Цикл бесконечности

Пролог

В тускло освещённом отсеке «Аргуса» пахло машинным маслом и дешёвым синтетическим виски. Металлические стены, покрытые потёртостями и мелкими вмятинами, хранили историю десятков вылетов в холодную пустоту. Свет аварийных ламп отбрасывал на них длинные тени — они изгибались и перетекали при каждом движении людей, и оттого весь отсек походил на утробу зверя, который дышит во сне.

Старый Джек, ветеран Космо Рейсеров, прищурил единственный глаз и оглядел новобранцев, столпившихся вокруг него. Его лицо, изборождённое шрамами, расплылось в ухмылке. На месте правого глаза темнел кибернетический имплант — старая модель, мерцающая красным, когда Джек волновался. Сейчас имплант светился ровно и тускло, как уголёк под пеплом.

Дюжина молодых мужчин и женщин смотрела на него с трепетом. Для них Старый Джек был живой легендой — человеком, выжившим в сотнях миссий, встретившим лицом к лицу ужасы глубокого космоса и вернувшимся, чтобы рассказать об этом. Шрамы на его лице и руках складывались в карту опасностей, поджидающих их в чёрной бездне.

В дальнем углу отсека, на ящиках из-под кислородных картриджей, устроились двое, кого никак нельзя было причислить к салагам. Симм подпирал спиной переборку и цедил из тюбика нечто, по документам считавшееся кофе. Коун сидел рядом, закинув ногу на ногу, и беззвучно шевелил губами — он знал эту лекцию наизусть.

— Ставлю недельный паёк: сейчас будет про «Мадригал», — шепнул он.

— Не буду я спорить на то, что и так случится, — отозвался Симм.

— Так вы, салаги, хотите узнать, кто такие Космо Рейсеры? Ха! Присаживайтесь поудобнее, это будет длинная история.

Новобранцы заёрзали, устраиваясь на железных ящиках и свёрнутых спальных мешках. В отсеке стало тихо — только гудела система жизнеобеспечения да откуда-то из глубины корабля доносилось редкое металлическое эхо, будто по пустым коридорам бродил кто-то, кому давно полагалось умереть.

Джек прочистил горло:

— Космо Рейсеры — это не просто работа, ребятки. Это образ жизни. Мы — охотники за сокровищами космоса, искатели приключений и… немного воры, если уж начистоту, — он подмигнул, вызвав нервные смешки. — Но не думайте, что это романтика. — Голос его стал жёстче. — Космос не прощает ошибок. Я видел, как люди умирали из-за одного неосторожного движения. Из-за сбоя в системе. Из-за того, что не проверили шлюз дважды.

Он поднял правую руку, демонстрируя металлические пальцы протеза.

— Эту красавицу я получил на «Мадригале», брошенном торговом судне. Мы думали, системы деактивированы. Ошибались. Одна из дверей захлопнулась, когда я был в шлюзе. Повезло — потерял только руку, а не голову.

В углу Коун молча протянул Симму раскрытую ладонь. Симм вздохнул и отстегнул от пояса тюбик с пайком.

Джек тем временем рассеянно потёр левое запястье — там, где кибернетика протеза срасталась с живой кожей. Симм, наблюдавший за ним поверх тюбика, на секунду задержал взгляд: под пальцами старика, в переплетении старых шрамов, мелькнуло что-то зеленоватое. Блик от аварийной лампы, не иначе. Лампы здесь были красные, но Симм решил об этом не думать.

Молодая женщина в первом ряду, с короткими тёмными волосами и решительным взглядом, подняла руку:

— И всё же вы продолжили работать Рейсером?

Джек усмехнулся:

— А что ещё делать таким, как мы? Когда однажды увидел бескрайность космоса, почувствовал эту свободу — уже невозможно вернуться к обычной жизни на станции. Космос зовёт обратно. Всегда. — Он обвёл новобранцев взглядом. — Наша работа — находить заброшенные и разбитые корабли. Ценные грузы, секретные данные, передовые технологии — всё это становится нашей добычей. Но есть загвоздка: чтобы законно присвоить корабль, нужно прожить на нём целый месяц. И не просто прожить, а доказать это.

Джек выдержал драматическую паузу.

— Для этого у нас есть Пулл — хитрая штуковина размером с мяч. Летает за вами, записывает всё, что вы делаете. И не думайте её обмануть или расколотить — эта зараза неуязвима и хитрее любого из вас.

— Пулл — это не просто наблюдатель, — Джек понизил голос до шёпота, заставляя новобранцев податься вперёд. — Это судья. Решит, что вы нарушили закон или протокол, — и вся миссия коту под хвост. А в худшем случае — трибунал. Были случаи, когда Рейсеры… исчезали. Никто не знает, что с ними стало. Может, погибли в аварии. А может, нашли что-то, чего не должны были находить.

В отсеке повисла тишина. Кто-то нервно сглотнул.

Один из новобранцев поднял руку:

— А как она работает, сэр?

— Хороший вопрос, сынок. Пулл использует реакторный двигатель ускорения частиц в связке с временны́м преобразователем. Проще говоря, эта штука летает быстрее света. Как только месяц заканчивается, она мгновенно уходит к начальству — доложить о выполненной работе. — Джек помолчал и добавил задумчиво: — Но всех секретов Пулла не знает никто. Их не строили с нуля, ребятки. Их вырастили — на основе технологии, найденной на самом краю исследованного пространства. Там, где начинается Тёмная Зона. Говорят, иногда Пулл видит то, чего не видим мы. Записывает то, чего не должно существовать.

Молодой человек с бледным лицом и нервным тиком спросил:

— А это… правда, что некоторые Пуллы могут перемещаться во времени?

Джек замер. Имплант мигнул ярко-красным.

— Откуда ты знаешь об этом, парень?

— Я… просто слышал истории…

— Истории, говоришь. — Джек смерил его взглядом. — Что ж, запомни одно: не все истории о космосе — выдумки. Особенно самые странные из них.

— Ну вот, началось, — шепнул Коун. — Сейчас про призраков.

— Тс-с, — Симм не отрывал глаз от старика. Два года назад, перед их первой миссией, Джек рассказывал то же самое — слово в слово. Но тогда его имплант не мигал так часто.

— Но самое интересное, — продолжил Джек, — это то, что Пулл — не просто машина. Это искусственный интеллект. Он наблюдает, анализирует и учится. Так что не вздумайте при нём чесать задницу или ковырять в носу — ваши внуки ещё будут краснеть, глядя на эти записи!

Новобранцы рассмеялись, но в их глазах читалось уважение пополам со страхом.

— Были случаи, когда Пулл записывал вещи, которых не было, — голос Джека снова стал серьёзным. — Фигуры, движущиеся в пустых отсеках. Голоса в мёртвой тишине. Тени там, где нет света. Одни говорят — сбои в системе. Другие… другие верят, что Пулл видит то, что скрыто от человеческого глаза.

— Как… призраки? — спросила девушка с бледным лицом.

— Может быть, — пожал плечами Джек. — А может, что-то совсем другое. Что-то, для чего у нас даже нет названия.

— А теперь слушайте внимательно. — Джек наклонился вперёд. — С появлением космического лифта Дрейсера всё изменилось. Корпорация «СтарСкилл» штампует корабли как пирожки — два-пять штук в месяц! Их собирают роботы прямо на орбите и запускают по всей сети колоний. Но не все эти корабли возят руду и консервы, — он понизил голос до заговорщического шёпота. — Некоторые — экспериментальные. На них испытывают то, о чём простым смертным знать не положено. Двигатели, искривляющие пространство. Генераторы полей, меняющие свойства материи. Биологические эксперименты…

— И что случается с этими кораблями? — спросил кто-то из задних рядов.

— Многие исчезают, — Джек развёл руками. — Пропадают в глубинах космоса. А некоторые… некоторые находят такие, как мы. И то, что мы обнаруживаем на них, иногда лучше оставить погребённым в пустоте.

Джек замолчал, глядя куда-то сквозь стену. Имплант медленно пульсировал, меняя цвет с красного на тёмно-фиолетовый.

— Кэп говорил, у него после «Гекаты» так, — тихо сказал Коун. — Контузия импланта.

— У имплантов не бывает контузий, — так же тихо ответил Симм.

— Знаете, — внезапно сказал Джек, — недавно нашли один такой корабль. Скорланд-8. Экспериментальный крейсер. По сводкам — пропал три года назад. Говорят, там испытывали какую-то новую систему, связанную со временем.

— И что с ним случилось? — спросила девушка с тёмными волосами.

— Никто не знает наверняка. Сигнала бедствия не было. Просто в один день связь оборвалась, и корабль исчез со всех радаров. А три недели назад его обнаружили — дрейфует в секторе Эпсилон, у самой кромки Тёмной Зоны. Пустой. Весь экипаж исчез.

— Кто-то выжил? — спросил парень с нервным тиком.

— Нет. По крайней мере, так говорит официальная версия. Но… — Джек наклонился ещё ближе, и новобранцы инстинктивно подались вперёд, — есть слухи, что перед тем, как связь оборвалась, они передали странное сообщение. Всего три слова: «Оно вырвалось наружу».

Тишина, последовавшая за его словами, была почти осязаемой. Где-то в глубине корабля щёлкнул остывающий металл, и половина новобранцев вздрогнула.

— Пари на второй паёк: «оно» — это крыса в вентиляции, — шепнул Коун, но голос у него был уже не такой весёлый.

Симм не ответил. Он смотрел на Джека и думал о том, что старик ни разу не назвал Скорланд «жестянкой» или «находкой» — как называл любой корабль на своей памяти. Только по имени. Так говорят о покойниках, которых боятся.

— Для нас это означает больше работы и больше опасностей. Но и больше приключений, чтоб меня! — Джек стукнул кулаком по ящику. — Так что, салаги, готовы стать настоящими Космо Рейсерами?

Новобранцы ответили дружным «Да!», и Джек довольно кивнул.

— Хорошо, — улыбнулся он, но улыбка не коснулась глаз. — Только запомните: там, в космосе, есть вещи, которые нельзя объяснить. Вещи, для которых у нас нет слов. И если вы когда-нибудь столкнётесь с чем-то подобным — не пытайтесь понять. Не пытайтесь изучить. Бегите. Бегите так быстро, как только можете.

Он обвёл взглядом лица, впитывающие каждое слово. Взгляд его прошёл поверх голов новобранцев — и остановился в дальнем углу, на Симме. Секунду ветеран и Рейсер смотрели друг на друга, и Симму почудилось, что смотрит на него не живой глаз, а мёртвая красная линза.

— И ещё кое-что, — добавил Джек тихо. — Если вы когда-нибудь услышите слово «МНИМ» — держитесь от этого подальше…

Он не договорил. Имплант вспыхнул — коротко, злым багровым светом, — и Старый Джек накрыл его ладонью, точно унимая боль.

— Всё, лекция окончена, — буркнул он. — Марш по койкам.

Новобранцы потянулись к выходу, гомоня и переталкиваясь. Коун спрыгнул с ящиков, потянулся до хруста:

— МНИМ. Хм. Спорим, это он на ходу придумал? Для пущего эффекту.

— Спорим, — сказал Симм.

Он и сам не понял, почему согласился. Разве что из-за того, как старик произнёс это слово — не как выдумку. Как имя.

А через три недели, на брифинге, капитан Торн вывел на голограмму искорёженный силуэт мёртвого крейсера, и Симм узнал его раньше, чем прочёл маркировку на борту.

Глава 1: МЕРТВАЯ ЖЕСТЯНКА

«Новые рубежи, новые законы».

Эта надпись, некогда гордо красовавшаяся на борту крейсера Скорланд-8, теперь являла собой жалкое зрелище. Буквы, искорёженные и полустёртые, едва угадывались на куске обшивки, лениво дрейфующем в пустоте. Тусклый блеск далёких звёзд отражался от помятого металла, придавая девизу зловещий вид. Сквозь трещины проступала тёмная субстанция, похожая на запёкшуюся кровь. Она пульсировала — медленно, вкрадчиво, в ритме, который не совпадал ни с чем живым.

Сама судьба насмехалась над этим гордым девизом.

— Бррры, не читай больше таким голосом, Коун. — Симм поймал себя на том, что стиснул поручень так, что заныли пальцы даже под перчаткой.

— Каким таким голосом? — переспросил Коун, явно наслаждаясь произведённым эффектом.

— Ну вот таким, будто вещаешь из преисподней, — фыркнул Симм. — Давай ещё раз, но без драматизма.

Коун снова прочитал надпись на куске искорёженного металла, проплывшем за иллюминатором мёртвого корабля:

— В космосе тебя услышат только… коллекторы.

Шум рации притих. Все, кто был на связи, затаили дыхание. Пауза висела секунды три — целая вечность по меркам эфира.

Первым не выдержал капитан Торн. Его хриплый смех, похожий на кашель курильщика со стажем, прорвался сквозь статику. Приступ веселья оказался заразительным, и вскоре вся экспедиция Космо Рейсеров присоединилась к капитану. Эфир наполнился гоготом и такими выражениями, от которых покраснели бы бывалые космические пираты.

— Так, братцы, хорош ржать, — прохрипел капитан сквозь слёзы. — Кхе… фух… Вы далеко от передней рубки?

— Двадцать четыре сона, капитан. Идти дальше? — отрапортовал Симм, всё ещё посмеиваясь.

— Ну, если не боитесь, что таинственный обломок вам башку снесёт, то продолжайте. Только каски не забудьте надеть поверх скафандров, — съязвил Торн.

Кто-то хихикнул в эфир, но капитан, предвидя поток острот, молниеносно отсёк и заблокировал канал.

— Эх, кэп, всё веселье обломал, — пробурчал Коун.

— Заткнись и работай, — беззлобно огрызнулся Симм.

Он хотел добавить что-то ещё, но осёкся. Что-то не давало ему покоя с той минуты, как они подошли к этому кораблю. Ощущение чужого взгляда из темноты — мимолётное, на грани восприятия. В наушниках шуршало только собственное дыхание да пощёлкивали фильтры. Ничего. Никого. «Просто нервы», — решил Симм, стряхивая наваждение.

Система канатных натяжений давно устарела и при захвате больших кораблей не использовалась. Для Рейсеров разработали универсальную навигационную систему ориентира, которую в шутку прозвали «космическим компасом для чайников».

Симм активировал свою и услышал, как Коун возится с настройками.

— Эй, Коун, — окликнул он напарника, — ты инструкцию-то помнишь? Или мозги усохли за перелёт?

Коун фыркнул:

— Ха! Да я эту систему во сне настрою. Смотри и учись, салага.

— Ну-ну, просвети меня, о великий техногуру.

— Значит, так. Для начала включаем основной сканер — вот эта большая красная кнопка, которую ты вечно путаешь с кнопкой самоуничтожения.

— Эй, это было всего один раз!

— Ага, и мы чуть не отправились к праотцам, — хмыкнул Коун. — Дальше настраиваем мощность лазерной сетки. И не забудь про плотность среды, а то опять будешь ныть про помехи.

Симм кивнул, следуя инструкциям.

— А дальше?

— А дальше самое интересное, — оживился Коун. — Эта крошка пробивает холодную мглу, встречает твёрдые объекты и считает время отклика. Так она снимает формы и объёмы куска железа, который мы готовы захапать.

— Скажи лучше, — Симм понизил голос, — тебе не кажется странной конфигурация дыр на обшивке? Они… неправильные.

Коун замер, изучая голографический дисплей.

— Да, теперь, когда ты сказал… Они расширяются к внешнему краю. Как будто что-то выходило изнутри, а не входило снаружи.

— Именно, — кивнул Симм. — Ни один метеорит такого не сделает. И следов взрыва нет. Корпус… прогрызли.

— Брось эти ужастики, — отмахнулся Коун, хотя в голосе прорезалась нервозность. — Стечение обстоятельств. Космический мусор особой формы. — Он хохотнул, коротко и фальшиво. — Или гигантские черви с зубами от алмазного бура!

Симм не ответил. Он разглядывал отверстия, и чем дольше смотрел, тем упорнее взгляд соскальзывал с их краёв — геометрия дыр не желала складываться в голове в единую фигуру.

— И сколько занимает полное сканирование? — спросил он, уводя разговор.

— У профи вроде меня — секунд пять, — самодовольно ответил Коун. — У таких, как ты, — минут пятнадцать, не меньше.

— Ты бы поменьше хвастался и побольше работал. Запускай уже свою супер-пупер систему.

Оба Рейсера активировали сканеры, и пространство вокруг заполнила невидимая сетка лазерных лучей.

— Слушай, Симм, — подал голос Коун, — а тебе не кажется, что наша навигационная система — как собака-поводырь для слепого космонавта?

— Скорее уж джи-пи-эс для пьяного таксиста в лабиринте. В любой момент может направить в ближайшую стену.

— Или прямо в пасть тем червям!

— Заткнись ты со своими червями. Накличешь.

Тактическая навигация, встроенная в скафандр, прокладывала кратчайший путь. Их отряду вообще везло на наводки: кэп крутил шуры-муры с одной из консультанток Дальних Рубежей — порта, где садились грузогабаритные корабли. Дамочка охотно делилась информацией, собирая байки и фактические рассказы дальнобойщиков.

— Эй, Симм, — прошептал Коун, — как думаешь, кэп ей за информацию платит или… э-э… натурой?

— Заткнись, придурок. Хочешь на гауптвахту?

Опустевшие корабли было сложно транспортировать на базу, и Федерация не спешила этим заниматься. В крайних случаях звали частные отгрузочные корпорации — те радостно наживались на двадцати процентах прибыли с каждого куска мёртвой жестянки.

— Кроме того, — задумчиво добавил Симм, — никто не хочет вкладываться в технику для перевозки металлолома. Накладно. Вот и пускают нас, шакалов, на подбор. Собирайте, мол, что найдёте, только оформите документально.

— Эй, ты это не при кэпе. Он не любит, когда мы себя шакалами зовём.

— Да знаю я…

— Командир, мы на месте, — доложил Симм, ощутив, как подошва ботинка легла на плотную поверхность обшивки. Через магнитный захват в ногу толкнулась глухая вибрация — корабль был мёртв, но металл его ещё жил своей медленной жизнью: остывал, сжимался, потрескивал. — Какие дальнейшие указания, кэп?

— Всё по плану: ставим датчики и метки, потом — к люкам. И без самодеятельности, ясно?

— Как скажете, капитан. А что с Пуллом? — Симм оглянулся на сферу, парящую в паре метров позади. Металлическая поверхность отражала звёздный свет, тонкие антенны подрагивали при малейшем манёвре.

— Пусть летает, куда деться-то, — проворчал Торн. — Просто не делайте ничего, за что будет стыдно, когда начальство сядет просматривать записи.

— Понял: никакого чесания задниц и ковыряния в носу, — отсалютовал Коун, пародируя старого Джека. Симм невольно усмехнулся, вспомнив лекцию трёхнедельной давности — и то, как старик замолчал на полуслове, накрыв ладонью взбесившийся имплант.

Симм достал из инструментального кармана несколько датчиков, похожих больше на дымовые шашки, чем на серьёзную аналитику, и вварил их в обшивку намертво.

— Готово. Тест?

— Пару секунд… Какого чёрта! — вдруг выругался Коун.

— Что там? — Симм резко обернулся. Скан мигал то красным, то синим, и это настораживало.

— Не знаю… Датчики ловят какие-то колебания. Как будто внутри корабля что-то… движется.

— Не может быть. Корабль мёртвый, системы жизнеобеспечения давно отказали.

— А я тебе говорю — что-то есть! Смотри! — Коун развернул перед Симмом голограмму. На схеме внутренностей корабля мерцали размытые фигуры. Они двигались рывками, как испорченная запись.

— Помехи, — уверенно сказал Симм. — Обшивка могла намагнититься от какого-нибудь излучения. Проверь систему.

Коун прогнал несколько настроек, но аномалия не исчезла.

— Всё работает штатно… Странно это всё.

— Ладно, докладываем. — Симм активировал связь. — Капитан, у нас странные показания датчиков. Что-то движется внутри корабля.

Пауза. Затем голос Торна:

— Передайте данные. Посмотрю.

Симм отправил пакет и стал ждать. Через пару минут капитан вышел на связь:

— Скорее всего, газы или жидкость в системах. От перепадов температуры они гуляют по магистралям и дают ложные сигналы движения. Продолжайте работу, но будьте внимательны.

— Всё в пределах нормы, скан запущен, — доложил Коун, хотя прежней уверенности в его голосе не было.

— Теперь ставим метку.

Это Симм любил больше всего. Метка — маленький маячок с гербом отряда — превращала безымянную тушу в их законную добычу. В такие минуты он не раз представлял, как они захватывают огромный танкер с горой припасов и амуниции — на годы безбедного протирания штанов. Тёплые сухие каюты. Настоящий кофе из капитанских запасов. Душ, в котором вода — водой, а не регенерированной слезой бортинженера.

