Валькирия. Рагнарёк.

Глава 1. У Охотников нет имени

Я уже и не помню тот день.

Да и вообще, вспоминать такое не стоит.

Охотники искалечили нашу Родину. Погубили нашу планету!

Мы тогда были молодыми и думали, что война закончится быстро.

Но с каждым новым днём веры в нас становилось всё меньше и меньше. З

а то злости было хоть отбавляй! Бывает не спишь ночами, хочется рвануться в бой!

А засыпаешь с мыслями, что завтра, может быть, завтра получится протянуть дольше, чем погибшим товарищам. Ничего хорошо эта война нам не принесла.

Только боль.

Слова ветерана битвы за Землю.

****

Безымянные Легионы были созданы для этой войны. Их растили с тех самых времён, когда первым Святым Проповедникам Валькирии нужны были солдаты, отринувшие былое. Для чего? Для войны, где элитные Стражи не справлялись. В тех боях, где честь и отвага только мешали солдатам исполнять приказы. Страх перед позором не ведам Охотникам. Они не знают, что такое стыдиться бесчестия. Кровь для них — цвет жизни. И не важно, чьей кровью был окроплён тактический визор шлема. Казалось бы, пора бы отринуть старые устои. Они называют себя Новой Валькирией. Они не чтят заповеди Святых Проповедников, не читают им молитвы, рушат храмы и святыни. Но ведь для этого их и создавали. Только одного их погибшие генералы-создатели не учли. Сила, что была ими создана, обернулась против устоев и традиций.

Нет такой вещи, которая бы заставила Охотника сомневаться. Пока Страж задаётся вопросами чести и порядка, Охотник делает то, ради чего рождён. Нет приказа, от которого рука легионера задрожала бы. Страж мечется, спорит и боится. Охотник исполняет, даже если умрёт в процессе. С самого детства мальчишек и девчонок учат верности тем учениям, что возносят Валькирию прежде её королей и дворян. Пока Стражей учат чтить короля и его семью, Охотников учат убивать без слёз и сожаления. Прежде легенд и тех Проповедников, что вместо сурового правлениях избрали путь отшельников, Охотникам рассказывают о том, что они сами выбирают свой путь. Их армия есть стихия. Она неостановима. Её приход нельзя отсрочить. Где бы они ни появились, долг обязан быть исполнен. Долг убийцы и мародёра. Святые Проповедники сгинули. Ушли в Пустоту, оставив свой народ и своих солдат. С тех давно забытых времён Охотники считаются изгнанникам, бандитами, убийцами. Стражи — армия старых королей, превозносит себя величайшей гвардией, но они забывают, что их учили чтить свою кровь и свои семьи, за которые они сражаются. Охотники не обременены таким вещами. У них нет семьи. Нет страны. Всё это у них отняли во имя победы над врагами, что сдались при первом поражении.

Но нет ничего совершенного. Даже Охотники. Каждый сражается с тем, чтобы не утонуть в безумии.

Особо отличившихся солдат нарекали именами первых командиров Безымянных Легионов. Имя у безымянного. Что за ирония? Солдат у Эскадры Устрашения много и запоминать номер каждого никому не хотелось. Потому они делились на большие отряды, нарекаемые именами звёзд, зверей, морей, городов и планет. Командиры Охотников имели лучшую броню. Новейшие рефлекторные щиты и циклонические барьеры. Рядовые солдаты довольствовались трофеями. Разве должны Охотники без имени следовать за теми, кто выбрал себе имя и нарёк себя первым среди равных? Хороший вопрос.

Ты никогда не станешь Охотником, мой дорогой Зэр’Ато.

У тебя другая судьба, дитя.

Найди Меридиан и транспорт. Я покажу тебе истину.

Покажу тебе путь к белому пламени, что спасёт тебя и воссоединит нашу семью.

Зэр’Ато помнил, как мать называла его так. Помнил, как отец гордился им, стоило принести из академии хорошую весть. Но то было в прошлом. Сейчас у него нет имени. Не должны воспоминания мучать его. Сейчас его номер тот же, что и у его полка: U-26 «Сурт». Всё, что должен делать Охотник — ждать приказа своего командира. Ждать, когда ему прикажут убивать. На то он и Охотник.

Ты не должен ждать, сын мой.

Время на исходе. Разве ты хочешь провести здесь ещё один год?

Год боли и страха. Год забвения и трепета перед теми, кто сделал тебя таким?

Вспомни, чему я тебя учил.

Вспомни, почему ты должен сражаться.

Но чем дольше Эскадра Устрашения бомбила родной мир землян, чем чаще голоса матери и отца стали посещать его. Каждое утро, когда проводилась чистка оружия. Каждый день, на посту охраны. Каждый треклятый вечер, на твёрдой, почти что каменной, холодной койке. Голоса твердили ему про пламя и меридиан. Молили его пойти в оружейную и выкрасть достаточно снаряжения, чтобы устроить диверсию и найти себе транспортный корабль. Не для дезертирства, нет. Для чего-то большего. Если бы Охотник мог, то, скорее всего, застрелил бы себя, чтобы не слышать голоса матери и отца. У него нет семьи. Не должно быть воспоминаний. Голоса говорили ему об искрах, что дадут начало великому, белому пламени.

Ты не первый раз видишь эти сны, не так ли?

Разве это просто сны, сынок? Разве ты можешь жить без прошлого?

Что такого в том, чтобы учится на предыдущих ошибках?

Разве ты не понимаешь, что жизнь твоя ничего не стоит для них?

Если ты сделаешь то, что предначертано мною для тебя, никто не сможет повторить подобного ужаса.

Ты же ведь этого хочешь? Отомстить им за меня и мать? За твою искалеченную жизнь.

Зэр’Ато тайком, молча, когда все на корабле засыпали, читал молитвы, надеясь, что никто не услышит его позорных мыслей. Охотник не должен поддаваться слабости, но именно сейчас Зэр’Ато хотел найти ответы. Почему голоса явились именно сейчас? Почему сны, о которых он молчал всё детство, вернулись? Что с ним не так? Почему он не может взять и забыть обо всём? Что он будет делать, если придут Пустотные Ищейки? Те, кто убивают неверных Экседре Устрашения Охотников. Нет-нет-нет, он не должен сомневаться. Его верность легиону не оспорима. Что такого, если он слышит Голос? Он же не слушает его, не так ли?

Ты слышишь эти крики, Охотник?

Слышишь, как они просят о пощаде?

Ты до сих пор помнишь, как они просили о пощаде?

Что сейчас, что тогда? Зер’Ато, ты не изменился. Но всё так же кровожаден.

Даже перед лицом умирающей звёзды ты не боялся, так почему страшишься сейчас?

Ночь на корабле тихая. Настолько, что иногда можно услышать шаги на другой палубе. Корабль Эскадры Устрашения модели «Гнездо-4» предназначен для места в тылу блокадного кольца, если вдруг эскадре удалось добраться до планеты и занять фазовые врата. Зэр’Ато устал ждать. Они не дрались. Ждали приказа стрелять и тренироваться перед охотой. Всё потому что они везли на борту то, что не должно было существовать. Пока другие воюют на территории Земли, он ждёт приказа. Пока другие убивают и делают то, что должны и чему обучены, он ждёт приказа. Не пристало ему ждать. Он обязан вступить в бой. Просто обязан, иначе сойдёт с ума! А разве он уже не сумасшедший? Что если голоса — это всё тот же Зэр’Ато, пытающийся напомнить ему о мечте вступить в ряды Стражей? Что если воспоминания о глазах отца и матери пробуждали в нём гнев? Зэр’Ато никогда не забудет, как по пришествию домой увидел тела матери и отца, лежавших в собственной крови. Охотники забрали его и ещё тысячу детей в холодный зимний вечер, оставив после себя лишь пепелище. Ночь на корабле тихая. Нет ветра, как на той планете, откуда он родом. Нет шума реки и шелеста дерева, растущего рядом с окном. Нет весёлых криков. Только рык солдат, готовящихся к бою. Только рёв пушек, что по приказу бомбили позиции землян.

Найди Меридиан, Охотник!

Найди его и деформирую, сын мой!

Прими боль и отчаяние!

Позволь им прокатиться мором по этому миру!

Ночь действительно тихая. Настолько, что металлическая обшивка, кажется, гудит громче, чем двигатели в своём родном отсеке. Зэр’Ато тихо поднимается. Его койка чертовски маленькая. Это всего лишь отверстие в стене под него размер. Повернуться нельзя, как и резко проснуться, иначе синяки сходить не будут. Остаётся лишь открывать глаза в надежде, что одно ловкое движение позволит сойти на пол, не ударившись.

Зэр’Ато медленно идёт к выходу из отсека, надеясь наткнуться на Ищейку. Зачем? Чтобы молить о смерти? Чтобы исповедаться? Охотник не знал, но чувствовал, что если вновь уснёт — сойдёт с ума, если уже не сошёл. Всё, что ему хотелось — поскорее избавиться от голосов и их ведений. А кто справиться с такой напастью, если не Пустотный Ищейка? Или же сам Зэр’Ато может прекратить свои страдания, если выполнит просьбу матери? «От тебя требуется так мало!» — для него, призрака родителя, это действительно мало. Но для Зэр’Ато нет. Он не может сбежать. Не может в одиночку победить целую планету. Нет. Не может? Или не хочет?

Сколько лет они заставляли тебя страдать?

Сколько всего ты сделал ради них? Сколько убил?

Неужели не хочешь сделать то, что заставит даже Эскадру Устрашения дрожать от безысходности?

Шаг за шагом приближают его к двери, что распахивается слишком громко. Мысли мечутся от одного проклятья к другому. Зэр’Ато приходится исказить пси-поле вокруг себя, что понять, кто находится рядом. Волна деформации работает по принципу ограничивай. Просто ухватиться за её колебания мало. Нужно не поранившись схватить зигзагообразную волну и свить из неё сферу или же линию, сделав тем самым сигнальный маячок. Чем больше линия или сфера, тем больше урона она причинит. Но если уловить нужный момент и сделать сферу размером с маленький мячик — получится поймать нужную частоту издаваемую Пустотным Ветром и начать улавливать искажения воздуха, деформацию его потоков и даже то, как медленно отмирают чьи-то клетки.

Готовься к бою, Охотник.

Это не война, а всего лишь потеха.

Вы боитесь уничтожать миры, которым давно пора умереть.

Но теперь у тебя есть цель. Твоя охота только начинается.

Зэр’Ато медленно идёт вперёд. Так медленно, как только может. Но всё равно его шаги слышны слишком отчётливо, что не может не привлечь Ищеек. На то и расчёт. Зэр’Ато старается шагать так, чтобы всем телом ощущать опасность, исходящую от Охотников на Охотников.

— Не можешь уснуть, Охотник? Жаждешь боя? — Зэр’Ато молчит, когда перед ним, почти из ниоткуда, возникает Ищейка. Лицо скрыто шлемом с респиратором, и только руки его подрагивают, предвкушая допрос. Ищейка искажает Глушение и Вспышку — волны, отвечающие за мысли и чувства. Зэр’Ато позволяет прочитать себя с ног до головы. Он устал не спать ночами. Он не может исполнять приказы, зная, что кто-то внутри него может сделать нечто большее.

— Это имя мне не принадлежит. — Охотник в нём не дремлет. Действительно ждёт боя, но не с людьми на их родной планете. Голос просит битвы. Крови. Войны.

Они помешают тебе сражаться.

Не позволят исполнить то, на что сами никогда не пойдут.

Зэр’Ато ждёт, пока на него нападут. Жаждет эту секунду больше, чем когда либо. Но вместо обещанного боя он получает снисходительную улыбку. Ищейка машет рукой, зазывая Охотник идти за собой.

— Вперёд, Охотник. Я приведу тебя к тому, что ты так жаждешь. А пока расскажи, как давно ты слышишь этот голос? — Ищейка искажает Глушение и Вспышку. Крутит спирали в его голове и заставляет рассказать правду.

