В поисках капитана Крапина

Глава 1

«Знаешь, Ленка, не представляю, как люди живут без этой красоты. Им надо почаще поднимать голову. Если ты посмотришь на Большую Медведицу, где-то у звезды Бенетнаш, у самого носа Медведицы, лечу я».

Щелк.

Не знаю, почему я это слушаю. У капитана всегда такой бодрый голос, будто он капитанствует на стимуляторах. Все нипочем. Смотри, Ленка, красота и все такое. Всего записей четырнадцать, и ни разу он не сказал, что в его мире существуют такие понятия, как проблемы или трудности.

Записи я украл. Легко можно было сделать копии, но мне доставляет тихое мстительное удовольствие думать, как я избавлюсь от них в конце своего путешествия. Неплохой финальный аккорд, не правда ли? И мать освободится от них, как от наваждения. И вообще мы с ней оба станем свободны.

Сборы.

Собственно, я начинал их не раз и не два, но никогда не заканчивал. Сейчас мне думается, что я еще не был готов. Но вот решил окончательно: это не будет данью памяти. Нет уж! Последний курс окончен, мне – пятнадцать, впереди – вся жизнь. Стоит ли тащить в нее капитана, который только и может, что признаваться в любви вакууму?

Не стоит. В этом я уверен.

Собственно, билет уже заказан. Маршрут популярен, как сам капитан. Герита – Мо-ро – Пальяно – Шаддат. Последний пункт – место гибели. Плевать на могилу – низко, но посмотреть в глаза мертвецу, пусть и голографическому, и разжечь костер из его аудиозаписей, наверное, может считаться ответом ему и от меня, и от матери.

Все необходимое в путешествии разложено по порядку. Аудиозаписи. Тонкие, размером с фалангу пальца диски. Для них даже нужен специальный проигрыватель. Архаика, признаю. Поэтому проигрыватель идет вторым номером. А третьим номером идет цилиндрик гетеродина Стражелски, считается, что это подарок мне от капитана. Собственно, он послал его матери, как артефакт, как непонятную штуковину, которая вместо усиления сигнала на ретрансляторе искажала его до неузнаваемости и вместе с тем была исправна.

Всего он переслал три подарка. Такой вот щедрый он, наш капитан. Вибрирующие бусы. Платье из коутум-саро. И гетеродин. Не трудно догадаться, что и бусы, и платье – вещи исключительно женские. Следовательно, для меня капитан нашел возможность подарить лишь гетеродин. То есть, казус в среде гетеродинов. Самый бесполезный предмет. Неплохо для капитана, да? Этакий намек в мою сторону, мол, самому бесполезному существу – соответствующий аксессуар.

Ладно.

Четвертым номером у меня идет куртка капитана. Вытертая летная куртка. С еле живыми теплоэлементами и сдохшим сигнальным маячком. Серая. Со споротой нашивкой космобазы. Так уж вышло, что многое из того, что я собираюсь взять с собой, получается, досталось мне в наследство. Но это не страшно. Куртку я сожгу вместе с аудиозаписями.

Хотя – жалко. Она приятно поскрипывает в пальцах. Плечи – с усилителями. В плотном, наддутом воротнике – система «Аспас-ПН», позволяющая до получаса находиться в безвоздушном пространстве, если вдруг какая авария. В одном из внутренних флип-карманов я нашел ломаную пластинку-пропуск, но что за двери или контейнер она открывала, выяснить уже не представляется возможным.

Какое-то время, впрочем, я позволяю себе помечтать, как захожу на территорию дальних, заброшенных складов, что за старым, поросшим сурепкой причальным полем, и там, убегая от робота-логистика, который принимает меня за объект, подлежащий складскому учету и определению, случайно нахожу активную ячейку.

Карточка к ней как раз подходит.

Через узкий створ я успеваю нырнуть в темное нутро ячейки прежде, чем робот-логистик достает меня своей клешней-манипулятором. Мазила! Старая, сумасшедшая платформа! Тренируйся на техниках!

Потом, конечно, я поворачиваюсь. А в ячейке – целая сокровищница. Капитаны в обязательном порядке собирают сокровища, это еще с дремучей древности повелось. Словом, к моим услугам – силовая броня Ягай-Хо, анизотропное ружье, сундук с монетами из мицериновой руды и...

Глупо. Увлекся. Я рассовываю какую-то несущественную мелочь по выемкам пенала, сворачиваю куртку, укладываю в походный баг. Вот и все. Ах, да. Кое-что забыл. Последним номером идет индрик – индивидуальный репер. Но с ним все просто – сунул в разъем за ухом и забыл.

Сборы окончены.

«Привет, Ленка! Хорошо на погрузке – сидишь, попиваешь себе кофе, пока роботы наполняют трюм. Лечу на Гериту. Что ж делать, если я – единственный трекер в этом секторе? Не взять ли мне звание адмирала? А то капитан Крапин – не солидно».

Щелк.

Не солидно. Смешно. Даже на том инстате, что есть у меня, видно, какого капитан невысокого роста. Я уже, наверное, выше его на голову. Но, конечно, ему бы в адмиралы! Нежишься, кофе попиваешь.

После Волны мы потихоньку приходим в себя. На космодроме – полно народу. В основном, конечно, туристы прилетают. А как же – родина капитана Крапина. Каждому желающему дом его отреставрированный показывают, его этаж, его комнату, его туалет. Хотите примерить себя на капитанском унитазе? Прошу!

Капитан, конечно, герой, только я его ненавижу. Потому что он – для всех, для всех и каждого в нашем секторе, но не для меня. Для меня, видите ли, гетеродин. Впрочем, пофиг.