— Эй, мечтатель, — толкнул его Коун, — ты там, часом, не о собственной яхте размечтался?

— Ага, и о гареме красоток с Альфы Центавра. Давай работать, фантазёр.

— Кстати о красотках. Говорят, к нам подключили нового члена команды, — заговорщически прошептал Коун. — Научную консультантку. Специалистку по заброшенным кораблям и системам жизнеобеспечения. Элла Кейн, кажется.

— И при чём тут красотки?

— А ты её видел? Бледная, тощая, глазищи как у совы. Смотрит так, будто насквозь тебя видит. Жуть.

— Твоя жуть — кому-то красотка, — философски заметил Симм.

— Да я не об этом. Странная она. Торн с ней подолгу говорит наедине. Спорит о чём-то.

— Не суй нос куда не просят. Может, она консультант по нашей находке.

— Ага, консультант… Ты заметил, что она расспрашивала про оружейные системы? Зачем технарю знать про вооружение этой, как ты говоришь, мёртвой жестянки?

Симм задумался. Действительно странно. Но вслух сказал:

— Меньше слушай, больше работай. Заканчиваем с внешним периметром — и внутрь.

Коун вварил последний датчик, отступил на шаг и вдруг мечтательно вздохнул в эфир:

— А знаешь, о чём я жалею? Что на новых кораблях так и не сделали сады. Помнишь байки про первые крейсера дальнего хода? Гидропоника, свежие овощи…

— Сказки всё это.

— Никакие не сказки. На «Авроре-9» реально были сады. Дядька мой там инженерил. Говорил, помидоры — с кулак.

— Ага. А ещё он русалок в космосе видел, — хмыкнул Симм и покосился на пищевой блок скафандра, где ждала своего часа баланда — казённая каша дальних рейсов, у которой вкус появлялся только в одном случае: если забыть её на неделю.

— Как думаешь, кэп, сколько займёт расчёт? — Симм вернулся на рабочую частоту.

— Тебе ли не знать! Да и какая разница — по протоколу нам тут торчать не меньше трёх недель.

— Ускоритель СИГ будем запускать в этот раз или нет? — Симм машинально глянул на пиктограмму на предплечье скафандра: две буквы «С» и «Г» вокруг стилизованной снежинки. Стазис и гибернизация. Три недели как одна ночь.

— Я ещё думаю.

— СИГ? После того, что случилось с командой на Алгоре-4? — вмешался новый голос. Женский, с лёгкой хрипотцой. — Я бы не рекомендовала.

— А вот и мисс Кейн, — шепнул Коун на частном канале.

— Это не ваше дело, мисс Кейн, — сухо ответил Торн. — Решение о применении СИГ принимаю я, как командир миссии.

— Конечно, капитан. Просто высказала профессиональное мнение.

Симм отметил холодные нотки в её голосе. Что-то здесь было не так. Все эти странности — аномальные отверстия в корпусе, показания датчиков, напряжение между капитаном и новой специалисткой — складывались в картину, которая ему совершенно не нравилась.

— Кэп, да чё тут думать: отсидим своё — и айда делить призовой фонд барахла. Будем как эти, как их там… во, точно — цыгане.

Симм ухмыльнулся под шлемом. Цыгане. Про этот народ ему в детстве рассказывали родители — там, на старой обетованной. Вольные люди, весь дом на колёсах, весь мир — дорога. Тогда-то он и решил, что станет вольной птицей и будет покорять дальний космос. Птицей стал. Правда, падальщиком.

— Как кто? — переспросил капитан.

— Ай, не важно, кэп. Народ такой был. Свободный.

Симм отогнал мысль, пока она не скатилась в тоску. Личный скоростной А-2 да уютная каюта — вот и все его мечты на сегодня. О «Покорителях», серии звездолётов для комфортных дальних перелётов, он уже давно не вспоминал. Такие, как он, летают на том, что не жалко.

Приземлившись в нескольких сонах от них, в разговор вклинился Коун:

— Что, ребята, шкуру неубитого медведя делите?

— Ты опять всё перепутал. Правильно — «делим неубитого медведя», — поправил Симм.

— Да пофиг. Главное, что уже делите.

— А что нам ещё делать? Всё равно три недели тут торчать. Слушай, Коун… — Он хотел снова спросить про странные датчики и осёкся. На секунду ему почудилось движение в глубине разлома. Тень, скользнувшая от одной тёмной точки к другой. — Ты это видел?

— Что? — Коун обернулся.

— Там… в разломе. Что-то двигалось.

Оба Рейсера замерли, всматриваясь в темноту. Тишина. Только мерное гудение систем скафандра. И Пулл — Симм заметил это только сейчас — Пулл висел не за их спинами, как положено, а впереди, над самым разломом. Антенны сферы вытянулись к пролому, как усики насекомого, почуявшего добычу.

— Эй, железяка, — окликнул Коун. — Тебе туда нельзя. Сначала мы, потом зрители.

Пулл не шелохнулся. Секунд пять он висел над чёрной раной в корпусе, потом нехотя, бочком, вернулся на позицию за их спинами.

— Он всегда так делает? — тихо спросил Симм.

— Понятия не имею, — сказал Коун. — Я на него стараюсь не смотреть. Как на начальство.

— Нервы шалят, дружище, — продолжил он бодрее. — Кстати, о шкурах и медведях: я слышал, на этом корабле возили какие-то биологические образцы. Может, найдём что-то интересное.

— И на что нам сдались дохлые образцы?

— Эй, некоторые коллекционеры платят бешеные деньги за редкие экземпляры. Даже за мёртвые.

По весёлым ноткам Симм определил, что Коун улыбается на все двадцать четыре передних и что врезать ему не удастся — пробьёшь скафандр, и тю-тю премиальные за проходчика. Да и жалко: зануда, но два года в открытом космосе вместе, — это вам не баланду делить.

— Ладно, пойдём, — сказал Симм и оторвался от обшивки, запустив блокирующее поле.

Спустя семь минут оба проходчика зависли у края гигантской зияющей дыры. Крейсер, точно опрокинутый набок кит, лежал со вспоротым брюхом и, казалось, стонал, отмеряя последние минуты жизни.

— Они здесь повсюду, — прошептал Симм, разглядывая края разлома.

— Кто?

— Эти символы. Смотри. — Он указал на странные знаки, вытравленные по кромке металла. Они напоминали древние руны, но с болезненной, вывернутой геометрией: линии изгибались под невозможными углами, и глаз соскальзывал при попытке проследить их форму. От долгого взгляда на них начинало ныть за переносицей — так ноет зуб, о котором стараешься не думать.

— Чёрт… — Коун нервно сглотнул. — Что это за хрень?

— Не знаю. Но они повсюду. Видишь? На каждом разломе. — Симм провёл перчаткой по одному из знаков. Датчики скафандра зарегистрировали слабый электрический импульс. — И они… активны.

— Странно. Посмотри — такое чувство, что корабль выели изнутри. Что-то рвалось наружу.

— Именно что рвалось наружу, а не внутрь, — подтвердил Симм. — То, о чём я говорил раньше.

— Может, взрыв… да не-ет… взрыв оставит рваные края, а тут как оплавленные.

— Не оплавленные… — Симм присмотрелся. — Скорее, разъеденные. Как кислотой.

— Ты видел когда-нибудь такое?

— Никогда. — Симм не сводил глаз с разлома. В глубине что-то мелькнуло. Он мог поклясться.

— Ну, время есть. Кэп всё-таки решил не жечь СИГ, так что можем всё тут разнюхать.

— Разведать, — поправил Симм. И тут же пожалел: перед глазами некстати всплыла Миороланка из системы Рака, которую Коун притащил тогда на базу. Неделю потом весь отряд острил про клешни. Коун до сих пор уверял, что оно того стоило.

— Разнюхать, разведать… — Коун пожал плечами. — Главное — первыми.

Закрепив трассировку и включив ускорители, две еле различимые тени начали плавное погружение в брюхо кита.

Вход во внутренние помещения Скорланда-8 походил на разинутую пасть исполинского хищника. Симм невольно вздрогнул от этого сравнения. Мрак внутри казался живым — пульсирующим, готовым проглотить любого, кто осмелится войти. Но выбора не было: Рейсеры получили задание. И Симм отчётливо понимал — это только начало.

Пулл следовал за ними, записывая каждое движение. Только почему-то сейчас вездесущая сфера с камерами не воспринималась ни защитой, ни гарантией успеха. Скорее — глазом древнего существа, наблюдающего за добычей.

— Ну что, вперёд? — спросил Коун, пряча беспокойство за бравадой.

— Вперёд, — кивнул Симм.

И они шагнули в темноту.

Во внутренних помещениях корабля стояла мёртвая тишина. Системы жизнеобеспечения давно отказали; единственным звуком было шипение воздушных фильтров скафандров да редкое потрескивание металла, остывающего в космическом холоде. Лучи фонарей тонули в проходах, как в воде: света хватало на десяток метров, дальше темнота стояла плотная, вязкая, будто её можно было потрогать.

— Кэп, мы внутри, — доложил Симм. — Начинаем установку внутренних датчиков.

— Принято, — отозвался Торн. — Держите глаза открытыми.

— Всегда, капитан.

Они двигались по коридору. Лучи выхватывали обшарпанные стены, покрытые той же странной символикой, что и снаружи. Здесь знаки были отчётливее — вырезанные в металле чем-то очень острым. Или выросшие из него.

— Похоже на язык, — заметил Коун, протягивая палец к одному из символов.

— Не трогай! — резко сказал Симм.

— Да ладно тебе, это просто царапины, — отмахнулся Коун, но руку убрал.

Пулл обогнал их — бесшумно, по-хозяйски — и завис у стены с самой густой вязью знаков. Объектив сферы выдвинулся, сфокусировался. Секунда, другая, третья. Антенны мелко дрожали.

— Снимает, — сказал Коун. — Значит, начальству понравится. Может, премию накинут за находку века.

— Он не снимает, — медленно проговорил Симм.

— В смысле?

— Индикатор записи. Смотри. — Красный огонёк на боку сферы, горевший непрерывно с момента высадки, теперь мигал. Ровно, размеренно. В том же ритме, что и символы на полу далёкой лаборатории, о которой они ещё не знали. — Он не записывает. Он… отвечает.

Коун несколько секунд смотрел на сферу, потом решительно мотнул головой:

— Так. Нет. Я в это не играю. Железяка глючит от местного фона, вот и весь сказ. Пойдём, а то у меня от этих стен зубы ноют.

— У тебя тоже? — Симм не собирался этого говорить — вырвалось само.

Коун не ответил. Обошёл Пулла по широкой дуге — впервые на памяти Симма — и двинулся дальше по коридору.

Они миновали развороченный узел связи, пост охраны с распахнутым оружейным шкафом — пустым, что само по себе было плохим знаком, — и жилой отсек, от которого осталась одна стена. На ней, на магнитном креплении, ровно висела фотография: женщина и мальчик на фоне рыжих скал какой-то колонии. Стекло рамки пересекала трещина. Симм отвёл луч фонаря. Есть вещи, на которые лучше не светить.

— Слушай, а атмосфера-то тут есть, — Коун постучал пальцем по датчику на предплечье. — Разреженная, но есть. Азот, кислород… Странно. Три года с распоротым брюхом — должен быть вакуум до звона.

— Может, внутренние переборки держат.

— Может. — Коун помолчал. — А может, кто-то её до сих пор… выдыхает.

— Вот теперь ты завязывай с ужастиками, — сказал Симм. Получилось не так твёрдо, как хотелось.

Симм не ответил. Он прошёл дальше, осматривая остатки оборудования. Большинство консолей были разбиты — кто-то методично уничтожал системы управления. Провода свисали, как внутренности выпотрошенного животного.

— Эй, Симм, глянь сюда, — позвал Коун из соседнего помещения. — Кажется, я нашёл что-то интересное.

Симм прошёл через разбитую дверь и замер. Комната, судя по всему, была лабораторией. Стеклянные контейнеры, почти все разбитые, занимали большую часть пространства. На стенах — мониторы с мёртвыми экранами. В центре — платформа со странными креплениями. На полу вокруг платформы темнели пятна — старые, въевшиеся в металл. Симм не стал гадать, что здесь проливали.

— Что это за место? — прошептал Коун.

— Не знаю. — Симм подошёл ближе. — Похоже на исследовательскую лабораторию.

Они прошли вдоль ряда контейнеров. В одном, чудом уцелевшем, за мутным стеклом плавало нечто в жёлтом растворе — Симм посветил, разглядел ветвящуюся тень с слишком большим числом отростков и решил, что подробности ему не нужны. Коун, против обыкновения, тоже не стал шутить.

Внезапно внимание Симма привлёк предмет в углу. Небольшая чёрная сфера на постаменте — шар из идеально полированного обсидиана. Луч фонаря не отражался от её поверхности. Он в неё уходил. Вокруг, на полу, были нанесены концентрические круги с теми же символами.

— Эй, Коун, ты когда-нибудь видел что-то подобное? — Симм указал на сферу.

Коун подошёл, осветив объект фонарём.

— Никогда. Но выглядит… дорого, — в голосе зазвенела жадность. — Как думаешь, что это?

— Понятия не имею. — Под рёбрами у Симма стянуло тугим узлом. — Лучше не трогать. Сначала закончим с датчиками, потом будем разбирать находки.

— Да брось ты. — Коун уже тянул руку. — Она же просто лежит здесь. Может, навигационный прибор. Или экспериментальное оружие. Представляешь, сколько нам за него отвалят?

— Коун, я серьёзно: не трогай…

Поздно.

Пальцы Коуна коснулись поверхности, и сфера ожила. Внутри чёрного шара загорелся зеленоватый свет, пульсируя в такт неслышимому ритму. Символы на полу засветились тем же недобрым огнём.

— Какого чёрта! — Коун отдёрнул руку, но было поздно.

Свечение усилилось. Сфера поднялась в воздух, вращаясь вокруг оси. Симм ощутил дурноту — гравитация в комнате поплыла, верх и низ на мгновение поменялись местами и вернулись обратно, как отражение в потревоженной воде.

— Коун, отходи оттуда! — крикнул он, но собственный голос донёсся откуда-то издалека.

Время начало искажаться. Движения Коуна замедлились, как в тягучем сне. Симм рванулся к напарнику — тело не послушалось, увязло в воздухе, ставшем плотнее воды.

— Капитан! — попытался крикнуть он в рацию. Связь была мертва. Только в наушниках, сквозь статику, проступал звук — размеренный, влажный. Как биение сердца, которому не место в вакууме.

Сфера парила прямо перед ним, свет её стал нестерпимым. В голове зазвучал шёпот на незнакомом языке. Тысячи голосов, говорящих одновременно.

Сфера раскрылась — как бутон исполинского цветка, обнажая пульсирующее ядро из жидкого света. И в этот миг Симм понял, что смотрит в лицо тому, чего не должно существовать в их реальности.

«МНИМ», — прошептал голос в его голове.

И мир рассыпался на осколки.

Глава 2: ПЕТЛЯ ВРЕМЕНИ

Симм открыл глаза и резко сел, задыхаясь от ужаса.

— Эй, соня, подъём! Через десять минут брифинг у капитана.

Он в недоумении уставился на Коуна, который невозмутимо застёгивал комбинезон у своей койки в их общей каюте.

— Что… как… — Симм тряхнул головой, отгоняя вязкую дезориентацию. — Мы же были на Скорланде-8… В лаборатории…

Коун обернулся с недоумённым выражением лица.

— О чём ты? Мы ещё даже не начали миссию. Сегодня только предварительный брифинг и подготовка оборудования. Ты что, перебрал вчера в баре?

Симм медленно огляделся. Они действительно были в своей каюте на «Аргусе». Никаких следов миссии, которую он помнил так отчётливо. Та же вмятина на рундуке. Тот же носок Коуна, третий день висящий на спинке койки, как флаг капитулировавшей державы. Тот же кисловатый запах регенерированного воздуха.

«Это был сон? — подумал он. — Но я помню каждую деталь. Символы на стенах, чёрную сферу, странный свет…»

— Земля вызывает Симма! — Коун щёлкнул пальцами перед его лицом. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто призрака увидел.

— Да, я… — Симм потёр лицо ладонями. — Просто сон. Очень реалистичный.

— Ну, сны — это сны, — пожал плечами Коун. — А нас ждёт реальность. И сегодня эта реальность включает заброшенный крейсер Скорланд-8, который, если верить разведданным, набит ценными технологиями. Считай, летим на склад с подарками. Только упаковка страшненькая.

Симм замер. Скорланд-8. Тот самый корабль из его «сна».

— Коун, — осторожно начал он, — что ты знаешь о Скорланде-8?

— То же, что и ты. Экспериментальный военный крейсер, пропал три года назад при невыясненных обстоятельствах. Три недели назад обнаружен дрейфующим в секторе Эпсилон, у самой кромки Тёмной Зоны. Нам поручено исследовать его и оценить, что можно восстановить или хотя бы выдрать с мясом. Обычная работа для Рейсеров, ничего особенного.

«Ничего особенного», — повторил про себя Симм. Но откуда тогда он знал детали, которых знать не мог? Чёрная сфера. Символы. Разломы, расширяющиеся наружу.

Он спустил ноги с койки — и поморщился. Правую ладонь саднило. Поперёк неё, от основания большого пальца к запястью, тянулась тонкая свежая ссадина. Ровная, как по линейке. Точно такую он получил «во сне» — когда хватался за край разбитой консоли в лаборатории.

— Где это ты? — Коун кивнул на его руку.

— Не знаю, — честно ответил Симм.

— «Не знаю», — передразнил Коун. — Классика. Завтра проснёшься с татуировкой «люблю кэпа» и тоже не будешь знать. Больше не пущу тебя одного в бар.

Симм натянуто улыбнулся и сжал кулак, пряча след. Сны не оставляют ссадин. Это он знал твёрдо.

— Эй, о чём задумался? — Коун бросил в него подушкой. — Двигай задницей, или Торн нам её надерёт.

Симм механически начал одеваться, но мысли были далеко. Что-то было не так. Очень не так.

Брифинг проходил в главном отсеке «Аргуса». Капитан Торн стоял перед голографическим дисплеем с изображением Скорланда-8. Команда собралась вокруг.

— Итак, — начал Торн, — наша цель — крейсер Скорланд-8, экспериментальное судно класса «Исследователь». Пропал три года назад во время испытаний нового типа двигателя. Точные обстоятельства неизвестны, но, судя по последнему сеансу связи, на борту произошла авария.

Торн переключил изображение на крупный план. Симм вздрогнул: он видел эти разломы в корпусе, эти проплешины — что-то прогрызло путь изнутри наружу.

— Как видите, корабль сильно повреждён. Наша задача — проникнуть внутрь, установить датчики мониторинга и провести предварительную оценку: восстановление или утилизация. Стандартная процедура. Вопросы?

Симм поднял руку раньше, чем успел себя остановить.

— Капитан, что известно о типе исследований на Скорланде-8?

Торн нахмурился.

— Стандартные испытания двигательных систем, насколько мне известно. Почему вы спрашиваете, Симм?

— Просто… интересно. Мне кажется, эти повреждения не похожи на внешнее воздействие или взрыв двигателя. Они выглядят так, будто что-то прорывалось изнутри.

В отсеке повисла тишина. Все взгляды обратились к Симму. Он заметил, как переглянулись Торн и стоявшая рядом худая женщина с пронзительными тёмными глазами.

«Элла Кейн», — вспомнил Симм из своего «сна».

— Интересное наблюдение, — наконец сказал Торн. — Но давайте без поспешных выводов, пока не окажемся на месте. Ещё вопросы?

Вопросов не было, и Торн продолжил инструктаж. Симм слушал вполуха. Его не отпускало ощущение, что всё это уже происходило. Не один раз. Как заезженная запись, которую кто-то ставит заново, едва доиграет последний трек.

После брифинга, когда все разошлись готовить оборудование, Элла Кейн подошла к нему.

— Интересный вывод о происхождении повреждений, — сказала она тихим голосом, который Симм узнал из «сна».

— Просто предположение, — пожал плечами он, пряча беспокойство.

— Хм. — Кейн изучающе посмотрела на него. — Вы раньше сталкивались с подобными случаями?

— Нет. Интуиция, наверное.

— Интуиция — это хорошо, — задумчиво произнесла она. — Но иногда она заводит в опасные места. Будьте осторожны на корабле, Симм. Не всё так просто, как кажется.

Она повернулась, и свет плафона скользнул по её виску. За правым ухом, у самой кромки волос, Симм заметил тонкий белый шрам — короткий, аккуратный, слишком ровный для случайной раны. Такие остаются от разъёмов нейроинтерфейса. Дорогих. Экспериментальных.

С этими словами она ушла, оставив Симма в ещё большем недоумении.

— Что это было? — спросил подошедший Коун. — С каких пор ты эксперт по космическим кораблям?

— Не знаю. Я просто сказал то, что подумал.

