Цивилизация разделения

Глава 1

Я долго колебался, прежде чем сохранить этот отчёт в общей памяти. Не из-за сомнений в достоверности собранных материалов. Напротив, именно достоверность заставляет меня испытывать всё возрастающее беспокойство. Некоторые миры, даже после своей смерти, сохраняют нечто тревожное. Они продолжают влиять на разум исследователя, словно их история ещё не завершена, хотя сами обитатели давно исчезли.

Планета значилась в каталогах под номером V-4731 и представляла интерес исключительно как возможное местонахождение вымершей разумной цивилизации. Первые спектральные исследования показали высокое содержание кислорода в атмосфере и многочисленные признаки масштабной промышленной деятельности в прошлом. Подобные находки не являются редкостью. За последние три цикла я участвовал в обследовании четырнадцати мёртвых миров, и почти все они производили одинаковое впечатление: следы развития, следы упадка, затем неизбежное возвращение природы. Поэтому во время снижения я не ожидал увидеть ничего необычного.

Под нами расстилалась обширная равнина, пересечённая тёмными лентами лесов и блестящими зеркалами водоёмов. Из облачного покрова выступали странные образования правильной формы. Сначала я принял их за геологические структуры, однако увеличение показало искусственное происхождение объектов. Они возвышались над поверхностью группами и образовывали сложные скопления, тянувшиеся до самого горизонта. Уже тогда некоторые детали показались мне неестественными.

Природа предпочитает плавность. Даже кристаллы, какими бы строгими ни были их закономерности, сохраняют внутреннюю гармонию форм. Здесь же повсюду господствовали углы. Прямые линии пересекались под резкими одинаковыми углами. Огромные сооружения состояли из плоскостей и граней, словно их создатели сознательно отвергали любые естественные очертания.

Когда посадочный модуль опустился между двумя полуразрушенными конструкциями, ощущение искусственности только усилилось. Я отделил от основной массы исследовательский фрагмент и одним из первых достиг поверхности.

Грунт оказался покрыт сетью трещин, сквозь которые пробивались местные растения. Между ними проходила широкая полоса твёрдого серого материала. Она тянулась в обе стороны и исчезала среди строений. Позднее мы установили, что подобные полосы покрывали значительную часть поверхности планеты. Их назначение долго оставалось для нас загадкой.

Неподалёку из зарослей выступала тонкая вертикальная пластина. Её поверхность покрывали четыре странных символа.

ТВЕРЬ

Тогда эта последовательность линий ничего для меня не значила. Я предположил, что передо мной элемент декоративного оформления или техническая маркировка. Лишь значительно позже мы пришли к выводу, что исчезнувший вид использовал подобные знаки как способ хранения и передачи информации.

Передо мной возвышалось строение высотой не менее тридцати длин тела. Большая часть внешней оболочки обрушилась, обнажив внутренние пустоты. Эти пустоты располагались ярусами и повторялись с почти механической регулярностью.

Я помню своё первое впечатление. Мне показалось, будто неизвестная раса намеренно разделила себя на тысячи крошечных изолированных ячеек. В тот момент я ещё не понимал, насколько близок оказался к истине.

Наша группа начала стандартное картографирование. Внутри строений сохранялось огромное количество артефактов. Некоторые помещения были заполнены прямоугольными объектами различного размера. Другие содержали устройства неизвестного назначения. Повсюду обнаруживались следы сложной технологической культуры, однако сами создатели отсутствовали. Мы не смогли найти останки какой-либо формы жизни ни внутри многочисленных ячеек, ни снаружи. Мне казалось, словно однажды вся цивилизация поднялась и ушла, оставив после себя только предметы.

К исходу первого дня я поднялся на верхний уровень одного из сооружений и впервые увидел окрестности целиком.

Скопление построек простиралось настолько далеко, что оптические системы теряли детали. Между сооружениями тянулись серые полосы твёрдого материала. За ними виднелись новые скопления конструкций. Ещё дальше располагались другие. Казалось, поверхность мира покрыта бесконечным узором из невзрачных твёрдых материалов, по структуре близких к камню. Тогда я ещё воспринимал это как впечатляющее достижение исчезнувшего вида, и лишь позже я начал понимать, что перед нами не просто достижение. Перед нами была планета, почти целиком переделанная под нужды одной-единственной формы жизни.

