Цивилизация некоторых

Скотина

Внизу собралось, похоже, если и не все население города, то подавляющее его большинство. Стало быть, судьба девочки волнует многих. Тем непонятнее их теперешнее бездействие.

Вертолет, снижаясь, заурчал в иной тональности, и я недовольно поморщился — к другим планетам, блин, летаем, а придумать, как сделать обычные двигатели бесшумными, не можем!

Человечек, смешной неуместным офисным костюмом, преодолев потоки воздуха, гонимые вертушкой, сунулся в кабину:

— Михаил Евгеньевич, вам туда!

— Здравствуйте! — подчеркнуто вежливо ответил я.

— А мы здоровались! — отмахнулся человечек. — Это я вам сегодня звонил. Вас ждут!

А то я не вижу, что ждут! И где именно ждут.

Мне кажется, я даже узнавал эту окраину. Если не считать посадочной поляны, то никакой заметной границы между городом и лесом не было — вот здесь, слева, дикие заросли паутины, а там, в сотне метров справа, — корпуса нефтеперерабатывающего комплекса. Пространство же между заполнено горожанами. Но как-то… неоднородно заполнено. Ближе к корпусам — большая плотная толпа. Ну как — большая? Человек двести, может быть. Для Пенелопы весьма приличное количество. А ближе к вертолету, в десятке шагов от толпы, — отдельная группа. Центром ее был Матвей Ильич, крупный плечистый мужчина, фактически исполняющий функции мэра. Возвышаясь над сопровождающими, уперев руки в бедра и расставив ноги, он походил на памятник: стоял крепко, не покачивался, не переминался, вообще не шевелился, и оттого казался таким незыблемым, таким монументальным… как корпуса цехов за его спиной. Поза, взгляд, суровые морщины — все это вызывало ощущение надежности, вселяло уверенность: вот стоит человек, покоритель планеты, хозяин всего и вся на ней, стоит настолько прочно, что уже как бы не сам находится на поверхности, а поверхность прикручена к его подошвам здоровенными болтами, и только поэтому планета еще цела и благополучна… А демократичная куртяшка на его плечах как бы намекает, что и тебе, обычному среднестатистическому, все по плечу.

Прям хоть сейчас на плакат! Люди такие образы любят, люди к таким тянутся. Вот и эти, сопровождающие, тянулись к Матвею Ильичу — в прямом смысле. Словно подсолнухи, повернув лица к светилу, ловили они его взгляд, его непроизнесенные слова. И, не осознавая того, портили плакат элементами услужливости и подобострастия.

По упруго пружинящей паутинке (чем они ее обрабатывают? или удобряют?) я пробежался до основной группы встречающих, пожал протянутые руки.

— Вот, Мишаня, — Матвей Ильич широким жестом обвел поляну, — думаю, из города она вышла здесь.

Я старательно огляделся.

— И?

— А нападение случилось там, за холмами, километрах в десяти.

— А почему меня привезли сюда? Почему не сразу на место?

— Я думал, тебе понадобится поговорить с ее матерью…

— Мать была свидетелем нападения?

— Нет, но…

— Тогда вы просто потратили мое время. А что еще хуже — ее время.

Сопровождающие мэра недовольно зашептались, а гул толпы горожан за их спинами, наоборот, стих: похоже, здесь было не принято перебивать высокое начальство, а тем более — подвергать критике верность решений и действий. Ничего, проглотят как-нибудь. Будь я на месте Матвея Ильича — а я действительно мог бы сейчас быть на его месте, — я бы всю эту толпу направил в паутину, за холмы — прочесывать местность. Наверняка бы уже хоть что-то нашли.

— Ладно, проехали. А сам свидетель где?

— Отсыпается. Стресс, понимаешь, шоковое состояние. Медики его накачали чем-то. Говорят, через пару часов оклемается. Но ты не волнуйся, место он точно указал!

— Ну, тогда полетели!

— С тобой полетят Сергей и твой тезка…

Я, уже сделавший несколько шагов обратно к вертолету, резко остановился. На свете не так много ситуаций, способных довести меня до бешенства — и это была одна из них.

— А ты? — обернувшись, спросил я.

Теперь заткнулись — кто испуганно, кто заинтересованно — даже приближенные мэра. Видимо, «тыкать» Матвею Ильичу здесь не позволялось. Впрочем, называть себя Мишаней я ему тоже разрешения не давал, так что мы, можно сказать, квиты.

— Мишань, — будто подслушав мои мысли, виновато развел руками мэр, — у нас через час плановый запуск второй энергоустановки, там уже процесс запущен…

— Ух ты! Это, наверное, очень важное мероприятие. Может, мне тоже стоит остаться, поприсутствовать?

— Ты не язви! Слушай, ну какой я тебе в лесу помощник? А здесь без меня вряд ли обойдутся. Ребят я выделил, понимаешь, толковых, шустрых…

— Сразу нет!

— Да почему? — искренне удивился мэр.

— Ребят ты мне выделил исходя из чего? Они что — двадцать километров по паутине смогут пробежать? Или оружие в руках держат крепче других? Или следопыты профессиональные? Вряд ли. Просто при запуске установки они тебе меньше всего нужны. Угадал? Канцелярские работники какие-нибудь, нет? Лаборанты? Изволь, я продемонстрирую. Который из вас Сергей?

Хмурый тщедушный молодец выглянул из-за монументальной спины мэра, вяло шевельнул кистью.

— Готовы идти со мной в паутину? Тогда напомните, сколько в квадрате, который нам предстоит исследовать, рек?

— Рек? — изумленно переспросил Сергей.

— Рек, речушек, ручьев — всего того, что придется переходить вброд и использовать как ориентиры.

— Ээээ… четыре!

— Правильно, ни одной! Теперь вопрос тезке… Тезка, вы где?

Еще меня крайне раздражает, когда при знакомстве оппонента рекомендуют, добавляя местоимение «твой» — твой земляк, твой ровесник, твой однокашник. Будто бы одинаковые ярлычки навешивают, будто бы сразу — в одно лукошко. Ну в самом-то деле, какая разница, что вот этого тоже зовут Михаилом? Я обрадоваться должен? Родство почувствовать, общность какую-то?

— Тезка, поведайте нам, чем скотина отличается от прочей фауны Пенелопы?

— Размерами! — мгновенно среагировал мужчина, на которого я, честно говоря, даже не смотрел.

Смотреть было интереснее на Матвея. Пристально эдак смотреть, с немым укором.

— Ух ты! — помолчав, выговорил я в сторону тезки. — Размерами! Экая наблюдательность! Еще версии будут? Вопрос ко всем присутствующим! Кроме, разумеется, Матвея Ильича: судя по его виду, он-то прекрасно знает и про реки, и про главное отличие скотины, но это нас не спасает, потому что он более необходим здесь, а не в паутине. Итак?

Я развернулся к толпе, которая вновь загудела. А вот это интересно! Уж не знаю, как я в этом гуле смог что-то расслышать, но таки расслышал.

— Повторите! — попросил я.

— Ориентация туловища. Длинная ось параллельна земле. Но вас, наверное, интересует другое отличие…

— Достаточно. Как вас зовут?

— Грязев. Владимир Петрович Грязев.

— Пойдете?

— Пойду.

— Матвей Ильич! Со мной летит Владимир Петрович.

— Мишань, вообще-то это наш главный инженер! — развел могучими руками мэр, давая понять, что Грязева мне не видать.

— Ух ты! — будто бы и не заметив жеста, обрадовался я. — Мне сегодня сказочно везет! Раз это главный — стало быть, где-то есть и запасной… Ну, в смысле, заместитель какой-нибудь. А то и не один. Грязев, пойдемте скорее, пока Матвей Ильич не придумал еще пару проблем, из-за которых девочка так и не будет найдена.

Мэр, на первых моих словах раскрывший рот для категоричных возражений, на последних побагровел и рот закрыл. Я счел это молчаливым согласием и быстренько затолкал главного инженера в вертушку.

— Оружие! — спохватился он, когда вертолет уже стал подниматься. — Я же не забрал у этих…

— Не волнуйтесь, оружия у меня достаточно, — ответил я, пристально разглядывая выбранного попутчика. Видимо, слишком пристально, потому что тот явно смутился, суетливо пробежался пальцами по пуговицам рубашки, нервно вздохнул.

— Следопыт-то из меня… — начал он и с досадой махнул рукой. — Я как-то все больше с техникой…

Я хмыкнул и промолчал. Ну, не говорить же ему, в самом-то деле, что мне плевать на его способности?! Мне и своих достаточно. И напарник мне нужен даже не столько для подстраховки, сколько для того, чтобы время от времени поддакивать. В конце концов — вопросы. Не могу же я свои идиотские вопросы адресовать самому себе?!

А выбрал я его вовсе не из-за гипотетических способностей или навыков. Просто интересным показалось: главный инженер, верхушка, так сказать, здешней иерархии — а стоит не среди приближенных мэра, а, так сказать, вместе с народом. Значит, либо Матвей Ильич ему не нравится, либо — что, скорее всего, ближе к истине — он не нравится Матвею Ильичу. И то, и другое меня вполне устраивало. С детства не люблю агитплакаты.

И про длинную ось он здорово подметил! Размеры скотин — это слишком на поверхности, это даже ребенок сразу сообразит. Горизонтальное расположение тела — вроде бы, тоже очевидный отличительный признак, но для подобного вывода нужно было хотя бы в справочник залезть: а вдруг на Пенелопе скотины — не единственные существа с такой осью?

Вот на Земле, скажем, противоположная ситуация: человек, жираф, морской конек — а много ли еще вы назовете животных, сориентированных в пространстве вертикально? Стоящие на задних лапках пудели и сурикаты не в счет.

Здешние боги, отвечающие за разнообразие видов, вообще фантазией не отличались. Вся растительность Пенелопы — серо-бурая водоросль, обитающая и на море, и на суше. Тончайшие и длиннющие нитеобразные листья, растущие пучками прямо из корневища, устилали поверхность планеты практически полностью, сплетаясь в единый замысловатый ковер. Планета-то и именем своим этому обязана: помните, Пенелопа в ожидании Одиссея все чего-то ткала? Ну, вот и перестаралась.

Там, где благоприятных факторов хватало, а места было недостаточно, растение начинало развиваться в вертикальной плоскости — ковер вспучивался, бугрился, покрывался столбообразными «наростами» высотой до нескольких метров — и появлялся лес. В зависимости от почвы, рельефа, освещенности, влажности и возраста, листья водоросли приобретали разные качества: ковер мог обладать свойствами густой травы, утоптанной тропинки, жесткого кустарника, песка, болота, снежного сугроба и так далее. Но более всего он напоминал мелкую сеть или паутину. До сих пор время от времени кто-нибудь из нас застревал так, что без посторонней помощи и не выпутаться. Зато и с фотосинтезом у водоросли все было в порядке, и в пищу она годилась — можно было приготовить блюдо типа тушеного шпината или использовать в овощном салате, и матрасы мы сеном набивали — загляденье!

Так и повелось: все, что ниже колена, мы называли травой или паутинкой, а заросли приличной высоты, с многочисленными «стволами» и «кронами», аллеями, галереями, завалами, — лесом или паутиной.

— Подлетаем! — обернулся к нам пилот.

— Погодите! — встрепенулся я. — Вы говорили, что этот ваш… свидетель… ну, он издалека видел нападение. Откуда именно?

— Вот с этого холма.

— Мы можем опуститься на холм?

— Нежелательно! Еще один взлет тучу горючки сожрет, а пешком вам до места далековато будет.

— А надо! — я миролюбиво улыбнулся. — Очень-очень надо! Можете даже не садиться, просто зависните в паре метров.

Пилот чертыхнулся, но недовольство никак не отразилось на его профессиональных способностях: завис он не в паре метров, а буквально у поверхности. Воспользовавшись такой щедростью, я все же выпрыгнул наружу, огляделся. Далеко-ооо сзади на горизонте мерещилось нечто темное — комплекс, конечно же. Между ним и холмом, на котором я стоял, — десять километров дикой природы: ни дорог, ни построек, сплошные рощицы да ложбинки.

— Куда ж ты шла-то, девонька моя? — прошептал я себе под нос и продолжил осмотр.

Пройдя у подножия холма слева, ребенок попадал на свободное от зарослей пространство — так сказать, луг стометрового диаметра. Он почти пересек луг, когда его сверху заметил… кстати, что свидетель делал на холме? Ага, вон мачта-ячейка. Стало быть, свидетель тут связь налаживал. Итак, свидетель видит сверху идущую вдаль девочку. Куда? Куда она идет? Наверное, свидетель недоумевает так же, как и я сейчас, и задает себе точно такой же вопрос. Прямо по курсу — опушка леса, дальше — непролазные заросли. Что могло там понадобиться шестилетней девчушке??? Что заставило пройти десяток километров бездорожья? Додумать свидетель не успевает, потому как в этот момент на ребенка набрасываются скотины.

Стоп! Как именно набрасываются? Откуда — спереди, из зарослей? Нет, даже отсюда я вижу деформированную паутинку слева и справа от места нападения. Взяли в клещи и атаковали с двух… нет, с трех сторон — одна из скотин зашла со спины. Скорость атаки бешеная — «трава» взрыта, вспахана, содрана до грунта в месте старта каждой твари, прыжки — многометровые. Один миг — и вот они! Проскочив добрую половину луга, скотины… Скотины делают что?

Что про это говорит свидетель? А свидетель — мужик! Настоящий. Поняв, что с такого расстояния он нападающих пристрелить не сможет, свидетель мчится вниз по склону. Лавирует между «деревьями», ныряет в сросшуюся «кронами» аллею, на несколько секунд теряя из виду место происшествия. Когда он выбирается на открытое пространство — луг уже пуст. Совершенно. Нет ни девочки, ни животных.

Я оценил склон холма. Ну, наверное, все-таки не несколько секунд, а побольше минуты — даже если лететь строго по прямой, наплевав на мешающую растительность. Итак — что можно успеть за минуту? Растерзать и проглотить без остатка? Сцапать и утащить в заросли? Свидетель, хоть и настоящий мужик — но мужик впечатлительный, с богатым воображением. Он уверен в первом, и потому в состоянии шока, и потому ему что-то там вкололи медики.

Я склоняюсь ко второму. И на то есть несколько весьма серьезных причин.

Обернувшись к высунувшемуся из вертолета напарнику, я спросил:

— Грязев, куда она шла?

Пока главный инженер тщетно боролся со следами недоумения на лице — ничего-ничего, пусть тоже подумает! — я вернулся на место, захлопнул люк, дал отмашку пилоту.

Я уже упоминал о бесталанной матушке-природе Пенелопы. Или о гениальной — это как посмотреть. С флорой все элементарно, с фауной — едва-едва сложнее. Фактически, у всех живых существ на планете был один-единственный предок. То ли эволюционный путь на сей момент был еще слишком короток, и виды не успели «разбежаться» друг от друга, то ли еще по какой причине — но животные отличались здесь… ну да, размерами, как и сказал мой наблюдательный тезка. Больше всего среднестатистический обитатель Пенелопы напоминал летучую мышь с хоботком вместо рыльца. Эдакое двуногое прямоходящее перепончатокрылое сосущее. Я бы сказал — кровососущее, но тут не все так просто. Самые крохотные местные «нетопыри», размером с комара, сосали сок паутины. Те, что покрупнее, сосали действительно кровь — тех, что размером с зайца. «Зайцы» хоботком засасывали крохотных. В водоемах обитали такие же существа, только крылья их чуть больше напоминали плавники, а ножки выполняли не опорную, а хватательную функцию. Даже расцветка у всех примерно одинакова. Бывает, встретишь какого-нибудь… размером с кулак — и не понять, то ли это детеныш «зайца», то ли вполне взрослая «птица». Разумеется, у каждого вида было длинное и по традиции латинское название, но мы обходились земными ассоциациями: мелкое и летает — мошкА, мелкое и плавает — малек, и так далее. Хотя, по сути, тут не было ни рыб, ни птиц, ни насекомых — скорее, породы собак. От тойтерьера до мастиффа.

Особняком стояла скотина. Скотина — зверюга страшная. Помесь комара и вепря. Или нет — помесь комара и саблезубого тигра. Или еще точнее — помесь комара, вепря и саблезубого тигра. Только размером с нормандскую корову. Крылья у скотины были, но практически атрофировавшиеся — передвигалась она в горизонтальном положении, на четырех конечностях, в отличие от своих прочих родственников. Когтищи на лапах — как у тираннозавра, только, насколько мне было известно, не для растерзания добычи, а из-за специфики передвижения по паутине пешим ходом. Летать скотина не могла, но по вертикальному склону забраться или с места, из «болота», прыгнуть метров на дцать — это она легко.

Поначалу мы ловили скотин — с целью изучения, разумеется. Но быстренько это дело прекратили, потому что свирепое созданье в клочья разрывало любые путы, а в металлической клетке забивало себя насмерть, пытаясь размолотить лбом прутья. В естественной же окружающей среде скотины были слишком осторожны, чтобы попадаться на глаза, и потому до сих пор изучены были мало.

И вот на как минимум трех таких монстров понесся в атаку наш свидетель. Честное слово: восторженный трепет!

К слову: скотины никогда до сегодняшнего дня не нападали на людей.

— А с чего вы взяли, что она куда-то шла? — напомнил о себе Владимир Петрович.

Я невежливо вылупился на него:

— А как же иначе?

— Да заблудилась просто!

— Да как??? Чтобы заблудиться в лесу, нужно как минимум выйти из города. А зачем она вышла? По грибы, по ягоды? Тут же нет ни хрена подобного!

— Ну, может, птенца какого-нибудь увидела, решила поймать, побежала…

— И отмахала десять километров по прямой. Ну-ну…

Грязев помолчал, потом будто нехотя выговорил:

— Знаете, как бывает… Сделал всего пару шагов в сторону — и нет тропинки… — Я хотел возразить, что тропинки тут никогда и не было, но сообразил, что напарник мой не о том говорит. — И кажется, будто вот она, вот здесь, за этим кустом!.. или за следующим, или вот за тем…

— Долго вас искали?

— А? А… два дня. Я маленький совсем был, глупый. Хорошо, что в тех местах хищников отродясь не водилось.

— Да, хорошо. — Я поглядел в иллюминатор — мы уже садились на лугу. — Ладно, «Машенька» так «Машенька».

— Вообще-то она Валя. В честь Валентины Терешковой. Ну, вы понимаете: первая женщина, полетевшая в космос, — и первая девочка, родившаяся в космосе.

— Да, понимаю. Символично. Но я не об этом. Сказки любите? Так вот тут у нас — «Машенька и медведь». Или «Три медведя». Шла-шла девочка, птенцов собирала, заблудилась… и как-то напакостила мишкам. А они вернулись домой и рассердились.

— Каким образом она могла напакостить скотинам?

— А вот сейчас и узнаем! — Я спрыгнул на паутинку, но тут же сунулся обратно, позвал пилота: — Скажите, а в первый раз сюда вы прилетали? Все осмотрели — и ничего?

— Следов лап много — и старых, и новых. А Валиных — совсем не видно.

— Это неудивительно: паутинка упругая, а девочка маленькая, легкая… А вот в те заросли заглядывали? Которые прямо по курсу?

— А зачем? — Пилот пожал плечами. — Там вообще ничего не примято.

— Ух ты! Вообще не примято! — Я уважительно покачал головой. — Ну надо же!.. Так, Грязев, выгружайте арсенал. Отсюда играем дровосеков.

— Каких дровосеков?

— Я сейчас отлучусь на пару минут, а когда вернусь — вы зададите этот же вопрос. А пока учите роль, репетируйте.

Главному инженеру, видимо, очень хотелось покрутить пальцем у виска, но он и так чувствовал себя нелепо и не хотел усугублять ситуацию испорченными отношениями. Весьма разумно, на мой взгляд.

В здешних лесах и на лугах пахло совсем не как на Земле, и даже ветер здесь был непохожим. Но запах дикого зверя и тут невозможно было спутать с каким-либо другим. И дело даже не в собственно запахе — атмосфера такая… дикая. Сразу хочется тревожиться и остерегаться. Даже абсолютно точно зная, что крупнее и опаснее скотины на Пенелопе животного нет, а скотина ни разу не нападала на человека. До сего дня.

Я шел к первой отметине, оставленной когтями скотины, шел и думал: «Ладно, маленькая. Ладно, глупая. Заблудилась в трех… ладно, соснах. А повернуть голову и увидеть стены корпусов, вышки? Они же на десятки метров выше любого «дерева»! А услышать непрекращающийся гул насосов? Да, она маленькая и глупая, но не слепая и не глухая! Нет, девонька моя, ты не блуждала, ты явно куда-то шла! Куда???»

Поскольку нападение случилось одновременно с трех сторон, логичным было предположить, что ребенок угодил в засаду. Значит, его поджидали. Значит, где-то прятались. Конечно, цвет скотины — под стать окружающей местности, и все же скотина — зверь слишком крупный, чтобы можно было его не заметить на открытом пространстве. Вот место, так сказать, стартового рывка — будто плуг прошелся взад-вперед. Вокруг… а вокруг — обычная паутинка. Какой бы упругой она ни была, а после даже получасового пребывания на ней туши в семь-восемь центнеров сомнется как миленькая! Ни ложбинки, ни кустика, чтобы замаскироваться. Самые обычные следы. Шел себе зверь, шел по своим делам, ни от кого не скрывался — и вдруг рванул на беззащитного ребенка! Возможно? Возможно. А теперь вспомним, что монстров было аж три штуки. На расстоянии доброй сотни метров друг от друга. И всем троим вдруг позарез понадобилось бросить свои дела, чтобы пообедать Валюхой. Ну бред же? Бред.

Я пробежался до второй отметины. Мда… Ладно, предположим, что Валя совсем идиотка: комплекса нефтедобывающего она не заметила — могла и парочку скотин за стога сена принять. Но они-то чем нюхали??? Чем смотрели? Сто метров! Чистое поле! Почему дали перейти и лишь потом набросились? Что-то произошло? Кто-то скомандовал «фас»? Девка, ты куда шла, а?

Я вновь посмотрел на заросли в диаметрально противоположной стороне луга. А заодно зацепил взглядом вертушку и напарника. Пилот заглушил двигатель, но из кабины так и не вылез — видимо, внутри ощущал себя в безопасности. А вот главный инженер был каким-то… напряженным, одним словом. Стоило его как-то успокоить, занять чем-нибудь. И я поспешил вернуться.

— Ну как? — с надеждой спросил он издалека.

— Неправильный вопрос! — возмутился я. — Мы же договаривались!

Грязев поморщился, затем раздул щеки, затем махнул рукой:

— Ладно. Какие дровосеки?

— Вот! — довольный, я поднял вверх указательный палец. — А могли бы и догадаться, Грязев! Одна очень добрая женщина отправила свою дочку через лес к бабушке. С пирожками.

— Красная Шапочка, что ли?

— Точно! Если опустить все подробности, там волк проглотил некоторое количество людей, а потом пришли дровосеки, вспороли волку брюхо и выпустили наружу всех родственников.

— Вам смешно?

Честно говоря, заросли меня интересовали гораздо больше, нежели выяснение отношений с главным инженером, но я таки счел нужным ответить, хотя глядел мимо собеседника:

— Отнюдь. Мне не смешно, но стало повеселее, потому что теперь я абсолютно точно знаю, что девочку здесь не убивали.

— Откуда?

— Погодите, Грязев, не мешайте!

— Михаил Евгеньевич, я серьезно! — напарник все заметнее нервничал. — Откуда вы знаете, что ее не убили? Что с ней стало? Где она?

— Тихо-тихо-тихо! — я, наконец, посмотрел на него. — Я не сказал, что знаю, где она и в каком состоянии. Я знаю только, что здесь ее не убивали. Увы, это не значит, что она все еще жива, хотя я на это надеюсь… и постараюсь найти ее… если вы мне поможете. Мммм?

— Как?

— Грязев, вот представьте…

— А можно без этих ваших?..

— Нельзя! — отрезал я и подумал было обидеться, но тут напарник выкинул фортель:

— Михаил, если в течение часа я не сообщу о результатах, начнется «охота на волков»!

— Ух ты!

Неожиданно, прямо скажем. Хотя, если подумать…

— Матвей Ильич?

— Угу… — Грязев отвернулся. — Я был против!

— Не сомневаюсь. Поэтому пошли со мной?

— Вы знали что-то, чего не знал я, чего не знали мы. Мне стало любопытно, на чем строится ваша уверенность. А вы мне сказки рассказываете…

Ах, Матвей Ильич! Ах, чертяка! Неожиданно, но предположить было можно. Человек с плаката привел свой народ к цели — планета обживается, нефть качается, земные яблони цветут, демографический всплеск достигнут, работа и быт отлажены. Что еще требуется? Человек с плаката больше не нужен, полководец превращается в чиновника в кабинете — заслуженного и раздражающего, числящегося и несущественного. Как часто в истории Земли именно в такие моменты придумывались революции, войны, «обнаруживался» внешний враг или враги народа?

Ах, как кстати пришлось мэру это нападение! Если бы не следы, я бы теперь мог запросто решить, что исчезновение Вали инсценировано, свидетель липовый, и так далее, и тому подобное. Собрать народ, сплотить очередной целью, повести толпу на травлю лютых хищников… И тут, видимо, кто-то из приближенных вспоминает, что формально на планете есть специалист, отвечающий за экологию. Правда, в последнее время специалист совсем сбрендил, ушел в леса, живет один… Ну, так тем лучше! Вытащим его из лесов, отправим туда, где сами ничего толком не нашли — пусть и он не найдет, а это развяжет нам руки…

Прелесть какая.

— Но полчаса у нас еще есть? — задумчиво спросил я. — Тогда… Тогда представьте: вы прогуливаетесь или шагаете по своим делам — и вдруг видите, как ребенок, сам того не ведая, идет к обрыву. Ваши действия?

— Окликну.

— Ребенок глухой. Или иностранец — не понимает русского.

— Подам знак.

— Слепой.

— Издеваетесь?

— Ладно, зрячий, просто смотрит в другую сторону.

— Брошусь к нему, попытаюсь остановить.

— Вот!

— Вы серьезно?

— Это самое логичное объяснение.

— Постойте, Михаил! Я — человек, существо разумное, но здесь же…

— А здесь — просто очень умный зверь. Сомневаетесь? Дельфины помогают тонущим, лошади вытаскивают хозяев из пропасти, собаки откапывают попавших под завалы, волки вскармливают своим молоком потерянных младенцев — честно-честно, я в книжке читал! С картинками.

— Дельфины могут с равным успехом толкать тонущего прочь от берега, только об этом уже никто не расскажет. Собак специально натаскивают на поиск и спасение. А уж скольких загрызли волки… — Грязев махнул рукой — похоже, он потихоньку разочаровывался во мне. — Михаил, чтобы остановить массовый отстрел скотин, нужно представить серьезные доказательства. Лучше всего — целую и невредимую Валю.

— Чтобы предположить, где сейчас искать Валю, нужно ответить на два вопроса. — Я демонстративно выставил вверх два указательных пальца, приподнял правую руку чуть выше. — Первый — куда шла девочка? — Опустил правую, приподнял левую руку. — Второй — почему ее туда не пустили? Владимир Петрович, неужели вы не видите, что путь ее прямолинеен, как… как… как у бильярдного шара?! Заблудившийся ходит кругами.

— Не думаете же вы, что ее действительно кто-то сюда отправил?

— Может, никто и не отправил, но у путешествия явно была цель. И она — там, за зарослями. Далеко ли, близко ли — пока непонятно, но в заросли ей заходить было нельзя.

— Ну да. Обрыв?

— Фигурально выражаясь, — пожал я плечами и сделал шажок в интересующем направлении.

Обрыв или нет, но теперь, по логике вещей, кто-нибудь должен был остановить и меня. Я сделал еще шаг, прислушался. Еще шаг. Тихо.

На Пенелопе нет певчих птиц, здешние звери крайне скупы на звуки, тут не шелестит листва, не скрипят стволы деревьев…

Зато тут клацают предохранители автоматических ружей, черт бы их побрал! Рассерженный донельзя, я оглянулся на Грязева.

— Ну, елки-палки!

— Извините…

— Да ладно. Если уж звук садящегося вертолета так бесит меня — представляю, как он не нравится местным тварям!

Уже не осторожничая, я таки пересек опушку леса, раздвинул паутину. Ни обрыва, ни берлоги, ни ясельной группы детского сада, ни кладбища — ничего. На первый взгляд, разумеется. Но на второй у меня времени не было.

— Хорошо, будем считать, что не обрыв, а колонна танков.

— О господи! — застонал сзади главный инженер.

— Чего это вы? — с подозрением оглянулся я вновь.

— Каких танков?