— Ну и мысли у тебя, дружище. Звучит так, будто ты веришь в космических монстров, прогрызающих корабли изнутри. Кстати, если они существуют, чур, мой сектор страховки — тебе. У тебя премиальные больше.

«Может, так оно и есть», — подумал Симм, но вслух сказал:

— Давай просто подготовим оборудование.

Спустя три часа они были готовы. Симм проверял скафандр, когда к нему подошёл Реймонд, инженер по системам жизнеобеспечения. Реймонд всегда ходил так, будто за ним уже выехали: короткие шаги, взгляд по диагонали, плечи к ушам.

— Слушай, Симм, — тихо начал он, озираясь. — То, что ты сказал на брифинге… Ты действительно думаешь, что там что-то было? Что-то опасное?

— Я не знаю, Реймонд. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я проверял архивы, — ещё тише сказал тот. — Перед тем как Скорланд-8 пропал, они отправили странное сообщение. Зашифрованное. Его не расшифровали полностью, но несколько слов прорвались. «Оно проснулось» и «помогите нам». Это могло относиться к аварии, но после твоих слов…

Во рту у Симма пересохло.

— Где ты нашёл эту информацию?

— В закрытых файлах миссии. У меня доступ к системам безопасности по специализации. Но я не должен был этого видеть, а ты — слышать. Так что… будь осторожен там, ладно?

— Обязательно. Спасибо, Реймонд.

Инженер кивнул и отошёл, продолжая оглядываться.

Симм задумался. Он не просто видел сон — он знал вещи, которых знать не мог. Как будто уже бывал на Скорланде-8. Как будто уже прожил эту миссию. И, судя по ощущениям, закончилась она скверно.

«Бегите, — всплыл в памяти хриплый голос старого Джека. — Бегите так быстро, как только можете». Легко сказать. Куда бежать, если то, от чего бежишь, ждёт тебя в момент пробуждения?

— Готов к приключениям? — Коун хлопнул его по плечу, вырывая из мыслей.

— Как никогда, — мрачно ответил Симм.

Приближение к Скорланду-8 было точно таким, как он помнил. Гигантская туша крейсера дрейфовала в пустоте, подсвеченная тусклым светом далёкой звезды. Разломы зияли, как раны на теле исполинского животного.

— Выглядит жутковато, — заметил Коун. — Как гигантский космический кит, которого кто-то выпотрошил.

— Да, — согласился Симм. — Именно так.

Коун покосился на него.

— Что с тобой сегодня? Ты какой-то… не такой.

— Нервничаю, наверное. Большая миссия, важное задание.

— Да ладно тебе, мы делали это сотню раз! — Коун хлопнул его по плечу. — Обычный заброшенный корабль, ничего особенного.

«Если бы ты только знал», — подумал Симм.

— Команда высадки, приготовиться, — раздался голос Торна. — Выходим через пять минут.

Симм посмотрел на Пулл, парящий неподалёку. Безобидный шар с камерами теперь выглядел зловеще — свидетель грядущих ужасов. Индикатор записи горел ровно. Пока — ровно.

— Эй, Симм, — окликнул Коун, — не забывай: при Пулле не чешем задницы и не ковыряем в носу. Иначе наши внуки будут краснеть, глядя на записи!

Он явно пытался разрядить атмосферу, цитируя старого Джека, но Симм лишь натянуто улыбнулся.

— Будем профессионалами. Хотя бы на этот раз.

Высадка прошла в точности по его воспоминаниям. Те же шутки в эфире, те же комментарии о повреждениях корпуса. Симм двигался как в трансе, заранее зная, что скажет каждый из Рейсеров. Он поймал себя на жутком развлечении: проговаривать реплики за секунду до того, как они прозвучат. «Двадцать процентов, грабёж», — подумал он. «Двадцать процентов! Грабёж средь бела дня», — возмутился в эфире Луис. Симм перестал играть. Выигрывать в эту игру не хотелось.

— Эй, ты чего такой тихий? — спросил Коун, когда они закрепились на обшивке.

— Сосредоточен. Давай закончим с внешними датчиками и двинемся внутрь.

— Есть, сэр! — шутливо отсалютовал Коун. — Как скажете, сэр!

Установка датчиков заняла меньше времени, чем в «первый раз»: Симм работал методично, помня, где именно их размещать. Коун присвистнул.

— Ого, да ты в ударе! Может, тебе почаще нервничать перед миссиями? Глядишь, к пенсии научишься читать мысли, и я наконец-то разбогатею на картах.

Симм не ответил. Его мысли были заняты тем, что ждало внутри. Чёрная сфера. МНИМ. Конец.

Когда они приблизились к зияющей дыре в корпусе, Симм остановил Коуна.

— Послушай меня внимательно, — сказал он, понизив голос так, чтобы не слышала общая связь. — Когда окажемся внутри, не трогай ничего без моего разрешения. Особенно если увидишь что-то похожее на чёрную сферу. Понял?

Коун недоумённо уставился на него.

— Что за чёрная сфера? Симм, ты меня пугаешь. Что с тобой творится?

— Просто пообещай. Ничего не трогать без разрешения.

— Ладно, ладно, обещаю. — Коун поднял руки. — Но потом ты мне всё объяснишь.

— Обязательно, — кивнул Симм, хотя понятия не имел, как объяснить то, чего сам не понимал.

Они вошли через разлом. Внутри было темно и тихо, как в могиле. Фонари выхватывали разрушенные коридоры. Симм шёл и считал повороты. На девятом ему стало не по себе: в прошлый раз до лаборатории было семь. Корабль удлинял дорогу — или укорачивал. Играл с ними, как кошка, которая ещё не решила, наигралась или нет.

— Командир, мы внутри, — доложил Симм. — Начинаем установку внутренних датчиков.

— Понял вас, — отозвался Торн. — Будьте осторожны.

— Обязательно, капитан.

Симм вёл Коуна по коридорам, обходя пути, которые, как он помнил, вели к лаборатории с чёрной сферой. Но чем дальше они продвигались, тем отчётливее становилось ощущение, что корабль сам направляет их. Двери, которым полагалось быть запертыми, оказывались открытыми. Проходы, которых не было в его памяти, возникали перед ними. А знакомая развилка у поста охраны попросту исчезла — на её месте тянулась глухая стена с рябью вытравленных символов, и стена эта была тёплой. Симм чувствовал это даже сквозь перчатку и очень старался не думать, что это значит.

— Странно, — пробормотал Коун, изучая сканер. — Датчики ловят аномалии. Как будто корабль… меняется.

— Что значит «меняется»? — напрягся Симм.

— Не знаю, как объяснить. Некоторые структуры перемещаются. Вот, смотри. — Он ткнул в дисплей. — Этот коридор минуту назад был на пять метров короче.

Симм замер. Это было что-то новое. В его «сне» корабль не менял структуру.

— Может, сбой в системе?

— Возможно, — неуверенно ответил Коун. — Но я никогда такого не видел. Это как…

Он не закончил. Впереди раздался металлический скрежет, и оба Рейсера инстинктивно отпрянули.

— Что это было? — прошептал Коун.

— Не знаю. — Симм посветил вперёд: пустой коридор. — Может, обшивка трескается от перепада температур.

— Да, наверное. — Коун нервно усмехнулся. — Старые корабли любят пошуметь. Прямо как мой дед: сядет — кряхтит, встанет — кряхтит, а помирать не собирается.

Они продолжили путь медленнее, проверяя каждый угол. Ощущение чужого взгляда из темноты не отпускало.

Внезапно путь преградила массивная дверь, которой здесь быть не могло — если верить воспоминаниям Симма.

— Странно, — пробормотал Коун, изучая её. — По схеме здесь проход в инженерный отсек.

— Давай поищем другой путь, — предложил Симм. Пальцы сами легли на резак у пояса.

— Зачем? — Коун уже возился с панелью. — Я вскрою её за пару минут. Вот, смотри, нужно только подключиться к…

Дверь с шипением открылась сама, прежде чем он успел что-либо сделать.

— …системе, — растерянно закончил Коун. — Или она может просто открыться сама. Удобно.

Симм окаменел. Этого в его воспоминаниях точно не было.

За дверью оказалось просторное помещение — и это был не инженерный отсек. Та самая лаборатория, которую Симм так старался обойти. В центре, на постаменте, мерцала чёрная сфера.

И символы на полу — концентрические круги вывернутой геометрии — при их появлении налились тусклым зелёным светом. Не вспыхнули. Именно налились, неторопливо, как наливается светом окно, когда в доме кто-то проснулся и зажёг лампу в дальней комнате.

Пулл вплыл в лабораторию следом — и застыл у самой двери. Ближе он не пошёл. Симм отстранённо отметил: впервые за миссию сфера-наблюдатель держала дистанцию.

— Что это за место? — прошептал Коун, осматриваясь. — Не похоже на инженерный.

— Нет, — тихо ответил Симм. — Это лаборатория. И нам нужно уходить отсюда. Прямо сейчас.

— Что? Почему? — Коун уже двигался к центру комнаты, как на буксире у невидимого троса. — Эй, Симм, посмотри на эту штуку! Она прекрасна!

— Коун, стой! — крикнул Симм, но было поздно.

Коун стоял перед постаментом, разглядывая сферу. Она пульсировала едва заметным светом.

— Коун, отойди от неё! — Симм рванулся вперёд, и его движения увязли, как в густой жидкости.

— Не понимаю, чего ты нервничаешь. — Коун протянул руку. — Это же просто артефакт или прибор. Может, тот самый экспериментальный двигатель. Представляешь, сколько за него можно выручить?

— Не трогай её! — в отчаянии крикнул Симм.

Поздно.

Пальцы Коуна коснулись поверхности, и мир вспыхнул ослепительным светом. Симм почувствовал, как его сознание распадается на осколки и собирается вновь. Последнее, что он увидел, — странный символ, мерцающий в воздухе. Тот самый, со стен корабля.

И он знал его название: МНИМ.

Симм открыл глаза и резко сел, задыхаясь от ужаса.

— Эй, соня, подъём! Через десять минут брифинг у капитана.

Он смотрел на Коуна, который невозмутимо застёгивал комбинезон у своей койки.

— Нет, — прошептал Симм. — Нет, нет, нет…

— Что «нет»? — Коун обернулся с удивлением. — Ты в порядке?

Симм медленно осознавал чудовищную правду. Он снова был в начале. День начинался заново — тот же самый. Это не сон. Это временная петля, созданная МНИМом. И он пойман в неё — обречён снова и снова проживать одни и те же события.

Он раскрыл правую ладонь. Ссадина была на месте. Только теперь она выглядела глубже, темнее — след поверх следа, отпечаток, продавленный дважды.

— Коун, — медленно произнёс он, — мы должны отказаться от этой миссии.

— Какой миссии? — Коун посмотрел на него как на сумасшедшего. — О чём ты вообще?

— Скорланд-8. — Симм вскочил, торопливо одеваясь. — Мы не должны лететь туда. Это ловушка.

— Эй, притормози. — Коун положил руку ему на плечо. — Откуда ты знаешь о Скорланде-8? Брифинг ещё не начался, Торн только собирается рассказать о задании.

Симм замер. Конечно. Коун не мог помнить. Для него это был первый раз — как и для всех остальных. Только Симм помнил. Только он знал, что произойдёт.

— Послушай меня внимательно. — Симм взял его за плечи. — Я знаю, это звучит безумно, но я уже проходил через это. Дважды. Мы летим на Скорланд-8, находим там устройство, ты его активируешь — и мы попадаем во временную петлю. Я проживаю один и тот же день снова и снова.

Коун смотрел на него с нарастающей тревогой.

— Симм, ты меня пугаешь. Может, тебе к доктору? Тара говорила, перед длительными миссиями у людей бывают приступы паники…

— Это не паника! — воскликнул Симм. — Я говорю правду! На Скорланде-8 есть нечто опасное. Оно называется МНИМ. Оно создаёт временные петли, и я застрял в одной из них!

— МНИМ? — Коун сдвинул брови. — Никогда о таком не слышал. Звучит как бред. Слушай, может, тебе просто приснился кошмар? Двухсерийный. С продолжением. У меня такое было после банкета у снабженцев.

Симм понял, что не убедит его. Как объяснить человеку, что он застрял во времени? Как доказать то, что ещё не произошло?

— Ладно. — Он сделал глубокий вдох. — Давай просто пойдём на брифинг. Но пообещай мне одну вещь. Когда мы окажемся на Скорланде-8, не трогай ничего без моего разрешения. Особенно чёрную сферу. Пообещай.

— Хорошо, обещаю, — Коун глядел на него с явным беспокойством. — Но после брифинга ты идёшь к Таре на осмотр. Договорились?

— Договорились, — кивнул Симм, понимая, что спорить бесполезно.

По дороге на брифинг он решил проверить себя. Если это петля — он знает будущее. Если бред — сейчас выяснится, и можно со спокойной совестью сдаваться Таре.

— Через три секунды Яра объявит коррекцию курса, — сказал он. — Ноль четыре по тангажу.

— Чего? — не понял Коун.

«Внимание экипажу, — разлился по коридору ровный голос ИИ-навигатора. — Плановая коррекция курса. Ноль четыре по тангажу».

Коун остановился. Посмотрел на динамик под потолком. Потом на Симма.

— Совпадение, — сказал он не очень уверенно.

— Сейчас из столовой выйдет Реймонд с двумя тюбиками кофе. Один уронит. Поднимет, обдует и сунет в карман.

Дверь столовой зашипела. Реймонд, прижимая к груди два тюбика, шагнул через комингс, зацепился рукавом — один тюбик покатился по палубе. Инженер подобрал его, машинально обдул, будто это могло помочь в стерильном коридоре, и сунул в карман.

Коун провожал его взглядом, пока Реймонд не скрылся за поворотом.

— Так, — сказал он наконец. — Ладно. Допустим — допустим! — ты не спятил. Тогда я хочу знать две вещи. Первая: почему из всех людей время зациклило именно тебя?

— Не знаю. А вторая?

— Какие карты мне сдадут вечером у Луиса.

— Коун!

— Что «Коун»? Что «Коун»?! Если уж застрял в аду — имей с этого хоть что-то. Это основы экономики, дружище.

Симм невольно усмехнулся — первый раз за три жизни. Может, за это он и держался за напарника: Коун умел превратить в анекдот даже конец света. Проблема была в том, что Симм уже дважды видел, как этот анекдот заканчивается.

Брифинг шёл в точности как он помнил. Те же слова, те же объяснения, те же вопросы. Только теперь Симм молчал — не спрашивал о происхождении повреждений. Он наблюдал за капитаном Торном и Эллой Кейн, подмечая напряжение между ними, которого не видел раньше. Торн ни разу не взглянул в её сторону — так старательно, что это само по себе было красноречивее любого взгляда.

«Они что-то знают, — думал он. — Они знают о МНИМе. Возможно, это часть какого-то эксперимента?»

После брифинга, когда все разошлись, Симм остался в конференц-зале, изучая голограмму Скорланда-8. Он искал хоть что-то, что помогло бы разорвать петлю. Подсказку. Знак. Трещины разломов ветвились по проекции, как вены. На третьем обороте голограммы он поймал себя на том, что узор кажется знакомым — и понял откуда. Ссадина на его ладони повторяла излом центрального разлома. Один в один.

Совпадение. Обязано быть совпадением.

— Вас что-то беспокоит, Симм? — раздался за спиной женский голос.

Он обернулся. Элла Кейн наблюдала за ним с нечитаемым выражением лица.

— Да, мисс Кейн, — решился он. — Меня беспокоит эта миссия.

— Почему? — Она подошла ближе. — Это ведь стандартная операция для Рейсера с вашим опытом.

— Скажите, — Симм понизил голос, — что вам известно о МНИМе?

Элла застыла. На долю секунды её лицо разбилось — шок, страх, узнавание, — и тут же собралось в нейтральную маску.

— Я не знаю, о чём вы говорите, — сказала она, но голос дрогнул. — Что такое МНИМ?

— Думаю, вы знаете. Это устройство находится на Скорланде-8. Оно создаёт временные петли, и я застрял в одной из них. Я проживаю один и тот же день снова и снова, и никто, кроме меня, не помнит.

Элла долго смотрела на него — не в глаза, а как будто сквозь, на что-то за его затылком. Симм знал этот взгляд: так смотрят на приборы, снимая показания.

Затем она огляделась и тихо сказала:

— Встретимся через час в техническом отсеке B-7. Приходите один.

Она ушла — быстро, не оборачиваясь, и каблуки её простучали по палубе, как обратный отсчёт.

Симм остался стоять у голограммы мёртвого корабля. Потом медленно разжал кулак и посмотрел на ладонь.

След был на месте. Третий раз на том же месте.

Сны не оставляют шрамов. А петля — оставляла.

И то, что оставляет следы, можно ранить.

Глава 3: СЛЕДЫ ПРОШЛОГО

Технический отсек B-7 находился в самом брюхе «Аргуса» — между резервными генераторами и складом запчастей. Здесь пахло смазкой и озоном, а гул систем корабля глушил любые разговоры лучше всякой аппаратуры. Симм понял, почему Элла выбрала именно это место, ещё до того, как увидел в её руке компактный глушитель сигналов.

— Вы пришли, — сказала она вместо приветствия. — Один?

— Как договаривались.

Элла активировала глушитель. Тонкий писк — и даже гул генераторов будто отодвинулся, отрезанный невидимой стеной.

— Теперь говорите. Всё, что помните. С самого начала.

— Сначала вы, — покачал головой Симм. — Я уже дважды умер на этом корабле, мисс Кейн. Или что там со мной происходит в момент сброса. Я имею право знать, во что вляпался.

— А я имею право убедиться, что вы не подсадная утка службы безопасности. — Она склонила голову набок, разглядывая его, как образец под стеклом. — Докажите. Расскажите то, чего знать не можете.

Симм усмехнулся — устало, без веселья.

— В первом цикле вы спросили меня, сталкивался ли я с подобными повреждениями раньше. Я ответил — интуиция. Вы сказали: «Интуиция заводит в опасные места». Во втором цикле вы поругались с Торном из-за СИГа — при всех, в эфире. Упомянули Алгору-4. А ещё у вас за правым ухом шрам от нейроразъёма. Экспериментальная модель, таких не ставят техническим консультантам. Вы прячете его под волосами, но когда поворачиваете голову влево — как сейчас, — он виден.

Рука Эллы дёрнулась к уху — и остановилась на полпути. Несколько секунд она стояла неподвижно, глядя на него в упор тёмными, почти чёрными глазами.

— Сколько циклов? — тихо спросила она.

— Этот — третий.

— Три… — Она выдохнула сквозь зубы. — Быстро. Слишком быстро. У них уходили недели, чтобы… — Она оборвала себя.

— У кого — «у них»? — Симм шагнул ближе. — Хватит, мисс Кейн. Карты на стол. Что такое МНИМ?

Элла молчала долго. Потом опустилась на ящик с маркировкой «Клапаны. Хрупкое» и жестом предложила ему сесть напротив.

— Мультивариантный Нейро-Интегральный Модификатор, — произнесла она ровным, лекторским тоном, за которым Симм отчётливо расслышал страх. — Экспериментальная система, способная воздействовать на структуру пространства-времени через сопряжение с человеческим сознанием. Двадцать лет разработки. Миллиарды кредитов. Лучшие умы Федерации. — Она подняла глаза. — И всё это — чтобы построить бога в железной банке и запереть его на военном крейсере.

— Скорланд-8.

— Скорланд-8 был испытательным стендом. Последним из серии. О первых семи вам знать не положено — впрочем, о восьмом тоже. — Она сцепила пальцы в замок. — Официально проект закрыт. Официально корабль пропал при испытании двигателя. Официально на борту нет ничего, кроме мёртвого железа.

— А неофициально?

— Неофициально я здесь для того, чтобы оценить состояние объекта. И, если потребуется, — она выдержала паузу, — обеспечить, чтобы он больше никогда и никем не был найден.

Симм откинулся назад, привалившись лопатками к холодной переборке.

— Значит, Торн в курсе.

— Торн получил приказ содействовать и не задавать вопросов. Он злится, потому что не привык работать вслепую. — Уголок её рта дрогнул. — Как видите, у нас с вами больше общего, чем кажется.

— Вы сказали «у них уходили недели». — Симм не дал увести разговор. — У кого?

Элла посмотрела на свои руки.

— На стадии испытаний МНИМ сопрягали с операторами. Добровольцами. Через нейроинтерфейс. — Она машинально коснулась шрама за ухом. — Калибровка занимает месяцы и оставляет следы. Не только на коже. Я знаю, о чём говорю, потому что калибровала их. Я работала в проекте, Симм. Младшим специалистом по нейросопряжению. Ассистенткой человека, который всё это создал.

— И этот человек…

— Профессор Александр Малькольм. — Имя она произнесла так, как произносят имена покойников. — Гений. Настоящий, без скидок. Он говорил, что МНИМ — это дверь, а сознание оператора — ключ. Он ошибался ровно в одном. — Элла подняла голову. — Это мы — дверь. А МНИМ — то, что стучится.

