала: её назвали в честь героя.

Айко прижался губами к её виску.

— Это правильно, — прошептал он. — Это очень правильно.

Вера подошла к ложу, опустилась на колени, взяла крошечную ручку девочки в свою ладонь. Пальчики младенца сжались вокруг её пальца — инстинктивно, доверчиво.

— Привет, Корва, — прошептала она. — Добро пожаловать в этот мир. Ты названа в честь великого воина. Будь достойна его имени.

Корва что-то загулила во сне, будто отвечая, и все рассмеялись — сквозь слёзы, но счастливо.

Вечером, когда два солнца уже сели и храм погрузился в мягкий полумрак, Вера вернулась в свою комнату. Кейрос ждал её — сидел на ложе, читая какой-то древний свиток при свете фиолетового кристалла. Увидев её заплаканное, но счастливое лицо, он отложил свиток и раскрыл объятия.

— Девочка, — сказала Вера, прижимаясь к нему. — Корва. В честь Корвуса. Того, кто спас Надю.

— Это хорошее имя, — прошептал он, гладя её по волосам. — Сильное. Она будет сильной. Как её мать. Как ты.

Вера подняла на него глаза.

— Знаешь, глядя на неё... такую крошечную, такую беззащитную... я вдруг поняла. Жизнь продолжается. Несмотря ни на что. Несмотря на боль, на потери, на страдания. Она продолжается. И это... это самое главное.

— Да, — согласился он. — Это самое главное.

Они сидели в тишине, обнявшись, и смотрели на звёзды за окном. Где-то в храме, в комнате Нади, плакала маленькая Корва — требовала молока, тепла, любви. И её мать, уставшая, но счастливая, давала ей всё это.

Жизнь продолжалась.

Эпилог. Кровь и память

Прошло несколько циклов после рождения Корвы. Жизнь в храме текла размеренно, как широкая река в долине, — спокойно, умиротворённо, но с неизбежным движением вперёд. Вера и Кейрос обустроили свой быт до мелочей: у них появились свои маленькие ритуалы — утренний поцелуй перед тем, как он шёл за фруктами, вечерние прогулки к водопаду, ночные разговоры шёпотом в темноте, когда два солнца уже давно сели, а они всё не могли наговориться. Кейрос, лишённый большей части своей древней силы, стал мягче, человечнее, уязвимее — и от этого Вера любила его только сильнее. Он больше не был недосягаемым божеством из другого мира. Он был просто мужчиной. Её мужчиной. С седыми волосами, с усталыми фиолетовыми глазами, с руками, которые всё ещё помнили, как создавать звёзды, но теперь предпочитали обнимать её.

Спасённые женщины окончательно вросли в жизнь храма и лагеря. Елена стала главной садовницей — её цветы украшали каждый уголок, а лекарственные травы, которые она выращивала, помогали Вексе лечить раненых воинов. Мария сделалась неофициальной хранительницей всех детей поселения — она знала каждого по имени, помнила, кто что любит есть, кто боится темноты, кто просыпается по ночам от кошмаров. И дети отвечали ей любовью — они вились вокруг неё, как мотыльки вокруг света. Светлана стала правой рукой командира красных воинов — её уважали, её слушались, её побаивались, но справедливость и сила сделали её легендой.

Надя восстанавливалась после родов, расцветая в материнстве. Корва росла крепкой, голосистой девочкой с тёмными, почти чёрными глазами — глазами своего отца Айко, — но с упрямым подбородком матери. Лира обожала «маленькую сестрёнку» и проводила с ней каждую свободную минуту, обещая научить её ловить бабочек, как только та подрастёт.

Всё было хорошо. Но оставалась одна тайна. Тайна, которая не давала Вере покоя с того самого момента, как она вернулась из серого мира. Она не знала, в чём именно заключается эта тайна, но чувствовала её — как смутную тень на периферии сознания, как недосказанность, висящую в воздухе между ней и Еленой. Что-то, что Елена хотела сказать, но не решалась. Что-то, что касалось не только её самой, но и кого-то ещё.

Кого — Вера не могла понять.