— С того самого дня, как стал Охотником. — И он рассказывает ему о Голосе. О его видениях далёкой войны и смертей. О мёртвых звёздах и пустом космосе. Всё это заставляет Ищейку смеются громко, заливисто, как если бы он стояли на поле брани, спустя минуту после долгожданной победы.

Они идут в тишине, и слышат, как гудят двигатели корабля. Звук этот похож на волны реки, что накатывают раз за разом, как если бы большое судно прошлось посередине реки на высокой скорости. Со временем волны становятся всё больше и больше, покуда не доходят то ног. Но в случае с двигателями, волна равномерная. Один всплеск, повторяющийся через несколько секунд. Если подойти ближе, он станет сильнее и сильнее, пока перепонки не запросят пощады. Ищейка идёт к оружейному отсеку слишком быстро. Каждый его шаг выглядит тяжёлым и измученным.

Вновь бьют орбитальные орудия по позициям земной пехоты. Каждый такой выстрел заставляет корабль немного отклониться от своей позиции, от чего пилоты возвращают корабль на место. Зэр’Ато на секунду останавливается, дожидаясь третьего выстрела. В его голову приходит мысль убить Ищейку, что бы заработать стопроцентный шанс на верную смерть.

— Ты будешь знать, как был близок к цели перед своей смертью, Охотник. —

Ищейка простирает руки, открыв отсек оружейной. Очередной выстрел застал Зэр’Ато прямо в проёме. Орудийные расчёты старались на славу, чтобы прикрыть отряды легиона на суше или же просто получили приказ, который заставил их стрелять, пока у них не останется зарядов. Оружейный отсек забит всем, что может пригодиться при высадке. Штурмовые винтовки, клинки с витиль-кристаллом, взрывчатка и гранаты. Всё приведено в порядок и пронумеровано, ничего из этого не может оказаться в чужих руках. Весь отсек напоминает узкий поезд, в котором не развернуться даже одному человеку, что говорить о паре? Зэр’Ато идёт за Ищейкой, а голос ликует, кричит и просит не остановиться.

Впереди этого тоннеля есть свет. Красный, как капли крови, специально оставленные на включённом фонаре. Псионный дым Зэр’Ато такого же цвета. Всему виной голоса, что свёл его с ума. Нормальные, здоровые псионики исторгают при искажении пси-волн синий дым. Но не такие, как Зэр’Ато. Те, чьё ментальное здоровье повреждено, вынуждены жить в неведении и только спустя годы опыта понимать, когда их псионная сила на пике, а когда следует положиться на оружие.

Ищейка поворачивается перед заветной целью Зэр’Ато, преграждая ему путь с распростёртыми руками. Позади него Меридиан. Сфера, что позволит усилить псионную силу до такой степени, что и Детям Порядка — высшему рангу пси-бойцов, останется только завидовать мощи владельца Меридиана. Сфера из серых пластин, что двигаются, как живые нейроны давно мёртвого сознания, если такое было возможно. Красный цвет возжигает в Зэр’Ато воспоминания.

Холодная зима. Настолько холодная, что даже новая тёплая обувь не спасает от холодов. Мальчик бежит домой, десять раз упав по дороге на скользких пролётах. С самого утра ему не спокойно. Главное — добраться до дома и сказать матери, как сильно он соскучился, а отцу, что зачёт в академии сдан. Чем ближе он к дому, тем темнее снег под его ногами. Ничего — думает он — всего лишь смог. Всего лишь пепел от топлённых печек. Как бы ему хотелось, чтобы это было правдой. Всё застывает в один короткий миг: снег до сих пор стоит перед глазами. Красный снег, как и тот воздух, на котором Меридиан парит. Как и тот дым, которым он убивает вражеских солдат.

Зэр’Ато медлит. Сейчас он хочет взять и проснуться, но вместо всхлипов из рта его вырывается страшный крик. Он не может держаться и плачет так горько как может. Тело отца лежит у порога, а мать кашляет, выплёвывая кровь. Женщина с синим глазами и бледной кожей пытается дотянуться до сына, но слёзы вскоре становятся кровавыми, а из края рта выливается тёплая алая струйка. Слышны крики других детей, гул транспортников и прорва выстрелов. Но всё это там, в далёком прошлом. Сейчас Зэр’Ато ждёт. Охотник готов скинуть маску жертвы.

Зэр’Ато ждёт удара Ищейке смиренно. Голос твердит, чтобы он атаковал, но именно сейчас всё закончится. Один удар и весь этот ужас закончится.

Ищейка шагает вперёд, искажает Глушение и Вспышку, делая любою боль в теле Зэр’Ато в сто крат мощнее. Охотник готов. Пальцы сжали волну деформации, и зигзагообразная сила проткнула его ладони в ту секунду, когда орудия корабля ударили вновь. Пальцы правой руки медленно формируют игру, пока левая рука используют пару деформации. Регуляция создана чинить всё, чтобы было сломано её сестрой и в то же время он защищает, если правильно направить её. Охотник шагает вперёд и не позволяет Ищейке коснуться себя.

— Ты умрёшь от рук своих братьев. Не я, так другие доберутся до тебя. — Ищейка заставляет тело Зэр’Ато испытывать боль, как если бы он сломал тысячу костей сразу. Деформация вызывает Пустотный Ветер. Заставляет бояться, что мир вокруг начнётся ломаться быстро, будто хрусталь.

— Пусть попробуют. — Зэр’Ато молчит. Вместо него Голос заставляет Ищейку увидеть, как с врагами расправлялись те, кто принёс дар валькирианцам. Ищейка рычит, вопит так громко как может, лишь бы хоть кто-то его услышал. Игла деформации входит в его висок молниеносно. Ищейка падает замертво и Зэр’Ато, переступив через его ещё тёплое тело, дотрагивается до Меридиана.

Как описать мощь, пропитанную безумием? Если бы перед ним оказался водопад, с которого стекал сладкий мёд, то Зэр’Ато бы встал под него и принялся пить до смерти. Но мёд этот отравлен. Со временем он чернеет, становиться горьким и обжигает всё тело изнутри, а позже превращается в гной, от которого тело разлагается быстрее, чем должно. Но Зэр’Ато тянется к нему. Берёт двумя руками и раскрывает пластины, поглощая красный дым каждым сантиметром тела. На корабле зазвучала тревога. Белый цвет лам сменился на бесконечное красное мигание, от чего в глазах зарябило. Охотник исказил Деформацию, предчувствуя бой.

Молодец, Охотник.

Теперь отомсти им, Зер’Ато.

Отомсти за нас, сын мой!Покажи им истинную боль!

***

Зер’Ато ждёт. Меридиан в его руках дрожит от и жаждет битвы. Его мучает дым, впившийся в тело как сотни игл истощения, ворвавшиеся в нервы резко, слишком быстро. Весь мир в минуту замирает, и боль в висках заставляет голову ходить ходуном. Всё внутри него полыхает. Кровь кипит, как если бы в сердце родилась новая звезда. Хотелось бы Охотнику порвать всё основание корабля и в минуту закончить всё, что заставляет его сходить с ума. Но сейчас Зер’Ато всего лишь пленник. Он смотрит на то, как тело его управляет дым и гнев, порождённые жаждой крови. Охотник ждёт, когда сигнализации оповестит всё гнездо. Его собратья окружат его, будто Эскадра Устрашения Землю.

Меридиан в руках дрожит. Просит пустить его в ход. Вместе с этими мольбами, он гневается на своего носителя. Гной в теле начинает дрожать и заставляет Зер’Ато молиться на свою скорую кончину. Всё, что ему сейчас нужно, это проснуться и оказаться дома. Но Меридиан заставляет его узреть истину, срывая с глаз блаженную пелену. Его родители убиты. Его планета сожжена и новые её поселенцы забыли про жертвы прошлого, не осознавая, что их ожидает такая же участь. Зер’Ато медлит, но Охотник уже перешёл в наступление.

Деформационные сферы сносят крепкие стальные двери и стены, придавливая собой отряды охотников. Обшивка корабля ещё держится, но только потому, что Охотник не готов к отправке в открытый космос. Командиры отрядов в тесных коридорах приказывают открыть огонь на поражение. Ищейки, быстрее света, несутся к нему размытыми пятами. Пластины Меридиана дрожат, и как только волна деформации искажается вместе с волной регуляции, стены и двери возвращаются на место, за одни исключением. На своём пути они сносят и ищеек, и других Охотников, замуровывая тела между своими стыками. Кровь и внутренности окрашивают палубу корабля в почти фиолетовый цвет, но он слишком грязный, слишком тёмный, почти вишнёвый, как артериальная кровь.

Отряды медленно перегруппировываются. Смерть Ищеек и их тела, точнее части тел, торчащие из тел, заставляют Охотников поубивать пыл. Бегуны выжидают, а Заражающие наполняют Деформаторов силой, даже не представляя, как ничтожны их потуги. Зер’Ато позволяет радостному чувству наполнить себя. Он терпит гной, вырывающийся из его тела, наслаждаясь мощью, которая наполняет его жизнью.

Зер’Ато просит Охотника остановиться, но в глубине души понимает, что такая власть ему по нраву. Шаг вперёд, в свет сигнализации и прямиком на пули собратьев, заставляет его дышать чаще и исказить деформацию в сотню игл, вынимая их из своего тела. Через секунды иглы пробивают рефлекторный щиты отрядов и ещё более мелкие осколки пси-иглы врезаются в глаза Охотников. Зер’Ато жаждет ещё. Весь он краснеет, как угль в жаровне и продолжает шагать, перебирая разные пластины Меридиана. Каждая из них — новая виток деформации. Каждая комбинация — все более и более изощрённый способ убивать.

В какой-то момент враги, бывшие братья и сестры, заканчиваются. Зер’Ато чувствует обиду. Он ещё не всё опробовал! Охотник заставляет его замолчать, трясёт за плечи, будто-то нерадивого капризного ребёнка. Он говорит ему исполнять волю отца и матери. Следует найти транспортник и добраться до места назначения. До Храма, что спрятан в недрах человеческой колыбели.

Зер’Ато бежит, словно Бегун, искажающий волну Рывка. Как линия неона он рвётся к победной цели, ангару с транспортом. Путь ему преграждают турели и туча пуль, что ломаются в дюйме от пластин бронежилета. Пули превращаются в крошку, а диски турелей в потолке и стенах ломаются, будто хрусталь от слабого удара. С каждым его шагом само естество корабля боится, дрожит от боли, если сталь может испытывать боль. «Гнездо» вот-вот разломится наполовину и станет остовом — брешью в блокаде Земли. На то и расчёт. Сломать кольцо и заставить каждого бойца Республики и Эскадры биться за каждый клочок земли.

Зер’Ато двигается слишком уверенно. Ступает он по коридорам, оставляя за собой сотни тел, и вскоре достигает транспортника модели «Орёл». Быстрый юркий, предназначенный для особых операций. Вот и наступает час, когда операция это берёт своё начало.

Охотник занимает место пилота, заставляя пластины Меридиана облепить своё тело, будто броня древних, до полётных времён Валькирии. Меридиан слушается его, и напоследок просит уничтожить «Гнездо». Поднимая корабль и ведя на всей скорости, Зер’Ато разворачивается и прежде, чем пуститься в бега, выпускает три торпедных залпа в ангар Гнезда, отставив за собой полуразвалившийся остов в идеальном кольце блокады. Рефлекторные щиты Орла держат натиск истребителей, но не долго. Меридиан сжимает их двигатели и пластины впиваются в тело пилот, стоит ему исказить деформацию. Тогда истребители мнутся, как бумага и остаётся в космосе клочками летать среди мусора. Большие корабли не обращают внимание на транспортник, но в ту минуту, как тревога раздаётся на каждом судне Эскадры Устрашения, половина орудий этой Эскадры направлена на транспортник полка «Сурт».