В отсеке стало очень тихо. Даже гул генераторов за звуковой стеной будто присел.

— Ладно, — Симм провёл ладонью по лицу. — Допустим. Но почему я? Почему петля выбрала меня? Коун коснулся сферы — а помню я.

— Это правильный вопрос. — Элла встала, прошлась вдоль стеллажа. — МНИМ не удерживает петлю сам. Ему нужна точка опоры. Сознание-якорь, которое фиксирует конфигурацию реальности и не даёт ей расползтись. — Она резко обернулась. — Скажите, Симм, у вас хорошая память?

— Нормальная.

— Не скромничайте. Я читала ваше досье ещё до вылета. Тесты при поступлении в корпус. Вы запомнили таблицу случайных чисел с одного предъявления и воспроизвели её через месяц. Инструктор решил, что вы жульничаете, и составил новую. Вы запомнили и её.

Симм пожал плечами. Он не любил об этом говорить. В детстве, на колонии, его дразнили «архивом» — мальчишкой, который помнил всё: каждую обиду, каждое лицо, каждый закат над рыжими скалами. Люди думают, что абсолютная память — это дар. Люди никогда не пробовали ничего не забывать.

— Эйдетическая память полного спектра, — сказала Элла. — Один случай на десятки миллионов. Для МНИМа вы не человек, Симм. Вы — идеальный носитель записи. Несущая конструкция. — Она помолчала. — Якорь. Петля держится на вас. Поэтому вы помните: нельзя быть фундаментом и не чувствовать дом, который на тебе стоит.

— Очаровательно, — пробормотал Симм. — И что происходит с якорем… в конце?

Элла не ответила. Это и был ответ.

— Ясно, — сказал Симм. — А если по-другому: что происходило с якорями до меня? Вы сказали — операторы. Добровольцы. Куда они делись?

— Вы уверены, что хотите знать это перед высадкой?

— Я уже трижды просыпался в одной и той же койке, мисс Кейн. Мой порог «не хочу знать» остался во втором цикле.

Элла помолчала, взвешивая. Потом заговорила — тихо и быстро, как говорят то, что долго держали под замком:

— Первого оператора звали Юхан. Здоровый, весёлый парень, психика — как бетонная плита, комиссия таких по году ищет. МНИМ сопрягли с ним на девять минут. Девять минут, Симм, в лабораторных условиях, с аварийным отсечением. Когда его отключили, он был в сознании, шутил, просил кофе. А ночью встал, вышел в наблюдательный купол и четыре часа стоял, глядя на звёзды. Утром он не помнил своего имени. Зато помнил другие. Двести шестнадцать имён — он исписал ими три листа. Позже выяснилось: это был список экипажей всех кораблей, погибших в секторе за сорок лет. Юхан не мог знать этих людей. Ни одного.

— А второй оператор?

— Вторая. Она продержалась дольше и ушла дальше. Её отчёты становились всё точнее — она предсказывала сбои оборудования за часы, находила ошибки в расчётах, которые группа искала неделями. Малькольм был в восторге. А потом она перестала спать. Совсем. Говорила — незачем: «Оно смотрит за меня». — Элла подняла глаза. — Проект перевели в закрытую фазу, операторов — на изолированный носитель. Дальше начинается то, о чём даже я знаю только по обрывкам. Скорланд. Не «восемь». Просто — Скорланд. Их было больше, Симм. Считайте номера.

— И все…

— Не спрашивайте о том, на что я не отвечу даже под глушителем.

Симм откинул голову к переборке. Металл был холодным даже сквозь ткань — и это было единственное честное, надёжное ощущение за весь разговор.

— Алгора-4, — вспомнил он. — Вы дважды упоминали её, когда речь заходила о СИГе. Это тоже?..

— Это грузовик, экипаж которого лёг в стазис в неудачном месте. — Голос Эллы стал совсем бесцветным. — Рядом с одной аномалией. Спящий мозг беззащитен, Симм: сознание в гибернации не может кричать. Их нашли через полгода. Физически все были живы. — Она поднялась, давая понять, что тема закрыта. — С тех пор я не рекомендую СИГ вблизи неизученных объектов. Как видите, у моих капризов есть основания.

— Хорошо. — Он поднялся следом. — Как разорвать петлю?

— Не знаю. Пока — не знаю. Мне нужны данные: журналы испытаний, записи экипажа, показания ядра. Всё, что уцелело в архивах корабля. В прошлые циклы вы шли вслепую. Теперь пойдём по плану.

— «Пойдём»?

— Вы же не думаете, что я отпущу единственного человека, который помнит, одного? — Она выключила глушитель. — На брифинге держитесь как обычно. На корабле я найду повод присоединиться к вашей паре. И, Симм… — Она задержала его у самой двери. — Вам ведь сказали, что корабль пропал три года назад?

— Так было в сводке.

— Сводки пишут люди, которым платят за правильные цифры. — Тёмные глаза смотрели без выражения. — Считайте лучше, Симм. И когда будете внутри — обратите внимание, сколько пыли на приборах. Для трёх лет её слишком мало. А для того, что было на самом деле… — Она осеклась, будто споткнувшись о невидимую черту. — Впрочем, всему своё время. Идите. Нас не должны видеть вместе.

Высадка в третий раз шла по накатанной — Симм уже мог бы проводить её с закрытыми глазами. Те же шутки в эфире, тот же хриплый смех Торна, тот же обмен любезностями про каски. Он старался отвечать вовремя и в тон, как актёр, играющий самого себя в плохом сериале.

Хуже всего оказался брифинг. В первый раз он слушал. Во второй — сверял. В третий раз Симм поймал себя на том, что не слышит людей — только запись. Голос Торна, смешок Луиса, скрип кресла под Реймондом на четвёртой минуте: всё лежало на своих местах, как экспонаты в музее, мимо которых водят экскурсию. Он смотрел на живые лица товарищей и усилием воли напоминал себе, что они — не декорации. Что это у него сломалось время, а не у них — жизнь.

«Держись за это, — сказал он себе. — В тот день, когда они станут для тебя декорациями, петля выиграет, даже если разорвётся».

— Не, ну ты глянь, — Коун закрепился на обшивке рядом и присвистнул. — Как гигантский космический кит, которого кто-то выпотрошил.

— Именно так, — согласился Симм.

Слово в слово. Второй раз подряд. Он вдруг подумал: а что, если и сам он для кого-то — запись? Что, если где-то стоит наблюдатель, который слушает его реплики и устало отмечает: «слово в слово»? Мысль была из тех, что лучше не додумывать, и Симм затолкал её поглубже — туда же, куда затолкал вопрос Эллы про пыль.

— Кэп, — вышел он на общий канал, — предлагаю в этот раз начать с жилой палубы. Если на борту остались бортовые журналы или личные записи экипажа — они там. Для отчёта об утилизации пригодится.

Пауза. Симм почти видел, как Торн переглядывается с Кейн в рубке.

— Логично, — прохрипел наконец капитан. — Мисс Кейн просила о том же. Она выйдет с вами — ей нужны образцы данных. Симм, Коун — сопровождаете. Остальные пары работают по внешнему периметру. И, братцы… без геройства.

— Когда это мы геройствовали? — оскорбился Коун. — Мы народ практичный: где героизм, там премиальных не платят.

У самого разлома случилась заминка. Пулл, исправно сопровождавший их через пустоту, у кромки пролома затормозил — и завис. Антенны сферы прижались к корпусу, как уши у собаки перед грозой.

— Эй, хвостик, — Коун похлопал по краю разлома. — Нам туда. Работа, помнишь? Про-то-кол.

Пулл не сдвинулся. Индикатор записи мигал — часто, неровно, будто сфера дышала через раз.

— В прошлые разы он заходил внутрь, — тихо сказал Симм.

— Значит, поумнел, — так же тихо ответила Элла. И, помолчав, добавила то, от чего Коун поперхнулся: — Жаль, что мы не можем себе этого позволить.

Внутри корабль встретил их уже знакомой вязкой темнотой. Лучи фонарей ощупывали стены; символы на металле проступали в свете, как вены под кожей. Элла двигалась третьей, и Симм отметил, что идёт она правильно — по-военному экономно, проверяя сектора. «Младший специалист по нейросопряжению», как же.

Дорога к жилой палубе заняла двадцать минут. Симм считал повороты — привычка, оставшаяся со второго цикла. Одиннадцать. В первом цикле было семь, во втором девять. Корабль наращивал лабиринт — неторопливо, по два поворота за цикл, с терпением существа, у которого времени больше, чем у всех его гостей вместе взятых.

— Слышите? — Элла вдруг подняла руку.

Они замерли. Сквозь шипение фильтров, на самой границе восприятия, шёл звук. Низкий, ровный, бесконечный — не гул машин и не ток крови в ушах. Больше всего это походило на дыхание. Очень большое, очень медленное дыхание сквозь очень много ртов.

— Вентиляция, — неуверенно сказал Коун. — Остаточное давление гуляет по магистралям. Точно вам говорю. Магистрали. Давление. Физика.

— Конечно, — согласилась Элла таким тоном, что лучше бы промолчала.

— Жилая палуба — по левому коридору, — сказал он, сверяясь с памятью, а не со схемой. Схемам этот корабль больше не подчинялся.

— Откуда знаешь? — подозрительно спросил Коун.

— Интуиция.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

Жилой отсек уцелел лучше других — если слово «уцелел» вообще применимо к месту, где двери кают стояли распахнутыми, а вещи экипажа висели в невесомости стылым мусором: тюбики, планшеты, чья-то форменная куртка с нашивкой «Скорланд-8», медленно вращающаяся вокруг своей оси, как тело на виселице.

В одной из кают на койке лежала шахматная доска с расставленной партией. Фигуры держались на магнитах — белые начали атаку на королевском фланге и застыли в ней навсегда. В другой к стене был приклеен детский рисунок: кривая ракета, три человечка, жёлтое солнце с расходящимися лучами. Кто-то поверх солнца, прямо по детским карандашным лучам, процарапал спираль. Много-много витков, до дыры в бумаге.

— Знаешь, что хуже всего? — Коун говорил почти шёпотом, хотя глушить их здесь было некому. И некому — было главным словом. — Не символы эти. Не дырки в обшивке. А вот это всё. — Он повёл фонарём по каютам. — Тут же люди жили, Симм. Носки сушили. В шахматы играли. А потом пришло что-то — и не убило их даже, а… переиграло. Как партию. Теми же фигурами.

Симм промолчал. За два года он привык, что напарник болтает чепуху в минуты опасности, — и научился настораживаться, когда Коун вдруг начинал говорить правду.

У четвёртой каюты Симм остановился. На уцелевшей стене, на магнитном креплении, ровно висела фотография: женщина и мальчик на фоне рыжих скал какой-то колонии. Стекло рамки пересекала трещина.

Он уже видел её. В первом цикле, в другом коридоре, на другой палубе.

— Что там? — Элла проследила его взгляд.

— Фотография. — Симм сглотнул. — Она… перемещается. В прошлый раз она висела у поста охраны. Тот же снимок, та же трещина.

— Или корабль перемещает её. — Элла подплыла ближе, посветила. — Или перемещает вас — туда, где она. МНИМ работает с сознанием, Симм. Он изучает, что цепляет ваше внимание. Запоминает. И подсовывает снова.

— Зачем?

— Зачем рыбак шевелит наживку?

Коун, слушавший их вполуха, нервно хохотнул:

— Так, я официально голосую за то, чтобы вернуться к разговорам о премиальных.

Каюта за фотографией была узкой, двухместной. На откидном столике, примагниченный, лежал планшет в потёртом чехле. Рядом — бумажный блокнот. Настоящий, бумажный: в эпоху нейрозаписей такие возили с собой только сентиментальные чудаки. На форзаце — аккуратная подпись: «М. Ройзман, борт-инженер».

— Ройзман… — Элла произнесла фамилию медленно. — Мия Ройзман. Я калибровала её интерфейс. У неё сын остался на Гее-7. Она показывала снимок. — Взгляд Эллы метнулся к фотографии на стене, и она замолчала.

Симм открыл блокнот. Первые страницы были обычными: расчёты, список запчастей, пара строк о вахте. Ровный, дисциплинированный почерк человека, привыкшего заполнять формуляры.

«День 78 миссии. Сергеева гоняла нас по регламенту нового протокола до третьего пота. Вайс мрачнее тучи, но держится. Написала сыну письмо — отправлю с ближайшим пакетом связи. Интересно, вырос ли он из комбинезона, что я послала на день рождения».

А потом почерк начал меняться.

«Цикл 3 (я решила считать их циклами — "днями" это называть уже нечестно). Итак: день повторяется. Вайс собрал старших офицеров. Сергеева говорит — это штатный режим "Прометея-Омеги", мы в безопасности, снаружи барьер. Барьер. Смешное слово. Заборы строят от того, что снаружи. Кто-нибудь спросил, что заперли внутри?»

«Цикл 12. Письмо сыну лежит в буфере отправки. Каждый цикл оно возвращается в буфер. Каждый цикл я нажимаю "отправить". Я знаю, что оно никуда не уходит. Нажимаю всё равно. Функе говорит — это здоровая рутина, полезно для психики. Сам он каждый цикл бреется, хотя щетина не растёт. Здоровая рутина. У нас тут вообще всё очень здоровое».

«Цикл 47. Научились переносить предметы через сброс. Если держать вещь при себе и думать о ней — она "запоминается". Функе говорит — резонанс с полем якоря. Я думаю проще: ОНО решает, что нам оставить. Блокнот оставляет всегда. Ему нравится, что я пишу. Наверное, так же садовник любит, когда цветёт то, что он посадил».

«Цикл 112. Сегодня я видела Хасана в столовой. Он умер в цикле 89. Он ел суп и улыбался мне. Суп вытекал».

«Цикл 201. Оно говорит со мной во сне. Голос как у сына. Оно взяло голос из моей головы — там, где я его хранила. Это самое страшное: не то, что оно жестокое. Оно — бережное. Оно перебирает нас изнутри, как коллекционер перебирает марки. Языком, которого нет».

«Цикл 234. почерк уже не мой. руки не мои. мы дописываем за мию потому что она просила закончить. передайте мальчику на гее-7 что мама стала больше. мама теперь везде. мы — это она. она — это мы. добро пожаловать домой».

Дальше страницы были пусты — если не считать символов. Тех самых, вывернутых, вытравленных — только не в металле, а продавленных в бумаге с такой силой, что листы сцепились в единый ком.

Симм закрыл блокнот. В горле стоял сухой ком, и он не сразу смог заговорить.

— Циклы, — тихо сказал он. — Они тоже были в петле. Весь экипаж. Сотни циклов.

— И трансформировались внутри неё, — кивнула Элла. Лицо у неё было серым. — Вот почему тел нет. Они не погибли, Симм. Они… перешли. — Она забрала планшет, подключила к нему считыватель. — Мне нужно десять минут на копирование. Постойте на входе.

Считыватель ожил, побежали проценты. Три. Семь. Одиннадцать. Симм встал в дверном проёме, разделив внимание между коридором и цифрами. На девятнадцати процентах свет фонаря Эллы мигнул. На двадцати шести — мигнули все три фонаря разом, одновременно, как веки одного существа.

— Быстрее нельзя? — спросил он, не оборачиваясь.

— Можно. Если тебе нужна половина правды.

На сорока процентах планшет выдал уведомление, от которого Элла на секунду задержала дыхание: считыватель сообщал, что объём данных на носителе увеличился. Не уменьшился по мере копирования — увеличился.

— Он дописывает, — прошептала она. — Прямо сейчас. Корабль дописывает архив, пока мы его качаем.

— Что дописывает?

Элла развернула планшет. В списке файлов, в самом низу, появлялись новые строки. У них не было имён — только даты. Симм скользнул взглядом по последней и почувствовал, как холод из металла переборки перетекает в него через все слои скафандра.

Дата была завтрашняя.

— Восемьдесят процентов, — ровно сказала Элла. — Никому ни слова. Особенно Торну.

Коун, всё это время топтавшийся у двери, поймал Симма за локоть. Из его лица начисто пропала весёлость — впервые за три цикла.

— Слушай, — шёпотом начал он, — я, конечно, обещал ничего не трогать и не ныть, но этот блокнот… Симм, что вообще происходит? Только не говори «интуиция», я тебя умоляю.

— Скажу проще: если сегодня увидишь чёрную сферу — беги от неё. Что бы она тебе ни шептала.

— Шептала?! Сферы теперь ещё и шепчут?!

Ответить Симм не успел.

Из глубины коридора донёсся звук. Мягкий, влажный, ритмичный — так шлёпают по палубе босые ноги, если ног больше, чем положено.

Фонари развернулись синхронно. Луч выхватил из темноты фигуру в дальнем конце жилой палубы — и мозг Симма несколько бесконечных секунд отказывался собирать увиденное в целое. Силуэт был человеческим. Почти. На нём даже болтались лохмотья формы с нашивкой Скорланда-8. Но суставы гнулись не туда, кожа отливала мокрым перламутром, а голова была склонена набок под углом, от которого у живых ломаются шеи.

— Это… человек? — просипел Коун.

Фигура подняла голову.

У неё было лицо. Стёртое, как затёртая монета, но лицо. И оно улыбалось — старательно, вспоминая, как это делается, натягивая улыбку на череп, как перчатку не по размеру.

— Мия? — выдохнула Элла за их спинами.

Симм впервые услышал, как ломается её голос. Не от ужаса — от узнавания. Она делала шаг вперёд, пока Симм не перехватил её за плечо: специалист по нейросопряжению, железная мисс Кейн, шла к твари, как идут к старой знакомой на вокзале.

— Это не она, — сказал он.

— Я калибровала её интерфейс, — пусто ответила Элла. — Она боялась щекотки. Смеялась, когда я крепила датчики за ухом. Я помню, как она смеялась.

— Это. Не. Она.

Существо, которое когда-то было борт-инженером Мией Ройзман, открыло рот. Изнутри не вышло ни звука — звук пришёл отовсюду сразу: из стен, из пола, из наушников, из-под собственной кожи.

«ТЫ ПРИНЁС ЕЁ КНИГУ. ОНА РАДА».

— Уходим, — очень ровно сказал Симм. — Медленно. К шлюзу. Не поворачиваться спиной.

Он говорил, а сам считал про себя — старый приём из учебки, чтобы голос не сорвался: один, два, три. Существо не двигалось. Оно смотрело — если это ещё называлось «смотреть» — и склоняло голову то на один бок, то на другой, с любопытством птицы, изучающей жука.

«ЗАЧЕМ УХОДИТЬ? — Голоса налились, их стало много, они накладывались друг на друга, как хор, поющий в пустом соборе. — ТЫ ВСЕГДА БЫЛ ОДНИМ ИЗ НАС. С САМОГО НАЧАЛА».

— Что оно несёт?.. — Коун пятился, шаря по поясу в поисках резака. — Симм, что оно несёт?!

«МЫ ЖДАЛИ ТЕБЯ. МЫ ЗВАЛИ. И ТЫ ПРИШЁЛ — КАК ПРИХОДИЛ ВСЕГДА».

Существо шагнуло. Раз — и оно преодолело треть коридора: пространство между ним и ими просто сложилось, как лист бумаги.

— БЕГОМ! — рявкнул Симм.

Дальше был грохот собственного пульса, скачущие лучи фонарей, коридоры, которые изгибались и удлинялись, подсовывая новые повороты. Элла на бегу выкрикивала маршрут — и маршрут врал; Симм вёл по памяти — и память вела. Дважды влажный шлёпающий звук раздавался ПЕРЕД ними, и дважды Симм сворачивал в проходы, которых не было на схемах, но которые он почему-то знал.

«Он изучает, что цепляет ваше внимание, — стучало в голове голосом Эллы. — И подсовывает снова».

На развилке у инженерного Коун споткнулся — магнитный захват левого ботинка сорвало с перегрузки, и его повело к стене, к самой гуще вытравленных символов. Симм рванул напарника за страховочный трос, не думая, на чистом рефлексе, — и спину обожгло чужим разочарованием. Не своим. Пришедшим снаружи, сквозь скафандр, сквозь кожу: так вздыхает рыбак, у которого сорвалась с крючка рыба.

— Работает! — заорал Коун, восстанавливая захват. — Захват работает, я сам, я в порядке!..

— Не в порядке! Бегом!

Связь захлебнулась статикой. Сквозь неё прорезался далёкий голос Торна — рваный, по слогам: «…мм! …оун! Доложите ста…» — и утонул. Корабль глотал их канал, как глотал всё остальное.

Шлюз вырос впереди — родной, уродливый, прекрасный. Коун влетел первым, за ним Элла; Симм обернулся на пороге.

Коридор за спиной был пуст. Ни существа, ни шагов. Только на стене, на магнитном креплении, ровно висела фотография — женщина и мальчик на фоне рыжих скал. Трещина на стекле стала длиннее.

Створки сомкнулись. Насосы завыли, выравнивая давление; в шлюзовой камере стало тесно от троих людей и их дыхания.