Туристов ждут магнитные пассажирские тележки, я сам прибыл в космопорт на такой же. Развезут, разместят в расчищенных районах – почувствуйте, где жил, рос, учился и так далее. Наверное, даже в нашу курсантскую школу отвезут. Капитан ходил в другую, разрушенную, от которой и следа не осталось, но наша, конечно, взяла его имя.

В холле порта толпится человек двести. А еще три года назад здесь только неприкаянные робостюарды сновали. Теперь лучше, оживаем. Это по всему видно. По улицам, по фермам, по вывескам. Даже по лицам. Лица – веселые. Скажу честно, это несколько примиряет меня с капитаном. Все-таки он…

Ладно. Я беру тюбик сока из автомата и иду к дальней стойке. Курсантский комбинезон с пятью звездочками выпускного курса. Униботы. Короткая стрижка. Баг за плечом. Девчонки-туристки стреляют глазками.

Ать-два.

Робостюард считывает индрик.

– Егор Тахиро, транспорт «Кенго», место восемь, отправление Симма-Герита в двенадцать ноль пять по местному времени.

Он чего-то ждет, шевеля задвижками окуляров, как бровями. Полипластиковое чудо на гусеничном ходу. Оказывается, ждет подтверждения.

– Да, – говорю я.

– Счастливого полета.

За стойкой распахиваются створки. Я медлю, но потом все-таки иду.

Конечно, на причальное поле так сразу не попадешь. Робокар нам еще не подали, зато через большие окна посадочного зала видны туши челноков на стартовых позициях, марево, стоящее от продуваемых дюз, солнце и крохотные люди. Где-то идет заправка, где-то выгрузка, белеют контейнеры, искрит сварка. Несколько робокаров, сверкая прозрачными бортами, неторопливо плывут краем поля. Очередные туристы, видимо, жаждут приобщиться к капитану как к общей истории.

Только вот не моей.

Я смотрю с ухмылкой. Как же, капитан-спаситель! Четырнадцать лет мотался от одной загибающейся колонии к другой с аварийными контейнерами, генераторами, батареями, накопителями, разной хренью. Железный человек, охренительной силы воли которого хватило лишь на четырнадцать аудиописем.

По одному в год.

Не видео, не режим «соучастник», не плохонький онлайн, был же он где-то, этот чертов онлайн, после Волны? Пусть молятся, пусть почитают, меня это не касается.

Робокары с туристами пристраиваются к приемным рукавам. Смотришь как из аквариума. Нет, наоборот, как в аквариум. Ничего интересного. Жизнь пресноводных рачков. Я отворачиваюсь и снова ем глазами поле, гадая, какой из робокаров повернет к нам.

В зале уже человек тридцать. Кого-то я знаю. Кто-то знает меня. Несколько ребят младшего курса сидят на лавках с такими же, как у меня, багами в ногах. Слава Богу, у них хватает ума не показывать на меня пальцем и не лезть с расспросами. Увы, оказывается, есть еще Перегудов. У Перегудова ума нет. Даже удивительно, что он выпустился вместе со мной. И Перегудов – настоящий фанат капитана.

Понятно, тоже летит на Гериту. Возможно даже, что он выбрал себе тот же маршрут, что и я. В нашем секторе вообще сложно с разнообразием маршрутов. Три звездных системы, семнадцать планет, из которых частично обжиты пять, и сорок семь спутников, до которых никому нет никакого дела.

Словом, куда еще лететь Перегудову?

– Ха! – радуется Перегудов. – Ты тоже к Капитану?

– Нет, – отвечаю я. – Лечу по делам.

– Серьезно? Мы могли бы сходить к Первому Контейнеру вместе.

Я смотрю, как к нашему рукаву наконец пристраивается робокар. Сначала он не может откалиброваться и поэтому отъезжает и заходит на второй круг.

– У меня не будет времени, – говорю я, подходя к шлюзовому клапану.

Перегудов устремляется за мной.

– Ну как же? – удивляется он. – Есть же традиция. Она священна. Побывать на Герите и не сходить к Первому Контейнеру? Мы же все обязаны твоему…

Я резко оборачиваюсь.

– Я ему ничем не обязан, ясно?

«Я думаю, что мне повезло. Я ведь, Ленка, слышал мертвый космос, такой, знаешь, совсем-совсем мертвый. Когда ничего, ни пульсар в преобразователях не пискнет, ни комета, ни туманности, ни звезды. Раньше звучали, и вдруг, сколько не переключай частоты, – тишина. Представь себе – тишина. Во всем обозримом космическом пространстве, которое только что было полно необязательного шума, скрипов звездного ветра, шорохов частиц, завываний черных дыр. Тишина. И ты задерживаешь дыхание, думая, а жив ли ты сам, и не рванул ли это варпер Уоттса, отправив тебя в космический ад.

Но потом – ага! – замечаешь, что звуки внутри кабины вполне себе существуют, пощелкивают триггеры, шелестит воздух, поскрипывает под задницей обивка кресла. Нет, парень, ты не умер и не сошел с ума.

Ты, конечно, можешь спросить меня, видел ли я Волну. Тут как. Я до сих пор не уверен, что видел именно ее. Я, собственно, чинился. Сел на один из астероидов Большого пояса и «обнулился». То есть, обесточил варпер, чтобы ремонтные дроиды проверили магистрали. Может быть, это меня и спасло. А может спасло то, что астероид находился в своеобразной гравитационной лакуне.

Так видел ли я Волну? Знаешь, зеленое свечение видел, будто отовсюду стремительно хлынул свет, выбрав меня своей целью, но тут же и пропал, растворился, обогнул, слизав болтающихся поблизости попутчиков. Я про астероиды, которые следовали в сотне-другой километров от моего пристанища.