В тот вечер они собрались в садике — Вера, Люба, Елена, Мария, Светлана и Надя с маленькой Корвой на руках. Два солнца уже коснулись горизонта, заливая долину розовато-золотым светом. Пахло цветами, которыми Елена засадила всё вокруг, и свежестью от ручья. Лира носилась между взрослыми, размахивая букетом светящихся бутонов, и её смех звенел, как колокольчик.

Они пили тёплый травяной напиток, говорили о пустяках — о погоде, о новых цветах, о том, как быстро растёт Корва. Люба, как всегда, сидела чуть в стороне, обхватив колени руками, и смотрела на звёзды, которые начинали проступать на темнеющем небе. Её голубые глаза были задумчивыми, немного печальными — такими, какими Вера помнила их с самого первого дня знакомства.

— О чём думаешь? — спросила Вера, подсаживаясь к ней.

Люба пожала плечами.

— О прошлом. О Земле. О том, что я там оставила.

— Скучаешь?

— Не знаю. — Люба сорвала травинку, покрутила в пальцах. — Иногда мне кажется, что я скучаю не по месту, а по... людям. По тем, кого я никогда не знала.

Вера нахмурилась.

— О чём ты?

Люба долго молчала, прежде чем ответить. Её пальцы мяли травинку, превращая её в зелёную кашицу.

— Моя мама... она умерла, когда я была совсем маленькой. Я её почти не помню. Только обрывки: запах, голос, что-то тёплое. И бабушку я никогда не видела. Мама говорила, что она умерла ещё до моего рождения. Но иногда... — Люба запнулась, подбирая слова, — иногда мне кажется, что я чувствую её. Где-то рядом. Как будто она смотрит на меня. Ждёт чего-то.

У Веры по спине пробежал холодок. Она не знала, почему. Просто что-то в словах Любы отозвалось в ней странным, необъяснимым эхом. Она посмотрела на Елену — та сидела по другую сторону садика, гладила лепестки какого-то цветка и, казалось, не слушала их разговор. Но Вера

— Расскажи о своей семье, — попросила Вера осторожно. — О маме. О бабушке. Что ты знаешь?

Люба вздохнула.

— Почти ничего. Мама не любила говорить о прошлом. Она вообще была... закрытой. Как будто боялась чего-то. Я только знаю, что моя бабушка была балериной. Или хотела ею стать. Мама показывала мне одну старую фотографию — единственную, что у неё была. Там бабушка совсем молодая, в какой-то балетной позе. Красивая. Светлые волосы, тонкая... как статуэтка.

Вера почувствовала, как сердце пропустило удар. Светлые волосы. Тонкая. Балерина. Она медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Елену. Та больше не притворялась, что не слушает. Она сидела, выпрямившись, как струна, и смотрела на Любу с таким выражением лица, что у Веры перехватило дыхание. В её глазах — тех самых, что когда-то были пустыми и мёртвыми в сером мире, — стояли слёзы. И что-то ещё. Узнавание.

— Люба, — позвала Вера, и голос её дрогнул. — Ты говорила, что у тебя есть какая-то вещь от бабушки. Что-то, что передала тебе мама.

Люба кивнула, не понимая, к чему этот вопрос.

— Да. Маленький медальон. Мама сказала, что это бабушкин. Что она просила передать его мне, когда я вырасту. Я всегда ношу его с собой.

Она расстегнула ворот туники и вытащила тонкую серебряную цепочку, на которой висел маленький, почти невесомый медальон — овальный, с выгравированным на крышке цветком. Ландышем. Люба открыла его. Внутри была крошечная фотография — выцветшая, потёртая, но всё ещё различимая. Молодая женщина со светлыми волосами, собранными в тугой балетный пучок. Тонкие черты лица, прямая спина, гордая посадка головы.

Елена.

Вера смотрела на фотографию, и мир вокруг неё замирал, сужался до этой крошечной картинки в медальоне. Она знала это лицо. Она видела его в сером мире — молодым, прекрасным, полным надежд. Она видела его искажённым болью и сожалением. Она видела его застывшим в вечном отчаянии. И она видела его сейчас — живым, настоящим, смотрящим на Любу с такой любовью и такой болью, что, казалось, воздух вокруг них задрожал.