— Так, — Коун сполз по стене, стащил бы шлем, если б мог. Из-под забрала на Симма смотрели совершенно круглые глаза. — Так. Ладно. Хорошо. У меня один вопрос. Один! — Он поднял палец. — Оно сказало «ты принёс её книгу». Блокнот у тебя?

Симм разжал руку. Потёртый блокнот Мии Ройзман лежал в его ладони — он не помнил, как схватил его, не помнил, что нёс его всю дорогу.

— Выброси, — просипел Коун. — Симм. Дружище. Родной. Выброси эту дрянь в утилизатор, я тебя умоляю.

— Нет. — Это сказала Элла. Она смотрела на блокнот, и в её тёмных глазах не было страха — только холодный, инженерный расчёт. — Это первый предмет, который корабль отдал сам. Добровольно. — Она перевела взгляд на Симма. — Вопрос в том, зачем. Подарки такие штуки делают только с одной целью.

— С какой? — спросил Коун, хотя по лицу было видно: ответа он не хочет.

— Чтобы получатель вернулся сказать спасибо.

И уже на границе слышимости, сквозь помехи умирающей связи, тысячеголосый шёпот произнёс — почти ласково:

«Добро пожаловать домой, Симм. Снова».

Глава 4: КОНТАКТ

Симм открыл глаза за секунду до того, как Коун набрал воздуха.

— Эй, соня…

— …подъём, через десять минут брифинг у капитана, — закончил Симм, спуская ноги с койки. — Доброе утро, Коун.

— …Ну да, — Коун сбился, недоумённо хмыкнул и вернулся к застёгиванию комбинезона. — Экстрасенс, что ли?

— Вроде того.

Симм сел и закатал левый рукав.

Шестнадцать засечек белели на предплечье ровной лесенкой — тонкие, аккуратные, зарубцевавшиеся так, будто им было по многу лет. Петля обнуляла всё: синяки, усталость мышц, вчерашний ожог от плазменного резака. А засечки оставляла. Они «запомнились» — как нож, которым он их наносил, как блокнот Мии Ройзман, как ещё дюжина вещей из его набора. Корабль вёл его счёт охотнее, чем он сам.

Он вытащил из-под матраса нож — узкий монокристаллический клинок, который в первом десятке циклов ещё приходилось каждый раз выкрадывать из оружейки, пока однажды нож не проснулся вместе с ним, под матрасом, там, где Симм о нём думал. Прижал лезвие к коже. Семнадцатая легла рядом с шестнадцатой — короткая вспышка боли, единственная вещь в этом дне, которая ещё случалась впервые.

— Ты чего там копаешься? — Коун бросил в него подушкой, не оборачиваясь. — Двигай задницей, или Торн нам её надерёт.

— Уже двигаю.

Дальше шла рутина. Симм отработал её до секунд — как сапёр отрабатывает разминирование, как хирург моет руки. Цикл семнадцатый, подъём, проверка набора.

Нож — на месте. Блокнот Ройсман — во внутреннем кармане, обёрнутый в герметичную плёнку; символы, продавленные в бумаге, за шестнадцать циклов не изменились, он проверял. Три исписанных листа его собственных заметок — схемы коридоров с поправкой на «рост» лабиринта, тайминги патрулей тварей, скорость реакции Торна на каждый вариант доклада. И последнее приобретение, цикл четырнадцатый: плоский осколок обшивки размером с ладонь, с одним-единственным символом. Элла тогда сказала — не бери. Он взял. Осколок грелся, когда твари были ближе ста метров. Живой металл оказался честнее любого датчика.

«Набор выжившего», — называл это Коун. Точнее, назовёт — через сорок минут, когда Симм в семнадцатый раз разложит перед ним всё это на столе переговорной.

По дороге на брифинг он сделал то, что делал всегда.

— Через три секунды Яра объявит коррекцию курса. Ноль четыре по тангажу.

«Внимание экипажу. Плановая коррекция курса. Ноль четыре по тангажу».

— Сейчас из столовой выйдет Реймонд с двумя тюбиками кофе. Один уронит.

Дверь зашипела. Тюбик покатился по палубе.

— Так, — сказал Коун. — Ладно. Допустим — допустим! — ты не спятил. Тогда я хочу знать две вещи…

— Первая: почему именно я. Вторая: какие карты тебе сдадут вечером у Луиса, — Симм загнул два пальца. — Не знаю. Две дамы и мусор, Луис блефует с семёрок, Тара сбросит на второй раздаче. Ты всё равно проиграешь, потому что полезешь ва-банк после третьей сдачи. Ты всегда лезешь ва-банк после третьей сдачи, Коун. Семнадцать раз подряд.

Коун открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— …Чего-о? Каких ещё семнадцать?

— Идём, по дороге расскажу. У нас, — Симм глянул на хронометр, — четыре минуты до того, как ты мне поверишь.

Он рассказывал на ходу, сжато, отполированными за много циклов формулировками: петля, сфера, МНИМ, якорь. На перечислении примет — «у тебя под ключицей шрам от ожога, ты его никому не показывал, ты соврал медкомиссии, что это родимое пятно» — Коун привычно споткнулся, побледнел и привычно сказал:

— Ладно. Верю. Твою же… Верю.

Четыре минуты одиннадцать секунд. На девять секунд дольше среднего. Симм отметил это машинально — и тут же себя одёрнул. «В тот день, когда они станут для тебя декорациями, петля выиграет». Он повторял это каждое утро, как молитву. С каждым циклом молитва звучала всё более натужно.

Потому что страшным в семнадцатом цикле было не то, что Коун снова ничего не помнил.

Страшным было то, что Коун снова улыбался. Свежий, невредимый, беззаботный — он балагурил в лифте, предвкушал премиальные, подначивал Симма насчёт «экстрасенсорики». Он не знал, что эта улыбка — семнадцатая по счёту. Не помнил, как в девятом цикле кричал в темноте инженерной палубы. Как в двенадцатом просил: «Только не оставляй меня тут, слышишь». Как в пятнадцатом его лицо…

Симм затолкал пятнадцатый цикл туда, где держал всё худшее. Архив у него в голове был безразмерным. В этом и заключалась пытка.

С Эллой вышло ещё быстрее.

По пути к переговорной он миновал медотсек. Тара стояла в дверях со сканером в руках — и, как всегда на этой минуте цикла, проводила его долгим взглядом. В четвёртом цикле он сдался и пришёл к ней «на осмотр»: Тара нашла у него хроническое недосыпание, микротремор и «фоновую тревожность оператора после сверхдолгой вахты» — у человека, который, по документам, спал восемь часов и проснулся сорок минут назад. «Такое бывает у тех, кто очень долго где-то был, — сказала она тогда, убирая сканер. — Где ты был, Симм?» Он не ответил. С тех пор к ней не заходил — но взгляд её в спину чувствовал каждый цикл, как прикосновение. Тело помнило петлю, даже когда петля стирала всё остальное. Засечки были только самой честной строчкой этого счёта.

Он перехватил её у переговорной, за семь минут до брифинга, и произнёс подряд: про шрам за ухом, про Алгору-4, про Юхана и двести шестнадцать имён, про «мы — дверь, а МНИМ — то, что стучится».

— …И в третьем цикле вы скопировали архив жилой палубы, — закончил он. — Копия сгорела со сбросом. Но я её читал. Хотите, перескажу? Дословно. Все семьсот страниц. Я — якорь с эйдетической памятью, мисс Кейн. Ваш архив теперь хранится надёжнее, чем на любом сервере Федерации. Во мне.

Элла смотрела на него, не мигая, секунд пять. Потом сказала только:

— Семнадцатый?

— Семнадцатый.

— Расскажите про файл. Тот, с завтрашней датой.

— Он открылся в пятом цикле. — Симм понизил голос: мимо, гомоня, прошла пара техников. — Внутри — схема медицинской лаборатории на второй палубе, инвентарный список препаратов серии ИПТС и код активации. Семь-семь-три-четыре. Корабль подарил нам маршрут, мисс Кейн. Сам. Добровольно.

— И вы пошли.

— В шестом цикле. — Он не стал уточнять, чем закончился шестой цикл. — Потом ещё в восьмом, десятом и двенадцатом. Подарок настоящий: ингибиторы существуют, код работает. Вопрос остался прежним — зачем он нам это дарит.

— Ответ тоже прежний, — тихо сказала Элла. — Чтобы мы вернулись сказать спасибо. — Она отвела взгляд первой — впервые на памяти Симма. — Ладно. Раз вы прожили это шестнадцать раз — командуйте, Симм. Что мы делаем в семнадцатом?

— То, чего ещё не делали. — Он расправил на столе лист со схемой. — Идём знакомиться с создателем.

На этот раз высадку Симм провёл как дирижёр — на полсекунды опережая оркестр. Нужные слова Торну, нужная пауза, нужная шутка в нужную секунду эфира; капитан сам предложил именно тот состав и именно тот маршрут, которые требовались.

Формула была отточена в одиннадцатом цикле и с тех пор не давала осечек: сначала «медицинский блок пригодится для отчёта об утилизации» (Торн ценил бумажную выгоду), потом пауза в два вдоха, потом «да и мисс Кейн, наверное, будет интересно глянуть препараты» — с лёгкой скукой в голосе, как о чём-то необязательном. На слове «необязательном» Торн всегда клевал. Приказы, которые капитан считал своими, исполнялись вдвое быстрее приказов, которые он получал.

— Дельно мыслишь, Симм, — прохрипел Торн ровно на той секунде, на какой хрипел всегда. — Кейн, пойдёте с ними. Остальные — по внешнему периметру, и без геройства, братцы.

Где-то на середине этого спектакля Симм поймал взгляд Эллы — она наблюдала за ним сквозь стекло шлема с выражением, которое ему не понравилось. Так смотрят на оборудование, которое работает слишком хорошо.

— Одиннадцать циклов на отладку одного диалога, — сказала она позже, в шлюзе, вполголоса. — Вы понимаете, что вы уже не разговариваете с людьми, Симм? Вы их программируете.

— Я вытаскиваю их живыми.

— Я не сказала, что это не работает. — Элла проверила крепление контейнера. — Я сказала, что заметила. Кто-то же должен замечать вместо вас.

Корабль встретил их иначе.

За шестнадцать циклов Симм научился читать его настроение — по плотности темноты, по тому, как быстро гаснут лучи фонарей, по счёту поворотов. Сегодня поворотов до второй палубы было пятнадцать. Лабиринт вырос вдвое против третьего цикла. И дыхание — то самое, многоротое, на границе слышимости — больше не пряталось. Оно шло фоном, ровное и глубокое, как у зверя, который знает, что добыча уже в норе и торопиться некуда.

Осколок во внутреннем кармане был тёплым почти всю дорогу.

На развилке у грузового лифта он раскалился.

Симм вскинул кулак — стоп. Погасил фонарь; Элла и Коун погасили свои на полсекунды позже. Темнота сомкнулась мгновенно, как вода над головой, и в этой темноте, из бокового прохода, потёк звук. Влажный, шлёпающий, многоногий. Один. Два. Три источника.

— Патруль, — одними губами сказал Симм в контактный канал. — Идут по шестому маршруту. Сорок секунд.

— Откуда ты… — начала Элла.

— Страница два, — так же беззвучно ответил он. У тварей были маршруты. Он срисовал их за дюжину циклов, как срисовывают расписание поездов: шестой, самый частый, огибал грузовой лифт и уходил к инженерной. Твари не искали их. Твари вообще никого не искали — они обходили корабль, как сторожа обходят склад. Или как антитела обходят организм.

Три силуэта проплыли через развилку — против всякой логики бесшумно теперь, погасив своё шлёпанье, и от этой внезапной бесшумности было гаже всего. В отражённом свете дальней аварийной лампы Симм увидел, как один из них на ходу провёл конечностью по стене — и символы под конечностью засветились, а потом медленно угасли. Тварь их не читала.

Тварь их подкручивала. Как смотритель подкручивает фитили ламп.

Сорок секунд. Шлёпанье возобновилось за поворотом и стало удаляться. Симм досчитал до шестидесяти, включил фонарь и только тогда заметил, что Коун стоит с зажмуренными глазами и шевелит губами.

— Молишься? — спросил он, чтобы что-то спросить.

— Считаю премиальные, — просипел Коун. — Успокаивает лучше. На чём я остановился… а, да: надбавка за вредность. Вредность тут о-го-го.

— Напомни, почему мы идём в медлабораторию мёртвого корабля? — Коун держался в шаге позади, водя резаком по секторам. Голос у него был бодрый. Руки — нет.

— За лекарством от конца света, — сказал Симм. — И за разговором с призраком.

— Обожаю наши экскурсии.

Медлаборатория второй палубы уцелела лучше остального корабля — возможно, потому, что была нужна ему. Ряды криокапсул вдоль стен, все пустые, все распахнутые изнутри. Автохирург, сложивший манипуляторы, как богомол лапки. И у дальней стены — терминал с эмблемой проекта: спираль, вписанная в треугольник.

Симм нашёл нужный шкаф с четвёртой попытки ещё в шестом цикле; сейчас открыл сразу. Внутри, в амортизирующих гнёздах, лежали ампулы глубокого синего цвета — по цвету ближе к чернилам, чем к лекарству. ИПТС-7. Ингибиторы пространственно-временной синхронизации.

— Забираем все, — сказала Элла, уже набивая контейнер. — Дозировка?

— Одна ампула — четыре часа частичной защиты от воздействия поля. Две подряд — судороги. Три — смотри пункт «Алгора-4». — Симм протянул ей лист заметок. — Здесь всё, что голограмма рассказала в прошлые разы.

— Голограмма. — Элла замерла с ампулой в руке. — Вы говорили — «разговор с создателем». Я решила, это метафора.

Вместо ответа Симм повернулся к терминалу и произнёс — раздельно, как пароль на минном поле:

— МАЛЬКОЛЬМ. АВАРИЯ. СЕМЬ-СЕМЬ-ТРИ-ЧЕТЫРЕ.

Терминал ожил не сразу — сначала по мёртвому экрану прошла рябь, как по воде, в которую бросили камень с той стороны. Потом воздух над проектором сгустился, замерцал — и в центре лаборатории соткался человек.

Высокий. Сухой. Лет шестидесяти, в исследовательском комбинезоне без знаков различия. Лицо из тех, что запоминаются не чертами, а взглядом — цепким, быстрым, вечно решающим задачу на три хода вперёд. Голограмма не светилась ровно, как положено записи: она дышала. Контур фигуры едва заметно пульсировал — в том же ритме, что символы на стенах.

— Профессор Александр Малькольм, — сказала фигура. И улыбнулась Симму, как старому знакомому: — Семнадцатый цикл. Быстро идёшь. Вайс к семнадцатому ещё торговался с ним о правилах.

За спиной Симма Элла издала короткий звук — не то вдох, не то имя.

— Элла. — Голограмма перевела взгляд, и что-то в сухом лице дрогнуло. — Ты выросла. И ты не должна была здесь оказаться. Из всех людей — не ты.

— Профессор. — Голос Эллы был ровным, но контейнер с ампулами в её руках еле слышно дребезжал. — Вы… запись? Скажите, что вы запись.

— Записи не ошибаются в мелочах, девочка. А я иногда путаю, каким был. — Малькольм развёл руками, и по контуру пальцев побежала зелёная рябь. — Скажем так: часть меня осталась в сети МНИМа. Не спрашивай, какая. Я сам провожу инвентаризацию каждый раз, когда просыпаюсь, и каждый раз итог другой.

— Это невозможно. Загрузка сознания не…

— Не существует. Верно. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Я не загружался, Элла. Я прикоснулся. Один раз, на три секунды, голой рукой — и оно взяло образец. Оно коллекционирует нас, понимаешь? Оно сняло с меня копию, как снимают слепок с ключа. Иногда копия — это я. Иногда я — это то, что копия хочет вам показать. — Взгляд голограммы уперся в Симма. — Поэтому правило первое, якорь: не верь мне. Проверяй всё, что я говорю. До сих пор сходилось?

— До сих пор — да, — сказал Симм. — Кроме одного. Вы каждый цикл помните меня. Записи так не умеют. И вы знаете счёт циклов.

— Потому что я живу в том же подвале, что и твоя петля. — Малькольм шагнул ближе; проекция прошла сквозь угол каталки, даже не заметив. — Слушай внимательно, времени меньше, чем кажется. Петля не вечна. Она деградирует — с каждым сбросом поле теряет когерентность, и ОНО это чувствует. Знаешь, что делает коллекционер, когда витрина начинает трескаться?

— Переносит коллекцию.

— Переносит коллекцию. — Голограмма кивнула. — Ему нужен новый носитель. Новый дом. И новый проводник, который откроет дверь изнутри. Оно уже выбрало кого-то из вас — и нет, я не знаю кого. Надеюсь, что не тебя, якорь. Якоря оно бережёт до последнего. Как несущую стену.

— Вы сказали — Вайс, — вмешалась Элла. — Капитан Вайс. Он был…

— Он был первым, — просто сказал Малькольм. — Ты не первый якорь, Симм. До тебя эту петлю держал человек по имени Оливер Вайс — семнадцать циклов, до самого конца. Хочешь знать, чем заканчивается ваша работа? Прости. Плохой вопрос. Не отвечу. — Он повернулся к терминалу, и экран за его спиной вспыхнул схемой корабля. — Отвечу на полезный. Ядро можно уничтожить. Слушайте оба.

На схеме разгорелась красная точка — глубоко в недрах корабля, там, где по чертежам полагалось быть реакторному отсеку.

— Первичная лаборатория. Сфера, которой вы касались, — только интерфейс, ложный бутон. Настоящее ядро — здесь, внизу. Путь один, через инженерную палубу. Охрана… — Малькольм помолчал. — Вы видели экипаж. Так вот, у ядра стоят те, кто перешёл первыми. Они старше. И они почти закончили становиться чем-то другим.

— Допустим, дошли, — сказал Симм. — Дальше?

— Дальше корабль будет мешать. Менять коридоры, глушить связь, показывать вам… разное. На этот случай я оставил чёрный ход. Код «АРИАДНА-пять-один-пять» — вводится с любого инженерного терминала. На пятнадцать минут корабль вспомнит свою исходную конфигурацию: настоящие коридоры, настоящие двери, настоящую физику. Пятнадцать минут честной игры, якорь. Больше моя закладка не выдержит.

— Один вопрос вне плана, — Элла оторвалась от терминала, куда сливались формулы. — Что это, профессор? С чем мы вообще имеем дело? Вы строили модификатор пространства-времени. Машину. Откуда в машине… они?

Голограмма долго молчала. Рябь по её контуру пошла чаще.

— Мы не строили МНИМ, Элла, — сказал Малькольм наконец. — Мы его достроили. Основа — семь килограммов вещества, поднятого исследовательским зондом с кромки Тёмной Зоны, за годы до тебя, до проекта, до всего. В отчётах его назвали «субстрат-ноль» и решили, что это экзотическая материя. Оно и было материей. Примерно в том смысле, в каком семя — это древесина. — Он невесело усмехнулся. — Мы дали ему энергию, вычислительную архитектуру и доступ к человеческим сознаниям. Мы очень хотели, чтобы оно заработало. Оно пошло нам навстречу. А те, кого вы зовёте тварями… это не экипаж, переставший быть людьми, якорь. Это оно, учащееся быть экипажем. Черновики. И с каждой петлёй черновики всё чище.

— А ядро? Чем его брать? Плазма его не берёт, мы пробовали в четырнадцатом…

— Ничем не брать. — Малькольм поднял ладонь. — Слушай самое важное. Ядро нельзя разрушить снаружи — только рассинхронизировать изнутри. Полная доза ингибитора — в якоря, в тебя, за девяносто секунд до контакта. Ты войдёшь в поле, поле попытается тебя прочесть — и подавится. Якорь, которого нельзя прочесть, для петли — это деление на ноль. — Он глянул на Эллу. — Формулы деградации поля — на терминале, забирай. И, Элла… когда всё закончится — если закончится, — не позволяй им строить девятый. Они захотят. Они всегда хотят.

Голограмма начала тускнеть — не как выключаемая проекция, а как человек, которого тянут за плечо в темноту.

— Время, — сказал Малькольм уже полупрозрачным ртом. — Оно заметило, что я болтаю. Идите к инженерной. И, якорь… семь-семь-три-четыре. Запомни эти цифры отдельно. Однажды тебе назовут их в другом порядке — в тот день решится всё.

— Что это значит? — Симм шагнул вперёд. — Эй! Что значит — в другом порядке?!

Но воздух над проектором был уже пуст, только по мёртвому экрану расходилась, затухая, рябь.

Несколько секунд в лаборатории висела тишина — если не считать многоротого дыхания в вентиляции, которое, Симм готов был поклясться, стало на полтона довольнее.

— Он умер, — сказала Элла в пустоту. — Официально он умер. Я видела приказ о присвоении звезды Федерации. Посмертно.