— Фашистских, — не моргнув глазом ответил я. — Или союзных. Стратегических, сверхдальней разведки. Грязев, вы чуете разницу между постоянной опасностью и сиюминутной? Обрыв — это опасность постоянная, пропасть всегда на своем месте, и нерадивые придурки вроде меня с Валей так и норовят в нее сверзиться. Значит, нужно дежурить и спасать постоянно. А колонна танков прошла — и все. Валю туда пускать было нельзя, а меня уже можно.

— А еще можно сожрать одного вторгшегося чужака и, например, перенести свое драгоценное гнездо туда, где второй искать не станет!

— Да что вы все!.. — взорвался я. — Блин, ну как сожрать, как? Вы хоть у одного животного тут видели пасть? Чем глотать вашу Красную Шапочку, если глотки нет? У скотин есть когти, клыки, бивни, рога, еще какая-то жуткая хрень, но вместо рта у них — хо-бо-ток! Я вообще склонен считать их вегетарианцами…

Грязев поперхнулся.

— Ой, да прекратите! — я в раздражении махнул на него рукой и, высоко вздымая колени, выбрался из зарослей. — Вы же наверняка читали справочники, и мои отчеты в том числе. В содержимом желудков исследованных скотин были найдены преимущественно растительные волокна, в найденных кучках их выделений животные белки практически отсутствовали. Да, это не есть гарантия, что они не хищники, слишком мало материала, но… Вы знаете, почему их назвали скотинами? Да потому что на коров похожи! Жвачный, блин, неодомашненный скот.

— А клыки?

— Прошу заметить — невероятно острые! Как серпы. Такими травку резать — милое дело. — Я постучал каблуком по упругой паутинке. — Попробуйте-ка отковырнуть, раскрошить и втянуть через отверстие, диаметром с… со ствол — кстати, опустите уже! — вашего ружья. Тут мясорубка нужна, блендер, сенокосилка, блин! А вас парочка бивней смущает… Хорошо, допустим, что звери все же нападают на Валю, пускают в ход клыки, рога и прочую амуницию. Да здесь все должно быть залито кровью! Уж простите такую буквальность… А сожрать… Единственный способ, которым девочка могла быть… употреблена скотинами — высасывание. Ну что вы на меня смотрите? Сами заставляете быть жестоким и циничным. Да, допустим, воткнули в нее аж три хоботка — и высосали, как коктейль через соломинку. А кости тоже высосали? А одежду, обувь? Где это все?

— Ее могли оглушить и перенести в укромное место, где после и расправиться.

— Ага, подхватили на ручки, взвалили на спину… Повторяю: это не львы какие-нибудь, чтобы в зубах переносить добычу поближе к логову.

— Что же, по-вашему, она сама отсюда ушла?

— Ну, наконец-то! — раздув щеки, выдохнул я. — Если вы должны доложить о моих выводах — самое время это сделать.

— Видите ли, Михаил, — медленно начал Грязев, покусал губу, опустился на баул со снаряжением и посмотрел на меня снизу вверх. — Я, наверное, неправильно выразился, или вы как-то не так меня услышали. Я никому ничего не должен. Тем более — докладывать. Я пошел не потому, что меня к вам приставили, а потому, что сам захотел вместе с вами разобраться в ситуации. Если бы мы нашли убедительные доказательства того, что местная живность не убивала ребенка, — я бы сообщил об этом в город. Остановило бы это травлю или нет — не знаю, но я бы попытался… Сейчас же я вижу, что вся ваша убежденность основана на косвенных фактах. Я не верю, что скотины не причастны к исчезновению Вали. Я не верю, что ушла она сама и добровольно. И — уж простите! — я не верю, что эти монстры — травоядные.

Монолог главного инженера я оценил. Черт его знает, где они сейчас обучаются, но в наше время инженеры так не разговаривали. Может, он ко мне и не приставлен, но и не так прост, как хотел показаться в самом начале, когда пыхтел, мямлил и теребил пуговки на рубашке. А может, это какие-то мои тараканы — паранойя аль ишшо чего. Так или иначе, сказал-то он все верно — доказательств не было.

— Ладно, — помолчав, резюмировал я — не столько сказанное, сколько свои мысли. — Пойдемте добывать улики. В виде целого и невредимого ребенка. И это… извините, если обидел.

Грязев отмахнулся, поднялся, повесил ружье на одно плечо, на другое взвалил баул.

— Куда идем?

— Давайте рассуждать! Когда Красной Шапочке встретился волк… да не надо, блин, так морщиться! Мне по сказкам лучше интуируется. Лучше скажите это сами: что сделал волк, когда встретил девочку?

— Ну, спросил, куда она идет…

— Умный волк! Меня это тоже больше всего интересует с самого начала. Но дальше, дальше!

— Когда она сказала, что идет к бабушке, он показал ей длинную дорогу, а сам побежал по короткой.

— Вот! Отлично! Бабушка жила за лесом — в какой стороне? — я завертелся на месте.

— В смысле? — не понял меня Грязев, но тоже заозирался.

— Валя шла из города — оттуда. Поселок находится гораздо западнее выбранного ею маршрута. Километрах в шестидесяти от города. Да, она ребенок, она могла не рассчитать своих сил — она просто не представляет, что такое шестьдесят километров по диким лесам. Допустим, она все же пошла зачем-то в поселок — но почему на север, а не на запад?

Мы замолчали в задумчивости. И… вот честное слово — никогда не слышал, как тикают часы, в наше время они все электронные, в виде циферок в уголке любого экранчика. Механические я видел в музеях, и некоторые из них шли, но прислушаться я как-то не додумывался. А тут вдруг всем телом почувствовал — тикают часики-то, тикают! Сколько там осталось до минуты, когда доблестный мэр даст команду?

— На Пенелопе есть и еще одно поселение, — вдруг сказал Владимир Петрович и многозначительно на меня посмотрел, я аж чуть не вздрогнул.

— Да ладно! — поняв, что он имеет в виду, засомневался я. — Вы про мое логово, что ли? Ну, да, оно как раз на севере, но… откуда ребенок мог обо мне узнать? И жилище мое — сегодня оно здесь, завтра там…

— А вдруг?

О, какой простор для фантазии! Бедный ребенок узнал, что Матвей Ильич планирует устроить на Пенелопе экологическую катастрофу — сжечь всю паутину, например. Мама с папой Вале не поверили, а остальным она сказать побоялась — вдруг они сторонники планирующихся козней? И тогда крохотная девочка решает сама найти сумасшедшего эколога, живущего в паутине где-то на севере… Героический бред. В жизни так не бывает.

— Идем на восток! — твердо выговорил я.

— Почему? — с готовностью поинтересовался Грязев.

— Вы сами сказали — ей показали длинную дорогу. Сзади город — он близко. Слева поселок, прямо — ну, примерно где-то там мое жилище. Стало быть, ее повернули на восток, где нет ни одной живой души.

— И мы пойдем туда только потому, что так написано в сказке? — с ужасом в глазах уточнил Владимир Петрович. — Вы рискнете жизнью ребенка, потому что не нашли следов и верите в сказки?

Я цинично пожал в ответ плечами:

— Хуже не будет. А что касается следов — так их полно в восточном направлении. В западном гораздо меньше, а на север — нам еще пилот сказал, что там вообще ничего не примято. В конце концов, доверьтесь моей интуиции!

Грязев помотал головой, вздохнул и зашагал за мной.

Тик-так, тик-так… Вот ведь чертяка! Время-то какое выбрал — на закате! Он же еще и факелы народу наверняка раздаст! Темнеет, опасность щекочет нервы, благородная цель зовет на подвиг, пламя факелов рвется в неистовой злобе, древний, дремучий инстинкт охотника просыпается где-то внутри… Ну как не любить такого мэра, а? Аттракцион «Все тридцать три удовольствия»!

— Грязев, расскажите мне о Вале! Вы ведь ее знали?

— Разумеется, знал. Что именно вас интересует?

— Да все, что угодно. Да хоть начиная с рождения — как так получилось, что она родилась в полете? Например, когда летели мы, был строжайший запрет: сексом заниматься — пожалуйста, а беременеть извольте только по прибытии.

— И у нас так было, — Грязев вздохнул. — Там непонятная какая-то история. Поговаривали, что Валин отец — капитан звездолета. Вроде как, узнав, что Валина мать беременна, решил, что не оставит ее на Пенелопе, заберет с собой обратно на Землю. Вполне достаточный повод разрешить не делать аборт — она же, вроде как, уже не переселенка, а почти член экипажа.

— И не забрал.

— Угу.

— Тяжко ей, наверное, пришлось?

— Ну, на звездолете-то мы все за нее переживали — первые роды в дальнем космосе, все такое… А как Валюшка родилась — так будто праздник у всех! Очень мы ее любили. Каждое утро главная новость — что научилась делать Валюха: ну, там, головку держать, первое слово, первый шажочек… Души в ней не чаяли! Ходить научилась — так только и шастала по соседям: у одних завтракает, у других обедает, у третьих играется, у четвертых спит.

— Сын полка, дочь звездолета… А что мать с отцом?

— Ну, что… Отец — капитан он или просто кто-то из команды — весь в делах, мать — Татьяна — больше среди экипажа пропадала.

— Ух ты! Вот это номер!

— Да ладно, дело житейское, мы ее не осуждали. Ей семейную жизнь надо было налаживать, а нам все одно заняться нечем, а тут такое солнышко — Валюшка! Нам только в радость было с нею повозиться.

— Это я уже понял.

Луг давно уже остался позади, приходилось продираться сквозь клочковатые липкие заросли, и разговаривать стало не слишком удобно, но воображение мое уже разыгралось.

— Хорошо, вот прилетели вы, выяснилось, что мать с дочерью обратно не возвращаются — и как?

— Да, вот тут Татьяне пришлось действительно тяжко.

— Личная драма, разрыв с любимым, новое место, обязанности, а тут еще и ребенок на шее…

— Ну, вы утрируете, конечно, но суть верна. Помогали, чем могли — и по работе, и по дому, и с Валюшкой посидеть…

— Да понял я, понял!

Как-то неожиданно мы оказались в тупике — со всех сторон отвесные стены паутины. Оставив главного инженера внизу, я забрался наверх, собирался помочь залезть и ему, но тут сообразил, что ребенку такую стену не одолеть. Значит, девочка здесь не проходила. Значит, нужно немного вернуться и найти более легкий путь.

— Грязев, я, пока карабкался туда-сюда, усиленно интуировал. Давайте я вам расскажу о дальнейшей Валиной жизни, а вы меня поправите, ежели что не так.

— Ну, попробуйте.

— Молодая женщина, обнадеженная перспективами стать хранительницей семейного очага, оказывается брошенной матерью-одиночкой. Перед полетом были шансы создать семью уже здесь, на месте, с кем-то из переселенцев, но теперь… Пока она крутила роман с членом экипажа, ее соседи перезнакомились, может быть — переженились. Теперь достойных кандидатов в мужья практически не осталось. Вот вы — женаты? Женаты. Как и подавляющее большинство населения города. А оставшиеся холостяки либо не устраивают… как ее?.. Татьяну, либо не готовы воспитывать чужого ребенка. Я, конечно, упрощаю, но по сути прав. Да?

Грязев из-за спины неохотно буркнул что-то — кажется, утвердительное.

— Какое-то время Татьяне помогают — если и не все, то многие. Но потом собственные заботы лишают свободного времени. И вот, вечерами, возвращаясь с работы, все ее знакомые по парам расходятся по домам, а ее пара, ее крест — Валюха, чудесный ребенок, который, увы, мужика не заменит.

— Михаил, это весьма грубо и примитивно. На самом деле…

— На самом деле, все было нежнее и сложнее — я не сомневаюсь! Но однажды Татьяне пришла в голову мысль, что причина ее теперешней неустроенности — родная дочь.

— Да бросьте! Сейчас вы скажете, что Таня выгнала дочь из дома!

— Не скажу.

Сумерки. Черт бы их побрал! Светило опустилось уже так низко, что периодически скрывалось на «стволами», погружая нас в густую вечернюю тень. Еще чуть-чуть — и Матвей Ильич отдаст приказ, и зарычат вертолеты, заклацают затворы, затрещат выстрелы…

— Не скажу… — задумчиво повторил я. — Татьяна продолжала растить дочь, и ей помогали в этом самые преданные знакомые. Но потом… Потом, обустроившись на Пенелопе, переселенцы завели собственных детей. Так? Казалось бы, все замечательно, у Валюхи теперь появятся друзья, будет с кем поиграть… Но нет! Слишком велика разница в возрасте. Девчонке в школу пора идти, а эти только ползать учатся. И теперь вся любовь, вся забота, все уси-пуси достаются не Вале, а им. Они напроказничают — родители только умиляются. А напроказничает Валя — и… Что?

— Ну, в чем-то вы правы. Татьяна в последнее время стала… нервной.

— Ругалась?

— На Валюшку? Всякое бывало, врать не стану.

— Била?

— Нет, что вы!

— Впрочем, это как раз неважно.

Мы выбрались из зарослей на полянку. На Пенелопе, как и на Земле, закаты имели красноватый отсвет, и потому полянка выглядела… зловеще, что ли? Да еще следы скотин повсюду…

— Била или нет — не так важно. Важно, что девочка стала чувствовать себя… ну, может, и не виноватой, но лишней. Ее не любят дома, ее больше не зовут завтракать и играть соседи — как это было на звездолете. Она одна. И она видит разницу между собой и другими детьми. Они мелкие — мал мала меньше. Мальки, мошкА, птенцы и зайки, а она…

— Скотина! — с ужасом выдохнул Владимир Петрович.

— А теперь скажите честно: во время воспитательных бесед матери с дочерью, когда Валюшка была в чем-то виновата, не звучало ли упомянутое слово?

— Я… я не знаю…

— А предположить можно? Понимаете, для нас, землян, это слово в ругательном контексте обладает иным смыслом. Когда я говорю, что капитан вашего звездолета — скотина, я имею в виду, что он повел себя, как свинья. Когда я говорю, что Матвей Ильич — скотина, я имею в виду, что он — бычара, вожак стада с раздутым авторитетом и самомнением. А когда мать говорит дочери: «Ты маленькая дрянь, неблагодарная скотина!» — что должна думать девочка? Для нее, растущей на Пенелопе, слово «скотина» ассоциируется лишь с одним животным.

— Это бред! Вы сейчас голословно обвиняете Татьяну и всех нас…

— Не так уж и голословно. Вы все еще считаете, что Валя случайно заблудилась, ее оглушили и, бесчувственную, уволокли? Тогда смотрите: вот за тем кустом она пописала. А здесь, в двух шагах от вас, сполоснула руки водой из бутылки. О чем это говорит? Первое, — я выставил один указательный палец, — раз ее отпускают в кустики — она не без сознания и не пленница, потому что как объяснить животным-конвоирам, что тебе приспичило? Второе, — я поднял другой указательный палец, — ребенок, увлекшийся ловлей птенца на окраине города и заблудившийся в лесу, не берет с собой запас питьевой воды. Грязев, признайте это. Во-первых, свяжитесь с городом, сообщите, что скотины не убивали девочку — пусть отменяют карательную операцию. Во-вторых, признайте: самое логичное — то, что девочка сама ушла из дома. И шла она не в поселок и не в мою берлогу. Она шла к своим, к скотинам, туда, где наконец-то не будет одна.

Я молча смотрел, как дрожали пальцы Грязева, когда он нажимал кнопки коммуникатора. Его и самого потряхивало изрядно. Не удивительно: если бы мне сказали, что я своим бездействием довел ребенка до такого состояния, позволил ситуации докатиться до подобного исхода — я бы удавился, наверное. Главный инженер зацепил мой взгляд, отвернулся — ему было невыносимо стыдно, и я не стал мучить, отвернулся и сам, пошел искать продолжение следов, да так и застыл.

— Михаил!

— Тссс!

— Михаил, это важно!

— Заткнитесь, Грязев! — шепотом приказал я, но он не унимался.

— Михаил, они все равно летят! Они не остановят охоту!

Ух ты! Собственно, а чего ты ждал? Ты же сам для себя решил, что травля диких зверей, якобы растерзавших девочку, — всего лишь повод! Мэру нужно дело, занятие, способное сплотить толпу. Девочка жива? Прекрасно! Но эти хищники не перестали быть опасными, да и выглядят так устрашающе… Ату хищников!

Я не эколог в прямом смысле этой должности. Я строитель. После разведки и экспертной комиссии, установившей, что Пенелопа идеальна для жизни человека, сюда отправили звездолет с техникой, материалами и рабочими ресурсами. Мы возвели жилища, химическую лабораторию, нефтедобывающий комплекс и нефтеперерабатывающий заводик. Природные ископаемые Пенелопы не были интересны Земле, но были жизненно необходимы тем, кто здесь обоснуется. Нефть — это и топливо для энергоустановок, и горючее для транспорта, и синтетические каучуки, и пластмассы — то, что необходимо для дальнейшего обустройства на планете. Здешняя нефть доступнее — Пенелопа горячее Земли, и процесс литогенеза происходит на меньших глубинах. То есть — копнул ковшом экскаватора — и уже практически добрался до месторождения. Органика на Пенелопе иная, и свойства у нефти несколько отличаются от земного аналога. К примеру, на сей момент химическая лаборатория уже выпускала несколько лекарственных форм на основе паутины и нефти — форм уникальных. Земля была бы рада получить такой нежданный подарок от колонизируемой планеты.

Десять лет назад я прибыл на планету с еще двумя сотнями строителей, изучил местность и определил район, в котором можно было возвести город и комплекс, не навредив экологии региона уже в первые дни колонизации. Затем было два года изматывающей работы, работы до седьмого пота, до кровавых ладоней… После нашего доклада о готовности, с Земли стартовал второй звездолет, с первыми переселенцами — с Матвеем Ильичом, Владимиром Петровичем, Татьяной и прочими. Мне было предложено остаться в городе в качестве коменданта — дожидаться потенциальных жителей, обустраивать их, руководить на первых порах. Вот почему я упоминал, что фактически мог бы сейчас быть на месте Матвея Ильича. Но таинственная новая планета влекла меня больше руководящей должности. Я и еще несколько десятков человек ушли из города и по праву первопоселенцев выбрали себе уголок покомфортнее — подальше от комплекса, поближе к природе. В поселке у нас тоже была химическая лаборатория, в поселке мы пытались изучить местные формы жизни, климат и так далее. Здесь было лучше, чем в городе, но и тут мне однажды стало скучно. Некомфортно. Одиноко. И я ушел — в леса, в паутину. Возможно, мы с Валей чем-то похожи?

Тварь, размером даже не с корову, а как минимум с носорога, сидела напротив меня. Сидела по-собачьи, на задних лапах. Хоботок подрагивал; в глазах метались многочисленные красные отражения садящегося светила; передние конечности, в которых все еще можно было узнать крылья, напряжены, когти растопырены.

Грязев, наконец, увидел скотину, издал горлом булькающий звук и заткнулся — я даже дыхание его перестал слышать.

Глаза в глаза. Десяток метров. Этой стремительной зверюге хватит секунды, чтобы одним махом срезать и меня, и главного инженера, застывшего за моей спиной — уж я-то видел, как такие когти вспарывают, взрезают синтетические путы.

Глаза в глаза. Ни поднять ружье, ни сбежать я попросту не успевал.

Я больше года жил в лесах, в своей берлоге. Я изучал повадки представителей местной фауны, накапливал информацию, писал отчеты, изредка занося их в поселок. Я перезнакомился и с «зайцами», и с «птицами», они даже перестали меня бояться — там, в шестидесяти километрах отсюда. Единственное животное, которое ни разу не дало шанса даже приблизиться, — скотина. А теперь представитель этого вида пришел сам, сел напротив — и я не знаю, что мне делать. Располагай я временем и возможностью, я бы с радостью воспользовался таким подарком — я бы прикормил, дал привыкнуть к своему обществу, я бы каждый день приходил на эту поляну и сидел. Пока скотина не определила бы во мне если и не друга, то вполне безопасного соседа. Но сейчас возможности не было — сейчас откуда-то из-за спины вылетали вертолеты, полные людей, ощетинившихся стволами и праведным гневом, ведомых предводителем и целью. Пока невидимые и неслышимые, эти вертолеты таки приближались, а я не могу повернуться к скотине спиной, отнять коммуникатор у Грязева и скомандовать, добиться, развернуть любой ценой. Не могу отвернуться, потому что — глаза в глаза.

Тварь сама пришла на помощь: издав подобие вздоха, она шумно пошевелилась — зазвенели когти, брякнули друг о друга клыки.

— Ммму… — задушено протрубила скотина и подняла лапу.

Пошевелив в воздухе когтями, она вдруг резко ударила себя в грудь:

— Де! — вырвалось из недр груди.

Коготь опустился к мягкому брюхи, оттянул шкуру:

— Ть… — отпущенной резинкой шлепнула упругая шкура.

Тварь задрала лапу выше, коготь переместился к наростам гребня:

— Ссссссссооооо… — тонко запели-заскрежетали щетины.

Еще один удар в грудь:

— Н!

Поведение обескураживало, ритуал наводил ужас — даже на меня, честно-честно. Что она хочет сделать? К чему она готовится?

Скотина повторила последовательность жестов. Замерла. Еще раз — и снова замерла. Она что-то показывает? Грудь, брюхо, спина, грудь. Да черт его знает! Может, это бессмысленно так же, как виляние хвостом у собаки — просто собачья эмоция, никакой информационной нагрузки! А если сообщение? Если скотина показывает, что Валя у нее в животе?

Господи, что за бред???

— Де! — била себя тварь.

— Ть… — чпокала кожа брюха.

— Сссссоооооо… — шелестели чешуйки.

— Н! — утробно гудело внутри.

Деть. Сон.

У скотин нет пасти, речь им недоступна — в том понимании, которое мы вкладываем в термин. Но когда мы хотим сымитировать летящего жука, мы жужжим ртом, поскольку крыльев не имеем.

Деть. Сон.

— Ребенок спит? — робко спросил я.

— Мммму! — коротко протрубил хоботок.

Скотина поднялась и, оглядываясь, пошла в сумерки.

Твою мать! Они еще и разумны… Нет, я и раньше нисколько не сомневался в сообразительности скотин, но даже в самых смелых мечтах не мог представить их за той гранью, которая разделяет умных животных и разумных существ!

Оставив ружье на поляне, я шагнул следом. Надежно укрытое от глаз паутинной галереей, расположилось на ночлег целое семейство. Впрочем, почему только на ночлег? Возможно, это место было их постоянным убежищем. Домом. У входа нас ждала еще одна взрослая особь, в дальнем конце галереи маячила, тревожно перетаптываясь с ноги на ногу, другая. Вглядываясь до рези в глазах в густой полумрак, я видел мягкие, пушистые кроватки-гнезда, в которых спали детеныши. Большие «кровати» взрослых скотин пустовали.

Слева-направо, от одной стены галереи до другой, был растянут гамак. Сперва я не поверил глазам — но это действительно был гамак! Сплетенный из паутины, корявенький, но легко узнаваемый. В гамаке умиротворенно посапывала девочка. Под гамаком… Я едва не рассмеялся, настолько нелепым показался мне предмет, стоящий внизу — аккуратно сымитированный из местных водорослей ночной горшок. Видимо, скотины посчитали его непременным атрибутом спальни человеческого детеныша.

Итак, пока мы обживали планету, они изучали нас. Не так грубо, как мы, не вылавливая и не препарируя, они уже научились имитировать нашу речь — не просто имитировать, но и передавать с ее помощью элементарную информацию. Они знают, как некоторые из нас предпочитают спать. Они даже с нашей физиологией знакомы. А мы? Что знаем мы, кроме того факта, что оказаться в запертой клетке для них смерти подобно?

Мне стало душно, голова разламывалась, а мое недавнее желание расхохотаться можно было расценивать предвестником нервного срыва. Я попятился, выбрался наружу, вдохнул полной грудью. Не забыть спросить у них, от чего же они спасли Валю там, на опушке?..

Из-за горизонта донесся едва слышный рокот. Господи, если ты есть, пусть вертолеты сегодня не долетят, пусть не отыщут ни это место, ни другие дома! Пусть коммуникатор, выпавший из рук Грязева и подхваченный мной, не перестанет передавать сигнал! Пусть горло мое, задушенное спазмом, выдавит из себя такой простой приказ: «Не стрелять!»

Если есть на свете справедливость — пусть все так и будет…

Цивилизация некоторых

Папин полотер сломался окончательно и бесповоротно. Сережке было до слез жаль механическую каракатицу — почему-то именно ее он любил больше других вещей, придуманных папой. Каждое Сережкино утро начиналось с появления в комнате полотера… Вернее, сперва в комнату заглядывала няня Нина, говорила «Подъем!» или «Пора вставать, соня!», а потом запускала машинку. Полотер деловито пробегался по медовому паркету, осматривался, перебирая суставчатыми лапками, помигивая желтыми огоньками и попискивая, а потом так яростно принимался за работу, будто от скорости и тщательности уборки зависела чья-то жизнь. А сонный Сережа, подпихнув плечом уголок подушки под щеку, нежась под теплым одеялом, прищуренным глазом подглядывал за его передвижениями. Фронт работ механизма был разбит на секторы: справившись с площадкой от угла до подоконника, он вспыхивал зелеными лампочками и перебирался в сектор, занимаемый письменным столом. Ловко лавируя между ножками стола и плотно придвинутого стула, он удовлетворенно урчал, поглощая невидимые пылинки и натирая паркет до маслянистого лоска. Следующий квадрат, следующий — ближе и ближе к Сережкиной кровати, и по мере приближения в Сережкином животе становилось все щекотнее, ведь тапочки неизменно ставили каракатицу в тупик. Если положение всех прочих вещей в комнате, введенное в память полотера при рождении, оставалось неизменным, то тапочки были звеном непостоянным — они могли оказаться левее или правее места, зафиксированного накануне, они могли стоять вместе или порознь. Наткнувшись на них, умная машинка озадаченно замирала, пятилась в нерешительности, объезжала находку по кругу, словно принюхиваясь, робко трогала лапкой-манипулятором. Тапочки были слишком малы, чтобы отнести их к предметам меблировки, и слишком велики, чтобы принять их за мусор: полотер не мог самостоятельно справиться ни с чем, что было крупнее фантика. Обиженно гудя, полотер катился в следующий сектор, иногда неожиданно возвращаясь к тапочкам снова, а иногда просто раз за разом притормаживая по пути. «Оглядывается!» — радовался Сережка, и в этот момент щекотка в животе достигала такой силы, что терпеть ее не было никакой возможности, и мальчишка, беззвучно хохоча, выскакивал из постели, подбегал к каракатице, гладил ее по теплому боку и, сжалившись, уносился из комнаты вместе с тапочками, освобождая прикроватный простор для маленького трудяги.

Полотер ломался и раньше, но тогда был жив отец: мурлыча что-то себе под нос, он разбирал механизм, находил причину поломки, менял детальку, зачищал контакт или подкручивал винтик. Сережка так хорошо помнил все последовательности действий для каждого случая, что мог запросто починить каракатицу и сам, но на сей раз дело было не в оплавившейся изоляции, не в окислившейся клемме и не в сгоревшей лампе — «умер» от старости блок, который папа называл «мозгом» полотера. Все утро Сережка ходил за няней Ниной, демонстрируя ей этот блок, и таки вынудил ее позвонить дяде Вите, который, приехав, только пожал плечами:

— В этом мире, дружок, — грустно сказал дядя Витя, — есть вещи, суть которых понимал только твой отец. Кибернетика сейчас активно развивается и в Америке, и в Японии, да и в нашей стране есть определенные успехи. Но то, чем занимался твой папа, основано на других принципах. «Мозги», созданные американцами или японцами, не оживят твою машинку, а починить ее родной блок… Даже если я передам его на изучение в наш институт, пройдет, может быть, целый год, прежде чем наши ученые разберутся в его устройстве. Да и зачем? Нынешние технологии проще и доступнее, так что имеет смысл купить новый полотер, а не возиться со старым. Ты меня понимаешь?

Сережка сердито сопел в ответ, глядя в угол гостиной. Нос раздражающе выдувал пузыри.

— Черт возьми, Нина! Я никогда не научусь читать выражение его лица! Он понял меня?

— Понял, понял, не волнуйтесь.

— Не станет больше доставать с этой рухлядью?

— Не станет.

— Вытрите ему нос и отведите… в парк, что ли? Пусть отвлечется и успокоится. Заеду в воскресенье.

***

На самом деле, лучше всего Сережке отвлекалось и успокаивалось на Луне — там было столько интересного! Там были «пейзажи, от которых дух захватывает», как выражался папа. Сережка не знал, есть ли у него этот самый дух, захватывает ли он кого-нибудь, да и слово «пейзажи» ему не особенно нравилось, но чуждая красота, открывающаяся взору из-под полога шатра, действительно завораживала. Другое небо, другие камни под ногами, сверкающие по-другому звезды и чудесная, невероятная половинка глобуса Земли, висящая слева над горизонтом — иногда ярко-синяя, с невесомыми разводами облаков, иногда — чернющая, почти сливающаяся с небом. Эта половинка была настолько близко, буквально за ближайшими глыбами, верхушки которых и составляли ломаную линию горизонта, что Сережку так и подмывало прямо отсюда, из шатра, дотянуться до глобуса рукой. Но в свое время папа объяснил, что расстояния на Луне только кажутся мизерными, а на самом деле до каменных глыб — очень и очень далеко, несколько часов пути, а до Земли — еще дальше.