В последнее время я все думаю, что такое эта Волна. Поток субатомных частиц? Вид неизвестного излучения, которое на время поглотило наш сектор? Гамма-всплеск? Или процесс аннигиляции темной материи? Иногда мне приходит в голову, что это могло быть что-то живое, энергетическое, как саранча. Налетело, сожрало все, что попалось на пути и отправилось себе дальше.

Ну а через семнадцать минут космос вновь заквакал, засвистел, завыл, будто радуясь, что Волна наконец миновала. Только вот оказалось, что на три звездных системы я остался один. Транспорт мой остался один. Приводной маяк дальних варп-переходов, семь баз, ожерелье ретрансляторов, солнечные станции, ремонтные доки, два завода, десяток рудовозов, четыре крейсера, пятнадцать универсальных шлюпов, несколько сотен единиц мелких судов и патрульных робоплатформ – все исчезло.

Наверное, с час я безуспешно сканировал пространство, забивая сигнатуры кораблей, спутников, ретрансляторов. Бесполезно. Колонии тоже молчали. Единственное, что я поймал, это слабый автоматический сигнал от какого-то законсервированного склада. К нему я и отправился».

Щелк.

Это самое длинное аудиописьмо капитана. Я слушаю его чаще других. Не подумайте, не из желания наслаждаться его голосом. Просто я все время пытаюсь представить, почему он ни разу не вспомнил тогда о матери. Один в космосе, где все умерло, почему он не полетел к ней? Пусть чтобы узнать, жива ли она. Это что, любовь? Я думаю об этом так сильно, что к концу записи слова капитана начинают явственно горчить.

«Кенго» взлетает, около двух минут рев двигателей вынимает из меня душу. Потом, уже в невесомости, когда включаются варп-двигатели, душа возвращается обратно. Отсек общий на всех, ряды кресел упираются в стенку, отделяющую пассажиров от рубки. Об отдельных каютах можно только мечтать. И я мечтаю, потому что Перегудов, сидящий через проход и два ряда впереди, все время оглядывается, видимо, выбирая момент, чтобы забраться ко мне соседом на пустующее девятое место. Он видит во мне собеседника, с которым можно потрепаться о капитане. Конечно, о ком еще? Едва мы начинаем двигаться к точке перехода, он подсаживается ко мне.

– Егорыч, слушай, – шепчет он мне, топорща белесые брови, – а капитан вообще какой был?

– Я его ни разу не видел, – говорю я.

Перегудов открывает рот.

– Как? Он же с твоей матерью… Ты же…

– Заткнись, а?

– А чего?

– А того!

– Не хочешь общаться, так и скажи, – обижается Перегудов и ползет обратно на свое кресло.

Мне хочется рассмеяться ему в спину. Что-то колкое елозит в горле. Я считаю, лучше рассмеяться, чем расплакаться. Вот же дурак!

От варп-двигателей, выходящих на полную мощность, знобит и тянет зевать. Так можно и челюсть вывернуть. Но спать не тянет. Индрик принимает входящий от матери, но канал перед переходом блокируется.

Значит, не судьба.

«Привет, Ленка! Свою одиссею я, пожалуй, начну с Гериты. У вас, как я понял, разрушения не критичные, главное, что вы запустили реактор, значит, без электричества и тепла не останетесь. Это я с вашими через ретранслятор переговорил, который, собственно, первым делом в секторе и подвесил. Через месяц-другой подвешу еще два. Топливных батарей уже следующим этапом подкину. Раз пока держитесь, то и хорошо.

У меня тут не склад, а мечта клептомана. Большую экспедиционную лохань набили, понимаешь, всем, чем душа пожелает. От упаковочной фольги до тяговых мастодонтов. За что люблю экспедиционников, хомяки, каких поискать. Понятно, что стратегия «консервных банок» потом и кровью…

Вот, а у Гериты полный каюк намечается. Так что к ним, прости, в первую очередь. Ретрансляторы – это попутно. На Герите сейчас, знаешь ли, через полтора месяца начнется сезон. Нет, не так. Сезон! Большой Сезон, который длится половину года. С большой буквы – Сезон. Местная агрессивная фауна становится гипертрофировано агрессивной, несмотря на то, что ее вроде бы хорошенько повыбило Волной.

Но это ладно – экраны периметра и автоматизированную защитную систему геритской колонии выбило вообще напрочь. И людей они под восемь тысяч потеряли. Откуда знаю? Они транслируют это на всех доступных частотах. Я перехватил световой пакет.

Так что спешу на помощь.

Если выйду в правильной точке, то, пожалуй, к середке Сезона успею. Может, чуть раньше. Главное, чтобы агрессивная фауна не успела переварить колонистов. Там, правда Ши Эршан командует, а он мужик грамотный, какую-никакую оборону организует. Хотя, конечно, без энергетической запитки...»

Щелк.

«Кенго» выходит из варп-режима, и пленка искаженного пространства спадает с транспорта, как шелуха. Космос становится самим собой, черным, с точками звезд. Он кажется мне огромным существом, вдруг проявившим любопытство к нашему кораблику. Ничего похожего на капитанский восторг я не чувствую.

На орбите Гериты висит еще не достроенная база, дырчатый бок ее серебрится, освещенный местной звездой, видна щетина балок и трасс, помигивают красным и зеленым маячки. Голос диспетчера врывается в салон:

– Транспорт «Кенго»! Следуйте разрешенным коридором.

Мы следуем.

Герита всплывает откуда-то снизу, желто-зеленым шаром втискивается в экраны, становится все больше и больше, пока, разрастаясь, не пропадает в атмосферной пене. «Кенго» трясет. Посадочные двигатели воют, и я закрываю глаза и сжимаю зубы. Глупая затея. Надо было сразу лететь к месту гибели.