Лавируя в перекрёстном огне, Охотник проходит слишком близко к одному из дредноутов, задевая поля рефлекторного щита и линии циклонического барьера судна. Это позволяет Меридиану почувствовать колебания и исказить деформацию так, чтобы каждый кусочек корабля, каждый его дюйм оказался под давлением собственной защитной сетки. Это рушит дредноут почти на две части и в ту секунду, когда деформация достигает своего пика, Зер’Ато чувствует Пустотный Ветер. Он не воет и не дует. Он просто есть Знак того, что Пустота рядом, что деформация слишком сильно и если продолжить, пси-поле схлопнется и в руках Зер’Ато окажется натуральная чёрная дыра!

Приходится делать крен, и вертятся в пылу космического ада, ожидая благой секунды, лишь бы рефлекторный щит дредноута смял судно. Как только это происходит, там, на поверхности Земли, полыхают всполохи орудий орбитальной защиты, открывших огонь по зазевавшимся кораблям Эскадры.

Охотник медлит, прежде чем вновь взять управление в свои руки. Меридиан успокаивается и затихает. Пока дредноут разваливается, разрушаю целостность блокады, Зер’Ато берёт курс на восточное полушарие Земли. Храм ждал его. Храм и Пламя.

И пока путь его продолжался, голос матери воззвал к нему вновь.

— Ты боишься, что потерял того мальчишку, которым был? Напрасно, сын мой. Былое не вернёшь. — Голос женщины необычно тёплый. Такой, что даже Меридиан вновь становится сферой и падает с грохотом на пол.

— Ты не Дитя Порядка, чтобы управлять временем. Ты всего лишь Деформатор. Ты рождён, чтобы уничтожать. Регуляция подвластна тебе лишь на низшем уровне. Твоё призвание — напомнить этому миру, что значит «война на уничтожение». — Отец стоит рядом с матерью.

— Напомни всему миру, что такое настоящая ненависть. —

Зер’Ато дрожит, как лист на ветру. Внутри него борются дезертир-предатель, убийца из Безымянного Легиона и мальчишка, всем сердцем ненавидящий этот проклятый мир. Мечтая о белом пламени, Зер’Ато унимает дрожь. Когда всё закончится, его не вспомнят. Так и должно быть. У Деформатора не должно быть сомнений. У Охотника не должно быть имени.

Глава 2. Горящее небо

За то время, пока шла битвы, мы успевали пускать в эфир, как поём песни.

Это злило Охотников не на шутку. На то и расчёт. Пусть знают, что нас не сломить блокадой.

Пусть бесятся и ревут, но мы выстоим! Помню, как мама вытащила меня и брата на поверхность, как только корабли подкрепления объявили о победе.

Стоило нам взглянуть на чистое небо, как тут же земля под нашими ногами принялась отвергать радость нашей победы.

Уже не знаю, сколько в тот день спаслось, но мы оказались в боевом челноке, потому что бросили наши пожитки и первыми оказались у места посадки.

Всё, о чем мы тогда думали: «Как бы протянуть ещё минуту».

Слова ребёнка, после гибели Земли ставшего офицером Пятой Флотилии Республики Единых систем.

****

Марк сидит за укрытием и успевает курить с непривычным наслаждением, пока в отряды земной обороны летит свинцовый дождь. Или же не свинцовый, хрен его знает, из какого такого металла валькирианцы делали пули, но свинец брал их не хуже, чем новейшие плазмо-пушки, так что пока флот обзаводился новым вооружением, отряды земной обороны бились по старинке. Ножом, винтовкой, кулаком. Эх, видела бы Марка сейчас его матушка! Сей же момент это сильная и независимая женщина выпорола бы нерадивого сыночка! Потом обязательно досталось бы от строгого отца! Но ни отца-солдата, ни матери-медсестры не стало. Или же они были живы и сейчас, где-то далеко, в тылу врага, оторванные от мира, без связи, они пытались прорваться домой сквозь несметную орду сучьих Охотников! Марк курил в долгу затяжку. Вот очередной снаряд подорвался где-то там, далеко от него. Уже хорошо. Курить он ещё мог. Сейчас он докурит пятую за день сигаретку и даст залп по противнику. Руки шалят, а как стрелять-то? Вот и Марк думал, что успокоившись и выпустив дым, он как шандарахнет по инопланетному неприятелю и потом опять спрячется за укрытие, чтобы любоваться небом, пусть и небо это было усеяно блокадными кораблями Эскадры Устрашения.

Докурив и выругавшись, Марк исказил Заряд, оторвавшись от мысли, что у Володьки — его друга-счастливчика, попавшего неделю назад в лазарет, скоро день рождение. Пси-волна, наречённая Зарядом, наполнила его силой и придала уверенности, что эту битву он точно переживёт. Высунувшись из укрытия и дав очередь из автомата по смелому валькирианцу, тут же отправив его к праотцам, Марк стиснул зубы. Искажение заряда походило на переливание жидкости из одной колбы в другую. Нужно было исказить волну, затем ухватить её и выплеснуть, чтобы предать силы себе и товарищам.

Следующий солдат врага, припав с раненной ногой, и головы поднять не успел, как тут же присоединился к товарищам, погибшему секунду назад. Заряд придавал целостность прокуренным за месяц лёгкими и в какой-то степени лечил Марка, не позволяя ему скуриться до смерти. Легальный способ оставаться курильщиком! Да и ко всему прочему, искажать Заряд было куда проще. Толстая, самовосстанавливающаяся волна подпитывала нервную систему, восстанавливала нейроны, не позволяя тому же никотину полностью убить мозг. Да и к тому же, активировав эту батарейку, Марк источал волны, что подпитывали его товарищей в столь нужные минуты борьбы за родной мир. Через пару часов он начнёт исторгать все меньше и меньше синего дыма, что приведёт его в лазарет на пару дней. Ещё пара очередей отогнала бегунов-охотников от раненных солдат-союзников, а раскатившийся во всём неразборчивом и громком потоке войны рёв пулемёта скосил отряд Охотников, сделав из них хорошее такое решето.

Марку хотелось бы подобраться ближе к вражеской позиции и подорвать ненавистное гнездо крупнокалиберных стрелков, но, увы, он — «Батарейка» — псионик Заряда и Истощения, а значит, его почувствуют за десять километров. Да что там далеко ходить? И сейчас его чувствуют Охотники, от чего огонь по его позиции начал усиливаться. Отстреляв своё, Марк спрятался, нырнув вниз и на секунду поднял голову, глянув на чёрное небо.

Зима нынче холодная. Слишком холодная. Апокалиптичная. Марк и до этого понимал, что Эскадра Устрашения в небе над всей планетой не очень-то хороший знак, но лёжа на холодном, кровавом снегу, он всецело понимал, что дни его вскоре будут сочтены. Подкрепления не было уже три месяца, начиная с октября месяца! Луна была спрятана за большим судном, которое напоминало пасть оскалившейся собаки. Было, конечно темно, но благодаря постоянным огням за их спинами, всегда можно было разглядеть неприятеля.

Вдруг всё взяло и стихло. Марк потянулся к винтовке и еле-еле поднялся. Охотники отступили к своим изначальным позициям, в конце проклятой улицы, за которую шли нескончаемые бои. Остальные улицы были разрушены так сильно, что пройти по ним было невозможно. Оставалась одинокая улица, ведущая к дислокации орбитальной системы защиты, что наконец-то активировалась. В небесах горел один из кораблей блокады. Что бы там ни произошло, это всё было на руку землянам.

От выстрелов огромной пушки орбитальной защиты зазвенело в ушах. Земля под ногами начала трястись и всё, что оставалось солдатом отрядов земной обороны — плотнее прижаться друг к другу в укрытиях, дожидаясь конца собственной же атаки. За час было совершено пять выстрелов из орудия модель «Альшар». Судя по тому, сколько выстрелов было сделано в ответ всей Эскадрой, земляне ударили от силы десятью орудиями. Всё действительно стихло до того момента, пока к отряду не пришла смена.

— Пятый полк продержался! Командир Васильков вахту сдал! —

— Первый полк пришёл на смену! Командир Антонов вахту принял! —

И вот, уставшие полк тащит раненных назад, в более-менее безопасную зону, где можно «спокойно» поспать, поесть и пожить. Но скорее всего боеспособных отправят в патруль или же в рейд к тем точкам, где не у землян, ни у охотников нет власти как таковой. Там можно устроить пару диверсии или же отвести от более важных точек силы противника. Война шла каждый час. Каждую минуту. И они оказались в её непосредственном эпицентре. Уставшие и измученные, люди шли впереди Марка, искажавшего Заряд на полную силу. Из его тела совсем чуть-чуть выводился синий дым. Знак того, что псионик он адекватный и нормальный. Сейчас он достал шестую сигарету, стараясь держаться подальше от всего отряда. Когда батарейка искажается, людям обычно больно от переизбытка силы. Чем больше дистанция, тем легче простым солдатам жить и получать подпитку от псионика.

В конечном итоге, пройдя заброшенные и опустевшие улицы быстро, стараясь не попадаться в поле зрение дронов противника, пятый полк миновал руины обрушенной высотки и мигом оказался у входа в подземное убежище, сокрытое от глаз врага руинами домов. Некогда красивый и величественный город с кинжалообразными высотками и многоступенчатыми магистралями, что имели при себе ступени наземного и воздушного транспорта, теперь лежал в руинах и вместо красоты цивилизации, напоминал муравейник в осаде другими муравьями, при том подожжённый кем-то извне.

И так было везде. Во всех крупных городах Земли царил хаос, битвы за столицы стран длились бесконечно долго, проигрывались землянами и вновь вспыхивали, когда надежды почти не оставалось. То тут, то там получалось вывести из строя один корабль блокады и дать время на небольшую передышку, но всё оставалось неизменным: руины в пепле. Шаги поднимали за собой столпы пепла, а небо просто-напросто оставалось таким же чёрным от полотна блокадных дредноутов и лишь изредка оно горело по-настоящему, когда обломки крейсеров, сгорая в атмосфере, летели вниз, притягиваемые самой Землёй. Руины и пепел. Кровавые закаты и неисчислимые горы тел. Людей. Валькирианцев. Одна улица была дорогой к безопасности, другая, заваленная техникой и военной и гражданской, не пропускала по своим тропам даже малые отряд. Только отчаянные шли по телам и черепам, находя в себе силы смотреть под ноги, чтобы не нарваться на мину врага или союзника. Иногда в небесах, как и на земле, шла битва асов высшего пилотажа. Реже доносились новости с флота морского, ещё реже, с космического.

Вновь затянувшись, Марк принялся быстро-быстро раскуривать сигарету, так как злой начальник шёл прямо к нему. И не понятно было, злоба ли на Марка была в начальнике или же на кого это ещё, а Марк сейчас аккурат попадёт под горячую руку офицера земной обороны!

— Евзельман! В штаб, живо! И хватит курить десять раз на дню! Не дай Бог увижу, что у склада выпрашиваешь пачку папирос, мигом в наряд пойдёшь! Живее! —

Командир буквально на секунду задержал Марка, схватив его за плечо и махнув рукой в сторону штаба. Пройдя длинные подземные тоннели с едва нормально работающим светом, полк остановился. Впереди засияла голубая голографическая сетка дезинфекции, в один короткий миг прошедшая по ним как иглы того же истощения, что Марк не редко использовал, пытаясь ослабить больно опытного противника. Секундная боль от еле заметного ожога и вот они уже проходят сквозь раскрывшиеся врата, прямо в подземные помещения убежища, длиною в несколько кварталов и несколько десятков бронепластин вниз.

Марк отбился от полка, быстро направившись на склад, так как после склада первым делом отправится в штаб. Пока командира отправили решать проблемы с новым подкреплением, Марк преспокойно выпросит пачку сигарет и окажется в штабе предовольный.