У Сережки не было нескольких часов, чтобы добраться до обманчивого горизонта — у него всегда был только один час на все. Няня Нина называла это время «поигрушками». «Ты наелся? — спрашивала она после обеда. — Тогда можешь заняться своими делами, а после поигрушек мы почитаем. Хорошо?» Иногда он тратил этот час на мозаику, и, если новая картинка оказывалась слишком сложной, возвращался к ней несколько дней подряд. Иногда включал игру, в которой надо было кнопочками клавиатуры управлять машинкой на экране, обгонять другие машинки, уворачиваться от столкновения, показывать лучший результат — он увлекался настолько, что забывал и о мозаиках, и о Луне. Но всякий раз ровно через шестьдесят минут в «игровую» входила няня Нина и безапелляционно выволакивала оттуда Сережку, не считаясь с тем, что машинка не доехала до финиша десяток-другой метров, а до полной готовности картинки осталось буквально две-три детальки.

Вообще-то Нинина пунктуальность во всем Сережке очень даже нравилась: если принять распорядок — проще жить. В девять ты готов к завтраку, в десять — к прогулке, ровно в двенадцать — к занятиям математикой и физикой, потом обед, потом — поигрушки, и так далее. Никаких вопросов и неудобств. Наоборот, мальчишку крайне раздражало, если в привычный ход вещей вмешивалось что-то постороннее. Например, случалось, что дядя Витя приезжал в гости не в воскресенье, а среди недели, и тогда отменялась прогулка, или в воскресенье, но не в оговоренное время, а, например, в обед, и тогда рушились Сережкины планы на ближайшие поигрушки. Или не приезжал вовсе — и это тоже было плохо, было нарушением распорядка, и найти замену запланированному приходу дяди Вити было крайне сложно, потому что «ребенку трудно перенастроиться», как говорила няня Нина. Еще случалось, что Сережа заболевал, и хорошо, что происходило это крайне редко, потому что даже обычная простуда влекла за собой скучный «постельный режим» и неминуемые визиты выбивающегося из привычной жизни врача.

Так или иначе, но даже дисциплинированному Сергею иногда не хватало нескольких минут, чтобы закончить свои игры, и это было ужасно обидно, настолько, что он позволял себе выразить протест сердитым сопением, пузырями из носа или, если нос течь отказывался, нарочитым пренебрежением к струйке слюны, сбегающей из уголка губ. Нина, конечно же, нервничала и раздражалась, но виду старалась не показывать, а для положенного после поигрушек чтения выбирала такие интересные книжки, что через пару минут Сережка уже забывал про допущенную в его отношении несправедливость и лез в карман за носовым платком.

В свою очередь, Сережка тоже кое к чему приучил няню. Комната, которую Нина называла «игровой», на самом деле была вторым папиным кабинетом — только знать об этом никому не следовало. Крошечный чуланчик без окон со стоящей на колченогом столике старенькой ЭВМ — конечно же, после папиной смерти он не мог не привлечь внимания, и какие-то люди под руководством дяди Вити обследовали здесь каждый квадратный сантиметр, простучали и промерили тестером стены, пол и потолок. Старенькую ЭВМ, как и более современную машину из основного кабинета-библиотеки, намеревались забрать, увезти в папин институт, но Сережка вцепился в нее мертвой хваткой. Проверили — на диске только игры да специальные программы для обучения отстающих в развитии детей. Махнули рукой — понятно, что все свои разработки Сережкин отец вел и хранил не на этом допотопном динозавре. Данные на всякий случай скопировали — видимо, с намерением когда-нибудь с ними разобраться.

И в отведенное на поигрушки время мальчик закрывался здесь. Поначалу Нина пыталась составить ему компанию, но Сергей устраивал такие истерики, по сравнению с которыми пузырящиеся сопли казались невинной шалостью. Няня смирилась не сразу — бывало, неожиданно распахивала дверь, не особенно понимая, за чем именно пытается застукать подопечного, но и Сережке терпения было не занимать: целый месяц он для виду забавлялся исключительно мозаиками да гонками, а за вторжения наказывал судорожными припадками тут же, на полу чуланчика. И добился своего, выдрессировал — Нина таки подарила ему этот час свободы. Однако, данная сделка была окончательной и пересмотрению не подлежала: как ни старался Сережка увеличить отведенное на поигрушки время, няня оставалась непреклонной.

А это означало, что такие привлекательные путешествия на Луну приходилось сокращать до минимума. Любоваться пронзительными звездами лунной ночью, или до темных пятен в глазах яркими скалами лунным днем, или выпуклым голубым полуглобусом в любое время лунных суток — да, любоваться можно было бесконечно. А еще тут, под пологом шатра, находилось огромное количество вещей, сделанных руками отца. Да что там! — сам шатер они сооружали вдвоем, вместе! Сережка прекрасно помнил, как утрамбовывал специальной колотушкой грунт вокруг вбитых столбов, как высоко подбрасывало его после каждого удара, как нелепо-долго опускался он обратно, и как они с папой смеялись над этим!

А потом садились передохнуть, и отец рассказывал о силе притяжения на Луне, о коварной тени, о текучей пыли, о тугоплавких соединениях, встречающихся в лунных породах…

— Понимаешь, Серега, — задумчиво говорил папа, — соединения эти уникальны. Луна из-за своего небольшого размера не могла удержать летучие соединения, образовывавшиеся в процессе магматического развития. Понимаешь, о чем я? Вода, щелочи, углекислота — все ушло в космическое пространство, испарилось, а кислорода здесь никогда не было слишком много — поэтому нет сильноокисленных элементов. Миллионы лет метеориты дробили и перемешивали породу, дробили и перемешивали. Теперь у нас под ногами материал, изобилующий соединениями кальция, магния, алюминия и циркония, сцементированный в единую массу… Ты представляешь, какой это лакомый кусочек для цивилизации потребителей? Ты представляешь, что тут начнется, если люди получат возможность разрабатывать лунные недра?

Сережка представлял. Сначала здесь появятся огромные машины, чудовищные добывающие комплексы, и любоваться «пейзажами, от которых дух захватывает» станет невозможно. Потом Луна превратится в головку сыра, изрытую гигантскими сквозными дырами, а потом — когда-нибудь — и вовсе исчезнет. Не посветит в окно, не наколдует искрящуюся дорожку на море, не подтолкнет теплую волну прилива.

— А знаешь, что самое ужасное? — спрашивал папа.

Сережка не знал и оттого внутренне содрогался — разве может быть что-то ужаснее исчезнувшей Луны?

— Самое ужасное, друг мой Серега, что накроется медным тазом вся наша космонавтика. Уже сейчас появляются недовольные — дескать, ну, вышли в космос, утерли нос американцам, потом они нам утерли — а дальше что? Какая польза от полетов? И один из немногих аргументов за дальнейшее развитие космонавтики — поиск необходимых человечеству ресурсов, полезных ископаемых на других планетах. Понимаешь, о чем я? Пока наша цивилизация в поиске — она будет учиться летать: к Луне, к Марсу, к звездам, к иным мирам. А если цивилизации все поднести на блюдечке… Помнишь, летом, в Переделкино, я показывал тебе гнездо трясогузки?

Сережка помнил — и кучу хвороста под корнями могучего дуба, и беспокойную серую птичку с забавно дергающимся хвостиком, и крохотные яички на дне гнезда-чашки…

— Пока птенчик не вылупился из яйца, он питается веществами, которые его окружают. Потом его кормят мама с папой, а потом он учится летать — чтобы находить пропитание самостоятельно, чтобы знакомиться с другими птенцами, чтобы путешествовать в далекие прекрасные страны. Стал бы он рисковать и делать первый взмах слабенькими крылышками, если бы рядом, в пределах доступности, было полным-полно еды?

Сережка догадывался, что никто не стал бы рисковать.

— Правильно! — подтверждал папа его догадку. — Некоторые считают, что далекие прекрасные страны — это миф, а другие птенцы… Что ж, говорят эти некоторые, пусть другие птенцы из чужих гнезд сами к нам прилетают!

Сережка пытался осмыслить, понять логику подобных слов. А если в других гнездах тоже есть «эти некоторые», которые тоже отговаривают своих птенцов учиться летать, то что же — никто никогда не познакомится?

— Имеет ли право птица называться трясогузкой — или ласточкой, или лебедем, или орлом — если она никогда не полетит? Нет, в лучшем случае, такая птица — курица, но никак уж не лебедь… Мы ведь с тобою не хотим, чтобы человечество превратилось в цивилизацию кур?

Сережка совершенно точно этого не хотел!

— Ты не представляешь, — мрачнел папа, — какая это была мечта — добраться до звезд! Сколько человек боролось за эту мечту, денно и нощно трудилось над ее осуществлением, сколько жертв, сколько ошибок!.. И сейчас — тысячи и тысячи людей работают, совершенствуют, готовятся… А тут я со своим телепортатором, черт возьми!

Папа так сокрушенно мотал головой внутри шлема, что Сережке становилось невыносимо горько, и слезы сами начинали течь, а вытереть их не было никакой возможности. Папа замечал это, взбадривался, подмигивал хитро и весело:

— Черт возьми, мы же не хотим, друг мой Серега, чтобы космонавты остались без работы? Не хотим, чтобы человечество прекратило летать, едва научившись делать первый взмах крыльями? И вот потому мы о нашем телепортаторе никому не скажем! Слышишь? Ни-ко-му! Мы с тобой обязательно дождемся того момента, когда к Сириусу будут летать все желающие, когда к Бетельгейзе звездолеты будут ходить чаще, чем электрички до Переделкино, когда мы, земляне, — слышишь? — сами отыщем братьев по разуму — вот только тогда мы раскроем миру нашу маленькую тайну! Договорились? Надеюсь, я доживу до… Ну, а не я — ты-то уж точно доживешь!

И папа, чтобы Сережка больше не расстраивался, катал его на реактивном лунном мотороллере вокруг шатра, поднимаясь высоко над пологом, разгоняясь, тормозя и лихо разворачиваясь на одном месте.

Потом такие совместные путешествия на Луну повторялись все реже и реже — папа вообще стал редко бывать дома днем, прося присмотреть за сыном то соседей, то кого-нибудь из своих коллег-женщин. А если и бывал — в основном, хмурился перед экраном ЭВМ в кабинете-библиотеке или ругался с кем-то по телефону. Иногда к нему приходил дядя Витя — «коллега недоделанный», как выражался отец. Сережка помнил, что тогда ни он, ни папа дядю Витю не любили. Незваный же гость, в основном, кричал на папу, а мальчишку вообще не замечал — наверное, тоже их не любил. Тем удивительнее было, что после смерти отца именно дядя Витя принялся заботиться о Сереже. И хорошо заботился, надо сказать! Не позволил чужим дядям и тетям забрать его в сиротский приют, оформил опекунство, нанял на работу Нину, которая на самом деле была по профессии не няней, а детским психиатром. Сладости приносил, мозаики… Про папу часто говорил — и только хорошее. Ну, и расспрашивал много, приглашая Нину в качестве «переводчика». Почему-то никто, кроме отца и Нины, не понимал, что хочет сказать Сережка.

Расспрашивал, были ли у папы излюбленные места в доме, не случалось ли такого, чтобы папа терялся — заходил в какую-нибудь комнату и вдруг исчезал? Не рассказывал ли он когда-нибудь о своих путешествиях на Луну? Не брал ли Сережку с собой в какие-то необычные места?

— Работайте, Нина, работайте! — шептал он после таких расспросов на кухне, думая, что Сережка не слышит. — Передатчик где-то здесь, я задницей чувствую!

— Я работаю, Виктор Палыч! — обиженно огрызалась няня. — Или вы думаете, что подтирание соплей и слюней — приятное развлечение? А передатчик… Я думала, что он в «игровой», уж слишком неадекватно мальчик реагирует на появление там посторонних.

— Мы проверяли!

— Я тоже. Может, этот ваш телепортатор когда-то и был там — вы же наверняка видели, что туда подведено дополнительное питание от автономного пакетника. А не мог он вывезти аппаратуру?

— Ох, Нина… Ищите, ищите! Озолочу! Если и вывез — наш дебиленыш мог видеть. Втирайтесь в доверие, пытайте, гипнотизируйте — какие там у вас еще штучки? Мне по-хе-ру! Работайте! Вы не представляете, какие средства вложены в этот проект! Каких трудов стоило доставить на Луну приемную аппаратуру! Что я скажу, когда в конце года с меня потребуют отчет? Что без своего дражайшего коллеги я — ноль без палочки?

Однажды Нина тоже закатила истерику — дяде Вите, там же, на кухне, и тоже шепотом. Сережка впервые наблюдал такое шипящее бешенство, и от этого сделалось невыносимо страшно.

— Пять месяцев! Пять месяцев, Виктор Палыч! Без выходных, без отпуска, без личной жизни! Кашки, слюньки, «Чук и Гек» и кособокие качельки в парке! Это невыносимо!

— За это «невыносимо» я плачу вам в месяц столько, сколько не зарабатывает ни одна валютная шалава за целый курортный сезон. А отпуск… Держите ваш отпуск!

На кухонный стол плюхнулось что-то увесистое, а позднее, в тот же вечер, Сережка видел, как за неплотно прикрытой дверью своей комнаты Нина пересчитывает не помещающиеся в руке сиреневые купюры.

— И еще, — добавил тогда на кухне дядя Витя. — «Чук и Гек» — это замечательно, но ведь я, кажется, просил вас сделать акцент на астрономии и физике небесных тел и посмотреть на его реакцию?

— В этих науках он смыслит куда больше меня.

— И?

— Я не могу понять, являются ли его знания теоретическими, или они приобретены посредством личного опыта... Пока не могу! — поправилась Нина, испугавшись чего-то. — Одно знаю точно: все, что когда-либо отец ему рассказывал или показывал, он впитал как губка, запомнил накрепко. Но сделать из усвоенного логические выводы, продлить цепочку, связать «а» и «б»… Шаг влево, шаг вправо — и он начинает плавать, замыкается.

— Значит, молчит, как партизан?

— Рано или поздно расслабится и расколется! Если, конечно, ваши фантастические предположения верны. Мне до сих пор кажется, что, даже если телепортация была осуществлена, вряд ли отец стал бы брать больного сына с собой…

— Идите в задницу, дорогая няня! Если бы меня интересовало, что вам кажется…

***

Слова о том, чем именно чувствовал наличие телепортатора в доме дядя Витя, вызывали в Сережкином животе щекотку. Но ведь чувствовал! И это пугало. И сразу вспоминался последний разговор с папой… Самый последний.

— Ты помнишь нашу договоренность? — Папа вошел в Сережкину комнату поздно, мальчишка уже почти спал. У папы было больное серое лицо. — О телепортаторе — ни-ко-му! Ни одной живой душе! В особенности — коллеге моему недоделанному. Ты понял, о ком я? Вот и умничка! Ты у меня у-уумничка! Никому!.. Вот так вот, друг мой Серега… Вот так вот, птенец ты мой неоперившийся… Завтра у меня очень нехороший день, решающий день… Очень неприятный мне разговор предстоит… Но ничего! Мы еще повоюем, правда?

И Сережка, согласившись, что — правда, заснул, а утром папа ушел на работу и…

Некоторое время после ненароком подслушанного разговора Сережа держался — никаких путешествий, только мозаики и гонки. Если няне платят за то, чтобы она нашла телепортатор, значит, телепортатором пользоваться никак нельзя!

А потом сломался полотер, и ни Нина, ни дядя Витя не знали, как его починить.

А Сережка покопался и понял: «мозг» каракатицы, конечно, был очень сложным, однако самые главные его части не были испорчены, из строя вышли только пластинки конденсатора — земная атмосфера со временем становится губительна для сплавов, полученных из материковых лунных пород.

Дядя Витя уехал, няня Нина сводила Сережку в парк, потом накормила вкусным борщом, а потом…

— Наелся? Можешь заняться своими делами, а после поигрушек почитаем. Хорошо?

Мальчик плотно прикрыл дверь в «игровую», прислушался — Нина мыла посуду в противоположном конце квартиры. Включить ЭВМ, дождаться полной загрузки, нажать хитрую комбинацию из семи кнопок на клавиатуре. Папа объяснял, что в этот момент к их старенькой ЭВМ подключается жесткий диск, который находится так далеко от дома, что посторонним обнаружить его связь с квартирой не представляется возможным. Программа с этого диска активировала начальный процесс телепортации: металлические ножки стула получали резонирующий импульс, «игровую» окутывало особенное электромагнитное поле — и Сережка оказывался в другой комнате, в похожей до мелочей — но другой. Такой же стол с ЭВМ, такой же стул с металлическими ножками — может быть, не такие же, а те же. Нажав еще одну комбинацию клавиш, Сережка запускал основной процесс. С момента нажатия у него было ровно пятнадцать минут, чтобы открыть дверь, ведущую уже не в квартиру, а в кладовую со снаряжением, дойти до скафандра, нацепить тяжеленные заряженные баллоны с воздушной смесью, облачиться в скафандр, проверить работоспособность систем жизнеобеспечения и вернуться к ЭВМ. Последовательность действий была доведена до автоматизма, папа по многу часов гонял его когда-то, заставляя раз за разом повторять — натянул термокостюм, влез внутрь скафандра, продул воздухоподающую трубку, подключил к резервуару, запустил подачу охлаждающей жидкости, развернулся корпусом, захлопнул крышку скафандра, включил поддув, в прикрепленное к рукаву зеркальце проверил показания нагрудных датчиков — работают ли?

Пятнадцать минут — ровно столько тратил из своего отвоеванного часа Сережка на подготовку к телепортации, и примерно столько же — на обратный процесс возвращения-переодевания. То есть, на любование «пейзажами, от которых дух захватывает», оставалось менее получаса, но на сей раз мальчишке и не требовалось так много.

Переход не был мгновенным — накатывало легкое головокружение, комнату окутывало марево, экран и клавиатура двоились, троились в глазах, расплывались-расширялись стены — а потом вдруг исчезала земная тяжесть, и вместо стен возникало чернющее бархатное небо с невыносимо сияющими россыпями звезд. Над головой — полог шатра, растянутый на четырех вбитых в грунт столбах, под пологом — инструменты, манипуляторы, измерительная аппаратура, радиоустановка, контейнеры для сбора образцов, кислородные баллоны, «вечный светильник», реактивный мотороллер и еще куча диковинных механизмов, созданных отцом для разных целей. «Возникал» Сережка на металлической площадке-таблетке полутораметрового диаметра в углу шатра, в непосредственной близости от одного из столбов, когда-то — бок о бок с отцом, теперь — один. Рука автоматическим жестом, сама собой вскидывалась к столбу — вернее, к оранжевому рубильнику на нем. «Если что-то пойдет не так, — раз за разом наставлял папа, — сразу же дергай рубильник. Услышишь шипение воздуха, или скафандр отрапортует о неисправности, или какие-то неприятные ощущения появятся, или даже просто увидишь, что вещи не на своих местах — дергай, не раздумывай!»

Пока Сережке ни разу не довелось воспользоваться рубильником внепланово.

Был день, что значительно облегчало поиски необходимого материала. Справа, насколько он помнил, порода была ноздреватой, пористой — совершенно неподходящей. Слева, в направлении полуглобуса Земли, находилась довольно глубокая лужа пыли, что затрудняло определение состава породы по внешним признакам. Прямо по курсу высился соблазнительный пригорок подходящего оттенка, но, помня об обманчивости расстояний на Луне, Сережка решил не рисковать — вдруг на дорогу до пригорка уйдет слишком много времени?

Была еще куча грунта за спиной. Куча эта образовалась, когда аппарат, доставивший на Луну приемное устройство телепортатора, выкопал довольно глубокую яму для этого громоздкого устройства, накрытого сейчас площадкой-таблеткой. Куски породы самых разных размеров. Настроенный Сережкой механический анализатор, похожий на паучка, поползал по камням и пометил зеленой краской те из них, которые счел наиболее обогащенными нужными элементами. Мальчишка придирчиво осмотрел каждый и выбрал два, размерами с детские кулачки.

***

«Возникнув» дома, Сережка вдруг запаниковал — поигрушечное время опасно близилось к завершению, вот-вот должна была прийти Нина, а в руках у подопечного — два куска лунной породы! Выметнувшись из «игровой», мальчишка засуетился в своей комнате. Под кровать? А если няня вдруг решит устроить уборку и, в связи с поломкой полотера, начнет орудовать под кроватью шваброй? В шкаф с одеждой? А если Нина после мытья посуды занялась глажкой и сейчас как раз несет в комнату стопку отутюженных маечек?

Успел он в самый-самый последний момент.

Нина замерла в дверях, с изумлением глядя на Сережку.

— Ты… здесь? Что случилось? Почему ты закончил раньше времени?

Сережка сопел, таращась в угол комнаты.

— Сергей, что случилось? Почему ты не в «игровой»? Почему ты прервал свои занятия? Ты никогда раньше… Сереж, посмотри на меня! Ты что-то скрываешь? Ты напроказничал? Сергей, ты уже взрослый мальчик, ты не должен от меня скрывать!..

И так — долго-долго, едва ли не до хрипоты. Книжку она ему, конечно, так и не почитала. Более того — в наказание отправила мыться, хотя Сережка только накануне принимал душ. Заглядывала в ванную и непривычно злым голосом заставляла снова и снова намыливаться. Пока мальчишка вспенивал гель, добросовестно тер себя мочалкой и смывал пену тугой струей, она выходила, но снова и снова возвращалась… Наконец, сжалилась — сама высушила ему волосы, нежно промокнула полотенцем стертую до крови кожу на плечах. Шептала:

— Прости! Прости, Сережка! Сам виноват — очень уж меня рассердил! Ну? Мир?

Сережка думал, что — конечно, мир. Иначе — как же еще? Иначе — куда деваться?

Он с трудом дождался ночи. В папином кабинете-библиотеке оставалось несколько простеньких устройств, не заинтересовавших людей, которые полгода назад проводили обыск под предводительством дяди Вити. Не привлекла их внимания самодельная плавильня, устройство которой папа объяснял Сережке давным-давно, и сейчас, выжидая, когда Нина уляжется и заснет, он повторял про себя последовательность действий: между двумя активными углеграфитовыми электродами нужно засыпать порошок — кажется, тоже углеграфитовый, но это не суть важно, потому что банка с порошком только одна, трудно перепутать. Включить в розетку портативный трансформатор, подвести от него напряжение к плавильне. Папа очень интересно рассказывал про омическое сопротивление, за счет которого в порошке происходит интенсивный нагрев, дающий возможность плавить почти все металлы — если, конечно, порция будет не слишком большой. Отец говорил, что это очень удачное устройство для использования дома — наружный слой порошка, несмотря на внушительную температуру, остается темным, от печки не исходит ослепляющего свечения, как при электродуговой сварке. Теперь Сережка понимал — действительно, очень удачно: Нина не проснется от вспышек!

Когда все стихло, Сережка выждал еще полчаса, затем вылез из-под одеяла, на цыпочках добрался до импровизированного тайника, пошарил ладонью… Пусто! Боясь включать свет, он засунул в тайник вторую руку — ничего! Может быть, Сережка все перепутал? Может быть, он все-таки спрятал камни под кроватью и забыл с перепуга? Под кровать он залез полностью, поползал там — ничего! Шкаф для одежды — пусто!

Раскачиваясь влево-вправо, Сережка сидел на постели и мысленно называл себя дураком. Он и раньше слышал — в основном, от посторонних или от врачей — о своей ненормальности, но только впервые сам осознал, какой же он ненормальный! Как же можно было забыть, куда ты прячешь важнейшие вещи? А если завтра Нина снова рассердится и, вместо поигрушек, отправит Сережку мыться? Что будет с полотером? Его же просто выкинут на свалку, и никто — никто! — никогда больше не уткнется в тапочки с забавной растерянностью живого щенка!

Сережка ложился и вновь вскакивал, чтобы опять обследовать тайник: вдруг он действительно настолько ненормальный, что не может даже просто найти собственноручно положенные вещи? Терял же он машинки в песочнице, хотя из песочницы им деться точно было некуда!

В конце концов, ближе к рассвету сон его сморил, а утро разбудило не привычным Нининым «Подъем!», а грубым дяди Витиным: «А ну-ка, иди сюда, имбецил!»

Сережка вылез из-под одеяла и послушно, в одних трусиках, вышел в прихожую. Он мог бы объяснить, что он не имбецил, что у него совсем другая болезнь, но, во-первых, дядя Витя совсем не умел читать по его лицу, а во-вторых, мальчишка вдруг догадался, что бывший папин коллега просто обзывается. Это было интересно и страшно одновременно.

— Где ты это взял? — строго спрашивал дядя Витя, держа на раскрытой ладони пропавшие куски лунного грунта.

Такой же вопрос мог бы задать и Сережка — где это взял дядя Витя? Потом мальчик увидел озабоченно хмурящуюся Нину и вдруг сообразил, для чего она вчера заставляла так долго мыться: ей нужно было время, чтобы спокойно обыскать его комнату.

Дядя Витя присел на корточки и, жутковато сипя, выдохнул Сережке в лицо:

— Немедленно отведи меня туда, где ты это взял!

Сережка представил, как он вместе с «коллегой недоделанным» перемещается из «игровой» в другую комнату, как облачаются они в скафандры — Сережка в свой, ставший уже тесноватым, а дядя Витя — в папин, как телепортируются на площадку-таблетку… Да, это можно было бы устроить! Только Сережка не стал бы объяснять, что и как необходимо проверить и подключить в скафандре. И уж точно не рассказал бы про оранжевый рубильник!

— Неблагодарный ублюдок! — выпрямился мужчина. — Кормлю его тут, все условия… Ты хоть понимаешь, что со мною будет, если мы не найдем передатчик? А не станет меня — отправишься прямиком в сиротский приют. Хуже! — в приют для идиотов. Рассказать, каково тебе там будет?

— Виктор Палыч, погодите! — вмешалась няня Нина. — Я не могу быть уверена, что образцы появились только вчера. Вчера я их нашла, но они могли долгое время валяться среди игрушек или…

— Долгое время? Дорогая моя, это элементарно проверяется! Любая лаборатория установит по наличию и толщине слоя окислов, сколько часов, дней или лет эти образцы провели в атмосфере Земли.

— Ну так проверьте!

— Что? Вы мне указываете?

— Я всего лишь беспокоюсь за состояние ребенка — смотрите, у него же сейчас приступ начнется!

Конечно, никакого приступа у ребенка не намечалось — просто пустил струйку слюны, как поступал всякий раз, пытаясь выказать пренебрежение или обиду. Но Сережка догадался, что Нина пытается его защитить — это было удивительно. И это было прекрасно, потому что ее слова подействовали на дядю Витю; он свирепо выдохнул, но от Сережки отстал.

— Иди умываться и чистить зубы! — подтолкнула Сережку Нина.

Пока он приводил себя в порядок, взрослые о чем-то говорили на кухне. Вероятно, детский психиатр подсказал ученому, как следует сейчас разговаривать с больным ребенком, потому что тон у дяди Вити совершенно изменился. Сережка уплетал рисовую кашу, а бывший папин коллега беседовал с ним, как со взрослым.

— Я не знаю, что там тебе вдалбливал твой отец — наверное, какие-то умные и правильные вещи. Конечно, он привел какие-то аргументы, педантично обосновал свою позицию, которая теперь, разумеется, стала и твоей. Дружочек, я сейчас направлюсь в лабораторию и попрошу провести анализ породы. Если я неправ, если эти камни пролежали в твоей комнате еще с тех пор, когда твой папка был жив, — честное слово, я куплю тебе целую тонну мороженого, чтобы загладить вину. Но если окажется, что ты добыл их совсем недавно… В общем, у тебя есть время подумать. А пока будешь думать, вспомни вот о чем: когда наша страна запустила спутник — мы повергли в шок весь мир. Когда Юрий Гагарин первым из людей отправился в космос — мы укрепили свои позиции. Мы до сих пор гордимся своими достижениями, своими победами, но первенство наше ускользает, улетучивается… А мы ведь с тобою по-прежнему хотим гордиться своей страной? Мы ведь хотим, чтобы она снова стала первой? Господи, ты не представляешь, насколько богатой станет наша страна, если освоит межпланетную телепортацию! Какие ресурсы окажутся у нас в руках, какие перспективы!