Я вспоминаю о звонке матери и включаю индрик.

– Егор. Ты мог бы поставить меня в известность. Все-таки. Впрочем, ты, как и Саша, склонен к импульсивным поступкам.

Я останавливаю запись. Эта мамина фишка, к месту и не к месту сравнивать меня с капитаном, выводит меня из себя. Ей какую-то особенную, бесящую меня радость доставляет находить во мне Крапинские черты. Ах, те же глаза! Ах, то же упрямство! Ах, он говорил точно так же, как ты!

Ненавижу!

Впрочем, ладно, ладно. «Кенго» перестает трястись, мы спускаемся ниже облачных завихрений и летим над рябящим океаном, пока впереди пузырем не вздувается причальное поле. Конечно, это только кажется, что оно вздувается, все из-за висящего над ним марева. Зеркальным бубликом проскакивает под днище космопорт.

Мы зависаем. Я снова включаю мать.

– С другой стороны, меня радует, – продолжает она, – что ты все-таки переборол себя. Ведь ты ни в какую не соглашался лететь со мной в прошлом году, когда Саше исполнилось сорок. Помнишь? Я, честно говоря, не совсем понимаю этот твой протест, Егор. Ты же совсем не знал его. Когда он успел тебя так разозлить? Чем?

Я мысленно издаю стон.

Да этим же и разозлил, мама! Капитан Александр Крапин – герой для всех. А индивидуально моей версии Александра Крапина, которую мне можно было бы назвать отцом, не существует в природе. Это же так просто. Твоя есть, пусть в памяти, в аудиозаписях, но есть. Общая есть. А моя? И что, мне принимать на веру чужую? Нет уж, лучше вообще без нее.

«Кенго» мягко встает на амортизационные опоры и замирает, вой двигателей идет на спад, народ вокруг начинает отщелкивать ремни. За экранами распахивается серое поле с темными пятнами форсажных выхлопов, дальше растет зубчатая стена периметра, а еще дальше – зелеными клочьями, бурыми шапками, сизыми комками – пытается приблизиться, навалиться на периметр местный лес.

В лесу, понятно, агрессивная фауна.

Индрик находит сеть, активируется, и я отправляю матери короткое сообщение.

– Ты права, – шепчу я. – Люблю. Целую. Скоро вернусь.

С опозданием мне приходит в голову, что такое послание очень похоже на одно из капитанских писем (вот еще один повод для сравнения!), но поделать уже ничего нельзя. Сообщение улетает к адресату. Собственно, и плевать.

Робокар нам подают утыканный иглами и забранный в броневые листы. Несмотря на постоянную проверку периметра, на поле нет-нет и пробираются отдельные твари. Говорят, приятного во встрече с ними мало. Поэтому, пока мы садимся, пилот дежурит на пандусе с тяжелым разрядником в руках. Когда мы отъезжаем, он машет нам рукой.

Даже он, незнакомый мне парень, ближе мне, чем капитан. И это ничем не изменить.

«Это снова я. Не хочу хвастаться, Ленка, но я, похоже, имею свойство появляться как никогда вовремя. Спорим, и эта запись окажется кстати? Сколько вам? Год и два месяца? Растете. Извини, но никак не могу быть рядом. Я же – единственный трекер, и сделать даже завалящую платформу, чтобы выйти в космос, пока некому.

Следы Волны всюду. В поясе астероидов – дыра в четыре миллиона километров. В системе Гериты – вообще кошмар. Ретрансляторы выдают в эфир какие-то шумы. Часто идут испорченные пакеты, где в обрывах и лакунах записаны совершенно посторонние звуки. Где-то в сети, похоже, барахлит гетеродин.

Ладно, я о своем свойстве. К Герите я успел к концу первой трети Сезона. И, знаешь, прибыл бы чуть позже, в живых, наверное, никого уже не застал. Как сообщил мне потом Ши Эршан, они потеряли три линии баррикад и готовились потерять четвертую. Последнюю баррикаду и баррикадой-то, собственно, назвать было нельзя. Я, когда пролетел на бреющем, жидкую какую-то оградку из мусора глазом ухватил.

Твари вокруг прыгают, гривастые, зубастые, многолапые, интенсивно-фиолетового цвета, шустрые, как смерть. За колонистами всего пять или шесть домов осталось, смех один, одно хорошо – с тыла не подобраться, обрыв, овраг шириной в сотню метров. Но и сесть негде. Причальное поле Волной перепахано, все, что за ним, под тварями, а у меня – три контейнера с оружием, компактными генераторами и автоматическими турелями. В общем, все, что я в состоянии сделать, это отбомбиться ими максимально близко к баррикадам.

И, знаешь, с первым я не промахнулся».

Щелк.

Вот так. Не промахнулся. Герой! Я стою у Первого Контейнера, взрывшего землю между двух домов – боковая стенка откинута, днище измазано фиолетовым, стальпластовые ящики с разрядниками высыпались, будто детские игрушки. Каждый, конечно, приклеен, не сдвинешь, художественный натурализм.

Уже темно, но Первый Контейнер подсвечивается прожекторами аж с двух сторон.

Со всеми я сюда не пошел. Выждал вечера, потому что собираюсь сделать кое-что без свидетелей. Вообще, в мои планы не входит попасться в самом начале вояжа. Значит, до того, как я уберусь с Гериты, никто не должен заметить моего подарка. А там уж пусть.