Если бы только он мог отвлечься чем-нибудь другим, а не табаком. Спать? Что такое сон, если до и после бомбёжки плачут дети и женщины? Раненые в бою солдаты стонут в лазарете, постоянно по громкоговорителю вызывают тот или иной персонал гарнизона. Иногда удавалось открыть паёк и достать пару галет, как тут же мимо пробегали детишки, умудрявшиеся во времена спокойствия между бомбёжкой играть во что угодно, кроме войнушки. Иногда дни войны сменялись спокойными и монотонными днями в убежищах. Марк успел побывать на свадьбе старого друга со школьной скамьи. Володя в тот день женился на миленькой медсестричке — Ленке. И через месяц чуть не помер на улицах. Марк сам тащил его тело в лазарет и после часа три отмывался запёкшуюся под ногтями кровь. А через неделю после выздоровления мужа, Лена сама чуть умерла, вызвавшись выйти в рейд и помочь солдатам на улицах. Володька и Марк тогда чуть половину чудом уцелевшего небоскрёба не подорвали. Неделю назад Владимир опять попал под перекрёстный огонь, и последнее время отлёживался под присмотром жены.

Иногда Марк доставал фотографию со свадьбы друзей, что хранил в нагрудном кармане. Доставал только за тем, чтобы вспомнить весёлое время и поглядеть на себя молодого, радостного и пьяного. Володька, высокий шкаф, подстриженный налысо, тогда держал его под руку, так как ноги Марка уже вовсе не держали его. И на той же фотографии Лена, держала Марка под вторую руку. Счастья, давно позабытое, с каждым прикосновением стиралось с фотографии, как и краска, уступая место грязи и крови.

Как всё быстро поменялось? Вроде бы полгода назад они жили все спокойно и мечтали выбраться с Матушки-Земли на какую-нибудь станцию или колонию, где была бы уйма возможностей. И вот как тут думать о счастье? Каждый день под пулями, каждый день льётся своя и чужая кровь! Марк и Владимир могли сто раз помереть, так же как и Лена, у который шило в одном месте не успокаивалось.

Но они ещё живы. Они живы, только потому что приспособились. Убить или быть убитым. Все те, кто не понял, что блокада Эскадры Устрашения ставит такой простой и донельзя сложный ультиматум, сейчас лежат там. Наверху. Мертвые и холодные.

Марк шмыгнул носом, возвращая фотографию в нагрудный карман. В пачке сигареты закончились, а горящее небо над головой сменилось бетонными потолками с сотнями фонарей и жёлтыми линиями обозначений разных секторов. Надолго ли мир стал для Марка спокойным? Хрен его знает.

***

Выторговав у интенданта пачку сигарет, Марк пожалел, что сразу не направился в штаб. Пропустив всё самое интересное и получив нагоняй от командиров, Марк понял, что его не особо-то и хотят ругать. Казалось бы, что вот-вот и отправят его куда-нибудь в ночной патруль, а-н нет. Старшие офицеры отрядов земной обороны и соединений пехотных дивизий собрали здесь не только капитанов своих специальных подразделений, но и почти всех псиоников высоких рангов. Марк чувствовал здесь бегунов, деформаторов, глушителей и таких же батареек, как он сам.

— Господа и дамы спецназовцы, многоуважаемые псионики. Поступил приказ саботировать деятельность валькиринацев по удержанию Земли в длительной блокаде. Планета отрезана от пространственных врат. Седьмой республиканский флот прибудет только в том случае, если Эскадра Устрашения снизит уровень защиты захваченной станции управления вратами, а это случится, только если в структуре блокады появиться значительная брешь. Данный приказ поступил всем очагам сопротивления и все поставленные в нём задачи должны быть выполнены в течение следующих сорока восьми часов. Сломав кольцо блокады, мы сможем выиграть время для отрядов, засланных в тыл врага. Наш сектор числится за номером «5-А». — Марк невольно ловил на себе секундные взгляды других солдат и псиоников. Чтобы там командование не задумало, это всяко лучше, чем сидеть и пережидать одну бомбёжку за другой. Так он считал, пытаясь спрятать руки за спиной, что машинально потянулись к сигаретам.

— Первостепенной задачей станет захват тех кораблей Эскадры врага, что являются по специализации своей несущими крейсерами. Как только хоть у кого-то из наших союзников будет контроль хотя бы над одним из секторов — коммуникация врага будет нарушена. Второй шаг — начать смуту в рядах противника и открыть огонь по кораблям блокады из захваченных судов. Третий шаг выполнен нашим спецназом заблаговременно. Врата в любой нужный нам момент будут атакованы засадным соединением флота с одним лишь условием — Эскадра Устрашения не должна отправить корабли на подмогу своим солдатам. —

— Это значит, что если огонь прекратится — то они поймут наши намерения и спецназу на станции врат конец? — Спросил кто-то из псиоников. Марк поднял взор, до этого уставивший его на голо-карту Солнечной Системы.

— Именно так. Если перебой со связью или же стычки их собственных кораблей будут слишком короткими, мы не сможем провести отряды диверсантов в тыл врага. Пока что у валькирианцев смятение и неразбериха из-за подрыва оружейного крейсера. По нашим оценкам связь в Эскадре, а значит и продолжение орбитальных ударов, будут восстановлены в течение семидесяти двух часов. Что-то серьёзное случилось в рядах валькирианских охотников, а это значит — у нас появился шанс. —

— Путёвка в один конец. Они раскусят этот ход. Кто-то помрёт на подходе кораблям, а кто-то уже внутри них. — Кто-то уже готовился в последнему курорту в жизни.

— Можно попасть из загонов. Тех, кто не успел попасть в убежище, Охотники гонят в транспортники и увозят на корабли-фермы, чтобы люди там работали или же… стали частью корабля. — Другие боялись вспомнить, что творилась с теми, кто попадал в лапы техников Эскадры.

— Мне кажется, или синекожие напуганы? С чего это подрыв одного крейсера остановил на время целую планетную блокаду? — Были те, кто размышлял. Те, кто хотел понять, что же такое творится в мире. Будто дураки, надеявшиеся на лучшее.

— Как бы то ни было, у нас есть приказ. Всем псионикам, вызванным в штаб, явится через пять часов к ангарам с транспортниками и быть готовым. Вам выдадут лучшее снаряжение, что есть в нашем распоряжении. Вопросы? — Марк поднял руку и как назло, все обернулись, таращась на него, как на дурака. Высокий командир, чьё лицо было обезображено ожогами и шрамами, молча кинул, заводя руки за спину, расправляя широкую грудь, облачённую в чёрный бронежилет.

— А таки можно со склада попросить дефицитные припасы, да? Хотя бы пару экземпляров, начальник? — Командующий кивнул с одним только условием. Экземпляр должен быть один. Немного для счастья нужно было Марку. Пачку папирос и чего-нибудь вкусного, чего в последнее время никак не сыщешь.

Как только «планёрка» закончилась, Марк чудом выпросил у интенданта на складе торт. Треклятый торт, который он заприметил ещё утром, был так необходим Марку по ряду нескольких причин. Во-первых — он уже полгода не ел ничего, что было бы похоже на торт. Во-вторых — торт был шоколадным, а он ещё со школы любил такие! В-третьих — у друга, Володи, день рождение совсем скоро и стоит этот отметить хоть как-нибудь. Повезло Владимиру — он не был псиоником. А это в нынешнее время, роскошь, ради которой поколениями стараться надо. Интендант, злобный низенький мужик, с неохотой отдал сладость, материв Марка на чём свет стоял.

Уже через полчаса медленной ходьбы и чрезвычайно быстрой дезинфекции, Марк оказался в лазарете отсека V-3-D. И пусть смотрелся он как дурак, и пусть был таковым, Марк старался не обращать внимание на раненных, на кровь под ногами и на запах железа, от которого голова шла кругом.

— Марк! — Лена почти соскочила с места, когда Марк исказил Заряд, придавая медсестричке силы. Девушка, со страшными синяками под глазами, побледневшая, уставшая, прятавшая короткие чёрный волосы под медицинской шапкой, обняла друга и повела его к своему горе-герою мужу, что лежал без одной руки.

— Братишка, ты не поверишь! Эта тварь была больше моих алабаев, вместе взятых! Налетела на нашу позицию, как фурия вместе с бегуном и принялась мне руку грызть. Ну, я ей гранату в пасть и нож в глаз и всё левой рукой! — Лена, казалось, вот-вот заплачет. То было ли от горечи, ведь муж калека, или же от радости, что калека живой и весёлый. Сам Владимир, как и Марк, быстро постарел. Пару лет назад они думали поступать в институт, а тут всё так обернулось. Не став медлить, Марк открыл торт и заставлю Лену нести вилки-ложки, да начать нарушение диеты. Сам же Владимир достал из-под койки бутылочку коньяка, утаённую от жены пару дней назад.

— Вот закончится все, и будем жить, как мечтали. На берегу моря. — Лена слушала мужа, поглаживая его по голове. Самого дорогого человека на всём белом свете, под чёрным небом почти что напоминавшем слой из угля.

— Блокаду готовятся прорвать. Я иду в первых рядах. — Слова Марка, как бы сильно он этого не хотел, прервали семейную идиллию. Лена наклонила голову в бок, чуя сердцем, что муж обязательно вскочит и попросится у командира в команду друга и будущего крёстного отца ребёнка, зачатого неделю назад. Так, собственно и случилось бы, если бы Марк не глянул на друга так грозно, как мог только Евзельман Марк Соломонович. Исподлобья. Злобно, так, что во всех смертных грехах признаешься, лишь бы этот взгляд не терпеть.

— Ты детям своим обо мне рассказывай, хорошо? Чтоб знали, что был такой, Евзельман Марк Соломонович. Хитрый, живучий, смелый. И если вдруг так случится, то маме с папой передай…. — Но Владимир положил целую руку на плечо друга и через несколько секунд достал из-под подушки свой трофейный пистолет со словами:

— Чтоб вернул мне его в целости и сохранности, гнида ты моисеевская! — Марк принял оружие и выдал в ответ:

— А ты дочку назови Сарачкой! А если сын будет, то Изей! Понял меня?! — Смех их был истеричным, таким, какой слышат, когда темнота сгущается. Лена обняла Марка на последок и как только в громкоговоритель объявили о сборе особых отрядов, Марк ушёл. Володя устало поглядел на жену, когда прибежали медсестры, звать на помощь к одной роженице.

Когда же Владимир остался один, он на минуту закрыл глаза. Да, теперь он с одной рукой. Но эта рука может держать пистолет. Как бы ему хотелось сейчас увидеть чистое небо. Чистое. Без дыма всякого дыма, что бы показать его своему ребёнку.

***

Погрузились отряды быстро. Настолько быстро, что Марк успел лишь снарядиться под завязку. Времени на обед не было, как всегда.

Транспортники, украденные у солдат Новой Валькирии, взмыли в небо из открытых ангаров, пробиваясь через чёрный снег и тучи. Стелс-режим был сразу же после выхода из атмосферы. Засечь такие корабли можно только двумя способами: через иллюминатор или же по точке входа в систему. Точкой входа служила та точка в пространстве, где двигатели начинали работать на полную мощность. Такими темпами можно поймать судно по траектории полёта и бац! Удар орудия и вот рефлекторный щиты уже спали.

Однако стел-режим заставлял двигатели работать на скорости выше минимальной, но не выше средней, от чего тепловые излучения поймать становилось труднее и тем самым легче было подобраться к кораблю противника. И если снаружи всё шло плавно, то внутри тряска казалось, похлеще, чем бывает у кильки в бочке.

Марк проснулся как раз в момент, когда тряска закончилась.

Но в этот же момент, когда пилот сказал, что полёт нормальный и на месте выброски они скоро окажутся в ангарной зоне противника, как тут же по кораблю вдарили залп турели автоматической защиты. Только когда обшивка загорелась, пилоты сумели что-то на ломаном валькирианском сказать на ближайший дредноут о возвращении раненых, от чего турели перестали бить по их транспортнику и спустя долгой отрезок времени в дыму и огне, они с грохотом и огнём по ангару наперевес влетели в посадочную зону, врезаясь в стены, будто таран.