В последующие дни область исследований была существенно расширена, и хотя первые результаты в целом подтверждали наши первоначальные предположения о существовании на планете высокоразвитого технологического вида, именно накопление многочисленных мелких наблюдений постепенно заставило нас отказаться от многих привычных представлений о том, каким вообще может быть разумное общество.

Почти все обнаруженные сооружения содержали внутренние пространства удивительно схожего устройства, причём чем больше объектов нам удавалось обследовать, тем очевиднее становилось, что эта повторяемость не является случайностью. За внешними оболочками из искусственного камня скрывались бесчисленные небольшие помещения, размеры которых редко превышали несколько длин тела предполагаемых обитателей, а их внутреннее наполнение почти всегда следовало одному и тому же образцу. Мы находили конструкции для отдыха, устройства неизвестного назначения, многочисленные ёмкости для хранения предметов и следы деятельности, которую первоначально приняли за обслуживание индивидуальных рабочих зон.

Однако подобное объяснение вскоре перестало выдерживать проверку фактами.

Количество таких помещений исчислялось тысячами только в пределах одного исследованного комплекса, а впоследствии стало ясно, что аналогичные сооружения покрывают огромные пространства поверхности планеты. Постепенно нам пришлось признать вывод, который поначалу казался совершенно невероятным: небольшие изолированные камеры предназначались не для временного использования и не для хранения ресурсов, а являлись постоянными местами существования отдельных представителей исчезнувшего вида. Это открытие спровоцировало обмен воспоминаниями между исследовательскими фрагментами, но он не привёл нас к единому выводу.

Насколько нам было известно, даже наиболее примитивные разумные организмы стремились к объединению памяти, ресурсов или хотя бы жизненного пространства, тогда как здесь мы столкнулись с цивилизацией, которая, по всей видимости, возвела разделение в один из основополагающих принципов собственного существования. Создавалось впечатление, что каждый её представитель проводил значительную часть жизни внутри собственной замкнутой ячейки, отделённый от соседей прочными перегородками и практически не имеющий непосредственного физического контакта с окружающими. В то время мы ещё не представляли, насколько далеко заходила эта склонность к обособлению.

На шестой день исследований часть моей массы, временно выделенная для автономной работы, обследовала одно из наиболее хорошо сохранившихся сооружений, внутренние помещения которого почти не пострадали от времени. Именно там, среди многочисленных предметов, были обнаружены первые достаточно хорошо сохранившиеся изображения предполагаемых обитателей планеты. До этого момента внешний вид создателей руин оставался предметом догадок, теперь же перед нами впервые предстали сами хозяева погибшего мира.

Они оказались двусторонне-симметричными существами, передвигавшимися на двух нижних конечностях и обладавшими единственным центром восприятия, расположенным в верхней части тела. Однако значительно сильнее особенностей строения нас поразили обстоятельства, при которых эти существа были изображены.

На большинстве найденных изображений присутствовало сразу несколько особей, причём между ними явно существовали устойчивые социальные связи. Они собирались небольшими группами, проводили время совместно, демонстрировали признаки эмоциональной привязанности и, судя по всему, образовывали устойчивые объединения, сохранявшиеся на протяжении значительной части жизни.

И всё же, даже в этих условиях каждая особь оставалась полностью отделённой от остальных. Мы не находили никаких признаков даже временного слияния, не видели обмена тканями, и боялись предположить, что не было даже объединения памяти. Здесь не было ничего, что хотя бы отдалённо напоминало известные нам формы коллективного существования.

Вернувшись на базу, я объединил полученные наблюдения с памятью остальных фрагментов экспедиции.

Чем больше подобных материалов мы изучали, тем отчётливее понимали, что представители этого вида проживали всю жизнь внутри границ собственного тела и никогда не могли непосредственно разделить свои воспоминания, ощущения или знания с другими представителями своего рода.

Само по себе это открытие уже выглядело поразительным, однако ещё более ошеломляющими оказались результаты демографической реконструкции.