Я выбираю момент, когда почитателей капитана рядом не наблюдается, и залезаю внутрь. Дно контейнера чуть наклонено, оно гладкое, и униботы не держат сцепление. В темноте я скольжу и больно бьюсь плечом о какую-то железку, но мне хватает ума не издать ни звука. Мимо, как нарочно, скрипят шаги какого-то шального любителя истории. Я отвечаю им кривой усмешкой. Уж не Перегудов ли?

Ничего!

Когда шаги, обскрипев памятник по периметру, наконец затихают в отдалении, я достаю флюомаркер. В его слабом свете видны ребра жесткости и какие-то наваренные черт-те как трубки. Никто внутрь что ли не заглядывает? Страшно, чего такого наворотили здесь горе-мастера. Ну, так даже лучше. Я примеряюсь и вывожу маркером вдоль стенки, просовывая пальцы через прутья, два слова. Кривоватые буквы начинают светиться в темноте ядовитым фиолетовым светом. Все очень даже понятно.

«Капитанское дерьмо».

Я оцениваю свою надпись, наклонив голову. Ну, вроде нормально. Капитану – от благодарного меня. Выбравшись наружу, я еще раз смотрю на стенку. Слабый фиолетовый отсвет, конечно, есть, но утром, пожалуй, приглядываться к нему не станут. А позже – пожалуйста. Я уже буду на Мо-ро.

Странно, уже в номере гостиницы при космодроме, засыпая, я почему-то не чувствую удовлетворения. Возможно, это потому, что впереди еще четыре этапа. Или же потому, что масштаб сделанного все-таки мелок. Надпись флюомаркером. Нет, надо было выжечь ее лазерным резаком. «Капитанское дерьмо». Насквозь.

Но потом я понимаю, в чем дело.

Дело в том, что я действую исподтишка. Не выступаю против капитана в открытую. Заранее принижаю себя. Словно боюсь соперничать даже с мертвым. Кто я тогда? Так и есть, недоразумение, которое даже в протесте старается казаться незаметным. От этого теснит в груди и хочется кричать.

Решено: на Мо-ро я схвачусь с капитаном в открытую. Вот и посмотрим.

«Что тебе сказать про Мо-ро, Ленка? Два слова: жуткий холод. Зимой средняя температура составляет минус тридцать восемь по цельсию. Летом может подниматься до минус пяти. В редкий год выдается несколько деньков в ноль и даже плюс три-пять градусов – жара, колонисты раздеваются, пляжный сезон.

Ледовый панцирь на Мо-ро имеет толщину около пяти километров. Он раздроблен на части, и первые поселения, заглубленные в него на десятки метров, оказались раздавлены подвижками ледяной коры. Оказалось, что самое спокойное место – это поверхность, промерзший земляной слой в три-четыре метра.

И на нем живут люди. И дикие снежные кауши. И хищные хугу. И еще какая-то живность. А в бесчисленных подледных озерах плавает вкуснейшая рыба хап. Помнишь, мы как-то лакомились ей, еще до?

Волна выела в ледовом панцире планеты жуткую проплешину. Как если бы шарик мороженого слегка ковырнуть ложкой, оставляя продолговатый след. Из космоса это хорошо видно. Планета поворачивается под тобой, и вдруг вместо сплошной белизны навстречу тянется страшное сизое пятно, окаймленное черным, синим, розовым.

Мо-ро застыл на границе этого пятна. Скажешь, повезло? А куда сейчас без везения?»

Щелк.

Я смотрю, как пропадает внизу космодром Гериты. Местные недоумки, похоже, так и не соизволили заглянуть внутрь обожаемого контейнера, и покидаем мы колонию без скандала, по расписанию. Флюомаркер я закопал еще вечером, так сказать, избавился от улики, но все же до того самого момента, как двигатели «Кенго» вздрагивают от стартового импульса, в моей груди нет-нет и копошится страх близкого разоблачения. Почему-то представляется, как толпа с тяжелыми лицами появляется в салоне, а Перегудов, встав со своего места, показывает на меня пальцем:

– Вот он, он не любит капитана!

Матери я отправляю сообщение, что Герита мне понравилась, красивая, не съел, контейнер довелось попинать. В сущности, оставляю еще одно косвенное свидетельство, что с надписью внутри я никак не связан. Все же мелкий я гнус. Нет, на Мо-ро играю в открытую Только так. Захотят осуждать, пусть осуждают. Могут быть у меня к капитану свои счеты? Могут. А раз могут, то и не ваше дело.

Я, вообще-то, не собираюсь заниматься этим постоянно. Одноразового путешествия мне хватит. Дань памяти, да? Хотя в моем случае я собираюсь, скорее, отдать дань беспамятству. Ну и напомнить ему, мертвому, о себе.

Наверное, сделать меня матери для него было как отряхнуться. Или закрыть дверь. Или подтянуть капитанские штаны. Трекер-герой, спасший колонии? Не знаю такого. Не помню. Ненавижу.

Я мерзну, несмотря на бортовые плюс двадцать два. Видимо, это скорое прибытие в Мо-ро действует на меня так. А может, это нервное. Поэтому, чтобы согреться, я заворачиваюсь в летную куртку. Достаю из бага и заворачиваюсь. Термоэлементы пытаются что-то там греть. Не беспокойтесь, я ее обязательно сожгу.

Но пока тепло.

«Привет. Кажется, вас с пятилетием. Прости меня за все. Прости, нет времени выбраться. На Герите разбился первый, сделанный почти что на коленке транспорт. Пол Локхарт погиб. Роботележки у них получаются, а вот космос пока не дается. Варперы Уоттса я им, конечно, подкинул, но толку от этих варперов, когда все остальные системы приходится сопрягать с листа, почти вслепую! Не хватает компонентов и материалов. Но, думаю, мы выкарабкаемся. Куда ж мы денемся? Люди мы или кто? Нам еще, знаешь, приводной маяк строить, чтобы к Солнечной привязаться. Потеряли нас с этой Волной, потеряли. Поэтому я и прыгаю то туда, то сюда.

