Вечный наблюдатель

Глава 1

Уо был художником, но его кисть рождала не натюрморты и портреты, а целые миры. Фантастические пейзажи изображали вулканы, извергающие расплавленный металл, реки, наполненные метаном, сверкающие в лучах двойного солнца, пояса алмазных астероидов, в которых, словно в калейдоскопе, мерцал свет далёких звёзд.

Поначалу это было бегством от одиночества. Затем стало наваждением, переросшим в одержимость. Прежде чем приступить, он обдумывал мир будущей картины: его расположение, окружающее пространство, то, как будет преломляться свет в атмосфере, и то, как могло бы выглядеть небо. Художник стремился, чтобы мир выглядел цельным. Не все планеты были безжизненны: он выдумывал диковинных животных, невероятные растения, обитателей океанов, лесов, пещер и скал, которые могли бы жить в его вымышленных мирах. Часто ему нравилось вплетать толику несовершенства в свои полотна: лишние неровности рельефа или искажение симметрии — некий элемент, который мог бы усилить и подчеркнуть вселенскую красоту. Порой Уо так глубоко погружался в свои творения, что те, казалось, оживали для него.

Для мастерской он арендовал бывшее цеховое помещение; там же он спал и готовил простую пищу. Высокий, некогда прозрачный стеклянный потолок кое-как пропускал солнечные лучи. Снаружи и изнутри он был покрыт грязью, а разбитые стёкла местами заменяла фанера. В жилье царил бардак: тут и там разбросаны вещи — стопки книг по астрономии, принадлежности для рисования, засохшие кисти; по углам клубилась пыль. Но окружающий хаос не беспокоил художника: он был полностью захвачен процессом написания своих работ, а быт казался ему чем-то незначительным, что только отвлекало от любимого занятия.

Уо неспешно шагал по помещению и наслаждался, разглядывая собственные полотна. Созерцание картин наполняло его чувством умиротворения и зарождающейся гармонии.

Первое панно — пустынный мир. Разрежённая атмосфера окрашивала небо в бледно-розовый, словно свет был пропущен сквозь лепестки сакуры. Там, в абсолютной, звенящей тишине, над барханами восходит холодное голубоватое солнце, отбрасывающее длинные тени.

Насладившись пустынным восходом, мастер направился к следующей картине — система красного карлика: на небольшом расстоянии от него расположен крохотный раскалённый планетоид. Там почти нет атмосферы, а небо имеет оттенок тёмно-серого бархата; сквозь него даже днём можно разглядеть звёзды, хотя алый диск и занимает львиную долю небосвода. На дневной стороне бушуют океаны расплавленного металла, ветры гонят испарённую ртуть на ночную сторону, где она оседает дождём, ненадолго образуя зеркальные озёра ртути, которые испаряются с первыми лучами звезды.

Следующий холст запечатлел сферу с материками и водным океаном. Этот мир полюбился мастеру за уникальные затмения. Если смотреть с поверхности, единственный спутник точно совпадает по размеру с солнцем, и, когда их траектории пересекаются, планета на несколько мгновений погружается во мрак. Момент, когда первые лучи пробиваются из-за спутника, поистине волшебен: на небе ненадолго словно возникает кольцо с сияющим камнем.

Творец долго вглядывался. Его тянуло добавить нечто особенное к этой картине, но она уже была полностью завершена. Тогда он стал представлять, что там живут разумные существа, такие же, как он, со своими страстями и переживаниями. Хотелось думать, что на планете есть музеи и галереи и что они, подобно ему, способны творить.

Фантазия, словно водоворот, всё глубже затягивала его в выдуманную обитель. Перед мысленным взором проносилась история планеты. В его воображении мир ожил: сменялись поколения, жители рождались и умирали. Континенты полыхали в нескончаемых войнах. Поэты воспевали сражения, художники писали героев. Их искусство, хоть и сохраняло в себе живость, со временем стало скатываться к простому служению интересам политиков. В музыке остались одни военные марши, слова песен слились в сплошной крик боли и отчаяния, а основным цветом картин стал красный.

Художника захватило волнение. Сердце бешено колотилось. Ему хотелось сбросить наваждение, казавшееся пугающе реальным. Он решил немного пройтись по мастерской, чтобы успокоиться. Мысли о холсте не отпускали и навязчиво пульсировали в сознании.

Привычный хаос почему-то стал раздражать, и тянуло скорее вернуться к упорядоченному космосу собственных полотен. Он решил тщательно осмотреть картину: внешне она выглядела точно так же. Ощупав раму, Уо не обнаружил ничего особенного. Провёл пальцами по холсту, чувствуя неровности краски.

Он вдруг начал улавливать некий гул, разносящийся по мастерской. Прислушавшись, он стал различать в нём множество голосов. Казалось, в этом гомоне порой проскальзывает его имя. Он одёрнул руку от холста, и звук исчез. Разум художника окончательно помутился: словно под гипнозом он не мог отвести взгляд от картины, и чем дольше вглядывался, тем сильнее прорастало пугающее ощущение, будто на него смотрят в ответ. Стало ясно: к нему взывают и просят о помощи. Жестокие, искалеченные — в своих мольбах они уподобились ребёнку, который беспомощно тянет руки в поисках защиты и любви.

Творец терзался: была ли их трагедия его виной? И мог ли он создать более совершенную реальность? Хотелось что-то изменить, помочь им. Он взял кисть и какое-то время стоял в нерешительности перед полотном. Бесшумно сорвалась капля чёрной краски. Создатель хотел изобразить портал рядом с планетой, чтобы отчаявшиеся пленники могли выбраться из заточения и отправиться к новым звёздам. Но руки не слушались, и художник осознал, что не смеет нарушить хрупкий баланс созданного мира. Он уже ничего не мог изменить. Не мог ни уничтожить картину, ни спасти их. Оставалось только наблюдать. Вечно.