В тарелке еще оставалось немножко каши, но Сережка вдруг замер с набитым ртом, а потом и вовсе вывалил непроглоченное обратно в тарелку: он с изумлением и оторопью осознал, что дядя Витя — «некоторый»! Один из тех самых «некоторых», что стремятся превратить землян в цивилизацию потребителей. Один из тех, которым плевать на полеты в космос, на прекрасные дальние миры, на мечту, ради осуществления которой трудились и погибали многие-многие люди… Это из-за таких, как он, уволят с работы всех космонавтов. И, может быть, именно из-за него не стало папы?

Сережка ошарашено перевел взгляд на Нину: а она — тоже «некоторая»???

— Фу, Сережка, — брезгливо поморщилась няня, — ты чего творишь-то? Каша невкусная?

***

Удивительно! Оказывается, находясь в другой комнате, можно было слышать все, о чем говорят в «игровой». А там не просто говорили — там кричали!

— Немедленно вернись, негодяй!!! — сиплым басом вопил дядя Витя.

— Сережка, возвращайся! Я обещаю, что никто тебя не накажет! — одновременно с ним тоненько взвизгивала Нина.

Конечно, Сергей не рассчитывал на подобный расклад. Поняв утром, что через час-другой дядя Витя убедится в сроке пребывания камней на Земле, мальчишка решил не медлить — сгонять туда-обратно не в отведенное на поигрушки время, а прямо сейчас, как только представится возможность. Главное — починить полотер, а уж с любованием «пейзажами, от которых дух захватывает», можно будет подождать — до тех пор, пока дядя Витя не забудет про камни и не перестанет сердиться. Уж в этот раз Сережка спрячет кусочки грунта так, что даже Нина не найдет, пусть даже запрет его в ванной на целую неделю! Пусть даже дядя Витя снова приведет тех людей, которые простукивали стены «игровой» — никто не найдет! Конечно, Сережка будет скучать по Луне, но ведь он и по папе скучает — и ничего, терпит…

Нина, будто чувствуя решимость подопечного, не спускала с него глаз.

А потом в прихожей раздался звонок. Няня пошла открывать, а Сережка воспользовался шансом.

Плотно прикрыв дверь в «игровую», он нажал на кнопку включения ЭВМ. Старенькая машина всегда загружалась небыстро, но сегодня мальчик просто-таки плясал от нетерпения, потому что это был не час поигрушек, потому что в любую секунду сюда могли войти, схватить за руку… Нет, конечно же, никто не сможет заставить его показать хитрую комбинацию кнопок на клавиатуре, он ни-ко-му не расскажет их с папой маленький секрет до тех пор, пока звездолеты не станут ходить к Бетельгейзе чаще, чем электрички до Переделкино!..

— Подтвердилось! — ликовал в прихожей дядя Витя. — Эти булыжники еще вчера валялись на Селене!

— Но… как? — восклицала Нина озадаченно.

— А вот так, дорогуша, вот так! Где он?

— В гостиной… был…

— Пойдемте. Я, знаете ли, еще и на подстанцию позвонил — перепады напряжения, вызванные локальным всплеском потребления, случались в течение года регулярно. Раньше — без какого-либо графика, а в последнее время — угадайте!

Хорошо, что «игровая» была самой дальней от прихожей комнатой. ЭВМ наконец-то загрузилась, Сережка облегченно нажал одновременно семь клавиш, но шаги и голоса были уже совсем близко. Сейчас они заметят, что его нет в гостиной, и, разумеется, кинутся сюда, а резонирующий импульс только-только коснулся ножек стула!..

— А в последнее месяцы кто-то использовал электричество в неимоверных количествах всегда в одно и то же время! В послеобеденное время, дорогуша! Кто бы мог подумать, что наш борец за добро и справедливость не погнушается установкой «жучка» в пакетник? А я-то оплачивал квитанции за электроэнергию и локти кусал — расход такой мизерный, что даже на вывод в тестовый режим передатчика не хватит, не то, что на саму телепортацию!.. Ну, и где он? Вылезай, гаденыш!

— «Игровая»! — ахнула Нина, но было уже поздно.

Сережка облачался в скафандр и слушал, как в «игровой» беснуется дядя Витя.

— Пусть только попробует не вернуться сейчас же! — орал он. — Слышишь ты меня там? Не появишься через пять минут — потом хуже будет: проделаю в твоем животе дырку и все кишки по одной вытяну!

— Что вы несете? — возмущалась Нина. — Что вы ребенка пугаете? Ну, появится он не через пять минут, а через пятьдесят пять — какая разница? Ему больше некуда возвращаться, а так хоть напоследок развлечется…

— Ресурс, дура! Ты думаешь, у телепортатора безграничный ресурс? Да это перемещение, может быть, последнее! Как я обнаружу основную камеру?

— Основную?

— Дура! Дура-дура-дура!!! Ты думаешь, он на Луну в шортиках перемещается? Слышишь ты меня там, имбецил? Считаю до десяти! Не вернешься — вырублю пакетник!

Эти слова были последними, что услышал Сережка перед телепортацией. Его потряхивало от страха, сопли, которые вытереть в скафандре нет ни малейшей возможности, предательски пузырились, но последнее путешествие он решил довести до конца. Ему даже не понадобился анализатор — в прошлый раз механический паучок пометил зеленой краской достаточно камней. Когда Сережка вернется в другую комнату, он засунет камень в рот — и это будет дополнительной причиной не раскричаться, не расплакаться, когда дядя Витя станет бить его и вытягивать кишки.

С «пейзажами, от которых дух захватывает», с бархатным небом и гроздьями звезд, с синим полуглобусом Земли и с обманчивыми лунными расстояниями придется попрощаться о-оочень надолго.

Сережка вернулся на площадку-таблетку и потянул оранжевый рубильник.

Ничего не поменялось. Подпружиненная рукоять вернулась в исходное положение. Сережка дернул еще раз — безрезультатно.

«Наверное, он все же вырубил пакетник!» — еще не испугался, но озадачился мальчишка.

Какой дяде Вите прок оставлять Сережку на Луне? Конечно же, только в качестве наказания за непослушание. Насовсем он его тут не оставит. Если насовсем — то кто же объяснит, какие хитрые кнопочки нужно нажать, чтобы подключился удаленный жесткий диск? Телепортатор дяде Вите важнее всего на свете, а без Сережки ему телепортатор не найти, не запустить — значит, и сын умершего коллеги важнее всего на свете. Он попугает и врубит пакетник снова. Просто нужно подождать…

Сережка не знал, что дядя Витя и в самом деле собирался осуществить сие намерение. Не предполагал Сережка, как отчаянно бросилась на дядю Витю няня Нина, готовая ногтями и зубами защищать автономный пакетник. Но «коллега недоделанный» и сам вовремя опомнился:

— Пароль! — вдруг замер он. — Наверняка вход запаролен! Если отрубить питание — машина при повторном включении перезагрузится и потребует пароль на вход. Ваша взяла — будем ждать…

Дело было не в выработанном ресурсе телепортатора, не в перебоях с энергией и не в механической поломке — просто впервые за время работы «зависла» программа на удаленном диске. Через час умная машина сама обнаружила и исправила ошибку — но этот час решил многое.

Злился в «игровой» дядя Витя, но его злость не шла ни в какое сравнение с той, что впервые в жизни почувствовал Сережка: после шестидесяти минут бесплодных попыток запустить обратный процесс он уверился в том, что его решили оставить тут навсегда.

Будучи умственно неполноценным, он, конечно, многих вещей не понимал, а какие-то интерпретировал сообразно своему развитию, но арифметику он знал превосходно, и потому Сережке не составило труда подсчитать, на какое время ему хватит припасенных отцом баллонов с воздушной смесью.

«Некоторые» проявили себя во всей красе. Если цивилизацию потребителей еще как-то можно было понять и простить, то «некоторых», превращающих лебедей в кур, увольняющих с работы космонавтов, убивающих сначала мечту, потом папу, а потом и его, Сережку, — их можно было только ненавидеть. Отдать им телепортатор? Да ни за что на свете! Ни-ког-да!

Погрузив на мотороллер несколько баллонов с воздушной смесью, оставшиеся Сергей расположил в зазорах между грунтом и краями площадки-таблетки. Батарея от «вечного светильника», портативный трансформатор с активными электродами, топливо для мотороллера — и немного теоретических знаний, полученных от папы.

Когда шатер вспух огненным шаром, когда осколки породы вместе с обломками приемного устройства облако лунной пыли приподняло на добрую сотню метров, Сережка был уже далеко. Он направлялся к холмам на горизонте, до которых, как говорил папа, было несколько часов пути. Но ведь это пешком! А на реактивном мотороллере — гораздо быстрее. Земля, конечно, еще дальше, но Сережка обязательно до нее доберется, пусть даже придется лететь целый день. Главное — набрать скорость, достаточную для того, чтобы лунное притяжение выпустило в открытый космос.

Он будет очень уставшим, когда прилетит домой. У него будут больные глаза и морщины на лбу, но лицо его будет выражать такую решимость, что дядя Витя, конечно же, попятится, Нина начнет просить прощения, а Сережка, показав им язык или кукиш, пойдет в свою комнату чинить папин полотер.

Теперь для того, чтобы восстановить телепортатор, доставить его составные части на Луну, «некоторым» снова придется учиться летать.

Вот странность — Сережка знал очень много из астрономии и физики небесных тел, а о родной планете не знал практически ничего. К примеру, когда он приблизится к облакам — их лучше облететь стороной или прошить насквозь?

На Иваевской высоте

Когда впервые за туманами запахло огнем,

Он стоял за околицей и видел свой дом,

Картошку в огороде и лук у реки.

Он вытер слезу и сжал кулаки,

Поставил на высоком чердаке пулемет

И записал в дневнике: «Сюда никто не войдет!»

...Красные пришли — и обагрили закат,

Белые пришли — и полегли, словно снег,

Синие — как волны откатились назад,

И всё это сделал один человек,

Молившийся под крышей своим богам,

Молившийся под крышей своим богам...

гр. «Наутилус Помпилиус» — «Последний человек на земле»

Лейтенант был лопоух и чрезвычайно стеснялся этого. Под неотрывным взглядом сидящего напротив, через стол, деда Ильи он краснел лицом, суровел тонкими губами и принимался еще громче стучать пальцами по клавиатуре ноута. А дед Илья, может, и глядел на уши лейтенанта, но самих ушей не примечал, а думал примерно так, что вот, мол, сидит Гринька Колобоков, который Захара Колобокова правнук; что уехал этот Гринька в город, и выучился на милиционера, и два года проработал в Красноярске участковым, а теперь — вот, армейский командир. Может, их, милиционеров, всех сразу мобилизовали, а может, он и добровольцем пошел. Дед Илья, оглаживая кучерявую «боярскую» бороду, пытался припомнить, каким пацаненком рос нынешний лейтенант Колобоков, но вспоминалось только, что был Гринька дюже терпеливым. Другие дети, к примеру, рассадят коленку и ревут, а этот зубы стиснет — и молчит. «Уж такой терпеливый, что даже бабу перетерпит!» — подумал дед Илья и шумно, во всю саженную грудь, вздохнул. Привлеченный вздохом, лейтенант поднял голову.

— Так, стало быть, все?.. — строго спросил Колобоков и пуще прежнего застеснялся: во-первых, своего бывшего односельчанина он крепко уважал и даже побаивался, и собственный строгий тон вдруг показался неуместным; во-вторых, Григорий, целый вечер общаясь со стариком, так и не смог выбрать, как же его называть — по имени-отчеству, официально, или дедом Ильей, как в детстве, или дядькой Ильей, как, например, отец и старшие братья. Он уж раз десять примерялся то на «вы», то на «ты», сбивался и сердился. Прокашлялся, начал заново: — Точно, говорю, все эвакуировались?

— Врать буду? — удивившись бровями, откликнулся дед.

Теперь уже лейтенант молча и неотрывно смотрел — наверное, по милицейской привычке, и могучие плечи старика под таким взглядом увядали, скукоживались. «Вот ведь, холера задери! — с тоскою думал дед Илья. — Любую бабу перетерпит! Иная баба — она куда терпеливее мужика быват, а уж этот Гринька!.. Ох уж, этот Гринька…»

— Ну, считай… — Чтобы хоть как-то укрыться, выйти из-под взгляда, дед принялся загибать мясистые пальцы. — Фроловы третьеводни все съехали, Лузгины тогда же. Почитай, как загрохотало — так и собрались. Колобоковы — не твои Колобоковы, а которы у ручья, — те сперва скот перевезли, потом вещи, потом уж и сами подались. Как скот перевозили — это же смех один! Лошаденки-то их к кузову машинному привычные, их кажное лето на дальни покосы отправляли, а вот корова с овцами — это, я тебе доложу, водевиль!.. кхм…

— Дед Илья, — тихонько перебил лейтенант, — я ведь не про них. Эти у меня все тут отмечены. — Он постучал ногтем по ноуту. — Кто, когда и даже куда. Последних, сам знаешь, мои же ребята и перевозили. Кто совсем без родственников, без пристанища — те пока в лагере под Красноярском. Завтра-послезавтра эвакуация дальше двинется, на север. И никого здесь не останется, понимаешь? Совсем никого! Машина, на которой я приехал, она ведь последняя! Больше рейсов не будет. А у меня тут, в компьютере, еще один человек числится.

— Неправда твоя! — вскинулся дед. — Не может ентот человек у тебя числиться!

— Это почему же?

— А потому что я весной в переписи не участвовал! Я тогда на длинной рыбаловке был — меня и не переписали. Мож, решили, что помер, мож, подумали, что в други каки места подался на старости лет… А только опосля я все лето пенсию не получал, потому как в ведомости меня нету! Енто что же, для пенсии нету, а для эвакуации — есть?

Лейтенант побарабанил пальцами по шероховатой дубовой столешнице, поморгал на ситцевую занавесочку над печкой и вдруг заоглядывался, впервые дивясь размерам горницы деда Ильи — это как же он в такой комнатенке поворачивается? С другой стороны, небольшой дом — меньше хлопот одинокому мужику.

— На рыбалке, говорите? — раздумчиво переспросил Григорий. — Это вы, наверное, на осетра ходили, а?

— Ишь ты! — нахмурился старик. Рыбалка — это дело личное, можно сказать, интимное, и не принято задавать вопросы, раз тебя с собою не позвали. Тем более, если ты милиционер, пускай и бывший, и из местных, и лучшего дружка правнук. — А хучь бы и на исетра!

— На дальние заводи или на Казачинский Мостище?

— А хучь бы и на Мостишше! — совсем осерчал хозяин.

— Красиво там… — мечтательно улыбнулся лейтенант. — Сто лет не был! Красиво ведь, а? Я помню, там кедрач… На заводях — там все больше осокори, а на Казачинском Мостище — пушистый такой кедрач. С того берега смотришь — будто мох на камнях, ладошкой провести-потрогать хочется…

— Ишь ты! — оттаивая лицом, повторил дед.

— Я ведь все понимаю! — вдруг жарко зашептал Гринька. — Я и сам к этим местам душою прикипел, а уж вы-то!.. Я, вон, все зубы исскрипел-искрошил, приказы исполняя — отступаем, отступаем, эвакуируем, и никакой ведь надежды!

— Никакой?

— Совсем!

— И ничем его не возьмешь?

— Да уж всякие средства попробовали — бесполезно! Ты даже не представляешь, какие у нас теперь технологии, какие секретные разработки в дело пущены, какое вооружение! А ему — что комариный укус!

— И откель же такой супостат на наши головы? — качнул бородою старик.

— Монарх-то? Дед Илья, а ты в астрономии силен? А то я могу на компьютере показать, откуда он явился. Показать?

— Да ну! — отмахнулся хозяин. — Ты мне только скажи — он и взаправду со звезд? Побожись!

Теперь уже отмахнулся лейтенант.

— Пол-Китая прошел за неделю, Казахстан задел, Монголию выжег. Столько народу полегло, дед! Ужас просто! День-другой — тут уже будет. А ты кочевряжишься, ехать не хочешь…

— Н-но! — встрепенулся хозяин.

— Да я понимаю, понимаю, — поник плечами лейтенант, нащупал на краю стола фуражку, надел. — Кого другого я б и слушать не стал — у меня, вон, целый взвод в машине для таких целей, чтоб не слушать. А вот твое решение — да, уважаю. Потому что не блажь это, не упертость стариковская, а… — Ближнее к нему окно выходило на Иваевскую горку — там, в темноте, в ельнике, уже густился туман, подошедшим тестом выпирая то тут, то там меж стволов и лапищ. Посмотрел в то окно Гринька Колобоков — и такая тоска полилась из его глаз, что дед Илья даже оробел слегка. — Мне бы тоже тут помереть хотелось, — совсем тихо проговорил бывший односельчанин, а теперь армейский командир, — вот прям тут, у ручья, под той вон елью! Но завтра лагерь дальше перевозить, под Красноярском который, там три тысячи четыреста восемьдесят человек… из окрестных сел… а потом еще… и это…

Так, что-то почти беззвучно бормоча, зажав под мышкой ноутбук, лейтенант, не прощаясь, вышел из горницы, хлопнул дверью. Хозяин несколько минут сидел недвижно, потом покачал головой, вздохнул шумно.

— Ты терпеливый, Гринька. Ты перетерпишь.

Он поднялся с лавки, уперся пудовыми кулаками в стол, постоял так раздумчиво, посопел носом. Следовало бы протопить печку — да время уж позднее. Следовало бы натаскать воды — так, обратно же, полночь скоро. Может, и поесть бы следовало, но не любил дед Илья с полным животом спать укладываться. А и сна-то ни в одном глазу, хотя денек выдался суматошный. И какой-то… душещипательный, что ли? Проводы, проводы, прощания...

Дед Илья повернул голову к большой картинной раме на стене. По местному обычаю, вместо пейзажей или, там, натюрмортов, в рамы помещались фотографические карточки. Разнокалиберные снимки топорщились пожелтевшими уголками, налезали друг на друга, образуя понятную только хозяевам обрамленную мешанину поколений. Среди десятка-другого фотографий старик отыскал взглядом фронтового дружка Захара. Кро-охотный был снимочек, выцветший совсем, неприметный, а видел и понимал поболее живых людей. Так, во всяком случае, деду Илье давно уже казалось.

— Вот что, Захар, хочу тебе сказать, — прогудел он, перетаптываясь с ноги на ногу, а руки все так же в стол упирая. — Нынче ты двум сценам был сосвидетелем. Перва сцена в двенадцатом часе дня произвелась. Это, значит, когда Евдокия Матвевна прощаться прибежала. Вот тут, в дверях, застыла — и молчит. Вроде укорят меня. А я-то вижу, что сердце у ней буквально выпрыгиват. Это почему? А потому, дружка Захар, что не досвиданькаться она сюда зашла, а хоронить меня заране. Хо-ро-нить! С поминками. А? Каково? Мне бы ее, голубушку, пожалеть да расцеловать перед расставаньем, а меня така злоба взяла! Нет, ты ж видал: я грубости не допустил. Но ведь и не попрощался честь по чести!

Дед Илья оторвался от стола, обошел его, наклонился к низкому окошку, вгляделся в туман и темень Иваевской горки. Тишина стояла окрест — не брехали в опустевших дворах собаки, не взмыкивали возле вымени телята, не трещали бензопилы на дальней лесосеке. И там, за тайгой, где три дня нещадно громыхало, сейчас тоже было тихо.

— Друга сцена, значит, только что образовалась. Твой-то правнучек тебя и не приметил, а? Мож, и не знат, что ты тут висишь? Кхм… Вот ты в какой момент угадал, что он не станет мне руки выкручивать и силком в машину тащить? Я, к примеру, в такой момент угадал, когда он мне хотел на планшетке своей показать, откуда Монарх к нам явился. Мож, и не большой секрет, и не военная тайна вовсе, не стану спорить. Мож, по теревизиру сто раз об ентом сообщили. А только Гринька-то с таким видом предложился, будто бы напоследок подивить хотел, чтоб, значит, образованным помирать мне приятнее было. Какой с мертвяка спрос, даже ежельше он секреты знат? Слышь, Захар? «Я понима-аааю, понима-аааю!» А сам-то, правнучек твой, ни черта не понимат! Так-то…

Дед Илья обнаружил пяткой скрипучую половицу, потопал по ней, цыкнул досадливо зубом.

— Завтра подновить надобно будет. Непорядок, ежельше в доме скрипеть начнет, кто ни попадя! Утром машинку нашу достану, расчехлю-распакую, все подготовлю, а останется время — так и за половицу возьмусь. День дли-иинный… Слышь, Захар, а ты машинку-то нашу помнишь? Это ж не машинка, а сплошная глобальная катастрофа, хех-хех! Кирдык всему, хех-хех! Смертоубийство одно! Вот и поглядим мы на Монарха тогда, холера его задери!

***

Сколько себя помнил, спал дед Илья помалу, особенно в летнее, светлое время. Молодость сейчас всплывала чем-то далеким и смутным, но старик был уверен, что и тогда не мог дрыхнуть подолгу — от этой самой молодости, кипучести характера, от жадности к жизни. В зрелые, трудовые и военные, годы и вовсе было не до того, чтобы дремать, сколько влезет. Сейчас же, в возрасте, который и представить себе трудно, засыпал дед Илья крепко, высыпался быстро, сны видел короткие, но яркие, а поднимался еще до первых солнечных лучей. Если не был занят домашними или какими еще заботами, присаживался к столу, подпирал бороду кулаками и смотрел в низкое окошко. Сплошная, шершавая, непроглядная по причине темноты Иваевская горка едва заметно и тревожно пошевеливалась, вздыхала туманом. А потом начинало происходить чудо: мрак протаивал, будто пролитые чернила постепенно впитывались в песок, и вот уже прямо перед стеклом возникала тоненькая веточка, которой мгновение назад совсем не было. Сразу после веточки появлялись звуки и запахи, словно кто-то невидимый поворачивал выключатель — вот скрипнул в чаще старый кедр, вот вторила ему задетая ветерком соседская калитка, вот пичуга проснулась — будто заново петь учится и пока еще стесняется концертировать в полный голос; вот тугой лесной дух толкнулся в лицо, сперва только хвойный, древний, звериный, потом к нему подмешивался запах йода с реки, затем уж и тонкие струйки прибегали — цветов и трав, молока и меда. Ну а потом этот кто-то выкручивал выключатель до конца, на максимальную мощность — и взрывалась тайга петушиным криком, коровьим мычанием, собачьим лаем, рыком тракторов и бензопил, ароматами навоза и солярки. На самой верхушке горки возникал пожар, сначала медленно, а затем быстрее и быстрее, опасно и радостно катился он кипящим валом по лапам елей вниз, к дому деда Ильи, и очень дед Илья этот момент любил, любил переживать его снова, робел и тревожился — а ну как сегодня по-другому выйдет? Но выходило всякий раз так, как надо, правильно и исконно, как и прошлым летом, как сотню и даже тысячу лет назад.

Сегодня все пошло наперекосяк. Во-первых, старика очень рассердил сон: он, молодой еще Илья, рыбалит на порогах, стоит на камнях, обдаваемый тучей брызг, от которых не спасает ни зюйдвестка, ни шитая на заказ брезентовая спецовка; то слева, то справа от Ильи осетры медленно, по-коровьи высовывают из воды морды, Илья неторопливо, степенно поворачивается к ним и стреляет из рогатки. Подбитые рыбины послушно плывут на мелководье, где и укладываются штабелями.

— Это что же?! — возмущался проснувшийся старик. — Это где же видано, чтобы на исетров с рогатками ходили?! Да разве ж исетры таки дураки, чтобы морды под рогатку подставлять?

Расстроенный, раздосадованный несправедливостью сна по отношению к рыбалке вообще и к осетрам в частности, дед Илья кое-как оделся и подсел к окну, но сосредоточиться не мог.

— Придумают же! — сердито качал он головой, от возмущения не примечая пока изменений — не мычали коровы, не лаяли собаки, не хлопали калитки, не перекрикивались соседи; изменений логичных и ожидаемых, но неприятных и незаметно, подсознательно раздражающих.

Раскачивался на лавке, маялся дед Илья, таращась в окно невидящим взглядом, затем не выдержал, стукнул кулаком по столу.

— Они бы ишшо показали, что я на медведя с рогаткой!!!

Кто такие, эти «они», которые сны показывают, дед Илья не знал, но в этот момент презирал и даже ненавидел их за недостоверность.

Будто откликнувшись на удар кулака, содрогнулась земля, дернуло занавески, закачался под потолком выцветший плафон люстры, в сенях свалилась с гвоздя сеть. И, самое удивительное, пронеслась за окном заполошно трепыхающаяся, пищащая тень. Дед Илья не то чтобы испугался, но вздрогнул от неожиданности, поднялся в недоумении.

— Енто что же деется? — спросил он у люстры и, не дождавшись внятного ответа, направился к дверям.

Нет, не взрыв его удивил — к сотрясанию почвы он был готов, потому как знал о надвигающейся на него войне. А вот летающие и по-птичьи пищащие под окнами тени — это из какой же оперы?

На высокой, недавно подправленной завалинке сидел перепуганный петух.

— Тьфу ты! — в сердцах махнул рукой дед Илья. — Я уж думал — космический Монарх пожаловал, а тут!.. — Он в нерешительности потоптался. — Ты чей же будешь, а? — Помолчал задумчиво, пошевелил усами. — Я так считаю, что енто Фроловы тебя забыли, потому как у Фроловых петухи завсега нарядные были. Ишь ты! Блестишь-то как!

Действительно, скатившийся с верхушек елей рассветный пожар ярко вспыхнул на петушиных перьях, отливающих медью и золотом с васильковыми прожилками.

— Ну, сиди, блести себе, — разрешил дед Илья. — А я, значит, раз ты меня все одно выманил из дому, пойду гляну, далече ли енто грохотало.

Иваевская горка, может, и не была высокой, и даже серьезным холмом не считалась, но видно с нее было далеко во все стороны. Обычно дед Илья, молодцевато расшвыривая сапогами остатные клочья тумана, добирался до вершины минут за пять, но сегодняшнее утро не задалось во всем. Петух позволением блестеть на завалинке не воспользовался, увязался за стариком, поминутно забегал вперед и путался под ногами.

— Натурально собачонка! — останавливаясь, изумлялся старик, обходил помеху и через пару шагов вновь останавливался. Петух и рад бы не мешаться, но птичьих ног не хватало придерживаться нужного темпа, а плестись в арьергарде он никак не желал.

В результате, на вершине горки дед Илья оказался только через полчаса — и тут снова громыхнуло. Капельки росы, блестевшие на кончике каждой сосновой иголки, брызнули в лицо, с гомоном вспорхнули перепуганные птахи, заметался в папоротниках петух.

Как известно, звук, свет и колебания почвы распространяются с разными скоростями, и потому, выбравшись на свободную от подлеска площадку, дед Илья застал гриб уже во всей чудовищной красе — грязно-дымным солнцем на ножке поднимался он над далеким горизонтом. Когда-то давным-давно старик оказался свидетелем испытания бомбы — тогда ядерный шампиньон был виден с двухсот километров, а в ста километрах от эпицентра, говорят, люди получили ожоги. Сейчас гриб был, похоже, дальше, но и мощность его была неизмеримо больше.

Старик досадливо покачал головой. Вчерашний тихий день подарил слабую надежду на то, что продолжения не последует. Почему бы и нет? Дошел Монарх до границ земли русской, подивился красоте бескрайних просторов — да и решил пощадить вековую тайгу, осетров в тихих заводях, покинутые деревеньки и города и, самое главное, людей, в панике пятящихся от приближающегося супостата. А вышло, что зряшной надежда оказалась.

Было, правда, непонятно — Монарх ли атомную бомбу взорвал, или это наши его атаковали. Говорили, что у Монарха все больше лазерное оружие, но кто знает? В любом случае, короткая передышка кончилась.

Отвернувшись от ядерного гриба, дед Илья обратил лицо на северо-запад, туда, куда отступала армия и эвакуировались мирные жители, посмотрел с тоскою над верхушками сосен и кедров, за деревню, за ширь реки, втянул шумно носом, шепнул в бороду:

— Отзовись!

И, уже не оглядываясь, принялся спускаться.

***

По причине хорошей погоды и отсутствия посторонних глаз «машинку» дед Илья решил собирать во дворе, на садовом столике, врытом в землю под старой осенней яблоней. Лазить в погреб за завернутыми в промасленные тряпицы частями пришлось трижды, и придется еще раз — уже потом, когда время подойдет, за льдом, все лето не тающем в «холодном» углу погреба.

Разложив на столе части, дед Илья каждую взял в руки, каждую придирчиво осмотрел, протер, почистил и смазал, где требовалось.

Петух все это время находился поблизости — то копался в земле в поисках червей, то взлетал на самый край стола и с интересом, склоняя голову то влево, то вправо, наблюдал за действиями старика.

— Натурально собачонка! — повторял дед Илья, неторопливо, вдумчиво прилаживая одну деталь к другой. — Раз уж ты со мною остался, надобно имя тебе дать. Потому как без имени — енто не дело.