Но за вами слежу. Не думай, что я забыл. Просто у вас – самая благополучная колония, радуюсь вашим успехам. Только вы смотрите, нос там не задирайте».

Щелк.

Радуется он. После прослушанной аудиозаписи мое раздражение капитаном только крепнет. Благополучные, ага. Ни хрена он не знает, какие мы были благополучные пять первых лет после Волны. Да и потом. Но мать, похоже, и не спешила его разуверить. Летает он, треки прокладывает, колонии спасает.

А у нас ни хлеба нормального не было, ни мяса, одна жижа витаминная, синтезированная, которую, что подогревай, что холодную ешь. У меня из детства только это одно воспоминание – как мать разливает жижу из бидончика, на сегодня и на завтра, много не ешь, Егорка, иначе будешь голодный сидеть.

Сидишь голодный, в капитана играешь, как дурак.

На Мо-ро зверски холодно, правда. Часть куполов, под которыми ютилась колония, разбита, часть сгинула в пропасти, оставшейся после Волны. Глубина пропасти, наверное, с полкилометра, видно, как лед потихоньку смыкается, заращивая ее, будто рану. Все время дует ветер и жалит крошка, приходится надевать защитную маску на лицо.

Благодарность капитану здесь оформлена в виде памятника. Конечно, здесь его не могли не сделать изо льда. Он пониже антенны ретранслятора, но тоже высок. Метров пять, наверное. А понизу, тоже ледяные, бегут буквы: «Капитану Крапину от жителей Мо-ро». С желтой подсветкой.

Те, кто приехали вместе со мной, даже Перегудов, у памятника не задерживаются. Поохав, повосхищавшись, прослушав короткую лекцию о том, как капитан спас вымерзающие остатки колонии, обеспечив ее генераторами и топливом, они спешат укрыться от ветра, от холода под теплый купол. Видимо, к рыбе хап, которую здесь подают на завтраки, обеды и ужины. А я остаюсь. У меня есть дело. Нам всем выдали по небольшому ледорубу, и сейчас я собираюсь использовать его по назначению.

Капитан Крапин должен потерять одну букву.

Снег вихрится, летит в маску. Рискуя отморозить пальцы в рукавицах, я успеваю отбить от буквы «К» в фамилии капитана нижний элемент, дугообразную загогулину, которая брызжет крошкой, как искрами, и примериваюсь к верхней, когда на меня налетает какой-то придурок и опрокидывает на землю. Земля твердая, как не знаю что, и даже куртка не спасает от удара. Ух! Я вскакиваю на ноги, стискивая зубы.

Драться!

Напротив меня стоит мальчишка пониже и, наверное, помладше меня. За маской не видно лица. Комбайн, термоботинки, толстые перчатки. Ему теплее, чем мне.

– Что ты делаешь? – кричит он сквозь снег.

– Не твое дело! – отвечаю я, ища глазами куда-то ускакавший ледоруб.

– Это же капитан Крапин!

– И что?

– Он же всех спас!

– У меня к нему – свои счеты.

– Ты – дурак?

– Сейчас увидим.

Мы одновременно бросаемся друг на друга. Моих курсантских умений хватает, чтобы сделать подсечку, но противник, падая, увлекает меня за собой. Мы катимся по земле, а ледяной капитан равнодушно взирает на нас с пятиметровой высоты, и я почти уверен, что ему и живому-то было бы все равно, кто победит.

– Ты зачем… он же…

Выдыхая обрывки слов, мальчишка яростно мутузит меня. Я отвечаю. Слои одежды и рукавицы превращают нашу битву в потешный бой. Все потуги в результате сводятся к тому, чтобы сдернуть маску с оппонента. Мне, как более сильному, это удается первому. Потом я нависаю, нависаю и не знаю, что делать.

Розовощекое, большеглазое существо глядит на меня в упор. Девчонка.

– Ты совсем дурак?

– Нет.

Я отпускаю ее и отползаю к ледяному капитану, по пути подобрав ледоруб. Девчонка сидит на месте, ветер треплет ее светлые волосы. Она щурится на меня сквозь летящий снег. Пышет злостью.

– Это – Крапин! – показывает она на статую.

– Я знаю.

– Он – герой!

– Не для меня.

Я вытряхиваю снег, забившийся за воротник куртки, и краем глаза посматриваю на девчонку. Работать мне, понятно, она не даст. Впрочем, буква «К», превратившаяся в ствол с одинокой веткой, уже не требует правки. Этого, думаю, достаточно.

Из снежного вихря, туманящего ближний купол, тем временем выныривает еще одна фигура, высокая, в красном, пухлом комбайне с капюшоном.

– Дея! – кричит она, закрываясь от снега рукой. – Дея!

Девчонка встает.

– Дея!

Фигура, приблизившись, обнимает ее. Это трогательно. Серьезно. Человек нашел человека. Как капитан не смог найти меня. Что ему, честное слово, стоило? Я отворачиваюсь, смотрю на ледяную капитанскую ногу. Понятно, не ровня я даже капитанской ноге. Не поленились же вылепить, вытесать.

– Ты!

Меня вдруг толкают в плечо.

Опять девчонка. Фигура в красном комбайне тянет ее назад, но не так-то просто удержать человека, когда ему во что бы то ни стало нужно договорить недоговоренное и разобраться с нерешенным. У меня схожая ситуация. Только с капитаном.

– Что? – я не поворачиваю головы.