Когда нам удалось сопоставить данные из различных источников и приблизительно оценить численность населения планеты в период её расцвета, многие первоначально решили, что расчёты содержат ошибку. Однако последующие проверки лишь подтверждали первоначальные результаты. Речь шла не о миллионах особей и даже не о миллиардах.

На протяжении значительной части своей истории этот вид существовал в количестве, которое трудно было представить даже нам, привыкшим мыслить масштабами целых миров. Поверхность планеты буквально кишела отдельными независимыми существами, каждое из которых обладало собственным сознанием, собственными потребностями и собственным ограниченным сроком существования.

Именно тогда у меня впервые возникло странное ощущение, что мы исследуем не просто исчезнувшую цивилизацию, а нечто гораздо более необычное и тревожное, поскольку следы деятельности этого вида обнаруживались повсюду: на суше, в океанах, в атмосфере и даже за пределами самой планеты. Казалось, что весь мир в течение тысячелетий постепенно перестраивался под нужды одной-единственной биологической формы.

Но это было ещё не всё, что поражало меня в этой экспедиции! Чем больше мы узнавали об исчезнувших обитателях этого мира, тем более загадочным становилось их исчезновение.

К тому времени нами были обследованы тысячи сооружений и изучены миллионы предметов. Мы обнаруживали места хранения информации, производственные комплексы, транспортные системы и бесчисленные свидетельства повседневной жизни, однако за всё это время нам так и не удалось найти ни одного подтверждения того, что последние представители вида встретили свой конец именно здесь.

Постепенно у многих участников экспедиции возникало труднообъяснимое ощущение, будто перед нами находится не завершённая история погибшего мира, а тщательно очищенная запись, из которой кто-то или что-то удалило заключительную главу.

К этому времени успехи в расшифровке письменности позволили нам перейти от отдельных символов к анализу более сложных информационных конструкций, и именно тогда находка, которая в первые дни исследований показалась совершенно незначительной, неожиданно приобрела новый смысл. Речь шла о вертикальной пластине, обнаруженной неподалёку от места посадки.

Последовательность символов, которую я первоначально принял за техническую маркировку, встречалась всё чаще по мере расширения зоны исследований. Мы находили её на схемах транспортных сетей, на старых картах, на информационных конструкциях и даже внутри некоторых сохранившихся устройств хранения данных.

ТВЕРЬ.

К тому моменту нам уже удалось установить, что это сочетание символов обозначало не предметы и не абстрактные понятия, а конкретный участок поверхности планеты. Таким образом, мы впервые получили название места, в котором находилась наша исследовательская зона.

Разумеется, само слово не сообщало нам ничего. Оно было всего лишь условным обозначением, придуманным исчезнувшим видом. Однако странным образом наличие имени делало руины менее абстрактными. До этого момента мы изучали фрагмент погибшего мира, теперь мы исследовали место, которое когда-то называлось Тверью.

По мере накопления данных выяснилось, что Тверь являлась лишь одним из бесчисленных населённых центров планеты и при этом не относилась к числу крупнейших. Орбитальные зонды обнаруживали значительно более обширные скопления сооружений на других континентах и в других регионах этого же материка, однако именно здесь была размещена основная база экспедиции, поскольку сохранность построек оказалась исключительно высокой.

Впоследствии я не раз задавался вопросом, насколько сильно на наши выводы повлиял выбор именно этого места.

Тверь представляла собой удивительное сочетание различных исторических слоёв. Среди относительно современных сооружений возвышались значительно более древние конструкции, возведённые по иным архитектурным принципам. Некоторые районы состояли из гигантских прямоугольных комплексов, внутри которых размещались сотни жилых ячеек. Другие были застроены небольшими отдельными сооружениями. Между ними пролегали транспортные артерии, часть которых сохраняла первоначальную форму даже спустя тысячелетия после исчезновения своих создателей.

Иногда мне казалось, что сам город является своеобразным геологическим разрезом истории исчезнувшего вида. И чем глубже мы проникали в архивы, тем больше временных пластов открывалось перед нами.

Однако куда более интересными оказались результаты планетарного картографирования. Орбитальные аппараты, непрерывно обследовавшие поверхность мира, постепенно формировали картину, заставившую многих исследователей пересмотреть свои первоначальные оценки.