Временами тишина образовывалась такая, какой отродясь в этих местах не бывало. Казалось бы, не такими уж и шумными были односельчане деда Ильи, а вот сейчас выяснилось, что звуков они производили много, и теперь ухо даже скучало по трескучести бензопил на лесосеке и моторок на реке, по гулу тракторов на вырубке и автомобилей на трассе, по свисту и гомону детворы, по скандальной речи склочной бабки Аксиньи и заливистому лаю соседского Верного. Даже птицы обморочно молчали после взрывов, даже пчеле какой-нибудь захудалой было невмоготу прожужжать над ухом.

Там, на юго-востоке, уже не громыхало, но дед Илья откуда-то знал, сердцем чуял, что Монарх невредим, что наступление продолжается, что еще день-другой — и встретятся они лицом к лицу...

— Я несколько главных вещей не спросил у Гриньки, — пробурчал дед Илья, то ли возвращаясь к прерванному разговору с фотографией фронтового дружка Захара, то ли к петуху обращаясь. — Перва главна вещь такая: что же, Монарх ентот космический, — он сам в атаку идет или со звезды за армией наблюдат? — Старик даже задрал голову, хотя звезд, понятное дело, в полдень видно не было. — Потому как со звезды — оно, конечно, удобней наблюдение вести. Все поле боя — как на ладони!

Щиток не хотел устанавливаться. Завершающий штрих — и вот ведь незадача! Уж и так дед Илья приноравливался, и эдак, и кулаком пристукивал, и снизу заглядывал — бесполезно.

— Друга главна вещь, — покряхтывая от усилий, раздельно продолжал он, — енто как выглядит Монарх. Потому как, ежельше он самолично в атаки ходит, мне его внешность знать обязательно надобно! Вот отсеку я фланги, внесу сумятицу, обращу в бегство — а как понять, который из них главный? Кого спрашивать-то буду? На каком языке? Мож, у него знак есть отличительный? Аль шрам какой?

Щиток, наконец, нашел положенное место, скользнул в пазы, защелкнулся. Заулыбавшись, дед Илья отстранился, с гордостью и удовольствием оглядел дело рук своих, притопнул на радостях, подмигнул петуху.

— Кирдык всему, говорю, точно!.. — Пожевал губами, почесал макушку. — Конечно, можно тебя Жар-птицей величать, но нельзя, потому как длинно. Можно Петей, но обратно нельзя, потому как какой же ты Петька, ежельше я не Чапай, хучь и с пулеметом? — Посмеявшись собственной шутке, старик посерьезнел. — И Флюгером звать не стану, потому как грубо и иностранно. А поскольку ты однозначно в собаки метишь, буду звать тебя Полканом — хучь и не собачье вообще-то имя, и не птичье уж точно, да кто ж упрекнет?

Петух Полкан и к обретенному имени, и к собранной «машинке» отнесся благосклонно.

— А пулемет я на горке поставлю. Как считашь? По-моему, хорошее место. Обратно же — позади село, дом. — Старик вытер тряпицей большущие ладони, оглянулся в сторону реки. — Это им было куды отступать. И ему есть куды — звезд много, улетай, никто не держит! А мы с тобою посередке, Полкан. И нам отсель двигаться никак нельзя. Некуда.

***

До самого вечера дед Илья был занят так, что совершенно забыл про скрипучую половицу в горнице. Вспомнив, поморщился с досадой, махнул рукой — потом, дескать, поправлю, после боя.

Руки-ноги гудели от усталости — приятной, трудовой, забытой уже. Сперва он предусмотрительно наполнил ключевой водой пузатый молочный бидон, отнес на Иваевскую горку. Отварил картошки, яиц, ополоснул добрый килограмм огурцов, начистил луку, упаковал все аккуратно в полиэтиленовые мешочки, отнес наверх второй ходкой, прикопал в тенечке. С фронта помнил, каково это — остаться без еды и питья, если противостояние затягивается. Потом вырыл невесть когда закопанный на огороде ящик с патронами — тяжелый, холера! Переживал за ленты — вдруг материя истлела? Но нет, обошлось. Оттащил на горку ящик, затем откатил туда же «машинку», установил прочно и удобно. Ребристый кожух «Максима» сиял на солнце так, будто не сто лет назад пулемет был сделан, а только вчера. Подумал-подумал — и отнес на всякий случай необъятный тулуп и еще более необъятную брезентовую рыбацкую спецовку: вдруг дождь начнется, или ночью наверху сидеть придется?

Всякий раз дед Илья ненадолго задерживался на вершине, стоял и смотрел. Нет, не в сторону Монарха — чего туда смотреть-то? И так ведь понятно, что близко уже. Глядел старик за реку, за тайгу, глядел с ожиданием, всякий раз шепотом уговаривая:

— Отзовись! Ответь! Откликнись!

Но, видимо, не дожидался, не слышал ответа, и потому спускался, сокрушенно качая головой. Полкан то сопровождал его, то оставался внизу по каким-то своим петушиным делам. Чудно ему, наверное, было разгуливать по совершенно пустому селению, беспрепятственно заходить на чужие огороды, влезать туда, куда раньше путь был заказан. Прошелся по покинутому селу и дед Илья, очень недоволен остался.

— Разве енто дело? — сердито вопрошал он, и незнакомые своей пустотой дома съеживались боязливо и стыдливо.

Дошел он и до реки, присел на берегу. Сейчас, перед закатом, Енисей был тихим и гладким — ну зеркало и зеркало! Гляделись в него высоченные осокори, вековой кедрач, и облака легонькие гляделись, и зардевшееся солнышко... Пока любовался отражениями, все вспоминал, как впервые познакомился с Евдокией Матвеевной. Много-много лет назад влетела в сельсовет молоденькая докторша, присланная из Красноярска, и принялась посреди собрания кричать на председателя — дескать, почему это у вас на лесосплаве работают люди с тяжелейшими фронтовыми ранениями? Она еще платок снять не успела, а смущенный Илья, который как раз и был тем самым фронтовиком с тяжелыми ранениями, сразу, по голосу понял — белобрысая. И ведь сколько раз он обещал себе не влюбляться — а тут пропал! Но терпел. Хоть он, может, и не таким терпеливым был, как нынче Гринька Колобоков, но держался. До тех пор, пока Евдокия Матвеевна несколько лет спустя сама вдруг не обратила на него внимание. И пришлось тогда Илье надолго покидать ставшее родным село, чтобы улеглось-успокоилось, чтобы не дошло до свадьбы... А когда вернулся — у Евдокии Матвеевны дети уже в школу пошли.

Теперь старику думалось — может, зря сбежал от любви-то? Кабы знал тогда про то, что Монарх такой появится — может, и не сбежал бы. Ведь совсем еще неизвестно, кто кого одолеет, и, может статься, та любовь последней была бы и осталась...

Вернувшись, дед Илья достал из сундука фронтовую гимнастерку, повертел в руках. Ветхая, вот-вот по швам разойдется — но все-таки форма, единственная оставшаяся из всех тех, в которых довелось ему повоевать на своем веку. Положил на лавку, чтобы утром впотьмах сподручнее искать было. Сдунул пыль с настольного зеркальца, подсел к нему с ножницами и обрезал «боярскую» бороду до «боевых» размеров — чтобы не мешалась завтра. Осмотрел себя придирчиво, подровнял с боков — красавец мужчина! И совсем еще не старый, кто бы что ни говорил! Евдокия Матвеевна осталась бы довольна... Незаметно подкравшийся Полкан одобрительно закококал.

— Ишь ты! — возмутился дед Илья. — Енто ты тут, что ли, ночевать навострился? А ну-ка, давай отседова! — Петух с интересом разглядывал зеркало и покидать помещение отказывался. — Слышь, Полкан, я тваво помета в избе не потерплю! Шарахаться за тобою по горнице мне не с руки, а вот кнут ременной у меня возле двери висит, он длинный: поперек спины тебе перетяну — лепешкой станешь. Сам понимашь — и тебе удовольствия мало, и мне, обратно, уборка. Так что думай.

Петух подумал и, видимо, решил, что уж ночь-то он как-нибудь потерпит. Взгромоздился на спинку стула в углу, нахохлился, приготовился спать. Укоризненно покачав головой, дед Илья выключил свет и, кряхтя, полез на полати. Устроившись, посопел, пощупал остриженную бороду, снова завозился, слезая. Щелкнул выключателем, подошел к раме, отделил фотокарточку Захара. Подумал — и отделил еще одну, на которой улыбалась молоденькая белобрысая докторша. Оба снимка аккуратно положил в нагрудный карман гимнастерки, застегнул потускневшую пуговку.

Вернулся на печку, укрылся стеганым одеялом, сказал в темный потолок:

— Ты, Полкан, наверно, тоже думашь, что я тут помирать остался. Ну, как там завтра сложится — енто пока непонятно. Но хочу довести до тваво сведения, что я тут остался жить. Вот так и учти себе.

***

Дед Илья глянул на наручные часы и полез с печки.

— Кибернетический ты петух, Полкан! — похвалил он орущую птицу. — Именно тогда закукарекал, когда просыпаться надобно. Не лопни от натуги — встал я уже, встал!

Погремев в сенях умывальником, старик надраил пуговицы гимнастерки, до блеска начистил сапоги, подпоясался ремнем, причесался. Осталось слазить в погреб за льдом для пулеметного кожуха. Как сохранить лед на горке, если вдруг Монарх на рассвете не пойдет в атаку, дед Илья не знал, а потому решил сразу не колоть на кусочки помельче и взять побольше, ведра два — может, тогда не весь успеет растаять.

В последний раз оглянувшись на село, старик шагнул на тропку — и едва не споткнулся.

— Обратно ты! — осерчал он. — Куды намылился? Ступай в дом! Я тебе там ларь с зерном открытым оставил — до весны хватит, ежели что! Ступай, тебе говорят!

Полкан наматывал круги, скакал по тропинке, ловко уворачиваясь от сапог и ведер, которыми старик пытался отогнать непонятливую птицу.

— Не позорь ты меня! — взмолился дед Илья. — Ну, будь ты и впрямь собакой или, там, конем верным — я бы обязательно тебя с собою взял! А так — ну представь: там космический Монарх прет дурниной, с лазерами и прочим атомом, а тут я на битву выхожу с петухом — здра-ааасьте! Стыдоба!

Петух, склонив голову и свесив гребень, задумался, но с тропинки не сошел.

— Холера тебя задери! — в отчаяньи вскричал старик. — Чичас же светать начнет, а я ишшо внизу торчу, с домашней птицей спорю! Тьфу на тебя, флюгер недоделанный, суп несваренный!

Попыхтев сердито, дед Илья успокоился, усмехнулся в усы:

— Ишь ты, что деется! Ну, тады так: посколь скорости у нас несогласованные — тебе раньше идти, а я уж после, погодя, а на вершине как раз и встренемся. Ясна задача? Начинай бежать.

И Полкан, будто и впрямь поняв, припустил вверх по тропке.

***

Когда дед Илья часть льда накрошил в кожух, а часть оставил в тенечке под елями, за спиною уже вовсю грохотало. Оглядываться старик не спешил — он по-прежнему всматривался в туманную дымку на северо-западе, по-прежнему молитвенно причитал:

— Отзовись! Откликнись, пора уже!

Не было ответа с той стороны.

Трещали внизу, за спиною, стволы, лязгал-скрежетал металл, подрагивала земля, и в ужасе тряслись лапы окружающих полянку елей. Старик знал, что сейчас, обернувшись, может увидеть Монарха — но пока не был готов посмотреть тому в лицо.

— Откликнись! — стонал Илья, но не было отклика.

Метался возле ног Полкан, масляно сверкал на солнце пулемет «Максим», и, похоже, не оставалось у старика другого выхода, кроме как устроить супостату «сплошную глобальную катастрофу» длинной очередью из смертоубийственной «машинки» — как, бывало, в Первую Мировую, и в Гражданскую, и в Отечественную...

Громоздкое и злое ухало и скрежетало уже совсем рядом, и медлить стало нельзя. Только раз глянул в сторону Монарха дед Илья — и сердце сжалось, подскочило к самому горлу, затрепыхалось: шел по тайге многолапый железный паук, шел внизу, под Иваевской горкой, но росту был такого, что казался выше старика, выше самой высокой ели, растущей на вершине. Левее из-за горизонта выползал второй, правее — третий...

— Ты лучше откликнись! — разозлившись, с угрозой крикнул старик за реку. — Это сколько же лишних лет я небо коптил, ожидаючи?! И что? И зачем?

Будто поняв важность момента, завопил Полкан, закукарекал во все петушиное горло — туда, туда, за реку, за тайгу...

Невесело усмехнувшись, дед Илья покачал головой.

— Ну, что, петушок — золотой гребешок? Игнорируют нас? Не горюй, сами как-нибудь управимся.

Старик лег на живот, поплевал на ладони, звякнул прицельной скобой, взялся за ручки, довернул ствол «машинки» — и вдруг наконец почувствовал, как первая, тоненькая и слабая струйка коснулась его распростертого тела, вошла в грудь...

Найдя путь, ринулись к нему соки земли русской, наливая силой щедро, до отказа, как в былые времена. Не видел Илья, да и не мог видеть, но твердо знал, что где-то точно так же сию минуту распрямляется спина Микулы, возвращается зоркость глаз Алеши, расправляются плечи Добрыни...

И началась потеха.

Пищевые отравления

Сизые клубы под потолком. Нет, те, что поближе к лампе, — в желтизну. А так — сизые. Струятся, роятся табачные дыминки, рисуют. Облачко в углу над шкафом только что догадалось, как изобразить пясть, запястье... Ладонь... И стыдно шевельнуться. Сижу, замер, дабы не обидеть облачко — пусть себе оформляется. Ребята, да не дышите вы! Не делайте таких глубоких затяжек... Распугаете.

— Я их с тех самых пор ненавижу! — жестко проговаривает Молчун.

Кого, мои облачка ненавидит? А. Нет.

Опрокидывает бутылку горлом вниз над стеклянными стаканами, распечатывает новую, доливает до полных. Курим. Молчим. Об ком молчим, ребята? Или вы знали того, по кому командир поминки справляет? Не чокаемся. Пьем.

— Все эти отравления, интоксикации... Я на них в восемнадцатом насмотрелся, в тот самый год, когда со Львом Самуилычем познакомился. За месяц до всеобщей мобилизации пошел добровольцем, да не на передовую попал, как мечталось, а во Внутренние Войска. А еще через месяц наш... хех!.. доблестный флот первые победы одержал. И кинули меня в отстойник на Гекате, в охрану лагеря военнопленных... Ну, чего ты уставился? Не ожидал, что командир твой карьеру бравого вояки обычным вертухаем начинал?

Не мне сказал, а ведь и я сижу, моргаю... Да только вертухай — это дело прошлое, удивительное не более, чем любая другая подробность из биографии майора. А вот то, что наш Молчун произнес зараз столько слов, — оно да, оно заслуживает удивления, внимания и уважения к объекту темы. Ты пей, командир. Пей и говори. Нескоро нам еще разок такое счастье улыбнется. Я даже про облачка свои забуду. Говори...

— Геката, она... сами знаете, планетка средневатая во всех отношениях. И климат не шепчет, и солдат не ропщет. Терпимо, когда других вариантов не дали. Опять же, пленные, усоминцы — поднадзорные не трудные. У них в Кодексе Чести солдата голубым по черному прописаны правила поведения после пленения: "Уважай победителя своего, дорожи собратом своим, не убей сочувствующего тебе". Стало быть, и не бузили, не пакостили. Для такой радости нам и своих придурков хватало. К примеру, был у нас один старлей по кличке Фуфел... Ну, да не о нем речь. В феврале усоминцев не более двух сотен набиралось. Три барака, шесть дорожек. К апрелю все резервные бараки заняли, в июне новые пришлось отстраивать. Для них прогулки отменили, для нас — увольнительные. А пополнения не шлют. Уже три с полтиной тыщи рыл рядовых да полтыщи единиц офицерья среднего пошиба — их. А нас — как было полтораста, так и сохранилось для истории. Тут мы заволновались. Средневатый климат — оно, конечно, где-то даже очень. Опять же, взрывы не слышны. Но спать-то хочется иногда! А как тут спать, ежели периметр оголен, не говоря уже об охране бараков?

В общем, сняли нашего полкана по нашей же наводке. Прислали другого, красивого и гордого собой. После героического ранения в каком-то бою местного значения излечился — и туда же, во Внутренние. Ох, как он все наладил! И тебе контингент штатный полностью укомплектован, и крупа не прогорклая, и смена объекта еженедельно, дабы глаз не замыливался — барак, периметр, кухня... Увольнительные подмахивал целым списком, артистов с концертами приглашал. И очень любил готовить разные изысканные блюда. Не то, что гурманом, там, был или стряпней наших кашеваров недоволен оставался — нет! Ему сам процесс нравился. Мы поначалу ржали за его спиной, потом привыкли. Ну, бзик у мужика, пунктик кулинарный. Хобби. Заходил, бывало, на кухню воскресным вечерком, шарил по закромам, отодвигал поваров в сторону и начинал звенеть посудой... А потом угощал тех, кто под руку попадал — дежурных, офицеров, солдат, сменившихся с вахты. Сам-то почти не ел, смотрел и ждал похвал. Мне тоже пару раз довелось попробовать те блюда. Названия, помню, такие были: паэлья с перцем и кукурузой, яблочный чатни с имбирем и осетрина "Орли" с соусом "Шартрез", только вместо осетрины была гекатская рыбешка-шестиног. Если честно, вкуса паэльи я не разобрал — голодный был, целиком сожрал, почти не разжевывая. От имбиря захотелось блевать, а шестиног без всяких соусов на костерке приятнее выходит. Но все хвалили, и я хвалил. Причмокивал, глаза закатывал. А вы как думали? Дипломатия. Правда, тогда я таких длинных слов не знал, у меня и короткие-то с трудом меж собой связывались. Ну, а если диалог не складывался, я другие аргументы в ход пускал — фингалообразующие. Но на то, чтобы при случае полизывать своих офицеров, мозгов у меня хватало. Один лишь Фуфел полкану постоянно советы дурацкие давал — типа, недосол, пересол. Ну, дак и был в результате отлучен от командирского стола.

Н-да, такой вот прибабах... Думаю, за всю жизнь он столько приготовил, что мне за остаток своей и не съесть. Да только надоело ему, видно, повторяться. Опять же, кулинарные книги с рецептами — не бесконечны, и в продуктах разнообразных мы как-никак ограничены были — не Земля тебе. А раз не все ингредиенты достать можно, то и не каждое блюдо приготовишь. В общем... Кто-нибудь, налейте мне... Помянем!..

Усоминцы питались, естественно, отдельно. Рацион у них хоть и был победнее нашего, а все ж. "Красный крест" постарался. Вот ведь штука какая интересная — года войны не прошло, адмиралы да политики меж собой никак договориться не могут, а общественных межпланетных организаций развелось, как грязи. Одна из них — Общество Лояльного Отношения к военнопленным. Разъезжали всякие представители с ревизиями по отстойникам, проверяли, как мы обращаемся с нашими поднадзорными, в каких условиях они содержатся, что жрут и так далее. А органы пищеварения у нас с усоминцами практически идентичны. Подумаешь, лишних полметра кишок! Достаточно добавить в рацион какой-то не то фермент, не то антацид, не то еще какую хрень в виде порошка, и любая наша баланда усоминцев вполне устроит. Так вот эти... хех!.. "лояльные" откопали где-то, что порошок плохо сказывается на их сердечно-сосудистой системе. Дескать, не сразу, а вот лет через десять даст о себе знать. Лично мне тогда было глубоко плевать, что с ними станется. Война столько не продлится. И ведь еще вопрос, заботятся ли там о наших пленных солдатах. Похоже, не один я так думал. Но в ход пошли всяческие петиции, воззвания, ноты протеста, подключился "Красный крест". Добились того, что всю провизию с захваченных кораблей нашему флоту надлежало теперь переправлять в тыл и распределять по лагерям. Когда же боевые действия немного стихали, меж двух армад принимались сновать транспортники с белыми позиционными огнями. Груз, понятное дело, — медикаменты и провиант.

И вот тут штурмовикам удалось взять на абордаж флагман Четвертой Усоминской армии. Командовал ею не кто-нибудь, а ксар Рубо — что-то типа маршала или адмирала флота в переводе на наши чины. А по жизни — наследный принц одной из сверхдержав. Ну, да не о нем речь. Главное — к чему я и завел весь этот рассказ — то, что в холодильниках флагманского камбуза хранился приличный запас кши, "ледовых червей". Для тех, кто не знает: кши — блюдо королевское, простым усоминцам недоступное ввиду бешеной дороговизны. Бешеной! На это есть две причины. Во-первых, "ледовый червь" — существо редкое и смертельно ядовитое. Ну, а вторая причина следует из первой — приготовить кши так, чтобы не отравить гурмана, может лишь повар высочайшей категории. Да-да, сейчас вы вспомните земную рыбу-собаку, лепешки из корня маниоки и отвар из мухоморов. Дескать, ничего удивительного, у нас тоже и блюда такие имеются, и повара — не хуже. Все так, но... Наш полкан не заканчивал кулинарных академий, не получал лицензий на приготовление кши. Зато продукта сего получил целый контейнер. Видно, какой-то олух из "лояльных" решил, что таким образом облагодетельствует несчастных пленных. Когда, мол, бедным солдатикам еще удастся дворянских кушаний отведать?

И началось... Некоторое время я знать ничего не знал. Кто бы мне докладывал? Потом Фуфел болтнул — дескать, намедни мертвяка усоминского из полковничьего кабинета вытаскивали. Через пару дней — снова. Да мне-то было параллельно, что они мрут; интересно стало, почему в кабинете? Пытает он их там? Истязает? Опыты проводит? Или они сами... того... харакири... Затем краем уха зацепил разговор двух рядовых из последнего пополнения, что в ночь "на бараки" заступали — типа, нынче полковник опять инопланетчика на ужин ждет. Да... Так и повелось называть. Еще лет пять-семь даже в других частях говаривали: "пригласить на ужин". Знать, откуда пошло изречение, может, и не знали, но смысл был всем понятен: посылают тебя на дело гиблое.

А в сентябре, в самом его начале, и мне дали задание привести из восемнадцатого барака "достойного отведать кши". Я, придурок, не связываю задание со смертями, иду, спрашиваю весело: "Кто тут самый героический ублюдок? Кто заслужил червяков в глотку?" А ответом мне — тишина. То есть, на своем-то, усоминском, шепчутся, а на лингве, которую я хоть через слово понимал, — молчок. "Ну, — говорю, — тогда я в девятнадцатый пойду, там желающих, наверное, побольше будет." И тут один кричит: "Не-ет!" Не на лингве, а по-русски. И — ко мне. Я удивился, конечно, что голосования не случилось, но кворум... или как там его?.. опять молчит, так что увел я кси Бесохо со спокойной душой.

По дороге познакомились. От него-то я и узнал, что "ледовый червь" ядовит. И про название выяснил. Оказывается, он так именуется из-за того же, из-за чего на Земле его троюродный брат — дождевым: проходит ливень — и выползают на поверхность отвратительные розовые шнурки. Не потому, что дождь любят, а потому, что от обилия воды в почве им нечем дышать. А кши, соответственно, выбираются наружу после первых заморозков, когда грунт становится твердым, и на лужах образуются корочки льда. Ищут себе местечко порыхлее, потеплее, но и в лютую стужу не подыхают, могут запросто превратиться в сосульку, а в ближайшую оттепель оттаять и двинуть дальше по своим делам. После морозов-то их и ловят. Хотя — почему ловят? Собирают ледышки — и в холодильник. А по-другому — никак. Пока тепло, червь любое прикосновение воспринимает как агрессию, отравляющее вещество из особого канальца впрыскивается в мышечную ткань и выделяется из пор по всей поверхности тела кши. Получается эдакая насквозь пропитанная ядом сарделька размером с мое предплечье, которая благополучно уползает с места нападения, отлеживается на глубине, выводит из тканей токсины — и все. А вот для человека, будь то усоминец или землянин, до защищающейся твари опасно даже дотрагиваться, поскольку яд проникает и через кожу, а антидота не существует. Нет возможности ни усыпить червя, ни парализовать его нервную систему так, чтобы удалить ту особую железу. Нельзя срезать или отколоть с "сосульки" лакомые кусочки, потому что железа — длинна и извилиста, и если ее повредить, даже микроскопической дозы содержимого канальца, попавшей в пищу, будет достаточно для того, чтобы вызвать у человека все тридцать три удовольствия: понос, рвоту, судороги, кому, смерть... Высшим пилотажем поварского искусства является умение уловить в процессе разморозки червя тот момент, когда часть внутренних органов уже оттаяла, но реакции на внешнее раздражение еще не восстановлены. Тогда кулинар нащупывает через ротовую полость железу и аккуратно вытягивает ее. Мгновением раньше — и хрупкая от холода ниточка оборвется, мгновением позже — сработают рефлексы.

Уже перед входом в служебные помещения лагеря я спросил кси Бесохо, на кой черт им сдался этот червь? Чего ради всякие бояре-дворяне рискуют своим здоровьем и жизнью? Типа, выпендреж? Я не специалист по мимике усоминцев, но тут я точно уверен: физиономия конвоируемого стала восторженно-дебильной. "Вкус у этого блюда — божественный! — ответил он. — Попробовать кши — предел мечтаний." Ну-ну, думаю. Попробовать — и сдохнуть. Мечта идиота. Неужели вся их раса такова? "Ладно, — говорю, — после ужина расскажешь, чего там такого божественного."

К сожалению, в тот вечер мне дали другое задание, так что обратно кси Бесохо отводил кто-то еще. Я так думал.

Дней шесть-семь прошло, а у меня будто заноза внутри сидит. Не дает покоя "божественный вкус" кши. На что он похож? С чем его сравнить можно? С осетриной "Орли"? С устрицами какими-нибудь? С малиновым вареньем? С жареной картошкой? Не утерпел — дождался увольнительной и отправился в восемнадцатый барак. В "предбаннике" на вахте — знакомые ребята. Вылупились на меня, как на идиота. На их веку никто еще не навещал усоминца. Проверили по списку проживающих в бараке — нет такого. Думаю, может, неверно тогда расслышал? Сам пробежал глазами имена — ничего похожего. "Ну, был же! — говорю. — Неделю назад был!" "Извини, брат, — отвечают, — мы на смену только на этой неделе заступили. Может, его в другой барак перевели? Или приболел чувак, в госпитале валяется." Пошел в госпиталь. Рта раскрыть не успел, а тут какой-то шухер начался — медперсонал забегал, все нервные. Да... И вкатывают носилки, а на них заключенный корчится. Пена на губах, кровь из носа хлещет, потный весь, воняет... И орет беззвучно. То есть, рот раззявил на выдохе, а крик не идет. Торможу какого-то фельдшера, спрашиваю: "Чего это с ним?" А тот глазами только вращает, и не поймешь, то ли страшно ему, то ли сам не знает. Думаю, вдруг инфекция какая заразнючая, эпидемия? Плюнул я на это дело, убрался оттуда.

Потом я еще несколько раз, заслышав вопли, выскакивал то из казармы, то из столовой — и натыкался на агонизирующих усоминцев. Не поверите, один при мне даже брюхо себе ногтями вспорол, так у него внутри все горело. Только тогда у меня в голове два и два складываться начали. Получается, новый начальник лагеря таким образом тренируется в приготовлении инопланетных блюд? У него ни хрена не выходит, а он все продолжает? Нет, я, конечно, тоже патриот, и всякое такое... Но пленные-то чем провинились? Лишь тем, что выполняли приказ еще до того, как стали пленными? Ну, тогда это — садизм, самый натуральный. Задумался я, можно ли назвать садистом человека — героическую личность, между прочим, — если он так рьяно о своих солдатиках заботится? Да и ненависть его направлена исключительно на врагов — он против них сражался, они убивали друзей, они и его ранили. На передовой война для полкана нашего закончилась, так он ее здесь продолжает. Выходит, это своего рода месть, но никак не садизм. Да или нет? Мне нужно было с кем-нибудь посоветоваться, сомнения свои разрешить. Я уже упоминал, что особой общительностью не отличался, так что закадычных друзей у меня на Гекате не было. А просто сослуживцу душу изливать не очень-то и хотелось. Да и проверить кое-что не мешало. Например, действительно ли все, кого полковник приглашал на ужин, скончались?