В конце концов, было бы хорошо, если б меня оставили в этом снежном покое.

– Ты испортил памятник! – кричит девчонка.

– Всего лишь надпись, – говорю я.

– Дея, хватит! – перехватывает девчонку парень.

Ему удается оттащить ее метров на пять, но этого, как выясняется, мало. Захват ослаблен, снят – и девчонка снова бежит ко мне.

– Что он тебе сделал?

Я смотрю на нее. В ее серых глазах плещется желание врезать мне в лоб.

– Ничего, – говорю я. – В том-то и дело.

– Дея!

Фигура в красном подступает снова и наклоняется так, чтобы слышно было одной девчонке. Но я слышу.

– Это Егор Крапин, – громко шепчет фигура. – Сын.

– Тахиро, – заявляю я. – Моя фамилия – Тахиро. Никакой не Крапин.

Усмешка моя – как рана.

«Ленка, представляешь, похоже, все потихоньку встает на ноги. Сегодня принял на базу первый автоматический челнок с Гериты. Выпало два спокойных дня, подштопался, привел в порядок себя и кубрик, смотрел твое видео. Егорка большой, серьезный. Обижается на меня? Скажи ему, чтоб не обижался. Скажи, есть обстоятельства...»

Щелк.

Ненавижу. Обстоятельства у него. Четырнадцать лет обстоятельств. И огромное последнее обстоятельство – смерть. Иногда я даже думаю, что он погиб нарочно, только чтобы улизнуть от встречи со мной.

Все пялятся на меня, едва я вступаю в космодромный холл. Ах, какие у всех потешные физиономии! Совершенно не понимают они, почему я отбил букву родному отцу. Это их смущает, это их напрягает, это ввергает их в тяжелые раздумья о том, насколько я адекватен. Откуда, мол, у такого героя вдруг мог появиться такой сын?

А почему вдруг? Эй, вы! Почему вдруг?

Пассажиры «Кенго» сбились в тесную толпу у стойки, они не хотят принимать меня в свои ряды. Я улыбаюсь. Сколько угодно! Все вы ничто перед капитаном. Вас даже ненавидеть нет смысла. Вы можете породить у меня лишь мимолетное раздражение. Прощайте, никчемные туристы. Прощай, Перегудов. Качнув головой, я с улыбкой перехожу за соседнюю стойку. Меня пропускают без очереди.

– До Шаддата, – говорю я. – Одно место.

Индрик с робостюардом обмениваются информацией. Люди смотрят. Весь холл затих. Жужжат проносящиеся мимо тележки с багажом.

За куполом вьется снег, и порывы ветра то и дело бросают его на прозрачные сегменты защиты. В просветы виден ледяной капитан. Как исполин, пришедший с войском и наблюдающий за битвой.

– Шаддат, одно место, – подтверждает робостюард.

Значит, Пальяно пропускаем.

Я оборачиваюсь. Люди тут же прячут глаза. Так и хочется им сказать: придурки! Это только между мной и капитаном. Это он и я. А вы здесь лишние.

«Шаддат – удивительная планета. Представь, под темно-синим небом – горы, ущелья, узкие долины, уступы, хребты. Все черное. В атмосфере же периодически происходят электрические бури, и тогда небо светлеет из-за вспышек, становится молочно-белым, с яркими прожилками молний, а пейзаж приобретает сюрреалистические нотки.

Когда-то на Шаддате установили исследовательскую станцию, которая разрослась затем в колонию. До Волны в колонии жило около пятнадцати тысяч человек. Скромно, конечно, но это все-таки Шаддат.

Все дело в том, что на Шаддате есть своя жизнь. Она энергетическая. Собственно, именно из-за нее и появилась станция. Закрой глаза, я нарисую тебе словами. Темно. Черный валун. Отсверкало, ушло в густую синь небо. Чуть помаргивают звезды.

И вдруг на валун с разных сторон забираются светящиеся жгутики, крохотные вольтовы дуги, соединяются, свиваются, формируют похожее на слизня многослойное образование. Искристо-синее или искристо-зеленое, полное внутреннего электричества существо.

Разума в этом существе нет, сидит оно на валуне, поводит усиками, ловит напряжение электрических полей в поисках, где бы подкормиться. Не найдет – рассыпется, разъединится, исчезнет. Найдет – начинает медленно перебираться туда.

Представь, после хорошей бури все камни усеяны этими энергослизнями. Красота! А как их влекла станция и люди!..»

Щелк.

– Ты точно хочешь выйти к капитану сейчас? – переспрашивает проводник.

В тяжелом диэлектрическом балахоне он стоит передо мной, по маске растекается мое отражение, на плече – свернутый в бухту шнур энергобоя.

Я прячу проигрыватель и киваю.

Такой же балахон я надевать не стал, ограничился лишь штанами, толстыми, резиново поскрипывающими при каждом шаге. Капитанскую куртку я менять отказываюсь, а вместо маски выбираю очки. Ну и энергобой – он при выходе за границы колонии обязателен. Батарея в рукоятке рассчитана на тридцать разрядов, две запасных батареи – в задних карманах штанов.

– Сейчас опасный период, – говорит проводник.

Его зовут Энхан. Он знает о моей выходке в Мо-ро, но все же вызывается сопроводить к месту гибели капитана.

– Почему? – спрашиваю я.

– Прошла сильная буря, – показывает на светлые участки неба Энхан. – Слизни будут чересчур активны.

Мы спускаемся по склону черного холма к нагромождению черных камней. Дальше открывается изрезанная трещинами ложбина. На камне впереди с легким шипением начинают собираться, закручиваясь, тонкие волоски разрядов, но проводник не дает им превратиться в слизня – перешибает электрический рисунок энергобоем, сняв плетку с плеча. Движения его отработаны и быстры.