— Официально этот корабль пропал три года назад, — отозвался Симм. — У Федерации вообще всё хорошо с официальным. Идём. У нас…

Пока Малькольм говорил с Эллой о формулах, Коун тронул Симма за плечо.

— Слышь, экстрасенс, — шепнул он. — Я тут посчитал. Если призрак не врёт и мы разнесём это ядро… петля же лопнет, да? И завтра наступит настоящее завтра?

— В теории.

— Тогда с тебя ужин. Настоящий, не тюбиковый. За все семнадцать разов, что я тебе, оказывается, помогал и ни шиша за это не помню. — Коун ухмыльнулся. — Договорились?

— Договорились, — сказал Симм.

Позже, прокручивая этот день в безразмерном архиве своей памяти, он будет останавливать запись именно здесь. На ухмылке. На «договорились». Это была последняя секунда, когда всё ещё можно было успеть — схватить за плечо, не отпускать от себя, увести. Семнадцать циклов опыта, расписание патрулей, тайминги с точностью до секунды — и он пропустил единственный момент, который имел значение.

Он осёкся.

— Коун?

Тишина. Симм обернулся — медленно, уже зная, по опыту шестнадцати циклов зная, что тишина такой плотности означает только одно.

Коуна в лаборатории не было. Дверь в смежный отсек, запертая всё это время, стояла приоткрытой — ровно настолько, чтобы человек прошёл боком.

— Он был здесь, — Элла уже разворачивалась, вскидывая фонарь. — Минуту назад. Я слышала, как он возится у капсул…

— Коун! — Симм рванул к двери, на ходу выхватывая осколок из кармана.

Металл обжёг ладонь даже сквозь перчатку.

— Симм, стой! — Элла поймала его за трос. — Осколок! Если он раскалён — там…

— Я знаю, что там! — Он вырвал трос. — Там мой напарник!

— Девяносто секунд! — крикнула она вслед уже другое: — Ингибитор! Прими ингибитор, идиот!..

Он не принял. Об этом он тоже будет вспоминать.

За дверью был узкий технический коридор — и в дальнем его конце, в прыгающем свете фонаря, стоял Коун. Живой. Целый. Спиной к ним.

— Коун, — выдохнул Симм. — Дружище. Не делай так больше. Идём, надо…

— Симм. — Голос напарника был почти нормальным. Почти. Так звучит запись голоса, пережатая дешёвым кодеком: все ноты на месте, а человека нет. — Помнишь, ты спросил в шлюзе — чем пахнет на мёртвом корабле?

— …Коун.

— Я понял чем. — Он начал поворачиваться — плавно, всем корпусом сразу, как поворачивается стрелка компаса. — Домом, Симм. Здесь пахнет домом.

Луч фонаря дополз до его лица.

Коун улыбался — на все двадцать четыре передних. Знакомая, родная, семнадцать раз виденная утренняя улыбка. Только зрачки у него были не круглые.

Зрачки у него были спиралями.

— Оно внутри меня, — сказал Коун улыбающимся ртом, и по щеке его, изнутри, под кожей, что-то медленно провернулось. — Беги.

Глава 5: ПРОМЕТЕЙ

— Беги, — повторил Коун, и улыбка на его лице дрогнула — на миг, на долю секунды, сквозь неё проступил прежний Коун, перепуганный до полусмерти. — Симм. Дубина. Я же просил. Беги, пока я ещё прошу.

— Нет. — Симм шагнул вперёд, хотя всё, чему научили его шестнадцать циклов, орало обратное. — Ты слышишь меня? Ты. Не оно. Держись за мой голос. В девятом цикле ты продержался четыре минуты, в двенадцатом — семь. Ты умеешь. Держись!

— В девятом?.. — Спирали в зрачках Коуна замедлили вращение. Он поднял руку — свою, человеческую, дрожащую — и посмотрел на неё, как на чужой инструмент. — Так вот, значит, как это было. Все эти разы. — Он коротко, страшно хохотнул. — А я ещё думал, чего ты по утрам смотришь на меня, как на покойника.

— Коун…

— Оно показывает мне, Симм. — Голос напарника пошёл трещинами. — Все циклы разом. Как я кричал. Как просил не оставлять. Оно хранит это. Оно всё хранит, оно ничего не выбрасывает, понимаешь, ни-че-го… — Его повело в сторону, плечо с влажным хрустом дёрнулось вверх, выше человеческого. — Оно очень… бережное.

Из дальнего конца коридора, из темноты, потёк звук. Влажный. Многоногий. Не три источника — много. Осколок в ладони Симма жёг уже сквозь два слоя ткани.

— Симм! — Элла возникла в дверном проёме с плазменным резаком наперевес. — Патрули сошли с маршрутов! Все! Они идут сюда!

— Коун, идём с нами. Мы уничтожим ядро, и оно тебя отпустит, слышишь? Малькольм сказал…

— Малькольм сказал: девяносто секунд, полная доза, деление на ноль. — Коун выпрямился рывком, и теперь он стоял неправильно: слишком ровно, как манекен, которого никогда не учили уставать. — Я всё слышал, Симм. А значит, и оно слышало. Оно уже перестраивает охрану ядра. У вас одно окно, и это окно — я.

— Что ты несёшь?..

— Оно хочет смотреть моими глазами? Отлично. — Коун повернулся лицом к надвигающейся темноте, спиной к ним, и голос его вдруг стал почти прежним, почти утренним, почти весёлым: — Пусть посмотрит, как я умею мешать. Спроси кого угодно: это мой главный талант.

— Коун!

— За тобой ужин, экстрасенс. Настоящий, не тюбиковый. — Он не обернулся. По его силуэту, изнутри, прошла волна — как рябь по воде, в которую бросили камень с той стороны. — Я запомнил. Уж что-что, а долги оно мне забыть не даст… БЕГИТЕ!

Последнее слово было уже не одним голосом.

Элла рванула Симма за трос с силой, которой он не ждал от её сухого тела, — и коридор за их спинами взорвался звуком: визг металла, влажные удары, и поверх всего — хохот Коуна, отчаянный, живой, человеческий, самый страшный звук из всех, что Симм слышал за семнадцать жизней.

Архив в его голове услужливо записывал каждую ноту. Навсегда.

Они бежали.

Лабиринт ожил весь и сразу: коридоры сжимались за спиной, как глотающее горло, переборки прорастали на пути с мокрым хрустом, и темнота больше не притворялась пустой. Она шевелилась. Луч фонаря Эллы метался по стенам, выхватывая то влажный отблеск конечности, втягивающейся в боковой проход, то лицо — на полсекунды, на самой границе света: стёртое, спокойное, терпеливо ждущее лицо кого-то из экипажа.

— Налево! — Симм срезал угол, таща Эллу за трос. Осколок в кармане жёг грудь, как уголь; жар нарастал слева, справа, отовсюду — детектор захлёбывался. — Не туда! Прямо, потом вниз!

— Там нет прохода вниз!

— В третьем цикле был!

Проход был. Корабль не успел его съесть — или оставил нарочно, приманкой; думать об этом было некогда. Они ссыпались по аварийному трапу на инженерную палубу, и за их спинами, сверху, в проём заглянуло сразу несколько голов — молча, без шлёпанья, в полной тишине, что было хуже любого воя. Твари учились. С каждым циклом черновики становились чище.

Элла развернулась и полоснула резаком по креплениям трапа. Металл взвизгнул, конструкция обрушилась вниз тоннами честного железа, отрезая проём.

— Это их не остановит, — выдохнула она.

— Это купит сорок секунд. — Симм уже бежал вдоль магистралей. — Мне хватало и меньшего.

— Инженерная — направо! — Элла бежала, не опуская резака. — Терминал! Код твоего профессора!

Терминал инженерной палубы был мёртв, как весь корабль, — но когда Симм вбил на потемневшей панели «АРИАДНА-515», где-то в глубине, под палубой, под слоями трансформированного металла, что-то тяжело провернулось. Раз. Другой. Как сердце, которому напомнили, что оно умело биться.

И корабль вспомнил себя.

Свет ударил отовсюду — обычный, белый, казённый свет ламп дневного спектра, и в этом свете стало видно всё, что темнота милосердно прятала. Коридоры выпрямились с протяжным стоном, стены втянули лишние повороты, как втягивают когти. Символы побледнели до едва заметных шрамов. Из вентиляции пошёл воздух — настоящий, с гудением настоящих насосов, и на дисплее скафандра ошалело замигали показатели: давление в норме, состав в норме, температура в норме.

На пятнадцать минут Скорланд-8 снова стал кораблём.

— Ох, — тихо сказала Элла. И Симм понял её без продолжения: живым корабль оказался страшнее мёртвого. Мёртвого можно было бояться. Живого было — жалко. Чистые светлые коридоры, указатели палуб, чей-то забытый термос в креплении у поста; исполинская машина, построенная умными и смелыми людьми, которая пятнадцать минут притворялась, что ничего не случилось.

Ожили динамики. Из-под потолка, сквозь лёгкий шорох помех, полился спокойный женский голос бортовой системы: «Добрый день. Корабельное время — четырнадцать ноль-ноль. Экипажу второй вахты — обед. Напоминаем: сегодня в кают-компании киновечер, начало в двадцать один ноль-ноль». Голос был записан годы назад для трёх дюжин людей, которых больше не существовало, — и система, честно проснувшись, честно продолжила заботиться о них с той секунды, на которой её выключили.

— Выруби это, — глухо попросила Элла.

— Не могу. И не хочу. Пока она говорит — конфигурация держится.

«Инженеру Ройзман: ваш пакет связи принят в буфер отправки», — приветливо сообщил потолок.

Элла споткнулась на ровном месте.

— Идём, — сказал Симм, не давая ни ей, ни себе ни секунды. — Письмо подождало двести тридцать четыре цикла. Потерпит ещё десять минут. А потом, клянусь, я лично найду передатчик и нажму «отправить».

— Ты понимаешь, что там, куда оно адресовано, мальчик уже вырос?

— Плевать. Письма матерей не устаревают.

Таймер в углу дисплея отсчитывал: 14:32. 14:31.

— Первичная лаборатория — четыре палубы вниз, — Симм уже бежал, на ходу сверяясь с памятью, которой больше не мешал лабиринт. — Лифт работает?

— Лифту я не доверю даже твой труп. Шахта!

Они падали по техническому колодцу в связке, тормозя магнитами через каждые два пролёта; белый честный свет мелькал в проёмах палуб, и на третьем пролёте Симм увидел сквозь решётку то, что запомнил намертво, — твари в белом свете. Патрули больше не шлёпали вслепую по маршрутам. Они стояли — неподвижно, вдоль стен, лицом к колодцу, десятки, и головы их поворачивались вслед падающим людям синхронно, как антенны.

Они не нападали.

И от их ненападения делалось хуже, чем от любой погони. Один — Симм невольно вцепился взглядом — стоял в позе, до дрожи знакомой: плечо чуть вперёд, голова набок, руки в несуществующие карманы. Поза Реймонда, слушающего начальство. Твари коллекционировали не только тела. Они коллекционировали повадки — примеряли человеческое, как примеряют одежду с чужого плеча, готовясь выйти в ней на люди.

— Почему они не нападают?! — крикнула Элла.

— Потому что якорь, — сквозь зубы ответил Симм. — Малькольм говорил: якоря оно бережёт до последнего. Как несущую стену. — Он оттолкнулся от очередного крепления. — Оно ещё думает, что я иду сдаваться.

11:07. 11:06.

Дверь первичной лаборатории под кодом «АРИАДНА» открылась сама — честно, по-корабельному, с шипением уравнивающегося давления.

За ней было сердце.

Симм ждал чего угодно: вторую сферу, машинный зал, реакторную колонну. Но в исполинском помещении, занимавшем, судя по гулкому эху, три палубы в высоту, стояло дерево. Так это назвал бы человек, у которого не было других слов. Ствол из переплетённых жгутов жидкого света уходил от пола к потолку, ветвясь, врастая в переборки тысячами световых корней; по жгутам медленно, толчками, шло сияние — вверх, всегда только вверх, как соки. И весь этот свет был зелёным. Тем самым. Из зрачков Коуна.

У основания ствола, вросшие в него по пояс, по грудь, по шею, стояли фигуры. Экипаж. Первые. Те, кто перешёл давно и почти закончил становиться чем-то другим: от многих остались только лица, спокойные, разглаженные, как у спящих, — и лица эти висели в световых жгутах, как плоды. Симм узнал одно. Женщина с фотографии — постаревшая на двести тридцать четыре цикла, безмятежная. Мия Ройзман смотрела сквозь него закрытыми глазами.

— Ядро — в основании ствола, — голос Эллы был выжат досуха. — Видишь утолщение? Узел, откуда всё растёт. Девяносто секунд, Симм. Потом поле тебя прочтёт — и всё было зря.

8:44. 8:43.

— Элла. — Симм стянул перчатку, обнажив предплечье с лесенкой засечек. — Если не выйдет…

— Выйдет.

— Если не выйдет, — упрямо повторил он, — сброс произойдёт в любом случае. Ты забудешь. Все забудут. Поэтому слушай и не перебивай: в следующем цикле я приду к тебе за семь минут до брифинга и скажу три слова — «Юхан. Алгора. Дверь». Это пароль. Услышишь — верь мне сразу, без доказательств. Сэкономим четыре минуты.

— Ты уже планируешь проигрыш.

— Я планирую всё. Это единственное, что у меня осталось. — Он забрал у неё инжектор: три синие ампулы, сцепленные в блок. Полная доза. «Три — смотри пункт „Алгора-4“», — некстати процитировал внутренний голос. — И ещё. Спасибо. Ты — единственный человек за семнадцать циклов, который заметил меня, а не оборудование, которое хорошо работает.

Элла посмотрела на него — и впервые за все циклы он увидел, как из-под инженерного расчёта в её тёмных глазах проступает что-то незащищённое, живое, человеческое, чему она сама, судя по лицу, не знала названия.

— Дожми до конца, — сказала она. — И я замечу тебя ещё раз. Лично. Без петли.

Они успели сделать десять шагов к стволу, когда трое отделились от него.

Не оторвались — отделились, как отделяется тень от тела: три фигуры выступили из переплетения световых жгутов, и Симм понял, что имел в виду Малькольм, говоря «почти закончили становиться чем-то другим». В этих уже не было ничего стёртого, ничего черновикового. Они были закончены — выше человека на голову, симметричные до тошноты, с лицами такой безмятежной, вылизанной правильности, что глаз отказывался признавать в них лица. Так выглядел бы экипаж, который нарисовало существо, изучившее людей досконально — и не понявшее в них ничего.

— Стражи, — сказал Симм. — Малькольм предупреждал.

— Планы? — Элла вскинула резак.

— Один. — Он глянул на таймер: 6:12. — Под «Ариадной» корабль честный. Значит, и они — честные. Плоть, масса, инерция. Никаких сложенных коридоров, никаких прыжков сквозь пространство. Пока идёт отсчёт — их можно резать.

— А после отсчёта?

— После отсчёта будет уже неважно.

Стражи двинулись — стремительно, слаженно, тремя расходящимися дугами, отрезая пути. И Элла показала, чему на самом деле учат «младших специалистов по нейросопряжению»: резак в её руках перестал быть инструментом. Первую фигуру она встретила восходящим росчерком, вспоров световой жгут, тянувшийся за той, как пуповина, — страж запнулся, осел, из разреза плеснуло зелёным. Вторая дуга шла на Симма.

Он не стал геройствовать. Он побежал — к стволу, по прямой, вложив в рывок все семнадцать циклов ненависти, и в трёх шагах от настигающего стража рухнул на колени, проскальзывая по гладкой палубе под выброшенной конечностью. Честная физика. Масса и инерция. Страж, рассчитанный на добычу, которая замирает от ужаса, промахнулся на целый корпус.

— Симм! Девяносто секунд — ПОРА!

Элла держала двоих на дистанции веером плазменных росчерков — держала из последних сил, пятясь, и по её левому рукаву расползалось тёмное. Времени на сомнения не осталось совсем.

Симм рванул рукав, обнажая вену над лесенкой засечек, и вдавил инжектор.

Холод пошёл по вене вверх, к плечу, к затылку — чернильный, глубокий холод ИПТС-7, и мир вокруг стал плоским и очень чётким, как чертёж. Шёпот, все семнадцать циклов сочившийся из стен на границе слышимости, — исчез. Впервые за семнадцать жизней в голове Симма было тихо.

Девяносто секунд.

Он пошёл к стволу.

Поле встретило его на десятом шаге — не стеной, а вниманием. Огромным, древним, нечеловечески терпеливым вниманием, которое повернулось к нему всей массой, как поворачивается к пловцу океан. Оно потянулось читать его — привычно, буднично, как читало каждого, кто входил, — и наткнулось на ингибитор.

Симм физически ощутил заминку. Недоумение размером с собор.

Оно попробовало ещё раз. И ещё. Оно перебирало подходы с бесконечным терпением коллекционера, у которого заклинило витрину, — а он шёл, шаг за шагом, сквозь густеющий свет, и не читался.

На двадцатом шаге оно сменило тактику — перестало читать и начало вспоминать. Симм ощутил, как из ствола, из глубины, поднимаются его собственные циклы: семнадцать слепков, семнадцать оттисков якоря, снятых на каждом сбросе. Оно собирало из них модель — Симма, которого знало, Симма предсказуемого, Симма, который сейчас, по всем данным, должен был замедлиться, засомневаться, оглянуться на Эллу.

Он не замедлился. Модель устарела на девяносто секунд и три ампулы. Впервые за семнадцать жизней он был для этого места незнакомцем — и шёл по нему, как незнакомец: не оглядываясь.

«ЯКОРЬ, — сказало всё сразу: пол, воздух, кости его собственного черепа. — ЗАЧЕМ. МЫ ЖЕ ДЕРЖИМ ТЕБЯ БЕРЕЖНО».

Шаг.

«МЫ ПОКАЖЕМ. СМОТРИ. МЫ УМЕЕМ ДАРИТЬ».

И оно ударило — не болью. Хуже. По ту сторону света вспыхнул день: настоящий, солнечный, невозможный. Рыжие скалы колонии его детства. Мать, живая, молодая, зовущая обедать. Пахло хлебом — он забыл, что помнит этот запах, а оно нашло, оно достало с самой дальней полки его безразмерного архива, оно ведь тоже умело работать с памятью, оно только этим и занималось… Симм увидел себя — без засечек на руке, без петли, без чёрного корабля; себя, у которого всё сложилось.

«ОСТАНЬСЯ. ЭТО ВСЁ БУДЕТ ДЛИТЬСЯ. МЫ УМЕЕМ ДЛИТЬ».

Картинка сменилась — оно листало его архив, как каталог, подбирая товар под покупателя. Кают-компания «Аргуса». Стол, накрытый не по-корабельному: настоящее мясо, настоящий хлеб, запотевший кувшин. Коун — живой, целый, с закатанными рукавами — махал ему от стола: «Ну наконец-то! Экстрасенс, ты должок принёс? Садись, пока Луис всё не сожрал!» И это было слеплено так чисто, так безупречно точно — до ямочки на небритой щеке, до манеры Коуна занимать локтями полстола, — что на один бесконечный миг Симму захотелось сесть.

Вот только Коун за столом улыбался на все двадцать четыре передних — и ни разу не сострил. Просто улыбался. Оно изучило людей досконально. И не поняло в них ничего.

— Знаю, — сказал Симм вслух, и собственный голос в тишине ингибитора прозвучал сухо и трезво, как выстрел. — Двести тридцать четыре цикла ты длило женщину, которая хотела отправить письмо сыну. Подавись.

Он сделал последний шаг и вошёл в узел.

Мир исчез.

Было — везде. Он висел в средоточии зелёного света, и свет тёк сквозь него, пытаясь нащупать, за что зацепиться, и соскальзывал с чернильного холода в его крови. Якорь, которого нельзя прочесть. Несущая стена, которую нельзя нащупать. Петля попыталась опереться на него всем весом —

— и провалилась.

Деление на ноль.

Звук, который раздался, не был звуком — это лопнула сама ткань, на которой было выткано «сейчас». Ствол света изогнулся, жгуты забились, как перерезанные артерии; лица-плоды разом открыли глаза.

Стражи осыпались первыми. Три законченные, вылизанные фигуры потеряли форму на полушаге — расплылись, стекли, распались на зелёное свечение, которое втянулось обратно в бьющийся в агонии ствол: оно спасало материал, сгребая коллекцию в охапку, как погорелец сгребает добро.

А лица в жгутах — смотрели. Десятки открывшихся глаз, впервые за годы глядящих не сквозь, а на; и в глазах этих, честное слово, Симм увидел не муку. Облегчение. Мия Ройзман смотрела прямо на него, и губы её шевельнулись — беззвучно, одним словом, которое он прочёл так же ясно, как читал всё в этом рушащемся мире:

«Спасибо».