Просмотрел график дежурств, выбрал более или менее подходящего знакомого "на бараках", потащился через весь лагерь. Сделал вид, что мимо проходил, сигаретку решил стрельнуть. Сидим в "предбаннике", курим, я все думаю, с какой стороны мне к интересующему вопросу подобраться. Открывается дверь, входит усоминец, здоровается с нами с эдакой сдержанной почтительностью и — в барак. Осанка, жесты манерные... В общем, чую, непростой кекс. "Кто такой?" — спрашиваю у дежурного. Он мне: "Ты че? Это ж ксар Рубо! Его со всем флагманским офицерьем пару дней назад сюда определили." Я удивился: "Флагман же больше месяца назад захватили!" Мой знакомый смеется: "Ну, а ты как думал? Их сначала по нашим штабам мотали, допросы, там, вербовка, стратегические планы. А как не нужны стали — на Гекату." Продолжаю удивляться: "А чего не в офицерский барак?" "Да в офицерский, — отвечает, — только он отказался и от удобств, и от дополнительного пайка. Типа, благородный рыцарь. Типа, хочет быть в тех же условиях, что и его солдатня. Единственная привилегия — ему, как особе королевских кровей, разрешено шляться, где захочется. Вот он и шастает по баракам, беседы с рядовыми проводит." А я уже и сам слышу, как внутри основного помещения кто-то речь толкает на грамотной лингве. Почему не на усоминском? Не знаю. Тогда я решил, что у них на Усоме не один язык, а несколько, вот он и рассказывает так, чтобы сразу все понимали. Теперь думаю — может, он и для нас старался? Потому что правильные вещи говорил, и фразы такие... простые, доступные и... О чем? О чести, о долге перед Родиной, о взаимовыручке, о любви... Да я не помню уже дословно. А только после такой речи я усоминцев зауважал. И принца этого, и тех, кто Кодекс Чести придумал, и вообще... Ведь подумать — а чего мы воюем-то? Что мне, к примеру, с кси Бесохо год назад было делить? Да ну, прописные истины сейчас излагаю, но как по-другому скажешь? Обидно, что гибнут хорошие парни, что вот такие благородные люди попадают в отстойники.

Ушел я обратно в казарму под впечатлением от услышанного и навеянного, начисто забыв о вопросе, который собирался задать сослуживцу.

А на следующее утро вновь пересекся с Рубо. Передали мне, что полкан наш вызывает меня к себе. Сижу в приемной, жду, когда он освободится, а из кабинета знакомый голос доносится: "...это надо прекратить! Я вас предупреждаю — если нам вновь поступит приглашение, ужинать приду я!" И с ужасом слышу спокойный такой ответ: "Легко!" Вот так вот...

Собственно, зачем меня вызывал полковник... К нам прилетал очередной инспектор. Не из "лояльных", а "человрек", как мы их называли, то есть — челядь отдела внутренних расследований. Его нужно было сопровождать по лагерю, показывать все, помогать бумажки, там, разные искать, приносить-уносить, кофе-бутерброды... Ну, и, разумеется, докладывать начальству о том, куда проверяющий нос сует.

Так я и познакомился со Львом Самуилычем. Не было у меня тогда какого-то особенного чутья на людей, но этот мне сразу понравился. Не так, как накануне ксар Рубо, и по другим причинам. Хотя... В нем тоже не было высокомерия или брезгливости по отношению к нижним чинам. Он сходу предложил называть себя по имени и отчеству, без всяких званий и должностей. Поговорил со мною о службе в лагере, о развлечениях здешних. Спросил о семье, о планах на будущее, о том, чем бы я занимался сейчас, если бы войны не было. Короче, душевно так побеседовал. Я понимал, что это, наверное, давно отработанный трюк. Их, "человреков", небось, специально обучают располагать к себе мне подобных, входить в доверие, давить на эмоции. Такому чурбану, каким был я, да еще и в альтернативу стройным фразам мычащему и пыхтящему, любое проявление внимания к личным проблемам и переживаниям гораздо приятнее, нежели кошке слово доброе. Согласен, состоялся психологический подкуп. Да только я, как тот ребенок, многих вещей не знал или не понимал, а лесть и фальшь — за версту чуял. Не лицемерил инспектор, когда приватные вопросы задавал, ему и впрямь интересно было.

— Полковника вашего я уже порасспросил о всяком-разном, — признался мне Лев Самуилыч за обедом, — но вот одна тема для меня так и осталась нераскрытой. Признаюсь честно: меня направили сюда после того, как в информационной базе нашего ведомства появилась статистика смертности на Гекате. У тебя есть что сказать мне по этому поводу?

Я поперхнулся. В медлительности и неоформленности речи есть одно скрытое преимущество — пока ты выдавливаешь все эти "ы-ыы" да "хмм", тебя никто не заподозрит в том, что параллельно ты пытаешься лихорадочно соображать. Что мне ответить инспектору? Что он имеет в виду?

— Ну дак... ага, мрут помаленьку...

Лев Самуилыч поморщился.

— Знаю, что мрут. Всегда так было. Несчастные случаи, убийства, бытовые травмы, вирусные инфекции, обострение хронических заболеваний, пищевые и иные отравления, суицид, старость — вот далеко не полный перечень причин. По каждой из них ведется статистика, давным-давно расcчитаны коэффициенты и процентные соотношения. Если вдруг один из показателей начинает превышать допустимое значение, пытаются разобраться, в следствие чего это произошло. Общая смертность среди заключенных в вашем лагере составляла порядка двух процентов за неполный год. Всего что-то около ста человек. В среднем — десять-одиннадцать в месяц. Так было до сентября. И вдруг — чудовищный скачок! Конечно, чудовищный — это сильно сказано, на передовой народу гибнет в сотни, тысячи раз больше! Но в том-то и дело, что здесь не передовая. Я бы еще понял, если бы вверх поползло количество самоубийств — неприятие условий заточения, безысходность, отчаяние, вызванное отступлением усоминских войск. Также был бы объясним рост показателей в связи с эпидемией. Даже череда бытовых травм меня менее удивила бы. Но! Речь-то идет об отравлениях! Если за весь период существования лагеря их было всего девять, то в сентябре-октябре — двадцать семь!

Я ахнул. Двадцать семь! Господи, я даже представить себе такого не мог! Да, полкан, не на шутку ты разошелся...

— Итак, — продолжал инспектор, — есть у тебя объяснение сему факту?

Есть, конечно, есть.

— А что вам ответил полковник? — нарушая субординацию, спросил я.

— А полковник развел руками. Первая версия, которая ему пришла на ум, — некачественность продуктов. Предложил посильную помощь в экспертизе.

Вот гнида! Эдак он еще и на поваров все спихнет! Дескать, разгильдяйство или саботаж.

— Короче, — закончил Лев Самуилыч, поднимаясь из-за стола, — сейчас принесут выписку из реестра смертей за последние два месяца с результатами вскрытия, а ты мне раздобудь меню усоминской столовой за тот же период. Ежели у них архива как такового нет, собери всех кашеваров, пусть напрягают память и пишут от руки. Лады?

Шел я в столовую и думал, как мне поступить. Выложить инспектору про кши и любовь полковника к кулинарии? Неправдоподобно, а доказательств у меня нет. Да и "дятлом" быть не хотелось. Если инспектор уедет ни с чем — ничего не поменяется. А вот если снимут полкана, мне здесь туго придется. Свои же зачморят. Подумаешь — три десятка инопланетчиков! Солдат, между прочим, не мирных граждан. Врагов. За концерты и увольнительные ему многое простят. Мне — нет. Так что пусть кто-нибудь другой "стучит"... Очень некстати вспомнились лица кси Бесохо и ксар Рубо, и захотелось выть.

Архив обнаружился сразу же, через полчаса я вновь сидел напротив Льва Самуилыча и старательно прятал взгляд. Он изучал распечатки и методично тыкал кнопочки своего карманного компьютера.

— Смотри, какая интересная петрушка получается! — откинулся он на спинку кресла. — Умерли ребята в разные дни, но примерно в одно время. Кушали, судя по меню и результатам вскрытия, разные блюда, но причиной отравления у всех являются тетродотоксин и титин. О чем это говорит? Думай-думай-думай! Ну?

— Им чего-то подсыпали в еду?

— Ну, я не стал бы так... Хотя это — одна из версий. Другая — наркотики. Тетродотоксин в малых дозах вызывает галлюцинации и чувство эйфории. Мог наркотик попасть на территорию лагеря? Мог. Вопрос — как? Есть вероятность, что усоминцы его сами втихаря изготавливают. Из чего? Будем посмотреть. Возможно также, что тетродотоксин проносят в зону солдаты, побывавшие в увольнении. Зачем? Что такого в состоянии предложить им пленные взамен на отраву?

Я только пожимал плечами. Жалко мне его было. Он умный, он вон о каких вещах размышляет, а ведь по ложному следу идет. И я догадывался, из-за чего. Начальник лагеря — либо заранее, либо узнав о проверке — подстраховался: подчистил заключения о смерти, припугнул или купил патологоанатомов. Иначе почему при вскрытии трупов в их желудках не были обнаружены кусочки "ледовых червей"? Не распознали? Смешно! А может, я все себе придумал? Может, полковник никаких кши не готовил, а просто травил бедолаг всякими титинами-токсинами? Но травил же! Интересно, как скоро инспектор узнает о "приглашениях на ужин"? Да и узнает ли вообще? Если додумается переговорить с усоминцами... И то — не факт. Кто ж знает, что им Кодекс Чести в этих случаях велит? Как начнут играть в молчанку... А они могут, раз для них отведать кши — высшее блаженство, пусть даже смертельно опасное. Ведь, похоже, никого волоком в кабинет не тащили, всегда доброволец находился. Конвоиров тоже расспрашивать бесполезно, они будут думать, как и я. Надеяться на то, что среди них найдется кто-то либо очень честный, либо очень гнилой, мне не приходилось. А на что же надеяться Льву Самуилычу?

Так мы и просидели до темноты. Он — строя версии, я — корчась от собственной бесхарактерности. А потом полковник пригласил инспектора разделить с ним трапезу. Меня аж холодный пот прошиб, но затем я услышал, что собственноручно приготовленные в честь гостя блюда имеют вполне земные названия, и немного успокоился. В самом деле, не такой же придурок наш полкан, чтобы травить официального представителя?

Рапорт о прошедшем дне я сдал уже после отбоя. Скрывать мне было нечего, кроме своих мыслей и догадок. Но про них меня никто и не спрашивал, ведь правда? Единственное, чем поинтересовался старлей, которому было поручено меня курировать:

— И как тебе хорват?

— Кто? — удивился я.

— Ну, "человрек". Чего лупишься? Самуилович — это хорватская фамилия.

— Сам ты, Фуфел, хорват! — почему-то обиделся я. — Наш он, русский. Самуилович — отчество. Зовут его Львом, а лев — это название животного на русском языке.

— Да? Странно... А фамилия у него тогда какая?

— Росман. Что в переводе означает "российский мужчина". Понял?

Утром инспектор выглядел так, будто не спал всю ночь. Впрочем, скорее всего, так оно и было. И сходу ошарашил меня заявлением:

— По всем признакам, здесь не обошлось без кши!

Хоть стой, хоть падай. Дальше что?

— Тебе придется снова посетить усоминскую столовую, только на сей раз — вместе со мной. Покажешь дорогу.

На кухне он долго просматривал накладные документы на хранящийся провиант, в конце концов, задал вопрос смятенному старшему по пищеблоку:

— В документах указано, что в восьмом морозильном отсеке должен храниться продукт под названием "ледовый червь". Это верно?

— Так точно, господин майор! — клацая зубами, прокричал дежурный.

— Вам известно, что этот продукт крайне опасен?

— Так точно! Червь — он очень ядовитый!

— Спасибо, я знаю. Готовились ли в последнее время из него какие-либо блюда, отвары?

— Никак нет! В накладной было бы отмечено!

— Вынимался ли контейнер из морозильной камеры?

— Никак нет, господин майор!

— Размораживался ли восьмой отсек?

— Никак...

— Кто имеет доступ к отсеку?

— Да все, кто работает на кухне, только...

— Что?

— Незачем нам это, господин майор! Среди наших поваров нет мастеров такого уровня, чтобы приготовить кши по всем правилам.

— Но попробовать-то можно, не так ли?

— Никак нет! — дежурный почти плакал.

— Предъявите контейнер!

Отвели нас в холодильник, открыли контейнер, показали его содержимое. Обложенные кусками льда, в нем находились отвратительного вида белесые кольчатые веретена, похожие на гигантских опарышей.

— Взвешивать нет смысла... — пробормотал инспектор и вышел из камеры так быстро, что догнать его я смог только на выходе из столовой.

Смысл последней фразы стал понятен на обратной дороге. Стал понятен, хех! Куда мне! Лев Самуилыч объяснил. Контейнер с кши был доставлен, как и все остальные, с указанием массы нетто, а не количества штук. Злоумышленник, имевший доступ к холодильнику, мог вынимать червя и заменять его подходящей по весу ледышкой. Сколько их там было изначально? Сто? Двести? Двести двадцать семь?

— Почему же вы не опечатали контейнер? — спросил я.

— А зачем? Тот, кого кши действительно интересует, уже припрятал себе запас. Остатки этой мерзости я все равно потом изыму. А сейчас гораздо важнее определить того, кто так целеустремленно экспериментирует.

В кабинете, выделенном инспектору под офис, мы занялись выискиванием по базе нашего отстойника пленных, так или иначе связанных с поварским искусством. Мне было до слез стыдно, но я продолжал молчать. Ближе к обеду среди пяти тысяч заключенных нашлись три усоминца, которые могли приготовить кши. Могли бы. Один из них умер самым первым в том злополучном августе, когда пищевые отравления еще не влияли на общую статистику. Двое других прибыли на Гекату последним этапом несколько дней назад. Флагманский кок и личный повар ксар Рубо.

— Получается, никто не мог? — давясь словами, проговорил я.

— Почему же? — усмехнулся Лев Самуилыч. — Помимо профессионалов, есть еще и любители. Вот полковник ваш, к примеру. Бо-ольшой любитель. Ладно, парень! Думай-думай-думай! Ну? Что ты знаешь такого, о чем не хочешь мне сказать? Чего ты боишься?

Молчал я, позорно молчал. И тогда инспектор стал говорить за меня:

— Ты знаешь, что кши готовил полковник, так? Но признаться не можешь. Почему? Потому, что он всех вас подкупил. Потому, что сожрут сослуживцы. А если я предложу тебе улететь? Побудешь какое-то время моим адъютантом, тебе уже не привыкать. Покатаешься со мной, подучишься, затем поступишь в школу офицеров. А? Не век же прозябать на Гекате? А парень ты умный, я по глазам вижу. Далеко пойти можешь. Ну? Нет? Значит, не только в этом дело. В чем же? Доказательства? Ага! Они, родимые. Полковник же все следы замел! Червей размораживал, наверняка, в гордом одиночестве, усоминцев потчевал тет-а-тет, конвоиров моментально менял. Мотивов нет, улики косвенные... Да, парень, я тебя понимаю! Но и ты пойми, что это — мразь, и мразь должна понести наказание! Думаешь, раз они — не земляне, так и жалеть их нечего? Парень, война скоро закончится, стороны начнут приносить друг другу извинения и памятные подарки. Как ты жить-то будешь?

Ну, вот откуда он все это знал про меня?

— И еще. Ты считаешь, его остановило бы то, что ты — землянин? Ты ошибаешься. Два года назад, находясь на родной планете, полковник твой накормил товарища фугу. Знаешь, что это? Рыба-собака, рыба-шар. Тетродотоксина в ней чуть меньше, чем в кши, и готовить фугу ничуть не проще. Помер товарищ-то! Только тогда дело замяли, потому как очень многие умирают, попробовав это блюдо... Отмазка у него была на пять баллов: якобы, и не подозревал, что не обычным суши угощает. Ну? Он же фанатик, маньяк! Не из тех, что людей убивать любят, а из тех, что не гнушаются этим ради достижения собственной цели. А цель у него какая, а? Высшая? Благородная? Не-ет, братец! Он не врагам мстит, он творит очередной кулинарный шедевр. И я собираюсь его за это наказать. Я могу вызывать на допросы всех охранников и соседей погибших по баракам. У меня свои методы пыток, так что хоть одного из них я дожму, будь спокоен. Но на это уйдет много времени... Ты мне поможешь?

— Как? — хрипло каркнул я. Кружилась голова, с дыханием что-то не ладилось. "Психолог чертов! — подумалось мне. — Дожал таки!"

— А вот это ты мне скажи! Во-первых, все, что знаешь. Во-вторых, о чем слышал и догадываешься. В-третьих, про его слабые места.

— Так ведь... это... вы сами сказали, что он фанатик. Поймайте его с поличным.

— Он, конечно, маньяк, но очень осторожный. Пока я здесь, он не проколется.

— Значит, нужно поставить его в такие условия, когда он не сможет отказаться от... этого... от соблазна.

"Человрек" смотрел на меня с неподдельным интересом.

— Ты ведь что-то конкретное имеешь в виду? — после паузы спросил он. — Колись!

— Предложите через ксар Рубо устроить соревнование... конкурс...

"Боже мой! Что я несу? — вертелось в голове. — Откуда я это взял?"

— Соревнование? — задумчиво протянул Лев Самуилыч. — "Ринг за колючей проволокой"... Ай, молодца!

Какой ринг? Какая проволока? Я уже ничего не соображал...

— Сделаем так... Полковник ждет меня к обеду — опять, наверное, чего-то наваял, тварь. А мы устроим так, что он сам сюда пожалует. Кому нужно подать заявку, чтобы ко мне прислали ксар Рубо и его повара?..

Полчаса спустя, когда наследный принц уже подтвердил теорию инспектора и мои догадки, когда совместный план уже был разработан, раздался вызов коммуникатора. До обеда еще оставалось время, но полкану, небось, сразу же доложили о встрече проверяющего с усоминцами, и он занервничал.

— Нет, господин полковник, — бархатно отвечал в трубку майор Росман, — я не смогу присоединиться. Ко мне только что доставили кесе Сапхо, это один из лучших усоминских поваров. Он консультирует меня по достаточно серьезному вопросу... Да-да, всплыла кое-какая информация, я ее прорабатываю... Нет, переводчик нам не нужен, ксар Рубо любезно согласился взять на себя эту роль. Хотите поприсутствовать? Ждем!

Он примчался через три минуты в компании вооруженных молодцев. Ужели сбрендил настолько, что решил положить всех свидетелей? Я бы не удивился. Но непринужденная обстановка в кабинете его если и не успокоила, то заметно расслабила.

— Поздравляю вас, полковник! — торжественно произнес инспектор. — Моя миссия на Гекате завершена, завтра я вас покидаю. Разгадка тайны пищевых отравлений оказалась наредкость банальной. Поначалу я грешил на то, что кто-то балуется экспериментами с кши, но четверть часа назад выяснилось, что аналогичный яд в микроскопических дозах содержится и в зернах тла. На Усоме кашу из этой крупы варят исключительно по национальным праздникам, так что концентрация тетродотоксина, попадающая в организм, абсолютно неопасна. Здесь же, в лагере, данная каша — едва ли не повседневное блюдо, а яд имеет тенденцию к накапливанию во внутренних органах. Это в результате и вызвало эпидемию отравлений. Я проверил рацион, рекомендованный "Красным крестом". Там нет никаких упоминаний об опасности чрезмерного употребления тла. Так что никаких претензий к гарнизону Внутренних Войск на Гекате в целом и к поварам в частности у нас нет и быть не может. Только специалист такого уровня, как кесе Сапхо, мог бы предотвратить сей неприятный инцидент, но его в вашем распоряжении не было. Осталось уладить пару нюансов. Во-первых, я, конечно же, конфискую кши. Не дай бог, кто-нибудь решит поиграться со смертью! Во-вторых, мы с кесе Сапхо должны разработать новый рацион питания усоминцев. После этого мы с вами подпишем все необходимые бумаги, и я исчезну.

В начале монолога Льва Самуилыча полковник с едва скрываемой ненавистью смотрел на ксар Рубо, потом его подозрительный взгляд переместился на личного повара принца, затем — на меня, но был он уже вопросительным. В той же последовательности мы кивали в ответ на эти взгляды. Начальник лагеря несколько секунд молчал. Не верил? Искал подвох? Наконец, он шумно выдохнул и сказал:

— Я рад, что все прояснилось. Честное слово, эти смерти лежали на мне таким грузом, будто я сам был в них виноват.

Принц вздрогнул, майор Росман взорвался безудержным хохотом, а я едва сдержал позыв вцепиться лицемеру в глотку. Окажись мой недавний стресс чуть-чуть сильнее, одному из нас двоих пришел бы конец.

— Ох, рассмешили! — всхлипывал инспектор. — Нельзя все так близко принимать к сердцу! Тем более, что... — Тут он понизил голос и покосился в сторону ксар Рубо. — Ну, да ладно... Предлагаю это отметить! Господин полковник, позволите в последний раз воспользоваться вашим гостеприимством? Вряд ли мне когда-нибудь еще доведется встретиться с кесе Сапхо, а он, как я уже говорил, величайший кулинар Усомы.

Чувствовалось, что полкан задет за живое.

— Так вот, хоть это и будет нарушением всех инструкций, я бы хотел попросить уважаемого кесе приготовить для нас "ледового червя".

Ах, как полыхнули его глаза!

— Я понимаю, что просьба странная, — продолжал Лев Самуилыч, — но яства, созданные гением этого аса половника и сковородки, пришлись по вкусу не только особам королевских кровей Усомы, но и нашим высокопоставленным должностным лицам, когда они еще до войны... О, господин полковник! Я, кажется, вас обидел! Вы ведь тоже в этом деле профи, так?

— Вы ничуть меня не обидели, майор. Просто я удивлен тем, что вы сказали. Разве людям не противопоказана усоминская пища?

— Что вы, нет! Если, конечно, она приготовлена рукой мастера, а в вашем кармане лежат шипучие таблетки антацида. Ха-ха-ха! Вы знаете адмирала Штерна? Он пробовал кши на приеме у ксар Рубо и остался в восторге! Не так ли?

— Вы абсолютно правы, господин Росман, — впервые с момента прихода полковника подал голос принц. — Господин Штерн был моим гостем, мы вместе ужинали. Не знаю насчет восторга, но выглядел он довольным.

— Ну, так давайте и мы поужинаем сегодня! Полковник, я прошу вас! Вы тоже нам соорудите что-нибудь оригинальненькое...

Надо было видеть лицо начальника лагеря! Оно не просто побледнело, оно сделалось серо-зеленым, мелко затряслись губы, задергалось веко.

— Я хочу приготовить кши сам! — с ледяным спокойствием в голосе проговорил он.

— Но... — "растерялся" инспектор, — полковник, это же усоминское блюдо! Пусть его готовят усоминцы! А мы...

— Я хочу приготовить кши!

— Но...

— Пусть будет так, — с усмешкой перебил майора ксар Рубо. — Пусть оба этих офицера приготовят "ледовых червей", а мы с вами оценим, чей получится вкуснее.

— Ну, знаете ли, господа! — "возмутился" Лев Самуилыч. — Мне такие оценки... Ну, что вы, в самом деле, состязания тут устраиваете?

— Пусть будет так, — запоздавшим эхом повторил за принцем полковник.

Я мандражировал. Мне хотелось убежать в самый потаенный закуток и отлежаться в позе эмбриона "до прихода наших". Росман мне не позволил. Он буквально заставил меня, не теряя лица, досмотреть до конца спектакль.

— Ты не будешь меня благодарить за это, — говорил он, когда мы несли червей из усоминской столовой в специальных термосах. — Зато ты поймешь, что испытываем мы, "человреки", в той или иной ситуации. Пан или пропал. Либо ты находишь и наказываешь подонка, либо он торжествует, и тогда ты наказываешь себя.

Н-да... Помянем!..

Я больше года путешествовал с Львом Самуилычем по разным отстойникам. Оказалось, ими могут быть не только лагеря военнопленных, но и самые обычные воинские части... Он сдержал обещание и ходатайствовал о моем поступлении в школу офицеров. Вот он, я! Такой, каким меня сделал майор Росман. Наверное, неплохой. А, что скажете? Не знаю, как там насчет благодарности или наказанья, но мой последний ужин на Гекате еще лет десять бичевал меня ночами.

Когда затрепетала, оттаивая, белесая плоть гигантских опарышей, соперники вступили в борьбу. Кесе Сапхо был спокоен, лицо же полковника казалось закаменевшим. Однако, движения обоих оставались четкими, уверенными и быстрыми. Несколько секунд — и железа удалена. Теперь — обдать кипятком для того, чтобы червь окончательно разморозился, промыть внутреннюю полость, рассечь ножом на мелкие кусочки. Червь — живучая тварь, и едят его, пока жизнь не успела окончательно покинуть кольчатых сегментов. Пальцы землянина потеряли стремительность лишь тогда, когда личный повар принца выставил на стол несколько видов приправ, прихваченных нами в усоминской столовой. Полкан засомневался, ему пришлось подглядывать за тем, что делает кесе, и одновременно пытаться повторить его действия. Он не мог позволить, чтобы кши презираемого заключенного получился лучше, чем его собственный. Наконец, процесс был окончен. Кесе испросил разрешения у хозяина быть первым, кто отведает сегодняшний ужин. Он положил в рот кусочек, расплылся в карикатурной улыбке и блаженно закатил глаза. Не дожидаясь какой-либо еще реакции со стороны слуги, к трапезе приступил ксар. Его мимика была менее щедра, но красноречива. Разболтав в стакане воды таблетку антацида, червя принялся жевать и инспектор.

— Позвольте! — взревел полкан. — Вы собираетесь пробовать то, что приготовил я?

— По правилам усоминской кухни первым свое блюдо обязан вкусить придумавший его, — с усмешкой в голосе произнес наследный принц.

Начальник был в бешенстве! И уступать не собирался. Он цапнул со стола ближайший кусок, запихнул в рот, пару раз клацнул зубами и звучно сглотнул.

— Ну? — сверкая безумными глазами, крикнул он... и осекся. Его горло дернулось раз, другой... Во взгляде мелькнуло понимание, и полковник, буквально вырвав стакан из рук Льва Самуилыча, одним глотком осушил его. И понял, что спазмы продолжаются. Он согнулся пополам, сунул в рот два пальца, но на пол вылился лишь антацид. Видимо, боль в пищеводе усилилась; сведенными судорогой пальцами он попытался расстегнуть китель, не удержался на ногах, рухнул в собственную лужу и застыл.

— Есть Бог на свете, — ровно проговорил ксар Рубо. — Я рад, что он не оставляет своих сыновей даже на этой планете.

— Так даже лучше... — белеющими губами прошептал майор и стал заваливаться на меня. Да что же это? — Не бойся, парень! Я буду жить. Просто антацид не спасает от приправ...

— Дайте ему много воды, — на чистейшей лингве посоветовал кесе.

— Вы позволили ему умереть? — пристраивая Росмана в кресле, истерично визжал я. — Чем вы лучше его?

— Он умер сам, — пожал плечами повар. — Кши был приготовлен по всем правилам, я внимательно следил. Я не разрешил бы ему притронуться к блюду, если бы не был в этом уверен. Кодекс Чести солдата...

— Но он мертв! — не унимался я, одновременно контролируя то, как накачивается водой майор.

— Наши приправы для вас... своеобразны. Они очень жгут...

— ...а полковник решил, что для него все кончено, — отдышавшись после очередного стакана, продолжил Лев Самуилыч. — Остальное довершила его извращенная психика — ведь он не раз наблюдал за подобной агонией... Не удивлюсь, если на самом деле у него инсульт или инфаркт. Надо же! Впервые все сделал правильно — и "отравился"!..

— Так вы на это рассчитывали?

— Отнюдь. Я хотел предложить ему "противоядие" взамен на чистосердечное признание...

Вот так вот... Я ведь так и не рискнул попробовать кши, а Росман — не побоялся. И ни разу об этом не пожалел...

Ребята! Вы представляете, что это такое — пройти через кши и отравиться... хех!.. обыкновенными грибами?!. Насмерть!.. Помянем?..

Желто-сизая ладонь поплавала под потолком и неспешно сложилась в кукиш. Да, отравиться грибами — это и впрямь обидно.

Мим Онеги, «Мимоза Д. А.» и влага леща

В этом были все они, мои родители: выбрать самый дешевый круиз на весьма и весьма средненьком теплоходике, но уж каюту взять — самую шикарную, на шлюпочной палубе, рядом с капитанской.

В первый день я не пошел ни на обед, ни на церемонию знакомства с капитаном и командой. Впечатлений и так было выше крыши, поэтому большую часть дня я посвятил осторожному — кончиками пальцев, на цыпочках и почти не дыша — обживанию нового места. Вообще-то каюта предназначалась для двоих: дальняя комната представляла собой роскошную спальню — и ее, разумеется, тут же заняли Ма и Па; большая проходная комната была, по сути, гостиной, но здесь имелся довольно широкий диван, похожий на тот, на котором я привык спать дома. Разумеется, тут поселили меня.

Изнутри «гостиная» была обшита панелями темного, в красноту, лакированного дерева. Массивная мебель в тон панелям. Массивные дверные ручки, настенные светильники, водопроводный кран в ванной — здесь все было округлым и крупным, вряд ли бронзовым — но начищенным до такого блеска, что я пугался собственных, тут и там вдруг возникающих отражений. Темно-красная обивка кресел, темно-красные покрывала с золотыми кистями… Напоминая самому себе кутенка-сосунка, я тревожно высовывал нос из дверей, но и там, в коридоре шлюпочной палубы, меня встречало мрачное лакированное дерево, кровавые ковровые дорожки и яростно сияющая латунь.