– Не медли, – наставляет Энхан. – Увидел – бей.

– Понял, – киваю я, сжав свой энергобой в руке.

– Надо спешить.

Становится вдруг темно. Очки включают подсветку, и местность приобретает слабый серо-зеленый цвет.

– Смотри, – кивает Энхан на множество искрящихся крапин, усеявших камни и землю на нашем пути. – Тоже торопятся.

– Куда?

– К капитану, конечно. Точнее, к его энергослепку.

Мы забираем выше. Штаны жмут в икрах. Я бью энергобоем по слизню, выползшему из трещины, и промахиваюсь на пол-метра. Все-таки нужен навык. Энхан перешибает слизня за меня. Электрические завитки разлетаются как пружинки, как детальки какого-то механизма, тают в воздухе.

– Подпустишь близко, получишь разряд. А две-три таких твари выпьют из тебя энергию за несколько минут, – объясняет Энхан. – Так погиб твой отец.

Я мог бы сказать ему, что капитан Крапин – отец мне только номинально, но почему-то не говорю.

Картина ползущих, возникающих тут и там самособирающихся слизней завораживает.

«Знаешь, Ленка, на следующий год точно махну к вам. Это уже решено. Это уже железно. Вчера на двух транспортных шлюпах прилетели молодые ребята с Пальяно, добрались по приводным маякам до моей экспедиционной базы. Третий выпуск, ага. Смотрю на них, улыбаюсь. Живем! Теперь, пожалуй, они могут взять на себя обслуживание колоний. А там уже, глядишь, и о дальних варп-переходах подумаем.

Так что я – к вам. Окончательно. Осталось несколько вылетов. Ждите. И пусть Егорка там… Нет, я прилечу, сам с ним поговорю».

Голос капитана звучит во мне без всякого гаджета. Его невозможно выключить. Я помню эту запись наизусть. «Я прилечу и сам с ним поговорю...»

Горечь взрывается во мне. Как это по-капитански: пообещать и не выполнить.

Небольшой взгорок искрит слизнями. Мы оставляем позади рытвины и каменистую осыпь, в которую когда-то зарылся пережеванный бурей челнок. Щелчки плетки в руках проводника расчищают нам путь.

– Вот, – торжественно произносит Энхан, останавливаясь у валуна со скошенной вершиной. Выдыхает. – У тебя пять минут. Дольше оставаться опасно. Если хочешь что-то сказать отцу, то это самое время.

Я верчу головой.

– А где он?

– Подними глаза.

Эрхан щелкает энергобоем, разбивая в брызги самых ретивых слизней, которые подползают к нашим ногам.

Я смотрю на отца. Он прорастает из камня, из воздуха в черноту неба тонкими веточками. Веточки серебрятся, отливают в синеву, поднимаются выше и формируют слегка светящиеся ботинки, штаны, колени. Колени подтянуты к груди, медленно, будто изморосью, из пустоты очерчиваются руки, они скрещены, они обнимают колени, наливаясь электричеством. Мне уже видны пальцы, светлые ногти на пальцах, изодранный рукав летного комбайна, плечи.

Жилки завиваются, будто снег на Мо-ро. Вот шея, вот голова. Растрепанные волосы. Последним складывается лицо. Широкий лоб, заросшие щетиной щеки и подбородок, прямой нос.

Мы смотрим друг на друга. Его глаза усталы и добры, на губах его – мягкая, извиняющаяся улыбка. Человек в конце жизни.

– Я ненавижу тебя, – шепчу я. – Ты ни разу…

Горло перехватывает. За спиной несколько раз подряд шипит энергобой.

– Надо уходить, – говорит Эрхан.

– Сейчас.

– Скорее!

Энхан бьет направо и налево, язык энергобоя поднимает черную пыль. Со звоном вылетает использованная батарея. Электрические пружинки, взвившись, гаснут над моей головой. Слизни смыкают полукружье. Отец улыбается.

– Почему ты никогда!.. – кричу я.

Дыхания хватает на половину фразы. Глаза режет под очками. Я сдвигаю их, и слезы катятся по щекам.

– Неужели я настолько был тебе неинтересен? – кричу я.

Понимаю, что ответа не будет, что это не отец, а слепок, нелепая посмертная голограмма, но не спросить не могу.

– Я же… я же любил тебя! Я все еще...

– Егор!

Энхан хватает меня за руку. От слизней некуда ступить.

– А отец? – кричу я.

– Через неделю или две он начнет собираться вновь. Это Шаддат.

Энхан тащит меня прочь, не выпускника, не взрослого почти человека, а упирающегося, ревущего мальчишку. Энергобой разряжается без перерыва.

– Нет!

Я вдруг понимаю, что вся моя обида не стоит и дохлого термоэлемента в отцовской куртке. Уколов сердце, она растворяется во мне без следа. Мне неожиданно становится совершенно ясно, что позови меня капитан Крапин на другой конец галактики – и я помчусь к нему, не разбирая дороги.

И не важно, что он сделал или не сделал для меня. Важно, что для него могу сделать я. Пусть он уже мертв, пусть он слепок, пусть он – электрические ниточки и завитки.

Я вижу, ему нужна помощь. Прямо здесь и сейчас.

– Куда?

Энхан не ожидает, что я вдруг рвану обратно к валуну. Тот уже облеплен слизнями, некоторые присосались к отцовским ботинкам, один повис на рукаве.

А мне весело и страшно. Я подскакиваю ближе, замахиваясь плетью энергобоя.

– Папка, я здесь!

И бью, бью, бью по слизням. Словно что-то одновременно выжигаю и в себе. Бью.