До экспедиции предполагалось, что разумный вид населял отдельные благоприятные регионы планеты. Реальность же оказалась иной: следы деятельности этих существ обнаруживались практически везде. Мы находили их и в областях, покрытых льдом, где температура опускалась до отметок, не пригодных для жизни, и в засушливых регионах, где не было ни столь необходимого этому виду элемента воды, ни растений, и даже почва вместо устойчивого грунта представляла собой сухую сыпучую кварцевую пыль. Исчезнувший вид не обошёл стороной ни водные глубины, где не мог дышать, ни горные массивы, где воздух был разряжен, а поверхность слишком скошена для комфортного нахождения на ней.

Создавалось впечатление, что этот вид испытывал почти патологическую потребность распространяться во все доступные пространства независимо от того, насколько они подходили для существования.

Один из исследователей, изучавших данные зондов, однажды высказал предположение, которое тогда показалось мне преувеличением. Он заметил, что если рассматривать эту цивилизацию исключительно с экологической точки зрения, не принимая во внимание её достижения и уровень развития, то она начинает напоминать не общество разумных существ, а особую форму планетарного заражения. В тот момент это заявление вызвало многочисленные возражения, но позже некоторые из нас перестали считать его столь уж нелепым, тем более, что одновременно с осознанием масштабов их присутствия становилась всё более очевидной другая загадка. Мы находили их следы повсюду: результаты их труда, их изображения, информационные массивы, которые они оставили — но нигде не находили их самих.

Иногда, просматривая очередной архив, содержащий миллионы записей о жизни давно исчезнувшего мира, я испытывал странное ощущение, будто наблюдаю тень существа, которое ещё мгновение назад находилось рядом и вдруг бесследно растворилось, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний и пустых оболочек своих вещей.

По мере расшифровки всё новых информационных массивов становилось очевидно, что представления об обитателях планеты, сложившиеся у нас в первые недели исследований, были лишь поверхностным приближением к действительности, поскольку за внешне упорядоченной системой транспорта, производства и хранения знаний скрывалась история, значительно более тревожная, чем можно было предположить, рассматривая пустые улицы Твери или бесконечные ряды заброшенных жилых сооружений.

Первое серьёзное потрясение было связано с обнаружением объектов, назначение которых долгое время оставалось непонятным. В различных районах города и далеко за его пределами встречались массивные конструкции, окружённые изображениями одних и тех же двуногих существ, причём многие из этих изображений сопровождались символами памяти и скорби, которые к тому моменту уже были частично расшифрованы. Лишь после сопоставления огромного количества данных мы поняли, что имеем дело с памятниками событиям, занимавшим исключительное место в истории вида. Так вид впервые открылся нам как цивилизация войн.

Поначалу мы предполагали, что речь идёт о редких конфликтах между отдельными группами, однако чем глубже становился анализ, тем более невероятной представлялась действительность. В течение тысячелетий огромные сообщества особей регулярно организовывали уничтожение других сообществ тех же особей, расходуя колоссальные ресурсы и привлекая миллионы особей для участия в процессах взаимного истребления.

Особенно странным выглядело то обстоятельство, что подобные конфликты далеко не всегда были связаны с непосредственным выживанием. Многие войны начинались из-за территорий, различий в идеологиях или иных причин, смысл которых даже после тщательного изучения оставался для нас не вполне понятен.

Меня долго не покидало ощущение, что в расшифровке должна присутствовать ошибка, однако, другого значения мы так и не смогли найти.

Исчезнувший вид действительно обладал способностью создавать произведения искусства, сложные научные теории и глобальные системы обмена информацией, одновременно сохраняя готовность периодически уничтожать себе подобных в масштабах, которые потрясли даже наиболее опытных исследователей нашей группы.

Не менее тревожные открытия ожидали нас в процессе изучения пищевых цепей планеты.

Поскольку на раннем этапе исследований мы ещё не понимали назначения многих объектов, огромные комплексы за пределами населённых центров первоначально были классифицированы как производственные или биологические лаборатории. Лишь позже выяснилось, что значительная часть этих сооружений использовалась для разведения других многоклеточных организмов.