И сквозь вой гибнущего поля, сквозь треск реальности, с потолка, из динамиков честного корабля, которому оставалось четыре минуты честности, спокойный женский голос произнёс:

«Пакет связи инженера Ройзман отправлен адресату. Хорошего дня».

И сквозь рвущийся, осыпающийся, теряющий когерентность свет Симм увидел, как к нему, расталкивая коллапсирующее поле, пробивается человеческая фигура — маленькая, упрямая, с резаком за спиной.

Элла добралась до него, когда узел уже складывался внутрь себя, и сделала то, чего не было ни в одном плане: содрала перчатку и схватила его за голую руку — кожа к коже, сквозь ледяное поле, крепко, до боли.

Их сознания соприкоснулись.

Это длилось меньше секунды — но в безразмерном архиве Симма секунда умела быть очень вместительной. Он увидел её: лабораторию Илифии, молодую Эллу с калибровочным датчиком, сухого высокого человека, говорящего «дверь и ключ»; страх, спрятанный так глубоко, что она сама забыла, где хранит. А она — он знал это, чувствовал по судороге её пальцев — увидела его. Все семнадцать циклов. Всё.

«МЫ ВЕРНЁМСЯ, — сказал умирающий свет без злобы, без отчаяния, с бесконечным терпением того, у кого времени больше, чем у вселенной. — В ДРУГОЕ ВРЕМЯ. В ДРУГОЕ МЕСТО. С ДРУГИМ ПРОВОДНИКОМ».

Ядро схлопнулось.

И время, лишившееся станового хребта, хлестнуло по реальности свободным концом.

Сброс всегда был мгновенным — щелчок, темнота, потолок каюты. Этот был другим. Симма тащило сквозь осыпающийся день медленно, рывками, как сквозь ломающийся лёд: он видел, как схлопывается лаборатория, как гаснет, палуба за палубой, честный белый свет «Ариадны», как замирает на полуслове голос бортовой системы. Видел коридор, где остался Коун, — пустой. Видел сквозь обшивку, сквозь пустоту, далёкий «Аргус» и крошечные фигурки на его палубах, застывшие между двумя секундами. Петля перематывала мир назад — и впервые делала это с натугой, со скрипом, теряя куски, как повреждённый механизм.

«Она сломана, — успел подумать он с мрачным, злым торжеством. — Я её не убил. Но я её сломал».

Падая сквозь осыпающийся день, он в последний раз видел лицо Эллы — она что-то кричала, беззвучно, отчаянно, глядя ему прямо в глаза, и он прочёл по губам:

«Вспомни. В следующий раз. ВСПОМНИ ВСЁ».

Как будто это ему грозило забыть.

Как будто она знала что-то, чего не знал он.

Темнота.

— Эй, соня, подъём! Через десять минут брифинг у капитана.

Симм открыл глаза.

Потолок каюты. Вмятина на рундуке. Носок на спинке койки. Коун — живой, целый, невредимый, с двадцатью четырьмя передними — застёгивал комбинезон и не помнил ни хохота в тёмном коридоре, ни спиралей в собственных зрачках, ни долга за ужин.

Симм лежал неподвижно ровно три секунды.

Первое, что он сделал, — прислушался. Не к каюте. К себе. Шёпот на границе слышимости — фоновый, всепроникающий, за семнадцать циклов ставший почти привычным, как гул вентиляции, — исчез. Внутри стояла тишина. Не мёртвая тишина ингибитора — живая, звенящая, выздоравливающая. Так молчит дом, из которого наконец ушли чужие.

Почти ушли.

Потом сел, достал из-под матраса нож и закатал рукав. Семнадцать засечек лесенкой. Он приложил лезвие — и остановился.

Что-то было не так. Что-то было не так со всем этим утром — с качеством света, с плотностью воздуха, с тем, как ныла ладонь, которую вчера — семнадцать жизней назад — сжимала чужая рука. Сброс прошёл рвано. Косо. Так не заканчивался ни один из шестнадцати предыдущих циклов, и архив в его голове, сличив всё до последней мелочи, вынес вердикт: петля больше не была целой. Она была — раненой.

А раненые звери опаснее всего.

Симм провёл лезвием по коже. Восемнадцатая засечка легла рядом с семнадцатой — короткая вспышка боли, единственная честная вещь в этом дне.

— Она будет последней, — сказал он вслух.

Коун обернулся от рундука с недоумённой ухмылкой:

— Кто «она»? Соня, ты по ночам с кем разговариваешь?

— С должником, — сказал Симм, опуская рукав. — За ним ужин.

И в глубине корабля, за три недели пустоты отсюда, что-то услышало — и согласилось.

Глава 6. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Симм шёл к переговорной, повторяя про себя пароль — «Юхан. Алгора. Дверь», — и готовился к четырёхминутной процедуре убеждения, отточенной до блеска за семнадцать циклов.

Процедура не понадобилась.

Элла ждала его в коридоре — за поворотом до переговорной, там, где он ещё ни разу её не встречал. Она стояла, привалившись к переборке, обхватив себя руками, и лицо у неё было цвета остывшего пепла. Симм остановился как вкопанный: за все циклы он ни разу не видел, чтобы Элла Кейн стояла, обхватив себя руками.

— Юхан, — сказала она вместо приветствия. Голос сел до хрипа. — Алгора. Дверь. Правильно? Это тот пароль?

Пол под ногами Симма качнулся — без всякой петли.

— Ты помнишь.

— Я проснулась час назад. — Она говорила рывками, выталкивая слова. — В своей каюте. И я помнила, как засыпала в рушащейся лаборатории, держа за руку человека, которого затягивало в коллапсирующее темпоральное ядро. Я час просидела на койке, Симм. Проверяла себя по всем протоколам психиатрической самодиагностики. Все семнадцать твоих циклов — они у меня здесь. — Она коснулась виска. — Не как рассказ. Как прожитое. Я помню, как ты семнадцать раз входил в эту дверь. Я помню вкус кофе, который не пила. Как?! Я же не якорь!

— Ты взяла меня за руку. — Симм подошёл ближе. — Там, в поле. Кожа к коже, внутри коллапса. Наши сознания…

— …синхронизировались через несущую частоту поля, — закончила она автоматически, и инженерная формулировка, кажется, впервые в жизни её не успокоила. — Малькольм называл это «эффектом попутчика». В теории. На бумаге. — Она вскинула голову, и в тёмных глазах сквозь ужас проступило то самое, злое, рабочее: — Так. Ладно. Истерику я себе уже устроила, час по регламенту, больше не повторится. Что изменилось, кроме меня?

— Всё, — сказал Симм. — Петля ранена. Сброс прошёл рвано. И у нас появился второй человек, который помнит. — Он глубоко вдохнул. — А значит, хватит воевать вдвоём. Сегодня мы всё расскажем команде.

— Они не поверят.

— Поверят. — Симм мрачно усмехнулся. — У нас теперь есть то, чего не было все семнадцать циклов. Свидетель. И сломанное время в качестве вещественного доказательства.

Они шли к переговорной, и на полпути Элла спросила — не глядя на него, ровным голосом, каким спрашивают о неважном:

— Синхронизация была двусторонней. Я видела твои циклы. Значит, ты видел… моё.

— Лабораторию. Белые стены, калибровочный стенд. Высокого сухого человека, который говорил про дверь и ключ. — Симм помолчал. — И страх. Очень старый, очень глубоко зарытый. Я не разглядывал, Элла. Оно само пришло — за ту секунду.

— Страх, — повторила она. Остановилась. Посмотрела ему в лицо — и Симм понял, что сейчас услышит то, чего она не говорила никому. — Я скажу это один раз, и мы никогда не будем к этому возвращаться. Я ушла из проекта не потому, что его закрыли. Я подала рапорт за полгода до катастрофы. Потому что на последних калибровках операторы начали называть меня по имени — до того, как я входила в зал. Через нейроинтерфейс. С закрытыми глазами. И Малькольм сказал, что это «интересный побочный эффект». — Её пальцы сжались на локтях. — Я сбежала, Симм. Я видела, куда всё идёт, написала три докладные, а потом просто сбежала — а Мия Ройзман и ещё тридцать пять человек полетели. Вот мой страх. Не оно. Я.

— И поэтому ты здесь.

— И поэтому я здесь. — Она двинулась дальше, и голос снова стал рабочим. — Ладно. Команда. С чего начнём — с фокусов или сразу с грифа?

Переговорная «Аргуса» не была рассчитана на объявления о конце света — низкий потолок, вытертый стол, запах пережжённого кофе из раздатчика. Торн стоял у голограммы Скорланда-8, готовый начинать брифинг, когда Симм попросил слова.

— …и поэтому всё, что вы сейчас услышите, — закончил он через десять минут, — звучит как бред сумасшедшего. Я бы на вашем месте не поверил. Поэтому просто засеките время. Через сорок секунд Яра объявит коррекцию курса — ноль четыре по тангажу. Через две минуты у грузового шлюза сработает ложный датчик задымления, и Реймонд скажет: «Опять третий контур, я же говорил». Через четыре — с камбуза доложят о сбое раздатчика. Я могу продолжать до вечера. Я прожил этот день восемнадцать раз.

Тишина стояла такая, что было слышно, как в раздатчике остывает кофе.

— Сорок секунд, — сказал Луис и демонстративно поднял запястье с хронометром. — Ну-ну.

«Внимание экипажу. Плановая коррекция курса. Ноль четыре по тангажу».

Луис медленно опустил руку.

Дальше всё шло по секундомеру — датчик, реплика Реймонда слово в слово, камбуз, — и с каждым сбывшимся пунктом лица вокруг стола менялись: недоверие, растерянность, злость, страх. Симм знал эту лестницу наизусть. Он семнадцать циклов водил по ней людей поодиночке. Теперь вёл всех разом.

— Фокусы, — выдавил Луис, но уже без убеждённости. — Взломал систему оповещения, подговорил…

— Меня он тоже подговорил? — Элла вышла вперёд. — Моя очередь. Капитан, разрешите доступ к закрытому пакету миссии. Код допуска: Кейн, семь-ноль-два, гриф «Обсидиан».

Торн не пошевелился.

— Гриф «Обсидиан» не существует, — ровно сказал он. — Официально.

— Как и корабль, возле которого мы стоим. Официально. — Элла выдержала его взгляд. — Капитан, они имеют право знать, что их отправили не на утилизацию металлолома. Или это сделаю я, и тогда формулировки будут мои.

Несколько секунд длилась дуэль взглядов. Потом Торн, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Яра. Закрытый пакет на стол. Моя авторизация.

И вот тут, пока над столом разворачивались схемы проекта МНИМ, испытательные протоколы и приказ с водяными знаками, от которых у Реймонда вытянулось лицо, Симм поймал то, что искал все восемнадцать циклов и не знал, что ищет.

Торн не удивился.

Ни на секунду. Ни одним мускулом. Люди, которым показывают сломанное время и секретный проект богостроителей, удивляются — злятся, не верят, трут лицо руками, как Реймонд, или каменеют, как Тара. Капитан слушал рассказ о временной петле так, как слушают прогноз погоды: плохой, но ожидаемый.

— Вы не удивлены, капитан, — тихо сказал Симм, когда команда загудела над документами.

Торн повернул к нему тяжёлую голову. Хриплый смех-кашель на этот раз не прозвучал.

— Доживём до вечера, — сказал он, — спросишь ещё раз. — И, повысив голос: — Тихо! Всем тихо, братцы. Вопрос один: что делаем. Кейн, Симм — план.

План изложила Элла — сухо, по-военному: ядро ранено, но регенерирует; петля сделает новый сброс, как только восстановит когерентность, и тогда все воспоминания этого дня исчезнут у всех, кроме двоих; окно — до конца корабельных суток. Либо сегодня, либо навсегда.

— Уточнение по маршруту, — добавила она. — Вчера у нас был чит-код: закладка Малькольма, «Ариадна», пятнадцать минут честного корабля. Она одноразовая — сгорела при вчерашнем коллапсе, я проверила по остаточным логам. Сегодня чит-кодов нет. Сегодня мы идём через лабиринт по-честному — с резаками, зарядами и очень плохим настроением.

— И ещё, — добавил Симм. — Времени меньше, чем кажется. Петля больна, и её лихорадит. Вы это увидите. Не пугайтесь. Хотя нет, вру. Пугайтесь — просто продолжайте работать.

Коун, всё это время слушавший с открытым ртом, поднял руку, как в академии:

— Уточняющий вопрос. Правильно ли я понял, что в этих твоих восемнадцати сериях я каждый раз, — он загнул палец, — трогаю что не надо, — второй палец, — из-за меня всё начинается, — третий, — и в довершение я тебе должен ужин?

— В целом — да.

— Кошмар какой. — Коун откинулся на спинку. — Хоть в одной серии я вёл себя прилично?

— В одной ты спас мне жизнь, — сказал Симм. — Дважды. Об остальных сериях поговорим за ужином.

— Не увиливай, кто кому дол…

Договорить Коуну не дали.

— В смысле — увидите? — начал Луис. — Что значит…

Стакан с кофе в руке Реймонда соскользнул и завис.

Не упал — завис в десяти сантиметрах под ладонью, вместе с тремя янтарными каплями, вышедшими за край. Секунда. Другая. Весь стол смотрел на висящий стакан, и в переговорной было слышно, как у кого-то стучат зубы. Потом мир моргнул — и стакан снова стоял в руке Реймонда, полный, целый, и три капли послушно сидели внутри.

— Опять третий контур, — прошептал Реймонд с нервным смешком, глядя на свою руку. — Я же… говорил…

— Вот это, — сказал Симм в звенящей тишине, — было «заикание». Дальше будет хуже. Вопросы?

Вопрос оказался один, и задала его Тара. Медик поднялась — прямая, бледная, с лицом, на котором ничего не отражалось, и от этого «ничего» делалось не по себе.

— Скорланд-8, — сказала она. — Восемь. В документах — серия. Что случилось с остальными семью?

Элла помедлила.

— Уничтожены при испытаниях. Все. С экипажами.

— С экипажами, — повторила Тара без выражения. — Моя сестра служила на «тройке». Инженер-двигателист, лейтенант Аник Северин. Нам написали: авария реактора, тело не подлежит возврату. Мы поставили камень над пустым гробом. — Она обвела стол взглядом и села. — Я иду в штурмовую группу. Это не обсуждается.

Никто не рискнул обсуждать.

Подготовка заняла четыре часа, и все четыре часа день «заикался». Свет в коридорах мигал секундами из другого времени; Яра дважды объявила одну и ту же коррекцию курса подряд, а потом извинилась за сообщение, которого не делала; в оружейной Луис побожился, что укладывал левую перчатку в кофр трижды — она возвращалась на стеллаж. Люди работали сквозь это, стиснув зубы, и Симм, глядя на них, чувствовал незнакомое, почти забытое за восемнадцать жизней тепло: он больше не был один в сломанном дне.

В оружейной командовал Коун — и Симм, восемнадцать циклов знавший напарника балагуром и раздолбаем, впервые смотрел, как тот работает по основной специальности. Планшет с зарядной схемой Коун чертил сорок минут, высунув кончик языка, и на выходе получился документ, который не постыдился бы показать военный инженер: восемь точек закладки, расчёт направленного коллапса, резервная цепь детонации, тайминги.

— Ствол — это по сути растяжка на осевых опорах, — объяснял он, тыча пальцем в схему. — Жгуты работают как ванты. Рвём восемь несущих в правильном порядке — и вся конструкция складывается внутрь, на собственный узел. Оно само себя похоронит. Красиво, экономно, я гений.

— Откуда порядок знаешь? — спросил Луис.

— Симм рассказал, как оно вчера рушилось. — Коун пожал плечами. — Осталось помочь ему рухнуть так же, только навсегда. Считай, повторяем удачный дубль.

Реймонд весь этот час ходил по оружейной странно выпрямившись — и Симм не сразу понял, что изменилось: с инженера, первый раз за два года, сошла сутулость. У стеллажа он придержал Симма за локоть.

— Я ведь его почти расшифровал, — сказал он тихо. — Ещё до вылета. То сообщение. «Оно проснулось». Я три рапорта подал о нештатной сигнатуре объекта — три! Мне трижды ответили: «параноидальная интерпретация данных, рекомендована консультация психолога». — Реймонд поправил кофр на плече, и в голосе его не было торжества, только застарелая усталость. — Ты не представляешь, каково это: два года быть психом по документам — и один день правым.

— Представляю, — сказал Симм. — Умножь на восемнадцать.

Реймонд посмотрел на него. Хмыкнул. И впервые за два года их знакомства улыбнулся.

У шлюза его перехватил Торн — отвёл в сторону, к стеллажам с баллонами, подальше от общего канала.

— Держи. — Капитан вложил ему в ладонь плоский армейский пенал. Внутри, в гнезде, лежала одна-единственная синяя ампула. — НЗ мисс Кейн из закрытого пакета. Последняя. Твои три вчерашние, как я понял, сгорели вместе со вчера.

— Одна ампула — четыре часа частичной защиты, — автоматически сказал Симм. — Полная доза — три. Малькольм говорил, для контакта с ядром нужна полная.

— Значит, придумаешь, как обойтись третью. — Торн смотрел на него тяжело и спокойно. — Ты восемнадцать раз придумывал.

— Капитан. — Симм убрал пенал и не отвёл взгляда. — Последняя ампула хранилась не у Кейн. Такие вещи возят капитаны. В личном сейфе. Вы знали, что она может понадобиться. Ещё до вылета.

Пауза тянулась долго. Где-то в глубине «Аргуса» Яра в третий раз извинилась за несуществующее сообщение.

— Доживём до вечера, — повторил Торн. И добавил, уже шагнув прочь, не оборачиваясь, так тихо, что Симм едва разобрал: — Не мы первые к нему летим, сынок. Вот всё, что тебе сейчас надо знать.

Скорланд-8 встретил штурмовую группу тишиной — но это была другая тишина. Не сытая, выжидающая тишина прежних циклов; корабль молчал, как молчит раненое животное в норе, экономя силы. Символы на стенах горели вполнакала, лихорадочно подрагивая. Кое-где по коридорам тянулись трещины — не в металле, в самом воздухе: тонкие штрихи, за которыми не было ничего, и взгляд отскакивал от них, не умея смотреть в «ничего».

Перед самым проломом, уже в пустоте, Симм на секунду завис, оглядывая изувеченный борт. Восемнадцать раз он входил сюда — вором, жертвой, подопытным. Сегодня, впервые, он входил хозяином положения: с командой, с планом, с зарядами и с противником, у которого кончались силы. И именно сегодня, впервые, изувеченный корабль вызывал у него не ужас, а что-то похожее на жалость. «Новые рубежи, новые законы», — темнел на рваном куске обшивки мёртвый девиз.

— Знаешь, что я понял? — сказал рядом Коун, проследив его взгляд. — Девиз-то честный оказался. Рубежи — новые. Законы — новые. Просто писали его для людей, а достался он… — он неопределённо повёл резаком, — вот этому всему.

— Сегодня вернём по принадлежности, — сказал Симм. — Пошли.

И Пулл вошёл внутрь.

Сфера-наблюдатель, три недели державшаяся от разломов подальше, у самого пролома вдруг обогнала группу и поплыла впереди, забирая чуть выше голов. Индикатор записи горел ровным, немигающим огнём.

— Гляньте-ка, — хмыкнул Луис, пытаясь бодриться. — Железяка решила, что финал стоит записи.

— Или что теперь безопасно, — сказал Реймонд.

— Или, — очень тихо сказала Элла, глядя вслед сфере, — ей приказали убедиться, что мы закончим работу.

Шли тремя двойками: Симм с Эллой впереди, Коун с Тарой — среднее звено с зарядами, Луис с Реймондом замыкали, таща кофры с оружием. Торн остался на «Аргусе» — держать корабль на прыжковой готовности, и его хриплый голос в наушниках через каждые десять минут требовал сверку.

На третьей палубе трещины в воздухе пошли гуще. Тонкие штрихи «ничего» висели поперёк коридора на разной высоте, неподвижные, беззвучные, — и осколок в кармане Симма на них не реагировал вовсе, что пугало сильнее любого жара.

— Обходим по одному, — скомандовал Симм. — Между штрихами. Не касаться. Элла, что это вообще?

— Разрывы когерентности. Места, где день порвался при вчерашнем сбросе и не сросся. — Она вела лучом фонаря вдоль ближайшей трещины; свет доходил до штриха и просто заканчивался, без тени и отражения. — Внутри — ни времени, ни пространства. Ничего.

— А если коснуться? — не удержался Луис.

— Экспериментальных данных нет. И давайте без…

Договорить она не успела. Замыкавший Луис, пятясь с кофром между двумя штрихами, зацепился креплением за скобу трапа — его качнуло, повело плечом прямо на висящую поперёк трещину, и на общем канале разом закричали трое. Дотянулся один Реймонд: рванул напарника за кофр на себя, оба грохнулись на палубу — и штрих беззвучно прошёл в сантиметре над плечом Луиса.