Глава 3. Беглый огонь

Мы могли бы проникнуть в тыл врага и уничтожить его.

Или хотя бы попытаться.

Но вместо этого нас отправили делать не менее важное.

Варта оставались во власти врага и как только был открыт диверсионный огонь валькиранцев по своим, мы ворвались на кольцевую станцию врат и вычистили всё до такой степени, что от тел Охотников ничего не осталось.

Но мы так и не поняли, чего именно они хотят.

Всё это время они отвлекали нас, чтобы добраться до недр нашего планеты и уничтожить её.

Всё, что от нас требовалось — быть бдительными.

И с этим мы не справились.

Слова отставного офицера спецназа.

****

Зер’Ато ведёт судно вперёд, к своей столь далёкой, но желанной цели. Весь мир перед его глазами иногда меркнет, и вновь предстаёт перед ним в виде заснеженных лесов, а позже красота эта меняется опустевшим скалистым побережьем. Где-то там, далеко под земной корой, зиждется храм Древних.

На самом деле Древними их назвали люди и валькирианцы. Были те, кто намного старше Древних. Но именно они, прозванные так, потому жили слишком давно, построили пространственные врата, соединяющие Млечный Путь в одну единую систему тоннелей и коридоров меж звёздными системами. Древние освоили пси-поля до такого уровня мастерства, что ныне живущие умельцы лишь дети неразумные, по сравнению со своими предшественниками. Зер’Ато надеется и ждёт с нетерпением, что бесконечно высокие, белые и до ужаса холодные просторы сменятся чем-то помимо менее заснеженного леса. Чем ближе он к своей цели, тем страшнее и безумнее мир вокруг него. И хорошо было бы, если безумие это было войной и пожарами. Но нет. Битвы горят там, в небесах и на земле, в городах, но здесь, где сохранился первозданный мир, не тронутый прогрессом, безумие кажется, только усиливается. Становится куда сильнее его влияние с волчьим воем, шелестом тяжёлых от снега ветвей, хруста свежевыпавшей замёрзшей воды под ногами. Но всё это отдалённо похоже на воспоминания, которыми питается Зер’Ато. Его транспортный корабль несётся вперед на полной скорости, и гудит громче, чем орудия Эскадры в небесах.

Порой ему удавалось уйти от погони, затерявшись в горных хребтах, но теперь, когда до цели оставалось так мало, Охотники не собиралась упускать его с Меридианом наперевес, в недра почти захваченной планеты.

Взвод истребителей пришёл за ним в паре километров от места назначения. Прежде чем сесть и ворваться в исследовательский комплекс, где раньше стояла Кольская сверхглубокая скважина, в конечном итоге добравшаяся до храма Древних, Зер’Ато должен был разобраться с Охотниками.

— Охотник полка U-26 «Сурт», приказом Командующего Эскадрой Устрашения Новой Валькирии, нам поручено вернуть вас и Меридиан обратно в расположении Эскадры, в целости и сохранности. В противном случае вашего сопротивления, мы доставим командующему ваши останки. —

На связь вышел офицер взвода, которого Зер’Ато бесцеремонно прервал, используя одно верное средство. Крупнокалиберное орудие своего судна, мигом устранившее один из шести истребителей. Началась гонка, кто кого перехитрит.

Зер’Ато исказил поля Регуляции, восстанавливая батареи рефлекторного щита, не позволяя снарядом врага попасть в своё судно. За считанные минуты боя, выписывая крены и петли, он успел вобрать в себя столько силы, от чего всё судно превратилось в мигающий кровавый маяк.

Стоило ему уничтожить ещё два истребителя, рухнувшие прямо на исследовательский центр, как двое других смекнули, что к чему, и принялись без всякого конца подлетать к нему слишком близко, причём делать это одновременно нарушая целость щита залпами карманных ловушке. Меридиан высасывал из него слишком много силы, от чего пилотировать судно становилось всё сложнее. В конечном итоге третий истребитель, до поры до времени не вмешивавшийся в битву, выдал чёткий и точный зал, сбивший Зер’Ато.

Если бы сейчас настал конец, он засмеялся бы. Но Меридиан в его руках исказил Регуляцию в псионный щит, и падение на территории опустевшего исследовательского центра не стало причиной гибели Охотника.

Как только двери корабля отварились, и стрелки истребителей ворвались в кабину, их встретил дым и огонь. Но пилота было не видать, пока пластины Меридиана не выстроились в сферу, отрываясь от тела Зер’Ато.

Пока пилоты двух, их трёх уцелевших кораблей поднимались в воздух, третий бежал на поле битвы, стараясь оставаться незамеченным, спрятав истребитель слишком далеко. Стрелки вылетели из кабины транспортника. Точнее сказать, их кровавые останки вылетели. Зер’Ато шёл вперёд, лицо его были залито синеватой кровью, а сам он хромал на одну ногу. Стоило истребителям нацелиться на него, как Меридиан заставил красный дым не исторгаться из тела Охотника, а наоборот, впитываться в него, как солёное море в сухую губку. С каждым новым ударом, истребители из гордого подобия птицы превращаются в сжатые куски металла. За считанные секунды земля под ногами трескается, как скорлупа, не в силах выдержать на себе эту силу.

Зер’Ато оставляет за собой горящие поля и синий от валькирианской крови снег. Всё что сейчас ему важно, проникнуть в лабиринты исследовательского цента, над которым построили военную базу, заброшенную в начале блокады. Он ступает по руинам и Меридиан дрожит от жажды воссоединиться с той своей частью, что придаст ему небывалую мощь.

Всё что видит Зер’Ато — тела отца и матери, что говорят мёртвым устами. Они просят его идти вперёд и не останавливаться. Охотник в нём жаждет этого не меньше, чем разумная реликвия.

И пока они идёт по давно забытым коридорам, спускается на старом скрипучем, еле работающем лифте ниже, чем когда-либо спускался живой человек в недра Земли, ему открывается вид на забыто величие древних.

Пещеры размером с целые спутник этой планеты, длинной по всей коре тектонических плит. Там, внизу, полыхают лавовые реки. Если безотрывно смотреть вверх, то можно наслаждаться слабым свечением синих драгоценных пород, от которых отражается свет, идущий снизу, от пылающих рек естества самой Земли. Но всё это не идёт в сравнение с тем храмом, что выстроен посреди стыка двух миров. Дань псионике, дань великой, всеобъемлющие Пустоте, что привнесла в этот мир пси-волны с первым огнём в этой вселенной, когда мир родился, когда столкнулась материя и антиматерия, когда взрыв породил всё, что живёт сейчас.

Хотелось бы Зер’Ато насладиться этими монолитами, высеченными Броском и Деформацией. Ему было бы в пору написать стихи, воспевающие этот великий храм, чей чёрный камень, служивший фундаментом, брал начало у лавовой реки и витиеватыми ступенями своими поднимался вверх, к земной коре над собой. Сотни лет можно изучать забытые руны на пыльных колоннах, что рассказали бы о Древних, чию руки создали всю эту красоту. Центральная ступень поднималась вверх, оставляя за собой монолитные блоки, исписанные забытыми рунами. По обе стороны от неё возвышались остроконечно башни, берущие своё начало прямо из лавы. ОТ столь сильной жары всё плыло перед глазами, и чем ниже спускался Зер’Ато, тем сильнее сама планета отвергала его.

С каждым своим шагом по этой неизведанной земле, будто по другому миру, Охотник шёл вперёд, заставляя твердь под своими ногами дрожать. Стоило ему ступить на территорию храма, как сей же момент Меридиан застыл, буквально на секунду, предчувствуя близкий конец своего путешествия.

— Не так быстро, Охотник! —

***

— На связи Седьмой Республиканский Флот, наши корабли готовы к переброске в Солнечную Систему! Когда вы сможете открыть нам окно для прыжка? —

Командующий ударной флотилией Республики дождался ответа только через минуту.

— План диверсии задерживается, отряды земной обороны встретили сопротивление. Если через тридцать минут диверсанты не откроют огонь с кораблей Эскадры, пятый флот встретит усиленное сопротивление врага. —

Ответ второго диверсионного отряда, занявшего позицию близ пространённых врат Харон, что расположились около Плутона, не внушал надежды на то, что Флоту достанется маленький победоносный налёт. Оставалось ждать, пока врата распахнут им проход в преисподнюю.

— Пятая флотилия! Объявляю тридцатиминутную готовность. —

Слова генерала прозвучали долгожданным эхом по всей частоте. Оставалось ждать.

***

— Давай-давай! До мостика минута! —

Марк исказил Заряд и не позволил снарядом гранатомётчиков пробить блок регуляции своих союзников. Полезная штука — пси-волна Заряда. Нескончаемая батарейка не позволяла ни одному пасть из отряда Марка и истечь кровью. Они мчались вперёд, самым настоящим ураганом несясь по позициям валькирианцев, ведомые шифровальщиками, у которых были примерные карты корабля, ценой которым стали жизни предыдущих диверсантов. Минута до мостика, правда, превратилась в десять треклятых минут перестрелки с турелями и долгого процесса взлом центральной двери, во время которого Марку пришлось искажать две волны сразу.

Пока бегуны отвлекали внимание и устраняли самых надоедливых и метких стрелков, Марк ударил по деформаторам-охотникам волной истощения, а если быть точным — иглой, которая высасывала пси-силы, переводя их в шкалу заряда. Верная винтовка семьдесят четвёртой модели вдарила по ослабленным деформаторам, но в какой-то момент силы его стали исткать, так как всё уходило на поддержание собственного организма и защиту раненных, так как блокатора убили. Девчонка-псионик не рассчитала силы и сетка блока регуляции спала, от чего шальная пуля пробила ей лоб. Заряд уходил на то, чтобы не дать истечь кровью тяжело раненным, а истощение, не подпитываемое сестринской волной, тянуло слишком мало сил из валькирианцев, что с рождения поголовно обучались псионике, так как были к ней предрасположены.

Марк ударил ещё один раз и отбросил врага истощением, подпитав себя ровно в тот момент, когда выпустил из подствольного гранатомёта снаряд, а за спиной открылась дверь на полупустой мостик. Они ворвались буквально за пару секунду, запрев за собой дверь, не переставая вести огонь по пилоту, что остановила пули движением руки.

— ДИТЯ ПОРЯДКА! — Крик лейтенанта превратился в сдавленный хрип захлёбывавшегося собственной кровью человека. В этот миг, пулю полетели обратно в солдат-диверсантов, вместе со сферами деформации. Всё что Марк успел сделать, это упасть назад и медлено сползти вниз по окровавленной стенке.

— Не так быстро, человек. -

Глава 4. Дым

Нас потом во всём винили.

Псиоников.

Всех до единого.

Даже как-то чистку хотели начать.

Дар нам передался от матери.

И мы до последнего его прятали, пока нас с сестрой не приняли во флот.

Ненавидеть легко. Дай только повод.

А вот разобраться и понять. Это могут только те, кто по-настоящему умеет сострадать. Когда Земля погибла, мы и сами ненавидели этот дар.

Дым прокатился по ней алой волной, а мы только и могли, что смотреть из иллюминаторов транспортников, как планета, на который мы прожили десять лет, становиться красным капищем.

Слова детей-псиоников, попавших под программу защиты пси-одарённых.

****

Зер’Ато смотрит на Ищейку и улыбается, снимая с себя шлём Охотника, чтобы вдохнуть полной грудью, возможно, в последний раз.

— Удивлён, валькирианец? —

Зер’Ато чувствует, как Ищейка проникает в его разум. Однако его не пугает правда и ведения. Хотя, это всего лишь пелена. Стоит Древнему заговорить, как тут же Ищейка дрожит в страхе.

