У меня не было выбора

Глава 1

Два дня назад спросил я у старого своего учителя — что, что же с нами будет, когда железные щупальца размозжат последние укрепления? Старик Онески сильно тогда задумался, и я удивился: что же получается, он не думал об этом никогда прежде? Но он, видимо, переживал, боялся обмануть, сказать то, что впоследствии станет ложью — поэтому выдавил два неуверенных слова: будет память.

Эта скользкая и непрочная будучная память нисколько меня не обнадежила. Кому обо всем этом захочется вспоминать? В детстве, бывало, и я зачитывался похождениями космических героев: бесстрашного Балло-Нахни, неудержимого Истиса и прочих, прочих и прочих им подобных. С возрастом представление о весёлой и интересной войне сменяется тревогой даже у тех, кто никогда эту самую войну не видел — что уж говорить про наше время, худшее из времён. А главное — все эти добрые, смелые и умелые не проиграли, кажется, ни одного своего боя, в то время как для нас каждое новое сражение с самого начала обречено.

И вот он, старик — лежит, носом уткнувшись в размякшую землю. Нет в нем уже ничего живого, и те картины прошлого, что всплывают в моем сознании, это всё, что от него осталось. Прилягу я точно так же, бездыханный, страшный, где-нибудь в сотне лангинов отсюда — да вон у того пруда — и всё, памяти никакой не будет.

Сколько, сколько мгновений общей байнакской истории сгинет навеки и не найдёт продолжения? А ведь это — всё, что у нас было, главная гордость, известная всей вселенной. Но поклялись мы сложить свои головы не где-нибудь, а на великой родине во имя славного царя Иосафиса. Долго он вёл нас в бой, не давая оплакивать дома и семьи, но и его давно уже нет. Умер наш правящий род, и за ним растворятся в вечности города и селения, большие и маленькие.

Переглядываемся — теперь нас в окопе трое. Сидишь, боясь высунуть голову, и гадаешь, кто же лишит тебя жизни — уйрууд, гоменскапан, монструозная техника, слетевшая с катушек погода отравленного континента?

Всё на этой планете, некогда прекрасной и мирной, угрожало нам смертью, и страшно осознавать: я прожил абсурдно долгую жизнь. Чувство, что "вот сейчас", настигало меня уже тысячи рад — но "сейчас" так никогда и не приходило. И вот я в одной траншее с теми, кого никогда не знал, а это вещь, казалось бы, невозможная для нашего народа. Сказали бы они свои имена — я бы их нашёл. Но помнят ли эти мученики, лишенные всего от чистой одежды до светлой надежды, свое собственное имя?

Клятва моя сильнее, чем любое из сказанных и написанных мною слов. Да и смерти я уже не боюсь — так, потряхивает мелкая дрожь, перед сном или на рассвете. Устыдил бы меня Иосафис, посрамил бы Онески? Не узнать уже — умерли, как и все, чьи идеи для меня что-то значили.

Первые пятнадцать лет жизни нас учили служить. Слушаться старших, исполнять их требования. Следующие пять выпали на нескончаемую нашу катастрофу — и вот настал момент, когда уже некому отдавать приказы. Забыто что-то, считавшееся "возрастом", исчезло то, что являлось "полом". Теперь все мы друг другу байнаки — и никто, в общем-то, уже не байнак.

Что же делать сейчас? Сражаться, выполнив последнее поручение — или спасать последнее, быть этой памятью, которой, возможно, предстоит бытовать? Трое... Троих хватит, чтобы свалить уйрууда с несоразмерно длинных ног. Только на том всё и кончится — а может, есть для нас что-то кроме конца?

Улететь отсюда всё ещё можно — только вот это полёт в никуда. Дряхлого челнока, последнего на сотни тысяч лангинов, хватит на два вечнодержавных года полёта. Кончится он посреди белых пятен на карте иссиня-черного космоса — а в годы войны никто и никого там уже не найдёт. Но слова двадцать стандартных минут как безымянного мертвеца никак не вылезали из головы.

Видимо, нет больше этой голове доверия.

Дорогой личный журнал лейтенанта последней армии — ты послужишь мне оправданием?

Что ж, я начну — на одной из последних своих страниц.

Произошел наш священный род от великого воина Обайда. Стал он двумя ногами на эту землю, названную Байнаком, вознес руки к чистому небу и сказал — будет жизнь. В первый год отнял Байнак его правую руку. На второй год отнял и левую ногу. Третий год забрал у Обайда правый глаз. Но не проклял он этот мир, а возлюбил, как древний охотник — непокорного волка, что стал ему другом и соратником.

И жизнь стала.

От Онгоида пошёл Иддид, от Иддида — Стид, от Стида — Орагви, от Орагви — Китанни...

...

...

...

Возможно, для тех, кому это достанется в наследство, все эти имена не будут иметь ни малейшего смысла.

Но они будут знать, что были байнаки — и помнили всех родственников и предков каждого, кто когда-либо жил на этой планете.

А если им предстояло выбрать между смертью и смертью — кровь завела их сюда. К кораблю, каждая поверхность которого будет наполнена памятью.

Было ли это первой моей свободой?

Или же это другой... но всё-таки долг..?

***

Исследовательским аппаратом Laforet 12 ноября 2071 года в ходе раскопок марсианского грунта были обнаружены необычные обломки, узоры на которых с большой вероятностью могли быть оставлены представителями разумного вида.

Обломки были обнаружены в районе вулканического массива Тарсис. С помощью камеры сверхвысокого разрешения удалось зафиксировать странные символы, напоминающие неизвестную науке письменность.

Несмотря на то, что анализ обломков еще не завершен, мы уже готовы предположить, что это открытие может быть ключом к пониманию прошлого галактики. Дальнейшие исследования и анализ данных позволят более подробно изучить происхождение и значение этих таинственных обломков...