В каюте, к моему удивлению, не было иллюминаторов — были окна, тоже округлые, со сдвигающейся вниз рамой, похожие на окна обычного поезда. Если лечь на раму животом и высунуться подальше, можно разглядеть и нос теплохода, и корму, и среднюю палубу, обозначенную Ма «палубой для народа». Там, внизу, было шумно, там знакомились друг с другом пассажиры, там обсуждался наш маршрут, там пили пиво и смеялись. Оттуда страшно несло сырой рыбой, йодом, свежей краской и мазутом.

Еще удивительнее было то, что я совсем не чувствовал движения. В моем представлении, на теплоходах, пусть даже и речных, должно как минимум покачивать. Но ощущалась только едва уловимая дрожь — когда «Д. А. Мимоза» круто менял направление или причаливал. В остальное время, если не разглядывать проплывающие пейзажи, сидишь, будто в обычной комнате. Меня это устраивало.

К сожалению, уже на следующее утро выяснилось, что я непременно должен посещать все запланированные программой экскурсии — по одной, а то и по две в день. И я потерялся. Очень быстро в голове совершенно перепутались все эти кимры, дубны и калязины, храмы и часовни, имена и даты. Наши попутчики возбужденно переговаривались, обменивались мнениями, задавали вопросы, щелкали фотоаппаратами, стремительно носились по пристаням, городкам и поселкам… Хотелось, как в детстве, просто взять Ма за руку и отключиться от клокочущих вокруг событий. Пусть продолжается это непонятное и ненужное — если вдруг станет опасно, Ма сожмет мою ладонь покрепче и уведет туда, где спокойно и тихо.

Наверное, со стороны я кажусь ужасно асоциальным. Это не так! Я с удовольствием общаюсь и со взрослыми, и со сверстниками, и с теми, кто значительно младше. Мне нравятся экскурсии и новые впечатления. Просто мозги мои устроены так, что каждое событие, каждый разговор, все увиденное и услышанное им нужно проанализировать, систематизировать, разложить по полочкам и лишь тогда — усвоить. И если впечатлений оказывается слишком много, а времени для анализа — наоборот, все происходящее становится проходящим мимо. Я словно выпадаю из реальности, перестаю думать, замечать что-либо и реагировать на вопросы. В такие моменты внутри меня поселяется невыносимая тоска и дикое желание, чтобы меня оставили в покое. Я — будто древняя вычислительная машина, способная в отдельный момент времени производить всего одну операцию.

Кстати, о древности… На теплоходе — вернее, на дизель-электроходе «Д. А. Мимоза», построенном пленными немцами аж в пятидесятых годах прошлого века, — не было ни телевизоров, ни вайфая, и большую часть времени мы проплывали по таким местам, где телефон не ловил сеть. В комплексе с медно-лакированным нутром, шлюпками, рындами и тэ дэ — просто-таки рай для любителей винтажной экзотики. То есть, наверное, выглядит глупым — делать акцент на любителях старины, раз уж речь и так идет о круизе по историческим местам, но... Я вот что хочу сказать: были среди пассажиров и такие, которые вообще не сходили на берег ни в Кимрах, ни в Калязине — их не интересовали церкви, колокольни и деяния святых, им было вполне достаточно отгородиться от мира бортами трехпалубного судна. Ну, это я такой вывод сделал, записав и прослушав свои впечатления от очередного похода на берег.

Записи — штука удобная и необходимая. Честно говоря, не представляю, как другие люди справляются без них. Себя-то уж точно без записей не представляю: веду их — практически сколько себя помню. Когда в первом классе учителям стала очевидна моя особенность восприятия, в дневнике появилась запись: «Родителю-Один рекомендуется обратиться за консультацией к школьному психологу». А уж школьный психолог посоветовал Ма научить меня пользоваться диктофоном — это проще, чем ждать, пока я научусь быстро писать от руки или бегло печатать на клавиатуре. Так дома появилась шкатулка с надписью «Дневник» — диктофон и десяток кассет к нему. Наверное, предполагалось, что время от времени я стану заново использовать старые кассеты, наговаривая новые впечатления поверх записанных, но мне настолько понравилась игра в собственное жизнеописание, что я наотрез отказался стирать что-либо. Поэтому через год шкатулка превратилась в коробку из-под кроссовок, потом в кейс, а теперь доросла до целого чемодана. Каждый мой день. Вся моя жизнь.

Ярчайший пример помощи этих записей: я только на третий день путешествия осознал, что на теплоходе имеется директор круиза. Разумеется, я видел его с самого первого дня, именно он объяснял на борту каждое утро, куда и для чего мы направляемся в данный момент, именно он водил экскурсии по музеям и монастырям — я не мог его не видеть и не слышать! Тем не менее, сам факт его существования проходил мимо моего сознания, отвергался до тех пор, пока я не разобрался с причиной — директор был бородат. Борода — это то, что никак не вписывалось в привычную систему, это то самое впечатление, осилить которое мой разум сходу не мог. Борода — это нечто настолько дремучее, неестественное, стыдное, наглое, пугающее, что вообще непонятно, как ему позволили появляться с нею в общественных местах. Возможно, дело в том, что директор был глубоким… ну, говорить «стариком» — это же, наверное, бестактно? Ну, пусть так — он был весьма и весьма пожилым человеком, заслуженным работником и настоящим знатоком своего дела. Вероятно, только поэтому ему разрешали носить бороду.

«А может, это грим? — подумал я вчера утром, прослушав свою запись с выуженным откуда-то из подсознания фактом наличия директора. — Может, это такая нарочитость — древний человек ведет нас по древним местам?»

Чуть позже, высунувшись в окно по пояс, я увидел его лысую макушку с венчиком белоснежных волос прямо под нашей каютой. Он в одиночестве стоял на средней палубе, изо всех сил вцепившись в поручни, и тихонько бормотал, глядя на приближающийся берег:

— Эх, душа-гармонь! Гляньте, люди добрые — Углич! Углич, душа-гармонь…

Разумеется, он тут же стал мне интересен. В Угличе я ходил за ним хвостиком, я впитывал его жесты, его манеру рассказывать, тембр его голоса, несуразные и вкусные словечки прошлых эпох… Я настолько увлекся подглядыванием за странным сухоньким человечком, что перестал замечать достопримечательности, по которым он нас водил.

Ночью долго не мог заснуть. Закрою глаза — тут же вспыхивает красная церковка на бурлящем зеленью солнечном берегу, тут же раздается приглушенный шепот: «Гляньте, люди добрые!..»

Ворочался-ворочался — не вытерпел, вылез из-под одеяла, подошел к окну. Кромешная чернота едва-едва отступала. Ни всплеска, ни дуновения, никакого ощущения движения — теплоход будто застыл посреди матового зеркала. Притих и я, высунувшись из окна. Рама больно врезалась под ребра, но шевельнуться не было ни малейшей возможности — столь завораживало отсутствие звуков, красок, времени. Я уже различал берег, но темный лес двигался назад так медленно, что я, скорее, угадывал, чем видел это.

О том, что небо светлеет, я узнал из отражения в зеркальной глади. Покрутил головой, пытаясь сообразить, с какой стороны приближается рассвет — и заметил на носу теплохода фигурку подростка. Разведя руки в стороны, вытянувшись на цыпочки, он смотрел вперед по ходу. А может, и не смотрел — может, стоял с закрытыми глазами. Это пугало. Это манило. Это настолько не вписывалось в систему, что я наверняка предпочел бы не заметить темной фигурки, забыть о ее существовании, если бы было на что переключиться, но вокруг не было ни звуков, ни красок, ни движения, и потому я не отрывал взгляда…

Стоящий на носу едва заметно шевельнул пальцами — и мелкая рябь волной прошлась по зеркалу вдоль борта. Он снова замер — и рябь исчезла. Он бросил руки вниз — и зашелестел берег, качнулись вековые сосны, вскипела березовая роща. Он опустил голову — и берег вновь затих. Он широко очертил перед собою невидимую окружность — и небо посветлело еще на полтона.

Почему-то я задрожал.

Человек снова широко махнул рукой, и еще, и еще — такими движениями Па моет окна по весне. Как и в случае с оконным стеклом, с окружающего мира смывалась муть, становилось прозрачнее и контрастней, лес обретал объем, невидимые раньше детали врывались в сознание. Подросток застыл, воздев руки к небу — на миг все остановилось, а потом на самой грани слуха возникли робкие птичьи голоса.

Фигурка задвигалась быстрее, добавляя все новые и новые жесты, возвращая миру все то, что пряталось в ночи. Словно безумный дирижер, подросток подключал к игре все новые и новые инструменты, суетился и приплясывал, выуживая из небытия дымчатую синеву кедрача и зелень сосен, тоскливый скрип палуб и йодистый запах водорослей. И вдруг — размашистый мазок, и там, на горизонте, где только что обозначила линию тонкая ладонь, вспыхнула пронзительная алая полоса. Финальный штрих, финальный аккорд — незнакомец на носу теплохода только что на моих глазах сотворил рассвет.

***

Я был слишком подавлен наутро, но родители таки заставили меня сойти на берег в Череповце. Разумеется, я не услышал ни слова из того, о чем рассказывал Федор Савельевич — директор круиза. Временами выпадая из своего вареного состояния, я пытался отыскать глазами ночного незнакомца — но он, видимо, относился к тем, кто отправился в путешествие не ради экскурсий. Таких на «Д. А. Мимозе» было два-три десятка — несколько средней руки бизнесменов, отдыхающих от суеты с книжками, с пивом или за ничего не значащими беседами; несколько пожилых людей, любующихся красотами с палубы или прямо из кают — видимо, им тяжело давались многочасовые экскурсии, и они предпочитали не покидать борт теплохода. Была еще одна странная компания — и я решил, что искать незнакомца следует здесь: семеро молодых людей весьма вызывающей внешности редко сходили на берег, а если и сходили — то гуляли отдельно ото всех. Хотя, если разобраться, внешность их была даже менее вызывающей, чем у Федора Савельевича. Ну, слегка патлатые — так ведь и мои волосы до плеч. Ну, одежда балахонистая и откровенно несвежая… Возможно, это какое-то новое молодежное течение. Или старое — я в таких делах не разбирался.

Поскольку утром записать события ночи мне возможности не дали, я засел за диктофон сразу после обеда, но по гостиной туда-сюда мотался Па — подливал в тяжелый стакан виски из пузатой бутыли, гремел кубиками льда, хмыкал и придушенно кряхтел после каждого глотка.

— А где Ма? — спросил я, чтобы как-то скрыть раздражение.

— Ма пришлось… — Он задумчиво хмыкнул. — Пришлось «снизойти до народа». Там, на средней палубе, какие-то конкурсы, викторины…

Конечно же, дело не в конкурсах — Ма бесило, когда Па принимался опрокидывать в себя стакан за стаканом. Мне было жаль Ма, и я нарочито поморщился. Почему-то Па это только развеселило.

— Ты бы присоединился к ним, что ли? — улыбаясь, пожал он плечами. — Чего торчать в каюте?

— У меня запись.

— А. Да. Ну, так шел бы на воздух — вон, целый солярий под боком!

Солярием на теплоходе называлась задняя часть шлюпочной палубы — открытая площадка с шезлонгами и душевой кабинкой. Металлическое покрытие так жестоко нагревалось на солнце, что находиться в солярии в послеобеденное время не рисковал никто из пассажиров. Впрочем, объяснять это Па, когда он в таком состоянии, себе дороже. Отложив диктофон, я вышел из каюты.

Предательски щипало нос. Я уже не так мал, чтобы не понимать — у них с Ма далеко не все в порядке. Наверное, и круиз этот задуман как палочка-выручалочка — побыть вместе, всей семьей, авось и наладится…

Задрав нос, чтобы из него вдобавок еще и не потекло, я открыл дверь, ведущую из кроваво-темного коридора наружу, уткнулся взглядом в парящую в бездонной голубизне чайку, сделал пару шагов — и едва не споткнулся.

— Ты идиот! — раздельно произнес человек, в которого я чуть не врезался.

Он сидел на корточках, глядя на дело ног моих — моя правая подошва стояла на чем-то мягком. Испуганно подскочив, я сдвинулся в сторону. На металлической палубе было разложено штук шесть-семь вялых рыбин.

— Ч-что это? — оторопело спросил я. — Зачем?

Человек глянул искоса, мрачно усмехнулся, поднял за хвост раздавленную мной рыбину.

— Вот это? Это выброшенные деньги!

Выпрямившись, он размашисто швырнул тушку за борт, и тут я узнал его.

— Ты — мим!

— Чего? — вытаращился он, но сразу же догадался. — А-аа!.. Видел, да? И чего, спрашивается, вам всем не спится?

— Я случайно! — искренне попытался я оправдаться. — Это было… здорово!

— Ерунда! — Казалось, подросток смутился. — Это только репетиция была. Вот через пару дней дойдем до Онеги… Ты когда-нибудь встречал рассвет в Карелии?

Я помотал головой. Он презрительно цыкнул зубом, отвернулся. В его ухе сверкала крупная серьга. За ухо был заправлен локон немытых волос. Эти грязные космы настолько не вписывались в систему, в то прекрасное, что мим творил ночью на палубе, что я поспешил отвести взгляд, забыть, переключиться.

— Рыба, — тупо констатировал я, глядя в пол. — Зачем ты ее сушишь?

— Скорее, вялю. — Он с сомнением поглядел на воняющие трупики. — В Угличе купил, на пристани. Сказали — точно лещ.

— Вяленый лещ… — Я напрягся и вспомнил: — Его же нужно было выпотрошить и посолить!

— Много ты понимаешь! Я же не для еды… — Он внимательно на меня посмотрел, будто оценил, достоин ли я того, чтобы он мне что-то объяснял. — Понимаешь… прочитал тут недавно: если свежепойманного леща оставить на открытом воздухе, из-под чешуи выделится такая жидкость… влага… типа смазки. Ну, там какая-то хрень на основе рыбьего жира и растворенных в нем солей. Лещ, типа, потеет. И вот этот пот дает ему еще несколько часов жизни — смазка как бы обволакивает и защищает от солнца, от воздуха, и вообще.

— И что? Действительно защищает? — Я пригляделся. — По-моему, они совсем дохлые.

— Конечно, дохлые! Еще вчера окочурились. Воняют, заразы! Меня из-за них из каюты ночью выперли — спать, говорят, невозможно.

— Так чего ты их не выкинешь?

— Понимаешь, — он снова цыкнул зубом, — хотел как-нибудь собрать эту хрень. Ну, пот, смазку.

— Зачем???

— Ну, у меня кожа очень нежная… — Он продемонстрировал хламиду — бесформенную футболку длиной чуть ли не до колен, с вырезом под самое горло, с длинными рукавами. — На солнце моментально обгораю, а погодка выдалась — сам видишь. Хотел намазаться этой… этим потом.

— Тогда тебя и с теплохода выпрут! — прыснул я. — Слушай, есть же полно всяких средств от загара, от солнечных ожогов. У Ма точно есть. Принести?

— Дурак, да? Там же химия сплошная! Современные технологии, блин… Нам нельзя.

— Кому — вам? И почему нельзя? Аллергия?

Он снова внимательно на меня посмотрел.

— Тебя как зовут?

— Юра. А тебя?

Он как-то нехорошо оскалился:

— Ну, ты же сам меня мимом назвал? Вот пусть и буду — Мим. Так вот, Юра, поведай мне, что ты знаешь о молодежных субкультурах?

— О чем???

— Хиппи, панки, готы — хоть что-нибудь из этого знакомо?

Я помотал головой, замкнулся. Не забыть — хиппи, панки, готы. Хиппи, панки, готы… Черт, здесь даже нет вайфая, чтобы найти в сети описание!

— Ну, раз не знакомо — то и объяснять не стану. Живи спокойно. Аллергия у нас, да.

Пекло невыносимо. Над палубой повисло марево, вода за бортом напоминала расплавленное золото, капли пота повисли на бровях и нацелились спрыгнуть прямиком в глаза.

— Ты извини, — я отступил поближе к двери, — очень жарко! Пойду я душ приму. Приятно было познакомиться, Мим!

— Какой душ, Юр? Тут кабинки открывают строго по расписанию, утром и вечером. — Он мотнул головой в сторону кабинки в конце солярия. — Я уже проверял. И на нижних палубах тоже.

— А… а у меня душ в каюте, — растерялся я. — Он всегда открыт.

— Душ — в каюте? — изумился Мим. — Круто! Это ты в люксе, что ли? Слу-ушай, а можно воспользоваться, а? Я ароматизирую, как матрос, просидевший ночь в трюме с протухшей треской…

Я замялся. Привести постороннего в каюту — это неудобно, это точно не понравится Ма и Па. Но и отказывать Миму было как-то стыдно. В конце концов, я уже взрослый, мне через пару месяцев паспорт получать, я полноправный член семьи — имею я право самостоятельно принять решение?

— Ну, пойдем…

Заметив мою нерешительность, Мим светло улыбнулся:

— Предки? Не дрейфь! Выпрут — будем вместе ночью на палубе куковать. Погоди, надо рыбу убрать…

— Может, просто выбросить?

— Денег жалко! Зря я, что ли, тратился?

Мим прошелся по солярию, отыскивая место, где можно было бы припрятать лещей, заглянул под брезент, укрывающий спасательные шлюпки, недовольно поморщился, отошел к поручням, перегнулся.

— Ты знаешь, для чего эти бочонки? — спросил он, тыча пальцем в пузатые металлические цилиндры, прикрепленные к ограждению с внешней стороны вместе со спасательными кругами.

— Кажется, там хранятся сухие пайки и медикаменты — ну, если мы вдруг потерпим кораблекрушение.

— Помоги-ка!

Вдвоем мы кое-как отцепили один из бочонков, перетащили на палубу.

— Вообще-то мне кажется, что этого делать не стоит, — предупредил я.

— Да пустые они!

— С чего ты взял?

— Слишком легкий — это раз! — Мим наклонился над цилиндром, прикидывая, как его открыть. — Не опломбирован — это два. Ты же наш народ знаешь: да будь там одни сухари — все равно сперли бы уже! Так, висит для галочки…

Мим оказался прав. Пока он бережно перекладывал рыбу внутрь, я изводил себя глупой надеждой, что приход чужого в нашу каюту останется незамеченным. «Па наверняка уже отрубился после такого количества выпивки, а Ма все еще разгадывает конкурсные задания на средней палубе…»

Увы, оба они оказались в гостиной. Похоже, они только что ругались, и это делало наше нежданное вторжение еще более нежелательным, но отступать было поздно.

— Ма, Па, познакомьтесь — это Мим, мой друг. Мим, это Ма и Па. Ну, точнее — Максим и Павел, мои родители.

С недоумением глядя на нас, родители пожали протянутую руку.

— Очень приятно… Мим… Еще увидимся! — Па круто развернулся и ушел в спальню.

Ма смущенно развел руками:

— Проходите, располагайтесь. Чем собираетесь заняться?

С удивлением я обнаружил, что Мим как-то присмирел. Куда-то делась его залихватская жестикуляция, его презрительная усмешка, высокомерный взгляд… Обычный подросток, мой ровесник, только немытый-нечесаный и… стесняющийся этого?!

— Ма, ты не будешь против, если Мим примет у нас душ? Оказывается, на теплоходе кабинки работают по расписанию…

— Конечно-конечно! — Ма почему-то засуетился. — Вам понадобятся какие-то средства для душа, чистая одежда?

— Только полотенце, если можно, — тонко пискнул Мим, пряча взгляд.

— На мыло у тебя тоже аллергия? — шепотом спросил я, вызвав вспышку румянца на его щеках.

***

Я как раз заканчивал надиктовывать события прошедших суток, когда Мим вышел из ванной. Судя по всему, он не только помылся, но и выстирал свою безразмерную футболку — чуток выжал и напялил обратно. Рыбой он уже не вонял, но, если мне не изменяло обоняние, не стал пользоваться ни кондиционером для волос, ни дезодорантом. Что ж это за субкультура-то такая?

— Ух ты! Что это? — Мим вылупился на раскрытый чемодан; заметив мое невольное движение, выставил руки ладонями вперед: — Да не дрейфь, не трону! Сколько же их здесь?

— Больше двух тысяч, — я с трепетом провел кончиками пальцев по торцам аккуратно уложенных миниатюрных кассет. — Тут вся моя жизнь, день за днем, по порядку, начиная с шестилетнего возраста. Еще отдельно — более ранние воспоминания, которые трудно систематизировать…

— И все это можно послушать?

— Я никому не даю слушать, — напрягся я, — даже родителям и психологу. Здесь много… личного.

— Зачем же ты все это хранишь? Зачем таскаешь с собой?

— Все мы таскаем с собой свои воспоминания, — придав голосу значительности, повторил я слова психолога. — Кто-то — в виде дневника, кто-то — в виде фотографий в бумажнике, кто-то — просто в голове. Мне — удобнее вот так.

— Круто! Но зачем тебе… столько воспоминаний? Это как-то ненормально.

Я отчего-то разозлился:

— Послушай, я же не пытаю тебя насчет субкультуры? Я же не достаю тебя тем, что ненормально мазаться рыбьим жиром и не смывать его гелем для душа? — Потом мне сделалось неловко. — Извини… На самом деле, это даже забавно — я могу достать кассету и услышать о том, что беспокоило и веселило меня год назад или пять лет назад… чем я занимался ровно в этот день прошлым летом или на каникулах в начальной школе, проанализировать, сравнить и сделать выводы.

— Какие?

— Ну, например, как я расту. В смысле, развиваюсь, меняюсь. Как человек, как личность. Какие мечты и желания у меня были тогда, и что из этого удалось воплотить уже сейчас…

— Ну, и? — снисходительно усмехнулся Мим. — Растешь? Юр, тебе сколько лет?

Я с раздражением захлопнул крышку чемодана, убрал его под стол.

— Нет, я серьезно! Есть уже шестнадцать?

— Через два месяца, — неохотно процедил я сквозь зубы.

— Ну, тогда понятно, — широко растянул он губы.

— Что тебе понятно? Что?

— Не-не-не, все хорошо! — Мим вновь выставил вперед ладони. — Ты только успокойся.

— Знаешь… ты иди, наверное… к своим лещам!

— Угу. Спасибо за душ!

Он ушел, а я сдвинул раму до конца, высунулся, вдохнул горячий влажный воздух широко раскрытым ртом. Шумно выдохнул. И еще раз.

Подо мной по средней палубе прошел Ма. Через какое-то время — снова. Похоже, не зная, чем себя занять, Ма просто наворачивал круги по палубе. Потом его подозвали к окошку, о чем-то спросили. Ма неестественно засмеялся, ответил:

— Обеды слишком плотные, надо как-то растрясти жирки.

Могучая рука, влажно вспыхивая переливающимися мускулами, протянула рюмку. Ма снова засмеялся, подумал — и залпом выпил.

— Хорошо, через два круга подойду снова. Нет, на каждом круге — слишком часто, эдак я через полчаса свалюсь!

«Да он же кокетничает!» — с ужасом подумал я и ввалился обратно в каюту.

Было мерзко, мерзко так, словно я покопался в личных вещах Ма. Наверное, нужно разбудить Па… Нет, нужно самому спуститься, взять Ма за руку… При мне он точно не станет пить водку и кокетничать и посторонними! Или оставить все так, как есть? Они взрослые, сами разберутся… Рука помимо воли потянулась под стол, к чемодану — записать, проанализировать, решить…

Шатаясь, из спальни вышел Па, проковылял к бару, нацедил в стакан виски. Постоял, глядя на меня, и вдруг достаточно трезвым голосом сказал:

— Всего предусмотреть нельзя. Верно? Когда сегодня в Череповце я покупал эту бутыль, мне казалось, что ее хватит на всю жизнь… или хотя бы на этот день… Это была самая достаточная бутыль из тех, что мне приглянулись… Куда что девается? — Он сокрушенно мотнул головой. — Ну, ты уже взрослый, ты скоро сам все поймешь.

Я отдернул руку от чемодана и выскочил из каюты.

***

На ужин ни Ма, ни Па не пришли.

Солярий, с четырех часов дня забитый жарящимися на солнце пассажирами, вновь опустел, снизу доносился ритмичный гул дискотеки, но ни спускаться на среднюю палубу ради танцев, ни возвращаться в каюту мне не хотелось. Я, словно курица на насесте, сидел на поручнях и вспоминал свою встречу с Мимом. Зря я на него вызверился. Если разобраться, он имел полное право и на удивление, и на неприятие моих особенностей. В конце-то концов, мне его потеющие лещи тоже показались дурацкой затеей — но лещи были забавными, а мое систематизированное жизнеописание… унылым? Да и что было в моей жизни, кроме этих кассет? Что есть на этих кассетах в самом деле достойного? Такого, чем можно было бы гордиться и хвастаться? Обидно сознавать себя всего лишь наблюдателем, а не творцом. Никогда мне не дирижировать рассветом, никогда не вялить рыбу ради чудодейственной влаги, никогда не стать частью таинственной субкультуры…

— Эй! Так и знал, что найду тебя здесь!

— Мим?

— Ты ждал кого-то другого?

— Честно говоря, я вообще никого не ждал…

— То есть, я помешал? Ну, прости.

— Нет-нет! — Я соскочил с поручней. — Это хорошо, что ты меня нашел! Я извиниться хотел…

— Брось! — отмахнулся он и улыбнулся. — Пошли!

— Куда?

— Вниз.

— Меня не тянет танцевать, если откровенно.

— Вот чудной! Еще ниже!

— На нижнюю палубу? — испугался я. — Но там же… там же живет матросня!

— Ах-ах, простите-простите! — с издевкой скривился Мим. — Мы ж позабыли, что вы из люксов не вылазите! Аристократы, блин…

— Я не то имел в виду!

— Тебе сколько лет, Юр? Пора уже взрослеть. На нижней палубе, между прочим, не только матросы живут. Например, такие безденежные обалдуи, как мы, тоже там обитают.

— Как?

— Так. Самые дешевые каюты — на уровне ватерлинии этого дизельного чудовища.

— Так ты хочешь познакомить меня со своими?

— Обойдутся. Здесь есть люди поинтереснее! — Мим подмигнул мне с видом заговорщика. — Что скажешь о Федоре Савельиче?

— А что я должен о нем сказать?

— Чудак-человек! Тебе было бы интересно пообщаться с ним безо всяких этих «посмотрите налево, посмотрите направо»?

— Ну, наверное, да.

— Вот и пойдем! Я вчера приметил, где он вечера коротает после работы.

— А это удобно?

— Слушай, неудобно — прогонит, верно? По-другому мы просто не узнаем.

Я нерешительно засеменил за Мимом, спустился по трапу на среднюю палубу, затем еще ниже. Успел увидеть Ма, заразительно хохочущего у окна. Внутри чужой каюты.

Мы прошли по нижней палубе почти до самого носа. Находясь здесь, невозможно было даже предположить, что наверху располагаются каюты с лакированными панелями и начищенной медью — это был совсем другой мир, мир облупившейся краски и ржавчины, мир картофельных очистков и мазута. Обогнув люк, через который на теплоход загружают продукты и постельное белье, мы оказались в закутке, ограниченном бортом, палубными постройками и стенкой этого самого люка. Здесь стоял притащенный из солярия шезлонг — собственно, ничего бы здесь больше и не поместилось. В шезлонге полулежал наш директор круиза, щурился под закатными лучами, глядя на близкий берег.

— Красиво как! — пробормотал он, не меняя положения, не оборачиваясь при нашем появлении. — Красиво ведь, молодежь? Что скажете?

— Ага, — сказал Мим.

— Здрасьте… — робко буркнул я.

— Душа радуется. Душе ведь что требуется? Немножко хлебушка, немножко солнышка, слова ласкового да уголка теплого… Завтра в хорошее место приходим, не пропустите! Говорить буду много и складно, а еще больше увидите — сердечко порадуется, глазки довольны будут. Но это завтра, завтра… А вот я чичас в сторонку сдвинусь, местечко вам освобожу — а вы присядьте, отдохните, погрейтесь на солнышке.

Он зашевелился, подобрал ноги и вдруг сердито прицелился в нас белоснежной бородой:

— Совершеннолетние?

— Я — да, — усмехнулся Мим, присаживаясь на край шезлонга и хозяйским жестом приглашая меня присоединиться. — А вот он — только через пару месяцев паспорт получит.

— Ну, пара месяцев — это ерунда… это ерундистика полная и несусветная… Я к чему спросил — пьющие?

Мим покатился со смеху.

— Чего? — потребовал ответа Федор Савельевич.

— Это вы столичного панка спросили, пьющий ли он? — Мим всхлипнул.

— Ладно-ть, чичас проверим!