— Что уставился? Не думал, что увидишь перед собой человека? Перерождение меняет даже уроженцев Валькирии. Чего ты ожидал? Синих глаз, бледной кожи и голубой крови? Ожидал увидеть ополоумевшего мальчишку? Я не настолько жесток, чтобы мучать собственный сосуд. Вы — Легион Охотников, лишил его всякой воли, подчинив себе. Сделали за меня всю работу, за что я очень признателен. Ты думаешь, что знаешь меня, Ищейка? Ты не знаешь абсолютно ничего, ничтожная тварь! —

Голос Древнего заставил саму Землю дрожать. Валькирианец отступил на шаг назад, расправляя руки, готовясь к бою.

— Загляни в мой разум и узри, что я испытал! Узнай, почему я пришёл сюда! — Рёв Зер’Ато заставляет Пустотного Ищейку исказить Вспышку, и мир для валькирианца становится адом.

***

Мир горит. Правильнее сказать, полыхает. Белое пламя несётся по планете, забирая за собой одного Древнего, затем ещё одного, после него сотню, а там и тысяча, вот и миллион на подходе.

Всё по вине двух героев. Двух военачальников. Двух влюблённых, решивших разделить мир в пылу своей несоразмерной ненависти ко всему, что они создали.

Ад-Лар и Мелл-Дара.

Герой и его безумная жена.

Эгоист и альтруистка.

Дурак и стратег.Всё это они. Древние, завоевавшие весь Млечный Путь, погрузившие его во мрак только потому что не смогли договориться.

Зер’Ато не знал, что ему делать.

Мелл-Дара предлагала паразитировать и жить вечно, из жизни в жизнь перенося сознание, а Ад-Лар говорил о том, что пора стать хранителями своих знаний и защитниками приемников.

Но до этого момента прошло слишком много времени.

Весь мир восстал против них. Даже Пустота, откуда явилась сама псионика.

Сама Теневая Вуаль дрогнула от их жестокости.

И наказала их.Именно в тот день, когда Теневая Вуаль прокляла их расу, дети Древних стали рождаться мёртвыми, когда имплантаты стали отвергаться пси-волнами, их мир рухнул

.Нет слов, чтобы передать скорбь родителя, потерявшего дитя, и нет слов, которые расскажут о том, как же больно убивать братьев и сестёр, решивших встать по разные стороны баррикад.

Они сражались, завоёвывали одну систему за другой и в конечном итоге стали богами.

Но как и любые боги, они дожили дня своего рока.

До дня, своего падения.Они создали генномодифицированные поколения, которые потеряли репродуктивную функцию.

Древние стали грызть друг другу глотки только за возможность прожить на пару секунд дольше, чем остальные.

Зер’Ато решил жить, во что бы это ему ни встало.

Ибо жить хочется всем.

Это не грех.Это банальный инстинкт, заложенный с первыми звёздами в известной вселенной.

Убить или быть убитым.

Жить или умереть.

В конечном итоге, пожар галактической войны забрал у Зер’Ато всё. Начиная от любимой жены и дорогих детей, заканчивая разумом и здоровьем.

Тело его умирало вместе с последней планетой.

Весь израненные, почти что разорванный на куски, он направил всю свою силу в Пустоту, сохранив не саму власть над волной, а свой разум, заставив его блуждать по миру, в поисках нового тела.

Новой судьбы.

И это было самой большой ошибкой в жизни Зер’Ато.

Блуждать по всеобъемлющей Пустоте, будучи в сознании, хуже, чем умереть десять раз подряд от самых разных причин.Какого это? Быть ничем и всем одновременно? Что значит быть волной Деформации, а позже Регуляции?

Какого это — пройти лазурный посмертный берег и свариться в тамошнем кипящем океане, наблюдая за планетами, что рождаются и стареют в течение секунды, при это чувствуя себя не просто этой планетой, а галактикой, вынужденной родиться и тут же умереть, быть разорванным на космическую пыль и собраться вновь, лишь потому что повезло?Зер’Ато дрожит, когда рождается вновь.

Дрожит и ненавидит, потому что Охотники отобрали у него жизнь.

Заставили забыть своё имя и вспомнить мир, каким он был до его первой смерти. Раз уж ему напомнили, то пусть ему позволят показать, как вели войны Древние.

С лихим размахом и планетами, что разлетаются на горящие астероиды.

Зер’Ато чувствует, что ему не нравится всё это, но другого выхода нет.

Теперь он умрёт раз и навсегда. Он не позволит себе блуждать в том аду ещё раз.

Больше никогда.

***

— Но как ты изменил его тело? — Ищейка дрожит. Почти плачет, пока Зер’Ато хохочет.

— Деформация и Регуляция способны на очень многое. В том числе, на то, чтобы вернуть мне прежний облик. —

Когда породы под ногами вновь двигаются, Зер’Ато сжимает руки в кулаки и Меридиан становится его бронёй.

— Дерись, Ищейка! Дерись и молись своим Проповедникам! —

***

Марк медленно умирал. Остаточный Заряд пси-волны ещё поддерживал в нём жизнь, но вскоре он умрёт. Совсем скоро он провалит задание. Дышать приходилось урывками. Медленно, так, чтобы Заряд лечил его постепенно.

Дитя Порядка — ранг псионика, искажающего все десять психоэнергетических волн. Начиная от Рывка, заканчивая мифической Хроно-волной. Марк был всего лишь батарейкой среди псиоников. Этого ему в принципе хватало. Быть псиоником, само по себе толи проклятье, толи благословение, хрен разберёшь. Но самое главное — это слишком больно. А боль никогда не пропадает просто так. Иногда всё так быстро крутиться, от чего голова просто не хочет что-либо воспринимать. И вот, Заряд делал иначе, заставляя чувствовать всё напрямую. Так, как и должно быть.

Марк трясся от холода, пытаясь дотянуться до сигарет в кармане. Дитя Порядка проникнула в его мысли. Валькирианка медленно подошла к нему, опустилась перед ним на корточки и достала пачку сигарет, вежливо предоставив Марку возможность покурить в последний раз.

— Вы, люди, такие настойчивые. Такие упрямые. Никогда не сдаётесь. Поэтому то и проигрываете, ведь не знаете меры —

Голос её был по-настоящему бархатным. Было это странно, не естественно, но Марку нравилось это женщина, за исключением того, что она была его убийцей. Она по-своему была красива, как это бывает у хищных кошек. Марк долго тянул сигаретный дым и выдохнув в сторону, чуточку приподнялся, к удивлению валькирианки.

— Что поделать — прохрипел Евзельман — Мы даже в жопе мира готовы сражаться за то, чтобы спокойно жить. —

Смех его был страшным и безумным.

— Все валькирианцы — псионики от рождения. Такая у нас планета. А вы отправили свет своей расы на убой сюда, так почему же ты смеёшься, почему я больше не могу тебя прочитать? —

Марк продолжал курить, перестав искажать Заряд. Сейчас он хотел насладиться горьким дымом сигарет марки «Русский стиль», с чёрной лентой.

— Моя дорогая валькирианка, ты забыла, что волны-то сука парные. —

Марк ударил истощением. На несколько секунд Дитя Порядка и пилот крейсера застыла. Глаза её расширились, и сама она издала тихий предсмертный стон, когда игла истощения врезалась прямо в её сердце, а дуло пистолета, подаренного Володькой, уже прислонилось к подбородку валькирианки. Секунда, заставившая валькирианку что-то злобно прошипеть, когда она увидела синий дым, валивший клубами из глаз челвоека. Выстрел и лицо Марка становится синим от крови противницы. Дитя Порядка медленно падает рядом с Марком и пока Евзельман искажает остаточный Заряд, чтобы поднять и себя и тело пилота, мир перед его глазами меркнет стремительно, почти молниеносно. В тщетно попытке быстренько сообразить, как тут и что делается, Марк только и сумел активировать боевой режим с помощью ДНК пилота. Уже потом, через пять минут крика по рации, он сфокусировал орудия на множественные дружественные цели вокруг судна. Кое-как справившись с интуитивно понятыми линиями нацеливания в виде сотен кругов, Марк уселся в кресло пилота и, положив на панель кровавую руку, открыл огонь из всех орудий.

Не чувствуя толчков от многочисленных залпов и рёва по рации от других команд, более-менее справившихся с заданием, Марк одной рукой достал ещё одну сигарету и успокоив тряску, закурил в последний раз, второй рукой достав из нагрудного кармана фотографию со свадьбы Володи и Лены.

Когда-то Марку думалось, что он будет жить вечно.

Смешно. Если он умрёт с сигаретой в руках, мать на небесах накажет его?

Интересно, как он отправится на небо, если небо сейчас под ним? Синий дым псионики иссяк и Марк закрыл глаза.

***

Ищейка боролся как мог. Искажал Вспышку, диктуя свою волю, заставляя Зер’Ато преклониться перед ним. Валькирианец напомнил Древнему всё пережитое, тем самым совершим страшную ошибку. Воспоминания заставляли его чувствовать боль, от чего Деформация становилось только сильнее и сильнее. С каждым пережитым воспоминанием, убитым другом, похороненным ребёнком, Зер’Ато впитывал красный дым, пока сгусток его силы не обернулся туманом и не ворвался в тело Ищейки, которого перекосило. Кости его ног надломились и прежде чем сжать кулак, Зер’Ато поднялся с колен и улыбнулся, выплёвывая кровавую слюну.

— Зачем? Зачем уничтожать целую планету?! Войны так не ведутся! — Древний захохотал.

— Ха! Вы, молодые народы, так глупы! Во имя света квазара, как же вы молоды и глупы!

Война на уничтожение — война в которой погибает не просто планета, а целая система! Честь? Какая может быть честь у тех, кто угоняет людей в рабство? У тех, кто делает из детей солдат?! Какая справедливость может быть у валькиранцев, что построили свою историю на крови своих же детей, отдавая их во власть Проповедников? Не смотри на меня своими щенячьими глазами. Ты знаешь, что это правда. Валькирианцы не отличаются от человечества. Вы резали друг друга, так же как и люди за всю свою историю! Вы наслаждаетесь властью, которую получили от моего погибшего народа! Эскадра была построена Древними и оставлена вам, как способ спасение, а не уничтожения! Войны так не ведутся? Ох, ты ошибаешься! Как только я уничтожу Землю, люди увидят в Охотниках общего врага и стоит галактике найти врага, что будет угрожать жизни всех и каждого, как тут же все расы объединяться и отбросят его. Но этого врага нет и вы грызёте друг друга, как свора собак! Жаль, что ты не сможешь поведать эту историю своим сородичам. Жаль, что умрёшь здесь. Как и я. Как все, кто не успеет спастись. Ибо этому миру стоит напомнить, что такое истинная боль. Что такое смерть и почему она так неотвратима. Красный дым впился в шею Ищейки и тот затих, захлебнувшись кровью.

Глава 5. Вдох

Стыдно было покидать мир, который считал неприступным. Своим. Родным.

Но в тот день всё быстро поменялось.

Эволюция заложила в нас такую прекрасную вещь, как инстинкт самосохранения.

Иногда он становится сильнее, если мы не справляемся с ним при помощи принципов, чести, злобы.

Но самое главное — это то, что жить хотят все.

А те, кто думают о смерти, в три раза сильнее хотят жить.

Слова военного психолога, принимавшего беженцев на фрегат «Золотой мост».

****

Томас Райдер потерял всех своих детей.

Старший сын, Генри, погиб год назад, на границе, оставшись прикрывать отступающих сослуживцев и целой многомиллионной колонии. Средний сын, Дэвид, погиб вместе с матерью — Марией, во время теракта. Томас много времени потратил, чтобы отомстить за жену и сына. Он нашёл валькирианца, заложившего бомбу и того человека, который нажал кнопку детонации. Томас впервые за жизнь убил. И сделал это слишком жестоко, заставив уйму людей смотреть на то, как два тела медленно сгорают на центральной площади международной станции, названную в честь мира между разумными расами галактики. И вот, сейчас, его младшая доченька Карен, умирала после тяжёлых родов. Её муж погиб как герой. Её брат Генри остался прикрывать отход войск и колонистов, а муж Честер остался прикрывать отход беженцев.