На этом этапе мы не увидели ничего необычного, — многие разумные виды управляют окружающими экосистемами. Однако дальнейший анализ привёл к выводам, которые вызвали среди исследователей едва ли не большее беспокойство, чем сведения о войнах. Выращиваемые организмы не являлись партнёрами вида, не участвовали в коллективном существовании и не выполняли сложных функций внутри цивилизации. Их размножали, содержали и оберегали исключительно для последующего уничтожения и потребления. Количество таких существ исчислялось миллиардами.

Даже сейчас, спустя долгое время после возвращения, я не могу полностью избавиться от ощущения неправильности, возникавшего при изучении этих данных. Разумеется, обитатели той планеты не считали подобную практику чем-то исключительным, и обнаруженные материалы свидетельствовали о том, что большинство представителей вида воспринимали её как естественную часть повседневной жизни, однако именно эта обыденность почему-то производила особенно тяжёлое впечатление.

И всё же наиболее странным открытием оказались не войны и не методы получения пищи. Наибольшее недоумение вызвало устройство их жизненного цикла.

К этому времени нам удалось собрать достаточно информации о развитии отдельных особей, и выяснилось, что новорождённые представители вида в течение многих лет оставались почти полностью беспомощными. Они не могли самостоятельно добывать пищу, защищать себя или передавать накопленные знания следующему поколению.

Казалось бы, подобная система должна была сделать цивилизацию крайне уязвимой.

Однако произошло обратное: особи исчезнувшего вида создали сложнейшие механизмы заботы о потомстве. Мы находили помещения, полностью посвящённые молодым особям, находили изображения семейных групп и бесчисленные свидетельства эмоциональной привязанности между поколениями.

Парадокс заключался в том, что тот же самый вид, который оказался способен на войны планетарного масштаба и промышленное уничтожение других форм жизни, одновременно демонстрировал удивительную способность к заботе, самопожертвованию и длительным эмоциональным связям. Именно тогда многие из нас впервые пришли к выводу, что этот вид невозможно описать с помощью одной модели поведения: в нём словно сосуществовали несколько несовместимых цивилизаций одновременно.

Тем временем, орбитальные зонды завершили картографирование поверхности планеты и полученные результаты оказались настолько впечатляющими, что на некоторое время полностью вытеснили из обсуждений все остальные темы.

Присутствие вида обнаруживалось практически повсеместно. Следы деятельности фиксировались на всех континентах, в океанах, полярных областях, горных системах и даже за пределами атмосферы. Становилось очевидно, что за время своего существования этот вид распространился почти на каждый доступный участок мира.

Именно тогда исчезновение этого вида окончательно превратилось в загадку. Мы знали, что их количество исчислялось миллиардами, что они оставили после себя бесчисленные сооружения, архивы, транспортные и производственные системы.

Мы сумели изучить их историю, устройство их общества, мы даже начали понимать, как они мыслили, но мы по-прежнему не знали главного, — куда они исчезли. Мы даже нашли их захоронения, но те содержали лишь останки, умерших задолго до исчезновения цивилизации. Последний след словно обрывался за мгновение до финала, будто кто-то вырвал последнюю страницу из истории мира.

Когда подготовка к отлёту уже подходила к концу, я в последний раз поднялся на крышу одного из высотных сооружений в Твери. Вечернее солнце освещало пустые кварталы, ветер шевелил деревья, выросшие среди дорог, а где-то вдали поблёскивала река, которую этот вид когда-то называл Волгой.

Я опустился в одну из ячеек и долго рассматривал изображение четырёх особей, пытаясь определить характер связи между ними. Мысль о том, что воспоминания каждой из этих особей были навсегда заключены внутри отдельного мозга и не могли быть переданы остальным напрямую, казалась почти невероятной. Лишь тогда я начал понимать истинные масштабы их одиночества.

Когда голубой диск планеты окончательно растворился во тьме, я испытал облегчение, которое не мог объяснить. Мы не обнаружили на этом мире ни хищников, ни действующих механизмов, ни каких-либо иных опасностей. Тем не менее среди всех исследованных мною планет именно эту мне хотелось оставить позади как можно быстрее. Иногда я думаю о Твери, о пустых сооружениях, о бесчисленных следах давно исчезнувшего вида и о том, что мы так и не узнали, куда он делся. И всякий раз мне кажется, что это к лучшему.