Елена поднялась. Медленно, как во сне, она подошла к Любе и опустилась перед ней на колени — легко, грациозно, как привыкла делать на сцене. Её лицо было мокрым от слёз, но голос, когда она заговорила, был твёрдым.

— Можно мне посмотреть? — спросила она, протягивая дрожащую руку к медальону.

Люба, ничего не понимающая, растерянная, молча сняла цепочку через голову и протянула ей. Елена взяла медальон в ладони — бережно, благоговейно, как величайшую драгоценность. Она смотрела на фотографию, и по её щекам текли слёзы.

— Я думала, что потеряла это навсегда, — прошептала она. — Я отдала этот медальон своей дочери, когда она была ещё совсем маленькой. Сказала: «Сохрани его. Когда-нибудь он напомнит тебе обо мне». А потом... потом меня не стало.

Люба замерла. Её голубые глаза расширились, губы приоткрылись, но она не могла произнести ни слова.

— Твоя мама, — продолжала Елена, поднимая на неё глаза, — была моей дочерью. Её звали Викой. Я назвала её в честь своей матери. Она была... она была моим светом. Моим единственным настоящим сокровищем. Но я была глупа. Я была так поглощена своей мечтой стать великой балериной, что не замечала самого главного. Я не была рядом, когда она нуждалась во мне. Я отталкивала её, говорила «потом», убегала на репетиции. А когда наконец поняла, что теряю, — было уже поздно. Меня призвали сюда. В этот мир. И я исчезла из её жизни навсегда.

Люба дышала часто, прерывисто. Слёзы текли по её щекам, но она, казалось, даже не замечала этого. Она смотрела на Елену — на её светлые волосы, на её тонкие черты лица, на её глаза — и видела в них себя. Тот же разрез глаз. Та же линия подбородка. Та же печаль, которую она всегда носила в себе и не могла объяснить.

— Ты... — выдохнула она. — Ты — моя бабушка?

— Да, — просто ответила Елена. — Я — твоя бабушка. Елена. Я ждала тебя. Все эти года в серой пустоте я держалась только одной мыслью: что где-то там, в мире живых, течёт моя кровь. Что моя дочь выросла, что у неё появилась ты. Что я должна когда-нибудь увидеть тебя. Хотя бы раз. Хотя бы издалека.

Люба всхлипнула — громко, отчаянно, по-детски. Она бросилась вперёд, обняла Елену, прижалась к ней всем телом, и они замерли так — бабушка и внучка, разделённые тысячами лет и соединённые чудом. Вера смотрела на них, и по её щекам тоже текли слёзы. Она не знала. Она правда не знала. В сером мире Елена говорила о внучке, но не называла её имени. Она просила передать слова, но не сказала, кому именно. И только теперь, глядя на этот медальон, на эту фотографию, на эти глаза — одинаковые у Елены и Любы, — Вера поняла.

Всё сошлось.

Мария и Светлана сидели молча, потрясённые. Надя прижимала к себе Корву и плакала — тихо, беззвучно. Даже Лира, почувствовав важность момента, затихла и стояла, прижавшись к Марии.

— Прости меня, — шептала Елена, гладя Любу по волосам, по спине, по плечам. — Прости, что меня не было рядом. Прости, что я не видела, как ты росла. Прости, что твоя мама выросла без меня. Я была глупой, эгоистичной, слепой. Но я всегда любила её. И тебя. Я всегда любила тебя, даже не зная твоего имени, даже не видя твоего лица. Ты — моя кровь. Моя надежда. Моё продолжение.

— Я думала, что я одна, — всхлипывала Люба. — Всю жизнь я чувствовала себя потерянной, чужой, ненужной. Я не знала, почему. Я думала, что со мной что-то не так. А это... это была ты. Твоя боль. Твоё отсутствие. Я чувствовала его всё это время.

— Теперь ты не одна, — сказала Елена, отстраняясь и беря её лицо в ладони. — Теперь у тебя есть я. И я больше никогда тебя не покину. Никогда.

Конец