Всё, что осталось у Томаса от дочери, это пищащий на руках младенец.

— Здоровый мальчик. Сильный, здоровый мальчик! — Воскликнула Карен, глядя на сына, в руках у медсестры.

— Поздравляю, три девятьсот! —

Женщина объявила вес мальчика. Томас не знал, как реагировать. Старик слишком сильно переживал за дочь, что за минуту побледнела и закрыла глаза. Медсёстры унесли ребёнка, а Карен, с которой пот лился как с трёх водопадов, ухватила стоящего рядом отца за руку и жалобно принялась просить Томаса, всем телом содрогаясь от боли и страха.

— Я хочу, чтобы его звали Ричардом. Пусть моего мальчика зовут Ричардом. Папа, пригляди за ним, пожалуйста. Я не могу. Я не вижу его. Присмотри за ним, хорошо? Пап? Папа! Папа! Назови его Ричардом. Пусть носит это имя. У него будет счастливая жизнь, я уверена. Такая счастливая, которой у нас не было! Он никого не потеряет, я знаю! Никогда не потеряет! Папа? Папа…пап, мне страшно, будь рядом с ним…. —

Карен затихла и тут же пульс её на специальной панели обнулился. Старика выгнали из палаты и принялись срочно восстанавливать женщину, пытаясь, вернуть её сердцебиение в норму. Но как бы врачи ни старалась, спустя полтора часа борьбы медсестра вышла, и объявила прискорбную новость Томасу.

— Мне очень жаль, мистер Райдер. Вы, можете побыть с ней, пока санитары не прибудут. —

Томас молча вошёл в палату. Его дочка лежала на родильной койке. Сейчас ему пятьдесят семь лет. И всё, что он сможет сделать для внука, это не умереть рано, лишь бы он не остался один. Томас боялся прикоснуться к телу дочери. Вытерев мокрые от слёз глаза, мужчина припал на колени перед койкой и ухватился за безжизненную, холодеющую руку Карен. Внутри него перемешалось абсолютно всю. Боль. Отчаяние. Страх. Ненависть. Желание идти и убивать.

Но всё это меркло перед ней. Перед телом дочери, которой он обещал самую настоящую, роскошную жизнь, в которой она ни в чем не будет нуждаться.

Когда пришла весть о смерти Генри, Карен самой первой нашла Томаса и принялась успокаивать его. Когда не стало Дэвида и Марии, Карен дождалась отца из тюрьмы. Она всюду брала за собой отца, желая, чтобы старик жил и не становился полоумным дураком. Она жила ради того, чтобы Томас не чувствовал себя одиноким, а сам Томас улыбался только потому что это требовалось его дочери. Большего смысла в жизни Райдера не было. Только Карен. Только его милая дочурка, вечно пытающаяся смеяться и жать так, как не могли другие: весело, с чувством гордости от того, что плакала она лишь три раза в жизни.

А теперь она лежала мёртвая. Так сразу и не скажешь, но если посмотреть со стороны, кажется, что она всего лишь откинула голову, чтобы немного отдохнуть. Не скажешь, что она вовсе не дышит и рука её безвольно покоится в руках отца, пережившего всю свою семью. Жену и трёх детей.

Томас почти не дышал. Всё, что придавало ему жизнь, сейчас было в руках у Господа, вера в которого стремительно угасала.

Если бы только у Томаса было оружие, которое могло бы со всем покончить. Если бы только он был один.

Старик вышел через час, когда медсёстры попросили его навестить ребёнка. Райдер плёлся за девушками молча, не в силах разглядеть путь, ведь перед глазами стояло лицо дочери. Пряди чёрных волос, выбившиеся из причёски. Алые щёки, искусанные в кровь губы. И только вид младенца заставил Томаса вспомнить, что он недавно по-настоящему стал дедом. Только его внук никогда не услышит голос матери. Не узнает ласки её руки. А ведь Карен всегда следила за своей кожей! Редко болела! Всегда была умницей!

Томас еле слышно ответил на вопрос медсестёр об имени мальчика.

— Ричард Райдер. —

Только и смог ответить старик, глядя на маленькое создание, которого согласилась кормить недавно родившая женщина. Женщина, которая выжила после родов. Обидно. Слишком больно и стыдно задавать вопрос: «Почему именно Карен погибла?». Слишком бесстыдно. Никто не виноват в смерти дочери. Только судьба. Треклятая судьба, оставившая Райдера в живых, забрав у него всё, что было ему дорого. Или почти всё. Томас не мог поверить, что этот маленький человек, у которого недавно раскрылись лёгкие, уже боролся за своё существование. Ричард Райдер, его внук, уже боролся, как и полагается всем Райдерам.

Томас сжал кулаки, когда после нескольких бессонных для него дней и ночей, ему вручили младенца, недавно пришедшего в этот жестокий мир. Его маленькие ручки вцепились в палец деда и рефлекторная улыбка заставила сердце старика биться в сто раз быстрее. Всё, что сейчас нужно было Томасу, так это вернуть дочку, чьё тело уже кремировали. И вот, всё что осталось от Карен Райдер — это младенец с её большими серыми глазами и таким же чистым и большим лбом. Или же это Томас сошёл с ума, раз видит в глаза ещё неокрепшего ребёнка глаза дочери? Томас не знал. Не знал, потому что всё ему казалось самым настоящим кошмаром.

Каждый день он приходил следить за ребёнком, потому что койка в общей комнате — не место для новорождённого. Он садился за бронестекло и наблюдал за тем, как ворочается маленький Ричард, чувствуя, как дыра, выжженная горем от потери дочери пусть и медленно, но заполняется новым смыслом.

Теперь он единственный человек, который защитит этого мальчишку. Он единственный, кто сможет научить его драться, охотится, ведь по профессии Томас — колониальный егерь. Кто, кроме Томаса научит Ричарда ходить? Кто кроме деда объяснит, где хорошо, а где плохо? Кто, если не он? Как он сможет носить фамилию Райдеров, если бросит внука?

В жизни он сотворил уйму ужасных вещей. Но, по крайней мере сейчас, в пылу настоящего ада, он может сделать хоть что-то правильное. Приглядеть за внуком, ведь только он и может это сделать.

***

Что такое молитва пред осознанием того, что мир наполнен чем-то, сравни, а то и могущественнее воли Господа, в которого на Земле верят вот уже больше двух тысяч лет? Что такое благословенные слова, возносящиеся к тому существу, быть может, ответственному за ту искру, которая столкнулась с линиями этого мира, и Пустоты, откуда Псионика явилась? Что такое молитва перед лицом несметной вражеской орды, затмившей небеса? Всего лишь слова? Всего лишь иллюзорная надежда на то, что строки придадут храбрости в час опасности? Или же это сила, заставляющая двигаться вперёд? Способна ли мантра восстановить разум, утонувший в пучине горя и отчаяния? Об этом человек не задумывается вплоть до того момента, когда сердце его не способно найти в себе силы двигаться дальше.

Томас верил, и этого для него было достаточно. Так же сильно как и он, в своё время верила Миранда Райдер. Жена легендарного оружейного барона и деда Томаса, Стефана Райдера. Только в отличие от бабки, Томас не собирался устраивать войну во имя мести за дочь и детей, как это сделала Миранда, обрекая дочку Люси, мать Томаса, на жизнь полную скитаний и страданий.

С момента рождения Ричарда, Томас чаще стал посещать проповеди христианской церкви, чьи прихожане были частью отрядов земной обороны. В день, когда блокада продолжалась длиться для Томаса третий месяц, он посетил небольшой зал, оборудованный под часовню. Здесь, перед иконой святой Богоматери, собирались люди, которые ещё верили, что Господь их не оставил. Сам Томас не молился вместе со всеми, а лишь смотрел на изобретение Девы Марии и просил её позаботиться о его детях. Всё, что ему хотелось, так это знать, что души его детей, если такая вещь у человека есть в этом мире, полным псионики и бесконечной войны, сейчас на небесах и ни в чем не нуждаются. Ричард рос не по дням, а по часам и мысли о том, что Карен так и не увидит сына, уничтожала Томаса изнутри. Слишком старый, чтобы воевать и подносить патроны, но ещё способный заботиться о внуке. Что за судьба была уготовлена ему дланью Господа-Бога?!

— Вы часто сюда, приходите, мистер Райдер. —

Падре, явившийся только что с очередного боя на улицах, сел рядом с Томасом. Оба они безотрывно глядели на икону. И если святой отец уповал на это изображение Девы Марии, что предстала на иконе в синем платье-тунике и пурпурном покрывале с пылающим сердцем, то Томас с трепетом пытался подобрать слова, который не очернили бы его перед святым отцом на столько, что тот ты отказался бы отпустить его грехи. Томас боялся. Не помнила, как можно верить, когда небо, куда должны были возноситься молитвы, горело чёрным пламенем.

— Я пришёл исповедоваться, падре. Я искренне сожалею, ибо в жизни согрешил и делом и словом и помыслом своим. Мою жену и сына убили валькирианцы, задолго до блокады. Я нашёл тех, кто был в этом повинен и убил особо жестоко. Я сжёг их тела на площади одной из пограничных станций. А позже отправился в тюрьму, оставив дочку на попечении друзей. А как был помилован, пытался хоть как-то выпросить прощения у дочери. Карен простила меня, всюду таскала за собой, пыталась показать мир, но если я и улыбался ей, то только потому что хотел заглушить её боль, а не сделать дочку счастливой. И вот она умерла после родов, а я остался один, с внуком на руках и я не знаю, простит ли Карен меня там, на небесах, зная, что родитель из меня никакой. Я повинен во многих грехах, падре. Я ленился быть хорошим отцом, я злился на весь мир. Но я хочу верить. Верить, что когда придёт время, я дам внуку всё, чтобы он не знал забот и сам встану рядом с женой и детьми под дланью Господа. —

— Почти каждый день я слышу десятки исповедей, мистер Райдер. — Отвечает ему святой отец.

— И каждый раз я отпускал грехи, потому что те, кого я принял, погибли, защищая свой дом. Кто от безысходности, кто от веры в победу, а кто в надежде на то, что скоро всё закончится и главное — просто подождать. Бог, Отец милосердия, через смерть и воскресение своего Сына примирил мир с Самим Собой и послал Святого Духа среди нас для прощения грехов; через служение Церкви пусть Бог даст вам прощение и мир, и я отпускаю вам ваши грехи во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Я отпускаю тебе твои грехи. Иди с миром, мистер Райдер. Если получится, подари внуку то, чего не смог подарить детям.

***

— Пятый сектор отрыл огонь по кораблям Эскадры! —

— Десятый сектор открыл огонь! —

— Двадцать второй сектор открыл огонь! —

— Огонь открыли пятьдесят три процента секторов! Наши ребята справились! —

— Внимание! Отряду «Гьяллархорн» начать атаку на фазовые врата Харон! Открыть проход Седьмой Флотилии!

***

Небеса взаправду горели. От падающих на поверхность Земли и сгорающих в атмосфере фрегатов и частей дредноутов. От всполохов непрекращающегося диверсионного огня, от пролитой крови. И от сияния магнитных полей почти погибшей планеты.

Когда отряды спецназа захватили центральный канал врат и открыли фазовый тоннель, из золотого, почти что радужного свечения фазы, вырвалась вся пятая флотилия, не встретившая сопротивления по пути к Земле. Эскадра Устрашения медленно отступала из Солнечной Системы и вдогонку ей была отправлена почти половина всей Пятой Флотилии, пока все оставшиеся корабли Республики принялись устраивать зачистку местности, включавшую в себя всю атмосферу Земли и в том числе территорию Луну.