Откуда-то из-за спинки шезлонга он выудил литровую бутыль с багряным содержимым, протянул Миму граненый стакан — тот ловко протер края рукавом футболки, подставил под бутыль.

— Увлекаться не стоит, но расслабиться чуток не возбраняется! — комментировал старик, наполняя стакан до середины. — Наливочка домашняя, а стало быть — ядреная. Поаккуратнее!

Мим спокойно, с достоинством приподнял стакан, полюбовался сквозь содержимое на закат, важно кивнул старику и мне и в два глотка выпил. Прижал рукав к губам, выцедил воздух сквозь зубы:

— Ваша правда, Федор Савельич — кусачая, зараза! Но хорошо пошла.

— Вот и славно, вот и славно! — мелко затрепетал ресницами старик.

— Эй! Ты что застыл? Будешь пить-то?

Оказалось, Мим обращается ко мне. А я, похоже, готов был отключиться. Я находился в месте, которое не вписывалось в систему. Люди, находящиеся рядом, совершали действия, которые не вписывались в систему. Я видел пьющего Па. Я видел пьющего Ма. Я видел кучу людей, которые употребляли алкоголь. Но я никогда не видел, как пьют подростки, а бородатые экскурсоводы наполняют им стаканы.

— Подозреваю, что из вас двоих только ты панк, — уголком бороды сказал Миму Федор Савельевич, глядя на меня.

Оба улыбались. Не обидно, по-доброму, но я почему-то рассердился. «Будь что будет!» — решил я и протянул руку за стаканом.

Конечно, у меня не получилось так ловко протереть край, с таким достоинством кивнуть… ээээ… собутыльникам и так лихо прикончить содержимое в два глотка. Собственно, уже на первом я поперхнулся.

— Эх, молодежь-молодежь… — по-своему истолковал мою реакцию старик, в то время как Мим ощутимо долбил меня по спине, но я, кашляя, вытянул руку со стаканом в сторону берега, заставив их посмотреть туда же.

— Там… там… — задыхаясь, сдавленно сипел я, — там человек в юбке!!!

— Вот дурной! — почему-то обиделся Мим и отвернулся.

— М-да… Вам, столичным, мозги серьезно промывают. Здешним — тоже, надо признать, и все ж — не так, не так. Ну, человек, ну, в юбке — что ж такого? Или скажешь — срамота?

Именно это я и хотел сказать. Правда, другими словами. Но никак не мог откашляться.

— Раньше все было иначе, — вздохнув, раздумчиво проговорил старик. — Раньше бабы не стеснялись, что бабы…

Я вздрогнул и рывком поднялся. Похоже, зря я сюда пришел. Здесь занимались плохими вещами и говорили о мерзостях.

— Ну, ну! — примирительно сказал Федор Савельич. — Ты не серчай. Коли не нравится — ступай подобру-поздорову, а вот серчать не надо. Мне вот что интересно, — обернулся он к Миму, — люди отправляются в путешествие, чтобы, вроде как, прикоснуться к старине, а встречают эту старину — и кто в штыки, кто наотрез. А ведь вот она, настоящая старина, не намалеванная и не возведенная, а самая настоящая, живая и живущая! Разглядывать Богородицу на фресках — не срамно, а увидел человека в юбке — женщину! — и вона что с молодым творится, вона как его корежит!

Федор Савельевич налил себе, перекрестился, выпил залпом.

— Два месяца до совершеннолетия, — пожал плечами Мим. — Действует пока еще…

— А-ааа! — старик с сочувствием посмотрел на меня, а я все стоял и стоял, смотрел на них и никак не мог уйти. — Да ты сядь, мил-человек! Раз ноги сами не унесли — так останься.

Он протянул стакан Миму, а я тронул товарища за плечо:

— Что действует?

Мим дернул плечом, сбрасывая мою руку, протер стакан, дал наполнить, не глядя сунул мне:

— Взрослей уже, чудак!

— Что, неужели и родители ему не объяснили? — удивленно спросил старик.

— Что не объяснили? Что действует? — Стакан дрожал в руках, во рту был горький привкус.

— Да многим не объясняют до поры до времени, — отмахнулся Мим. — Стесняются, наверное. Мне вот не родители объяснили, а знакомые панки.

— Да о чем вы??? — рассвирепел я.

— Ты выпей, Юр. Рекомендую. А потом поговорим. Если захочешь.

Давясь, я влил в себя багряную жидкость. Дыхание сперло, в голове мгновенно зашумело, колени сделались ватными. Я плюхнулся на свободное место — между Мимом и Федором Савельевичем. Отдышавшись, закрутил головой — влево-вправо, влево-вправо.

— Ну! — потребовал я, поняв, что молчание затягивается.

— У него еще и родители… однополые, — зачем-то доложил старику Мим.

— Мда… совсем скверно! — Он дотянулся до меня, потрепал по плечу. — Ты только не подумай ничего! Однополый брак — это не страшно. Пусть! Любят друг друга — и ладно. Скверно то, что у тебя наглядного примера нет… Ты хоть знаешь, чем мамка от папки должна отличаться?

— Мне эта тема неприятна! — Язык начал заплетаться. — Мне противно говорить о противном!

— Вона как! — поднял указательный палец старик, переглянулся с Мимом. — О противном! Чем же тебя все детство пичкали? А что, в школе тоже так?

— Так, так, — кивнул Мим. — Вот в одиннадцатом классе начнут проходить анатомию… да и то там все урезано. Юр…

«Сейчас он опять спросит, сколько мне лет!» — подумалось мне, но спросил он о другом:

— Сколько у тебя шрамов от прививок?

— Три, — подумав, ответил я.

— Один на плече — так? Это от оспы. Один на горле и один на затылке. Верно? Как ты думаешь, от чего они?

Я помнил, я точно помнил, как называются эти прививки! Три латинские буквы и три цифры в каждом названии, но голова моя затуманилась настолько, что убей — не вспомню точных названий!

— Тут не с прививок надобно начинать! — качнул бородой Федор Савельевич. — Знаешь ли ты, мил-человек, что еще недавно люди делились на мужчин и женщин? Ну, тоись, они и чичас делятся. Только не демонстрируют…

— Вот! — я, словно подражая, давешним его жестом воздел указательный палец. — Не демонстрируют! Потому что демонстрировать свою половую принадлежность — неприлично! Это животным простительно… собачкам всяким…

— А развязался язычок-то столичный! — засмеялся старик. — Хороша наливка! Ну, продолжай рассуждения.

— А чего тут продолжать? Демонстрировать свой пол — это все равно как выйти на улицу и закричать: «У меня геморрой! У меня глисты и вши!» Кому это интересно? Есть проблема — иди к врачу!

— А разве родиться женщиной или мужчиной — проблема? Разве стать матерью или отцом — стыдно?

— Не путайте меня! — Я потряс головой. — Рожают в больнице, под присмотром врачей. Геморрой тоже там лечат. Мужской пол, женский пол — все туда, все к докторам, они все вылечат…

— Ээээ, Юре больше не наливать! Да, Юр? — засмеялся Мим.

Старик огладил бороду, плеснул себе в стакан и выпил.

— Раньше люди не стеснялись и не скрывали.

— Раньше они вообще голыми ходили, пока не догадались в шкуры заворачиваться! Эволюция, развитие разума и технологий…

— Нет, голыми — это, конечно, срамота, тут ты прав. Но развитие разума… Нет, не согласен! Развитие дурости — вот самый правильный ответ. Какими веселыми и нежными были девушки еще сто лет назад! Какими крепкими и мужественными были парни! Какая была одежда, как подчеркивала она достоинства тех и других фигур! Какие были прически, украшения!.. Все ушло, все исчезло…

— Прогресс, развитие… — снова начал я, но на этот раз меня перебил Мим:

— Ты вот недавно субкультурой интересовался. Вернее, укорял, что мы без мыла моемся и крем от загара не используем. А знаешь, почему? А потому что достала ваша жизнь — лживая и неестественная! Во всем лживая, химическая, искусственная! Ты знаешь, что такое секс?

Я снова вздрогнул. «Секс» — это одно из запрещенных слов. Ну, может, и не запрещенных, но взрослых, неуместных, тех, которые стыдно произносить в обществе и даже анализировать в одиночестве с включенным диктофоном.

— Да откуда тебе знать! — с презрением кинул Мим. — Вот, пощупай свой затылок — чувствуешь? Вот из-за этого шрамика ты пока не знаешь, откуда дети берутся. Через пару месяцев чип перестанет действовать, отторгнется — вот тогда ты и задумаешься… Только воспитание уже не позволит стать естественным!

— Какой чип? — схватившись за затылок, испугался я.

— Такая электронная хреновина, подавляющая либидо электромагнитными импульсами.

— Подавляющая что?

— Половые инстинкты. Интерес к противоположному полу, влечение, стремление стать любимым и желанным.

Я был ошарашен шквалом слов, которые Федор Савельевич назвал бы срамными. Вернее, именно эти слова он срамными как раз не считал — слушал раскрасневшегося Мима и размеренно кивал.

— Да-да, — подтвердил он. — Поначалу-то намерение было благим — оградить детей от разврата. Вы же в школе проходите современную историю? Слышали о Советском Союзе? Недалекие люди в период расцвета этой империи утверждали, что секса в стране нет. Секс, конечно, был, а вот пошлости и разврата — действительно, можно сказать, и не было. А еще одним из лозунгов той эпохи был такой: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» Это почему? А потому, что в детстве человек не загружен взрослыми проблемами, лет до трех вообще не понимает, мальчик он или девочка, да и потом государство оберегало, защищало от низостей… Потом все резко поменялось, куда ни глянь — порнография и непотребство. И чем дальше — тем раньше в разврат вовлекались детишки, подростки стали куда опытней собственных родичей. Вот тогда и придумали электронную фигнюшку, которую в мозги вшивают. Она все инстинкты до поры до времени подавляет, продлевая счастливое беззаботное детство — без секса, без желания… Такой вот Сталин у каждого в башке… И в результате получилось поколение бесполых существ. Одежда — тьфу ты! Унисекс, что ли? Одинаковая для всех. Стрижки — универсальные. Все говорят о себе в мужском роде. Особенности фигур прячут, как только возможно. Даже голоса…

— А голоса-то тут при чем? — встрепенулся я. Хотелось пить — и я нетвердой рукой потянулся за стаканом.

— А примерно в то же время набрали силу феминистки. Слышал о таких? Ну, это женщины, которые боролись за свои права. Ну, права — это нормально, это правильно. Но доходило и до маразма — некоторым особо продвинутым во всем виделась дискриминация по половому признаку: в работе, в политике, в быту, в спорте… Ну, против физиологии не попрешь же? Мальчикам удобнее писать стоя, девочкам, извиняюсь, сидя — что ж с того? Опять же — репродуктивные аппараты у нас разные… Но и тут феминистки видели ущемление собственных прав!

Я был пунцовым. Надо сказать, что и Мим чувствовал себя неуютно — градус откровенности пьяненького старика зашкаливал.

— Так что с голосом? — вернул я разговор в более безопасное русло.

— Раньше ведь как было? В детстве все мы говорим тоненькими голосами, но годам к двенадцати происходила голосовая мутация — связки из-за возраста менялись, увеличивались. У девочек совсем чуть-чуть, а у мальчиков — серьезно. — Федор Савельевич захмелел настолько, что совершенно перестал играть роль эдакого сельского старичка. — Голос ломался, становился низким.

— Низким! — Я вновь воздел палец. — Низким — это плохо, это низко.

— Ты идиот! — Мим пихнул меня локтем под ребра. — Это как в музыке: высокая тональность — низкая тональность, высокая нота — низкая нота. Допивай уже, не один тут!

Я послушно глотнул. Крепость напитка уже не ощущалась совершенно.

— Это было естественно — мужчины разговаривали басом или баритоном, женщины звенели колокольчиками. А потом феминистки, которых было немало среди ученых-медиков, изобрели вирус, в общем и целом — безобидный, но предотвращающий развитие связок.

Мим, подтверждая слова Федора Савельевича, продемонстрировал свой шрамик на горле, прокомментировал:

— Вкалывают тебе какую-то дрянь, заболеваешь на недельку типа ангиной, связки не утолщаются — и голос остается детским.

— А самая большая дурость, что они на законодательном уровне добились поголовных прививок. Как от оспы. Нет, не появится больше второй Шаляпин или Хворостовский — зато никакой дискриминации!

— Что-то мне кажется, что вы мне тупо морочите голову! — недовольно передернулся я. — Кто такой Шаляпин?

Мим сочувственно похлопал меня по плечу:

— Ты уж поверь, дружище! У тебя впереди еще два месяца, чтобы свыкнуться и подготовиться. — Он вдруг прыснул. — Шаляпин! Шаляпин!!!

Он расхохотался. Посмотрев на него, засмеялся и я:

— Мутация!!! Дискриминация!!!

Хватаясь за животы и бока, мы сползли с шезлонга. Старик с улыбкой качал головой:

— Хорошая кондиция! Вам бы чичас на танцы, танцы завсегда опосля наливки хорошо идут. Вот я в вашем возрасте, бывало, приду в ночной клуб — а там шум, гам, кто титьками трясет, кто мудями! Красота!

От смеха я заполз под шезлонг; Мим, стучась головой о борт, подвывал:

— Чем трясет? Чем трясет?

— Титьками! — пожал плечами директор круиза. — Или ты…

И тут Мим начал икать.

— У-ууу, мил-человек, тебе сейчас бы не наливочки, а водички попить, да на боковую.

Мим серьезно кивнул, поднялся. В темноте его лицо казалось белым-белым. Взмахнув на прощанье рукой, он пошел вдоль борта по направлению к трапу, обогнул погрузочный люк и скрылся.

Я сел на край шезлонга, глупо вглядываясь в бородатое лицо в сгустившемся мраке.

— Что ж ты, мил-человек? — вдруг трезвым голосом спросил Федор Савельевич. — Что ж ты сидишь-то? Не упусти… А я прикорну покамест…

Я молча кивнул, молча поднялся. Меня пошатывало, но я как можно тверже зашагал по палубе, пятки гремели по металлу громче, чем басы на дискотеке.

Пусть вечер окончился шуткой, меня не оставляло ощущение грязи, в которой я случайно вывалялся. Пьяный бред, несуразная пошлость… И как меня угораздило? И почему я не ушел, едва выбранная тема показалась мне низкой, недостойной? Стыдно, стыдно!.. Ох, чувствую, завтра весь день просижу в обнимку с диктофоном…

В темноте, на ступеньках трапа, свернулся калачиком Мим.

— Эй! Ты чего?

Он приподнял голову, шевельнулся, сдвигаясь:

— Проходи, проходи…

— А ты?

— В каюту все равно не пустят… а до солярия высоко…

— Почему не пустят-то? Ты же помылся, рыбой не воняешь.

— Теперь я воняю перегаром. Иди спать!

— Ты застудишься! Ступеньки железные, ночью все тепло из тебя высосут.

— Юр, тебе сколько лет?

— Достал!!!

— Ладно. Помоги. В шезлонге и впрямь удобнее будет. И теплее. Одеяло дашь?

Он оперся на мое плечо, сделал шаг, другой. Его рука подрагивала.

— Мим, скажи… — я замялся, формулируя вопрос. — Вот то, о чем вы сейчас говорили, — это ведь выдумка? Неправда?

— Про мужчин и женщин?

— Ну, и про это тоже. Про вирус, про вшитого в голову Сталина, про то, что вам бы хотелось, чтобы люди демонстрировали половые признаки…

— Эй-эй-эй! Ты только не путай половые признаки и половые органы, хорошо? — Мим сделал еще несколько шагов по крутому трапу. — Никакая это не выдумка. Выдумка — это там, в столице, в больших городах. Искусственность и химия. Знаешь… я, может, обратно не вернусь.

— Как?

— Вот ты думаешь, для чего мы плывем на этом теплоходе?

— «Мы» — это пассажиры? Или «вы» — это панки?

— Мы, панки. Погоди, дай передохнуть. Наша компания. Мы не хотим жить в городе. Мы хотим найти место, где не нужно будет соответствовать принятым сейчас стандартам, где тебя не будут окружать асексуальные памятники сталеварам и бабы с веслами…

— Ты совсем пьян, что ли? Какие сталевары, какие весла?

— Подрастешь — поймешь. Ну, пошли, что ли? Все выше, и выше, и вы-ыше…

— А ты… давно обо всем этом знаешь?

— Ну, так… Уже успел проникнуться и свыкнуться. Точнее, свыкнуться не получается, поэтому и бегу подальше…

— То есть, вы уже все решили?

— Да ничего мы не решили! Вот если найдем подходящее место — тогда и решим.

— А родители?

— Родители — достали! Я их вообще до сих пор не простил за то, что скрывали…

— Счастливое детство, да? — я криво усмехнулся.

— Да не только. У взрослых вообще много секретов. Иногда глупых. Иногда страшных.

Мы перешли на второй трап, ведущий со средней палубы на шлюпочную. Музыка и пьяный ор здесь были гораздо слышнее.

— Вот! — свободной рукой махнул Мим в сторону кормы. — Сейчас накачаются, раздразнят друг друга и разойдутся по каютам трахаться…

Я поморщился от отвращения:

— Мим, не надо, прошу! Я не хочу больше говорить о сексе, о половых признаках и инстинктах, о мужчинах и женщинах. Забудем, ладно? Иначе мне трудно будет тебе завтра смотреть в глаза. Мне и так уже стыдно до безобразия… А какие взрослые секреты ты имел в виду?

— Разные… — Его потряхивало — то ли от холода, то ли от выходящего алкоголя. — Например, пуговица. Ну, дурацкий же секрет!

— Какая пуговица?

— Левая, конечно. Ой, да ладно, сейчас ты скажешь, что об этом тоже никогда не слышал!

— Погоди… — Я покопался в памяти, ничего там не обнаружил, касающегося пуговичных секретов. — Правда не слышал!

— Ну ты чудик! — восхищенно протянул Мим. — Как же ты жил-то?

— Ты ближе к делу давай!

— Вот скажи — почему ни один взрослый не даст расстегнуть себе пуговицу на левом рукаве?

— Почему?

— Нет, это ты мне скажи, почему! — Мим коротко хохотнул. — Потому что лично я ответа не знаю. Даже не представляю, с чем это можно связать.

— Глупость какая-то. Ты меня разводишь, что ли?

— Да зачем мне?

Я задумался. Сегодня я ощущал себя особенно беспомощным. Раньше любой вопрос можно было задать Ма или Па. Но теперь вопросы становились все более сложными, каверзными и неудобными. Ну как мне спросить родителей о сексе? О Сталине в виде электрочипа? Об одежде-унисекс и их однополом браке? Теперь вот еще пуговица какая-то…

— Это что — примета? — попытался угадать я.

— Да не знаю я, не знаю! Но ни один взрослый не позволит…

— Врешь, Мим! У меня Ма очень суеверный, уж он наверняка сказал бы мне… Ну, или намекнул, предостерег.

— Ну, вот подойди к своему Ма и предложи.

— И предложу! Да я и сам бы тебе предложил расстегнуть, чтобы доказать!

— Хитренький! — хмыкнул Мим. — У самого — футболка, вот и храбришься! Все, я на месте. Тащи одеяло! А здорово он меня подловил с мудями и титьками!

Мим мелко затрясся от смеха, с размаху плюхнулся в шезлонг, стукнулся локтем и зашипел от боли.

— Сейчас! — я развернулся и направился в коридор, ведущий к каюте.

— И между прочим, — кинул он мне вслед, — если что — я девочка.

Ну, вот и все. Слово было сказано. Теперь я ни за что не смогу общаться с ним… с ней. Теперь мне все время будет чудиться низменное, животное. «Если что — я самка! — именно это она сказала только что. — Между прочим, я — сука!»

И правильно, что такие, как она, бегут из города. Меньше смрада будет. Нормальные люди — они не ищут отсутствия благ цивилизации, они предпочитают каюты с ванной и пользуются дезодорантами. Животным место в селе.

Я запер дверь каюты, постоял в темноте. Испытывая брезгливость, представил, как отдаю свое одеяло ей — и передернулся. Не раздеваясь, лег поверх покрывала, слепо уставился в потолок.

Из головы не шла пуговица — левая пуговица на рукаве. Мне представилась отглаженная рубашка Па, висящая дома в шкафу. Вот он надевает ее, застегивается… Застегивает ли он левый рукав как-то по-особенному? А если я захочу расстегнуть — что он мне скажет?

Скрипнул пол, тихонько открылась дверь спальни.

— Макс, Юра, это вы пришли?

— Это я, Па! — я приподнялся на локте, отыскал его глазами. — А что, Ма все еще нет? А где он? А почему ты одет?

— Я думал, вы оба на дискотеке…

— Я там не был, я был с друзьями… в другом месте.

— Ну, ничего, ничего… — Он повернулся, чтобы уйти обратно в спальню.

— И ты так все и оставишь? — повысил я голос — тонкий детский голос. Впрочем, голос Па от моего не сильно отличался.

— А что такое? Мы же отдыхаем, верно? Пусть Ма отдыхает так, как ему нравится.

Мне показалось, или он действительно всхлипнул? Я взвился с дивана, подскочил к нему, развернул лицом к себе, вцепился крепко-крепко. От нас обоих несло алкоголем, мы оба были раздавлены тем, что происходит…

Минут через пять мы, наконец, отдышались, синхронно хлюпнули носами и отпустили друг друга.

— Иди спать, Па! Я найду Ма и вернусь. Иди. Помочь тебе раздеться?

Я потянулся к рукаву его рубашки, он испуганно отдернулся, попятился:

— Не нужно, я сам…

Даже не убедившись, что я иду на поиски Ма, он плотно прикрыл дверь спальни.

Да что же это такое??? Что такого в этой чертовой пуговице? Что случилось бы, если бы я ее расстегнул? Мир перевернулся бы? Па разлюбил бы Ма? Я перестал бы быть ребенком? Или мне открылись бы еще какие-то неведомые тайны? Нет, хватит на сегодня, хватит! Найду Ма — и сразу спать!

Я почти вышел из каюты, затем чертыхнулся, стянул с дивана покрывало с золотыми кистями, перекинул через руку. Дошел до солярия, не глядя кинул покрывало в шезлонг — Мим что-то сонно пробормотала и снова затихла. Не будет сегодня репетиции перед Онегой, точно не будет — дирижер накушался.

Некстати вспомнилась мускулистая рука, протягивающая Ма рюмки «после каждого второго круга». Черт возьми, это еще отвратительнее, чем вечерняя беседа с директором круиза!

Ма лихо отплясывал на корме. Собственно, дискотека уже заканчивалась, объявили последний медленный танец. Громадный детина — может, тот самый, может, другой — сграбастал Ма, затоптался с ним на месте. Происходи все это в другой день — я бы не поверил глазам, я бы предпочел не увидеть, сбежал бы к родному-любимому-единственному диктофону — записывать, анализировать, делать выводы. Но сегодня — от обилия жутчайшей грязи, от воздействия алкоголя или от того, что чип потихоньку начал отторгаться организмом — во мне бурлила ярость. Подойдя к танцующим вплотную, я бесцеремонно отодвинул детину:

— Вы позволите?

Ма посмотрел на меня с интересом и восторгом, стрельнул глазами в сторону громадного партнера.

— Это сын! — с гордостью сказал Ма и взъерошил мне волосы, шепнул на ухо: — Юрка, ты совсем взрослый!

Потоптавшись на месте, детина убрался с танцпола.

— Пойдем, Ма, а? Пойдем в каюту!

— Ага! — Он послушно взял меня под руку и направился к трапу.

— Стой! — притормозил я. — Ма, а я действительно взрослый?

— Абсолютно!

— Можешь выполнить одну мою просьбу?

— Ну, постараюсь.

— Разреши мне расстегнуть твою левую пуговицу!

Ма вздрогнул, поджал руку, смутился.

— Ээээ… мне кажется, тебе еще рановато о таких вещах…

— Я же абсолютно взрослый — помнишь, да?

— Ну, тогда ты и сам должен понимать… Догоняй! — И Ма, тоненько хихикая, умчался по трапу наверх.

Что я должен понимать, что???

Крыша окончательно съехала набекрень. Домой, домой, в каюту, к диктофону! Я опять чего-то не вижу, не замечаю. Я надиктую весь сегодняшний вечер — и пойму, разберусь, постигну! Я не замечал директора круиза из-за чудовищно неуместной бороды — «Глядите, глядите, я самец, я Кинг-Конг, у меня есть борода — и значит, я писаю стоя!» — но я прослушал записи и вычислил его существование. Я прослушаю сегодняшние впечатления — и найду изъян, ответ, ложь и истину!..

Я все еще топтался возле трапа.

Можно пойти и надиктовать очередную кассету в безразмерном дневнике.

А можно наведаться к тому, кто сейчас пришел на ум.

Ведь он был в рубашке, да? Наверняка он в ней и заснул.

***

Я еще не успел добраться до каюты, я все еще переживал ночное приключение, мысленно мусолил и обсасывал то, как бесшумно прокрался на нижнюю палубу, как в темноте нащупал тонкую кисть спящего, как ловко повернул кончиками пальцев пуговку в прорамке — и ничего не произошло, ничего не изменилось! Небеса не рухнули, «Д. А. Мимоза» не пошел ко дну, старик не помер, да и сам я не почувствовал себя ни лучше, ни хуже. Я еще не успел добраться до каюты, я видел курящего на средней палубе детину, который поймал меня злым взглядом и затушил сигарету о палубный столик. Я еще не успел добраться до каюты, когда ночь взревела громкоговорителем: «Человек за бортом!»

Перегнувшись через поручни, в свете мощных прожекторов, развернутых на воду, я видел белоснежный венчик волос, уходящий на глубину. «Эх, душа-гармонь! — будто шепнул мне напоследок мир, который рушился на моих глазах. — Люди отправляются в путешествие, чтобы, вроде как, прикоснуться к старине, а встречают эту старину — и кто в штыки, кто наотрез. А ведь вот она, настоящая старина, не намалеванная и не возведенная, а самая настоящая, живая и живущая!» Нет. Мертвая. Уже мертвая старина. Канет в пучине вместе с бородой, срамными мыслями и изжившими себя словечками. Это не я! Черт возьми, это не из-за меня, я тут ни при чем! Через несколько секунд за борт бултыхнулось сразу несколько спасателей-матросов, они копошились в воде, ныряли, пихались и кричали друг на друга. Через десять минут все вернулись на борт — угрюмые, молчаливые и прячущие взгляд.

Я заворожено смотрел на воду, вновь ближе к рассвету становящуюся зеркалом — ни дуновения, ни звука, ни движения, ни ряби… Потом в зеркале полыхнуло. Я поднял голову, пытаясь обнаружить встающее солнце, но полыхали не рассветные лучи — полыхала шлюпочная палуба.

Я закричал, но тут же увидел Ма и Па — обнявшись, они стояли в стороне, глядя на пожар круглыми от ужаса глазами. Успели, выскочили!

Но черт возьми! Там, в каюте, остался чемодан с кассетами — вся моя жизнь, день за днем, все мои воспоминания, все тревоги и печали! Я заозирался в поисках огнетушителя, песка, багров, ведер — чем там еще тушат огонь? Жар добрался до моих щек, кожу на лбу стянуло, а я все не мог отступить, я искал способ попасть внутрь, спасти самое дорогое…

Солярий заволокло дымом, окрашенная палуба пузырилась и потрескивала. Ожогов не будет, если помазаться влагой леща — она обволакивает чешую рыб и не дает им погибнуть в течение нескольких часов! Даже на воздухе, даже на ярком солнце… А в огне?

Отчаянно кашляя, я перегнулся через поручень, нащупал металлический цилиндр, перетянул на раскаленную палубу, раскрутил. Перебивая смрадный дым, в нос шибануло тухлятиной. Борясь со рвотными позывами, я хватал дохлую рыбу и тер ею лицо, руки, волосы, футболку и штаны. Теперь — вперед!

Пряча, отворачивая лицо, я сделал шаг, другой, третий — в коридоре жирно шипел горящий лак. Если действовать быстро — у меня есть шанс. Мне обязательно, обязательно, обязательно нужно попасть в каюту!

Уже преодолев половину коридора, спалив брови, ресницы и большую часть шевелюры, я вдруг остановился. А оно мне надо? Мне надо — это? Вот такое упорядоченное, запротоколированное, проанализированное прошлое, в котором обмана и недомолвок, наивных идеалов и неправильных выводов, детских рассуждений и ошибочно навешенных ярлыков куда больше, чем в седой бороде и увиденной на берегу юбке, — такое прошлое мне действительно необходимо?

Развернувшись, я снова пробежал сквозь пламя, зашарил в темноте и горячем дыму руками. Где-то здесь… Ну ведь где-то здесь! Где же?!

В конце концов, я споткнулся о шезлонг, сорвал с Мима тлеющее покрывало, взвалил девчонку на плечи и понес.