Когда солдаты наземной обороны увидели вспышки кораблей, покидающих свою дислокацию, они ринулись в контратаку на пехотные полки Охотников, оставшиеся без прикрытия с воздуха. Их оставили на убой и земляне отплатили безымянному легиону той же монетой, которую они столь долгое время принимали. В течение трёх дней война была закончена. Но стоило людям поднять руки к небу и закричать во весь голос о долгожданной победе, как тут же земля под их ногами затряслась. Сканеры республиканских кораблей успели отследить угасание магнитных полей и небывалую за всю историю, сейсмическую активность.

***

Зер’Ато дрожит, когда вдыхает полной грудью. Не от страха или холода. От вожделения. Наконец-то он встретит пустоты. Истинную пустоту, а не место, что прокляло его на вечную жизнь.

Его ждёт последний шаг в темноту.

Глава 6. Угасающее пламя

Мы нашли врага, против которого объединилась вся галактика.

Охотников возненавидел все размуные расы известного космоса.

Как бы эволюция не старалась сделать нас разными и уникальными, кое в чем она просчиталась.

Она заложила нам одни и те же инстинкты. Одну и ту же мораль.

Пока есть возможность, мы грызём друг друг глотки.

Но как только есть угроза всему нашему миру и самому факту существования, мы можем на время забыть о распрях.

Что это, если не ошибка? Все мы — ошибка природы, что пытается создать хоть что-то вменяемое.

Слова солдата Республики Единых Систем,

вступившего в бой бок-о-бок с валькирианским Стражем против Охотников.

****

Командующий фрегатом HS-51 «Золотой мост», Дмитрий Петренко, никогда не забудет этого дня. Луна была расколота на части. И со смертью спутника, началась смерть Земли

С каким великим упоением они мчались в бой, аннигилируя отстающие корабли Эскадры Устрашения! Это была их первая, поистине великая победа над расой, чтобы на полторы тысячи лет раньше вышла в космос, чем человечество! Как описать чувство власти и превосходства над теми, кто гнал их в каждой битве быстрее, чем на то способен сам свет? Сравнить это моно только с радостью от рождения ребёнка или же упоением от красоты рассвета!

Приказ оставаться в тылу стал роковым решением. Если бы они помчались вперёд, за врагом, то не увидели бы, как земная кора разверзается в огненной агонии и сердца их сейчас бы не желали вырваться из груди от картины испарившихся океанов, рек и морей.

Фрегат «Золотой мост» и остальная флотилия смотрела на то, как планета медленно умирает. Всему виной был мощный псионный всплеск деформации, устремившийся прямо в ядро колыбели человечества. Если бы они раньше прибыли Родине на помощь, то не допустили бы исполнения коварного плана Безымянных Охотников! Что за ход такой? Взять планету в блокаду, чтобы отступить и оставить врагу бомбу замедленного действия! Гнева не хватало, чтобы успокоить сердце и трезво мыслить. Всё, что оставалось «победителям», так это смотреть на гибель родного дома и метаться в попытках спасти как можно больше людей, оставшихся на планете.

Крейсера тут же отправились все свои транспортники, дредноуты выпустили челноки, а те судна, что оставались в распоряжении отрядов земной обороны уже вылетели в расположение флотилии, забитые людьми от отказу. На фрегаты принимались беженцы до тех пор, пока даже каюта капитана не была забита до такой степени, что даже обшивка судна начала трещать. «Золотой мост» оставался на месте до тех пор, пока в ангаре его не осталась места для челноков. Военный корабль наполнился плачем женщин и детей, от которого кровь застывала в жилах.

В боевом информационном центре, в медицинском отсеке, в ангаре, нигде на корабле не было места для тысяч и тысяч сигналов принять челноки и транспортники. Пришлось закрыть канал посторонней связи и ждать приказа отступать всем флотом.

А пока в космосе спасали миллионы людей, на умирающей Земле творился хаос.

***

Томасу не знал, благо это, или наказание. Он — старик с трёхмесячным внуком на руках одним из первых оказался на спасательном челноке. А ведь именно в этот момент, когда объявили о бегстве Эскадры Устрашения и о том, что на поверхности безопасно, он взял внука на руки, что бы тот смог впервые посмотреть на чистое небо! Томас прежде редко видел, чтобы внук его смеялся. Но теперь, когда тот увидел солнце и необычный мир, запалённый руинами и пеплом, Ричард улыбнулся и прижался к деду так сильно, как позволяли её детские силы. Всё это оказалось лишь временной радостью. Начались подземные толчки, не прекращающиеся до того момента, как он не оказался на борту транспортника.

Если бы в ту секунду он не собрался, то, скорее всего, лежал бы где-то, затопанный толпой. Однако судьба благоволила ему и найдя в себе силы, Томас прибился к отряду солдат, что первым делом шли к посадочным площадкам создавать организованную эвакуацию.

Мир рушился на глазах. Небо, до этого отчистившиеся на короткий срок, стало алым, будто кровь. Ричард на руках Томаса кричал без остановки, а в мыслях Райдера-старшего витала только одна ниточка. Выжить. Заботится о внуке. Не оставлять его одного.

Когда толпа хлынула к выходу, Райдер, по примеру командира небольшого отряда, одной целой рукой прижимавшего медсестру к себе, успел вжаться спиной в стену, что не попадала на путь этой безумного человеческого бедствия. Когда толчки стали сильнее и на ногах почти невозможно было удержаться, отряд солдат пошёл вперёд. Над головой гудели двигатели подлетающих транспортников и сам Томас, держась ближе к солдатам, вспомнил медсестру, оказавшуюся рядом. Она принимала роды у Карен. Быть может, она тоже узнала его, потому что постоянно кричала ему.

— Вы должны спасти внука, мистер Райдер! Вы обещали это своей дочери! —

Томас старался не слушать крик людей позади себя, он не обращал внимания на то, что одним из первых спас свою шкуру. Он же ведь обещал дочери, так ведь? Самому себе? Томас прижал младенца груди и стал его баюкать. Весь мир, вся суматоха вокруг него, все кричащие беженцы. На всё это было плевать, лишь бы сердце внука выдержало такой стресс.

Первый транспортник поднимается в небо тяжко. Так, что вот-вот развалится на части. Однако пилоты с трудом выходят из верхних слоёв атмосферы, и рвётся к несущим крейсерам впереди всех. Томас нашёл в себе силы взглянуть на умирающую Землю и понять, что тело дочери он не сможет похоронить. Полюса почти что на глазах тают, а бурю сгущаются над планетой свинцовым покровом. Томас баюкает внука и молится, чтобы ему отвели побольше времени.

***

— Вова, я тебя не брошу! Ни за что на свете! —

Медсестра уже в третий раз уступает кому-то из беженцев своё место. Было бы у Владимира две руки, он бы связал её и запихнул в транспортник, чтобы дура спаслась! Но нет, она решила умирать рядом с ним и организовывать эвакуацию.

— Лена, живо уходи! —

Он кричит на неё, попутно пропуская женщин и детей. Всё это длиться часами, пока он не устаёт окончательно. Транспортник за транспортником увозит людей, пока в их секторе не остаются старики, упрямо не шедшие в судна до последней секунды. Кто-то из них просто ждал кончины, а кто-то отправился, её на встречу. Туда, где нет силового поля циклонического барьера или рефлекторного щита, чтобы защитить их от землетрясений и высокой температуры.

Ну, теперь-то пора ей образумиться! Думает Владимир, но нет! Нет и ещё раз нет!

Его жена упрямо толкает в последние транспортники людей, который лишь многозначительно кивают, в знак благодарности. Его это бесит, однако нет другого пути, кроме как дождаться корабля и, схватив жену в охапку, забежать в транспортник. Однако он не успевает это сделать. От повышенной температуры и сильного ветра рефлекторный щит ломается и транспортник взлелеет в ту минуту, когда асфальт под ногами начинает дымиться. Лена не успевает шагнуть к мостику и наоборот, бежит к мужу, который пытается активировать рефлекторный щит и не дать осколкам, поднятых сильным ветром, повредить обшивку судна. «Они не могут больше ждать». Одна фраза обозначает так много всего! Вы не спасётесь, вы умрёте! Вы не успели, а если мы вас будем ждать то и сами умрём. Транспортник поднимается в небо, не забрав нескольких солдат, их командира и одну медсестру.

Хотелось бы Владимиру злиться на Лену. Взять бы и задушить дурочку, но вместо этого они обнимает её в последний раз. Остальные ребята смотрят вслед летящему судну и машут рукой, улыбаясь смерти, подошедшей так близко. Елена и Владимир в последний раз смотрят друг на друга и дрожат, как последний осенний лист на сильном ветру. Одной единственной рукой муж утирает слёзы жены и прижимает её к себе так сильно как может. Впереди только воздух, от которого сгорят лёгкие и Земля, что разойдётся под ногами.

Сколько они успели спасти? Неважно. Всех он всё равно не спасли бы.

Казалось, что вот-вот земля возьмёт и извергнет из себя пламя, но вместо неё по поверхности прокатилась вспышка алого дыма. Что это? Быстрая милосердная смерть? Или же очередное наказание?

Всё это действительно не важно. Лена смотри на своего мужа с сожалением. Жаль, что Марка рядом нет. Троица друзей всегда должна быть вместе, даже в последние секунды! Она взглядом своим просит прощения, но ведь Лена обещала быть рядом с ним, пока смерть не разлучит их! Казалось бы, что это должно меркнуть перед лицом погибели, но она рядом с ним, с самым любимым человеком, который всегда возвращался к ней и она ни за что его не покинет, ни за что не отпустит! Владимир сжимает её руку до синяка, лишь бы не позволить ей плакать от страха. Пусть в последние минуты Лена знает, что он рядом с ней. Ему жаль, что он не подарил её счастья и богатства, который обещал, отлёживаясь в лазарете, но самое главное — он рядом с ней, даже когда смерть уже занесла косу.

Их от силы осталась дюжина. До этого не знавшие друг друга, жившие далеко-далеко, они встают всё ближе и ближе, лишь бы не чувствовать себя одинокими в последние минуты. Они улыбаются, когда волна красного дыма движется с каждой секундой всё быстрее и быстрее, снося на своём пути камень, сталь и бетон.

— Я с тобой, Володя. С тобой, мой родной, слышишь? — Шепчет Лена, закрывая глаза.

— Слышу, Леночка. Слышу, солнышко моё. — Отвечает Владимир.

Дым несётся быстро. Он касается их тел как иголка, бьющая точно в сердце. Тела их падают замертво на землю, но Елена и Владимир так и не расцепили своих рук даже после смерти.

***

Зер’Ато вернули Меридиан домой. Возложив артефакт на постамент, некогда служивший троном для мощнейших псиоников и королей-Древних, псионик исказил деформацию, первым делом направив сферу этой чудовищной сил в Луну, расколов его в крошку.

А затем он заставил вулканы извергаться. Притянул к планете всю солнечную радиацию, которую только мог и начал постепенно убивать планету, пока тело его медленно умирало. Как только погибнет Зер’Ато, вся накопленная им деформация ударит в ядро Земли и колыбель человечества погибнет. Тогда начнётся новая эпоха. Старый мир окажется в пучине забвения и общий враг для всей галактики, в лице Безымянных Охотников, будет найден.

Зер’Ато медленно падает на холодный чёрный камень и видит перед собой тьму. Как только он отпускает волну деформации, как тут же потолок храма падает на его безжизненное тело. Он открыл раны этой планеты, разящие гноем, слезами, и смертью. Открыл их, чтобы солёным огнём излечить не только Землю, но и залатать брешь во всей галактике. Здесь начнётся новая эра. С пламенем и слезами. С ненависти, что заставит галактику двигаться.

Зер’Ато шепчет что-то о тьме, прежде чем умереть. Он получил то, о чем мечтал годами. Тьма. Никакой псионной пустоты. Лишь тьма, в которой он наконец-то растворился.

Лишь тьма и пламя позади.