Несколько секунд оба лежали, не шевелясь. Потом Луис, глядя в потолок, сообщил:

— Реймонд. Я беру назад всё, что говорил про твои рапорты. Все два года. Оптом.

— Принято, — сказал Реймонд, поднимаясь и деловито отряхиваясь. — В письменном виде. Три экземпляра.

Нервный смех, проехавшийся по общему каналу, был не по уставу — и был нужен, как кислород.

На четвёртой палубе, у развилки к первичной лаборатории, фонарь Симма выхватил из темноты табличку, которой он не видел ни в одном из восемнадцати циклов: аварийный план эвакуации, чудом уцелевший на переборке. Схема корабля в разрезе — и в самом низу, под реакторным, под первичной лабораторией, тянулся ещё один уровень, залитый на схеме ровным чёрным. Ни выходов, ни маркировки. Только строка мелким шрифтом: «Палуба 0. Доступ по протоколу "Обсидиан"».

— Элла. — Симм постучал пальцем по чёрному уровню. — Это что?

Она посмотрела. И впервые за восемнадцать циклов он услышал, как Элла Кейн лжёт:

— Не знаю. Идём, время.

Он не стал давить. Он просто отметил — в безразмерном архиве, на самой верхней полке: «Палуба 0. Она знает. Спросить. Если выживем».

Твари начались за развилкой.

Они больше не патрулировали и не берегли якоря — раненой петле стало не до бережности. Они бросались из боковых проходов, из вентиляции, из трещин в воздухе — рваные, недоделанные, будто их лепили в спешке из остатков материала; и штурмовая группа резала их плазмой, жгла и шла вперёд, шаг за шагом, двойка за двойкой. Тара стреляла со спокойствием хирурга. Луис — с руганью на трёх языках. Реймонд молчал и не мазал.

У инженерного шлюза их зажали в клещи — по три с каждого конца коридора, и на сорок секунд стало по-настоящему худо: Симм жёг налево, Элла направо, кофр с зарядами лежал между ними, как то единственное, что нельзя потерять. Из клещей их вытащила Тара — молча, деловито, экономными очередями по суставам, по тем самым неправильным суставам, которые она, единственная из всех, рассмотрела и просчитала.

— Медик называется, — выдохнул Коун, когда последняя тварь осела грудой мокрого перламутра. — Ты где так стрелять выучилась, красавица?

— Военно-полевая хирургия, — Тара перезарядила, не глядя. — Шесть лет. Чтобы резать — надо знать, где у цели что крепится. Анатомия у этих, конечно, фантазийная… — она носком ботинка указала на разваленный сустав, — но принцип держится. Всё, что ходит, можно уронить.

Между инженерной и шахтой маршрут Эллы делал странный крюк — три лишних коридора вместо прямого спуска. Причину они увидели на середине крюка: прямой спуск шёл через уровень, отрезанный гермозатвором в руку толщиной. По затвору, поверх заводской маркировки, шла трафаретная надпись: «НУЛЕВАЯ ПАЛУБА. ДОСТУП — КАТЕГОРИЯ АЛЬФА». И — Симм отметил это машинально, архивом, — единственная на всём корабле дверь без единого символа. Ни царапины. Оно, перекроившее здесь каждую переборку, эту дверь обходило.

— Что за ней? — не выдержал Реймонд.

— Не наш маршрут, — сказала Элла, не замедлив шага.

— Элла. Что. За ней.

— Не знаю. — Она всё-таки обернулась, и по её лицу Симм понял: не врёт. И от этого стало хуже. — У меня была категория «гамма», Реймонд. Я видела «нулевую» только в описи энергопотребления: уровень тянул треть реактора. В режиме ожидания. — Она отвернулась. — Заряды нам понадобятся ниже. Молись, чтобы эта дверь пережила сегодняшний день запертой.

— Женись на ней, Реймонд, — сказал Луис с чувством.

— Отставить разговорчики, — буркнул в наушниках Торн, но по хрипу было слышно: капитан отмечает — команда держится. Страх в них перегорал в злость, а злость — в работу. Симм знал эту алхимию по себе. На ней можно было доехать до самого ядра.

— Знаешь, что странно?! — проорал Коун сквозь визг резака, разваливая тварь, сунувшуюся из вентиляции. — Я всё утро думал — почему я тебе сразу поверил?! Ещё до фокусов с Ярой!

— И почему?!

— Приснилось что-то! — Коун полоснул ещё раз и отскочил. — Всю ночь! Зелёное! И вроде я тебе чего-то должен, а чего — не помню! Слушай, я тебе точно ничего не должен?!

— Ужин! — крикнул Симм, и у него перехватило горло. — Это я тебе должен, дубина! С меня ужин!

Сны. Коун помнил циклы снами. Может, все они помнили — телом, снами, тем этажом, куда петля не дотягивалась стирать. Симм вспомнил Тару: «Такое бывает у тех, кто очень долго где-то был». Люди оказались прочнее, чем думало оно. Эта мысль грела лучше брони.

Дверь первичной лаборатории висела на одной петле — с семнадцатого цикла её так и не починили. За ней стояло зарево.

Ствол регенерировал. Обгорелый, скособоченный, вполовину прежней высоты, он снова тянул жгуты к потолку — но теперь в его свете плавали чёрные хлопья, свечение шло толчками, с перебоями, и лица-плоды в жгутах больше не были безмятежными. Лица морщились. Лицам было больно. Оно латало свою коллекцию тем же материалом, из которого делало стражей, и материала не хватало.

— Час, — оценила Элла, побледнев. — Может, меньше. Потом узел стабилизируется, и оно сбросит день. Заряды — по опорным жгутам, схема у Коуна. Симм…

— Помню. — Он уже вскрывал пенал. Одна ампула. Треть дозы. Час защиты вместо четырёх, дырявый щит вместо глухого. — Девяносто секунд после инъекции, потом иду.

— Идём, — сказала Элла и стянула перчатку.

— Нет.

— Да. — Она взяла его за голое запястье, кожа к коже, и он почувствовал, как в точке контакта, глубоко под кожей, что-то отозвалось — тем же гулом, что и вчера, в коллапсе. — Эффект попутчика, помнишь? Мы синхронизированы. Два сознания на одной несущей — это не один якорь и не два. Это помеха, Симм. Неразрешимая для поля двойственность. Твоя треть дозы плюс я — вот твой недостающий щит. Малькольм подтвердил бы. — Уголок её рта дрогнул. — И не спорь с единственным в секторе специалистом по нейросопряжению.

Коун с Тарой уже расходились по залу, крепя заряды на опорные жгуты — по схеме, начерченной Коуном на планшете с дотошностью, которой Симм в нём не подозревал. Луис и Реймонд держали двери. Пулл висел под самым потолком, над стволом, и писал, писал, писал.

Симм смотрел на ствол — и понимал, что изменилось со вчера, кроме ожогов. Верхние жгуты были пусты. Лица-плоды, вчера висевшие десятками, исчезли — оно втянуло коллекцию вглубь, к самому узлу, пряча самое ценное в последнем кармане. Осталось одно, на нижней ветви, у самого основания: спокойное, разглаженное лицо Мии Ройзман. То ли оно не успело её убрать. То ли — Симм гнал эту мысль, и мысль не гналась — оставило на виду нарочно. Как заложника выставляют в окно.

А потом ствол заговорил.

Тихо, вкрадчиво, из ниоткуда и отовсюду — и не с Симмом. Со всеми сразу, и с каждым по имени.

«ТАРА. МЫ ЗНАЕМ, ГДЕ АНИК. ТРОЙКА НЕ ВСЯ СГОРЕЛА, ТАРА».

«ЛУИС. СЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ ДВЕ ТЫСЯЧИ ДОЛГА. МЫ УМЕЕМ ДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ ДОЛГОВ НЕ БЫЛО. И КРЕДИТОРОВ».

«РЕЙМОНД. МЫ ЧИТАЛИ ТВОИ РАПОРТЫ. МЫ — ЕДИНСТВЕННЫЕ, КТО ИХ ЧИТАЛ».

— Оно выучило вас, — процедил Симм в общий канал. — Оно читало каждого из вас восемнадцать циклов подряд — всех, кроме меня. Не отвечать. Что бы оно ни говорило — не отвечать, работать!

«СИММ», — сказало оно ему одному, и он не ответил тоже.

Первый заряд встал штатно. Второй. Третий.

На четвёртом ствол закричал.

Не звуком — светом: зарево полыхнуло, жгуты вздыбились, и из основания ствола, из гнезда, где вчера умирали стражи, плеснуло зелёным — единой волной, последним резервом, всем, что у него оставалось. Волна шла к ближайшему человеку.

Ближайшим был Коун.

— КОУН!!!

Он успел почти увернуться. Почти. Волна лизнула его правую руку — от кисти до локтя, сквозь перчатку, сквозь ткань, и Коун покатился по палубе, сбивая пламя, которого не было; а когда Тара подскочила к нему, все увидели: пальцы правой руки уже не гнулись, а разворачивались, суставы шли волной, под кожей от запястья вверх толкалось, прорастая, зелёное свечение.

— Плохо. — Тара распорола рукав одним движением. — Очень плохо. Оно в мягких тканях, идёт по лимфе к плечу. Минуты.

— Ингибитор! — Элла рванулась к ним. — У Симма ампула!..

— Тогда Симм не дойдёт до ядра, — сказала Тара ровно, — и через час нас всех сотрёт. Считайте, я озвучила.

Коун лежал на спине и смотрел, как по его руке, под кожей, поднимается чужой свет. Потом перевёл взгляд на Симма. И — Симм запомнит это навсегда, в самый прочный сектор архива, — ухмыльнулся. Криво, белыми губами, на все двадцать четыре.

— Эй, медицина, — сказал он Таре. — А выше локтя оно уже есть?

— Пока нет.

— Ну так чего ты ждёшь, красавица? — Коун стукнул левым кулаком по палубе. — Плазменный резак прижигает на ходу, я сам им три тонны металла раскроил. Рука за весь остальной комплект — да я в жизни выгоднее сделки не заключал! РЕЖЬ!

— Коун…

— Симм. — Он нашёл его взглядом, и ухмылка на секунду пропала, и из-под неё глянул тот, настоящий, смертельно испуганный и всё равно решивший Коун. — Иди ломай эту дрянь. И учти: теперь с тебя ужин и протез. Хороший протез, армейский, с вибрацией, девчонкам такие нра…

Договорить он не успел — Тара уже прижала инжектор полевой анестезии, и глаза Коуна поплыли. Последнее, что он сделал, проваливаясь в отключку, — показал Симму большой палец. Левой рукой.

— Отвернитесь, — сказала Тара и взяла резак.

Симм не отвернулся. Он вдавил в вену последнюю ампулу — треть щита, дырявый чернильный холод, — сжал горячую ладонь Эллы и пошёл к кричащему светом стволу, унося с собой запах палёного и звук, который резак делает, встречая кость.

Поле встретило их на пятом шаге.

Оно было слабее вчерашнего — и злее. Никакой бережности, никаких подарков: оно ударило сразу, в лоб, всей оставшейся массой внимания, и треть дозы прогнулась, как перегородка под тараном. Сквозь чернильный холод потекли голоса — но стоило полю нащупать его, как оно соскальзывало на Эллу; бросалось на Эллу — и проваливалось в Симма. Два сознания на одной несущей. Маятник, за который не ухватиться. Оно металось между ними с нарастающим, уже почти человеческим бешенством, и Симм сквозь стиснутые зубы улыбался: впервые за восемнадцать жизней ловушкой был он.

«ЯКОРЬ, — голос потерял бархат, в нём прорезался скрежет. — МЫ ДЕРЖАЛИ ТЕБЯ БЕРЕЖНО. МЫ ПОКАЖЕМ, КАК БЫВАЕТ ИНАЧЕ».

И оно показало. Остаток пути они шли сквозь всё, что оно наскребло по сусекам: сквозь хохот Коуна из тёмного коридора, сквозь голос матери Симма, зовущий обедать с интонацией на четверть тона фальшивой, сквозь шёпот «мы передадим мальчику на гее-семь». Оно било по архиву — но архив был бездонным, а боли в нём хранилось столько, что чужая уже не помещалась. Симм шёл. Элла держала. На последних метрах они уже не шли — продавливались, как сквозь смерзающийся бетон, и узел ядра пульсировал перед ними: латаный, кривобокий, смертный.

— Коун! — прохрипел Симм в общий канал, молясь, чтобы связь дожила. — Детонация!

В наушнике булькнуло, хрипнуло — и голос Тары ответил за подрывника:

— Принято. Схема ваша, кнопка моя. Десять секунд. Уходите.

— Не успеем отойти!

— Знаю, — сказала Тара. — За «тройку».

Мир взорвался.

Опорные жгуты лопнули разом, ствол сложился внутрь — и Симм с Эллой, не сговариваясь, сделали то единственное, на что оставались силы: шагнули в схлопывающийся узел. Вдвоём. Рука в руке. Неразрешимая двойственность — в самое сердце уравнения.

Деление на ноль. Дважды.

На этот раз не было ни видений, ни соблазнов, ни рыжих скал. Была только исполинская, рушащаяся архитектура чужого разума — и они падали сквозь неё, сквозь осыпающиеся ярусы коллекции: мимо тысяч лиц, мимо украденных голосов, мимо аккуратно разложенных человеческих привычек, поз, смешков, колыбельных. Всё это отрывалось, теряло связность, гасло. Где-то на самом дне, у последней опоры, оно попыталось удержаться — уцепиться за то единственное, что знало о людях наверняка.

Оно уцепилось за страх смерти.

И промахнулось. Потому что двое, летевшие сквозь него, восемнадцать раз умирали — и шли сюда не за жизнью. За освобождением. Своим — и тех, чьи лица висели в жгутах.

И лица уходили. Симм видел это в осыпающейся архитектуре — как отрываются от гаснущих ярусов украденные голоса и возвращаются в никуда; как расстёгиваются, один за другим, замки́ коллекции.

А у самого дна, под всеми ярусами, там, где оно хранило лучшее, — Симм услышал счёт. Мерный, стёртый, безнадёжный, как капель в пустом доме: «…цикл семнадцать… цикл семнадцать… цикл семнадцать…» Мужской голос, сорванный вечность назад. Первый якорь. Оливер Вайс, семь лет державший на себе этот дом — и оставленный под его руинами, потому что оно ничего не выбрасывает.

Рушащийся узел разжался — и счёт запнулся.

«…восемнадцать», — выговорил голос. Медленно. Недоверчиво. Как выговаривают слово на языке, который считали забытым.

И умолк. Свободно.

Последней, у самого дна, отделяется от рушащегося узла Мия Ройзман — не лицо-плод, а вся, целиком, какой была: усталая женщина в форме борт-инженера, с блокнотом в нагрудном кармане. Она не оглянулась на них. Она смотрела вперёд, туда, куда уходили остальные, и шагнула следом — легко, как сходят с последней ступени долгой лестницы.

Тридцать шесть человек экипажа Скорланда-8 покинули корабль. С опозданием на семь лет — но покинули.

«МЫ ВЕРНЁМСЯ, — сказало оно в последний раз: без ярости, без мольбы, с бесконечным терпением того, кто проиграл партию, но не матч. — В ДРУГОЕ ВРЕМЯ. В ДРУГОЕ МЕСТО. С ДРУГИМ ПРОВОДНИКОМ».

А потом узел лопнул, и время — настоящее, линейное, смертное человеческое время — хлынуло в пробоину, как вода в трюм.

Дальнейшее Симм помнил рвано, вспышками, даже его архив писал через кадр: руки Луиса и Реймонда, выдирающие их с Эллой из светового крошева; Тару с бесчувственным Коуном на плечах; бег по коридорам, которые больше не менялись — просто рушились, честно и окончательно, как рушится мёртвый металл; шлюз; пустоту; растущий в обзорном экране «Аргус».

Один кадр архив записал целиком, против воли хозяина, со всей своей проклятой безукоризненностью: последний коридор, десять метров до шлюза, и трещины в воздухе, которые больше не висели неподвижно. Они срастались. По всему кораблю, с тихим стеклянным звоном, «ничего» затягивалось «чем-то» — время, получившее свободу, латало себя само, стягивая края разрывов, как стягивает края раны живая ткань. Это было единственное по-настоящему красивое зрелище за восемнадцать жизней, и Симм, задыхаясь, волоча на плече кофр с трофейными данными Эллы, успел подумать: вот бы Пулл это снял. А потом увидел: Пулл снимал. Сфера пятилась к шлюзу последней, объективом внутрь корабля, и писала до самого конца.

И — Скорланд-8.

Крейсер догорал. Изнутри, палуба за палубой, по нему шли волны белого пламени, выжигая зелень; разломы, восемнадцать циклов зиявшие, как раны, вспыхивали и оплавлялись. Корабль, семь лет простоявший между «сейчас» и «нигде», умирал по-настоящему — и в самом конце, за миг до того, как реактор развалил его пополам, Симму почудилось, что исполинская туша вздохнула. С облегчением.

Вспышка была беззвучной, как всё в пустоте.

Обломки расходились медленным, торжественным веером, и на несколько секунд, пока не отработали фильтры экрана, каждый осколок горел собственным белым огнём — сотни огней в черноте, как поминальные свечи, выставленные кем-то очень аккуратным. Симм смотрел и ловил себя на дикой, неуместной мысли: он прощался. С кораблём, который восемнадцать раз его убивал. С коридорами, которые знал лучше родной колонии. С худшим местом во вселенной, которое семь лет было чьим-то домом — и три недели, страшно признаться, его собственным.

«Добро пожаловать домой, Симм», — сказала когда-то темнота.

«Прощай», — ответил он ей теперь. И темнота, впервые за восемнадцать жизней, промолчала.

На обзорной палубе «Аргуса» стояла вся команда. Молча. Потом Луис длинно, с чувством выругался на трёх языках — и это прозвучало уместнее любой эпитафии. Реймонд снял с пояса тюбик кофе, посмотрел на него и убрал обратно. Тара стояла ближе всех к стеклу, приложив к нему ладонь, и губы её шевелились — Симм отвернулся, не читая. Это было не для архива.

— Тихо, — вдруг сказала Элла. — В смысле… у меня внутри тихо. Шёпот. Его нет.

Симм прислушался к себе. Чернильный холод ингибитора выветрился ещё в шлюзе — и там, где восемнадцать жизней подряд, на самом дне слышимости, шевелился фон, теперь стояла тишина. Настоящая. Выздоравливающая.

Почти.

Он замер, вслушиваясь глубже, — и не нашёл. Ни эха, ни отзвука. Наверное, показалось. После восемнадцати циклов чему угодно будет мерещиться недосказанность.

— Симм. — В дверях обзорной стоял Торн. Постаревший за день лет на пять, с серым лицом — и с бутылкой настоящего, довоенного, капитанского виски в руке. — Медотсек доложил: твой напарник очнулся. Первое, что спросил, — где его протез и его ужин. Второе… — капитан помолчал, — второе, чем он поинтересовался: почём нынче на чёрном рынке списанные Пуллы. Говорит, у него теперь эксклюзивная запись на продажу.

— Узнаю Коуна, — сказал Симм, и что-то в его груди, стянутое восемнадцать жизней назад, начало, скрипя, отпускать. — Капитан. Один вопрос до тоста. Утром вы сказали: «доживём до вечера — спросишь». Вечер наступил. Мы дожили.

— Дожили, — согласился Торн. Хриплый смех-кашель на этот раз прозвучал — короткий и совсем невесёлый. — Потому и говорю: вечер — наш, а разговор — за столом. Такое, сынок, на ходу не рассказывают. Такое рассказывают сидя. И выпив.

— Идёмте, мисс Кейн, Симм. — Торн качнул бутылкой. — Вся команда, медотсек. Есть тост. И есть разговор — про палубу ноль, про «не мы первые» и про то, что вы оба теперь знаете лишнего. — Он глянул на Симма тяжело и почти виновато. — Доложить наверх я обязан завтра. Но вечер — наш.

В медотсеке было тесно, светло и шумно — впервые за три недели по-хорошему шумно. Коун полусидел на койке, бледный до синевы, замотанный по плечо, обколотый Тарой до состояния лёгкой философии, — и держал аудиторию.

— …и я ему говорю: режь, красавица, рука за весь остальной комплект — сделка века! — Он повёл забинтованной культёй, как жезлом. — Между прочим, попрошу отметить: единственный в отряде совершил осознанную выгодную сделку с мирозданием. Луис, учись. Ты за свои семьсот тысяч и пальца не выторговал.

— Откуда ты знаешь про… — Луис поперхнулся.

— Оно сказало. Громко. На весь корабль, — невозмутимо сообщил Коун. — У меня к мирозданию вообще меньше секретов, чем у некоторых.

Торн разлил на всех — по два пальца, в лабораторные мензурки, потому что других ёмкостей в медотсеке не нашлось. Поднял свою. Обвёл взглядом команду: перебинтованного Коуна, серую от усталости Тару, Луиса с Реймондом, вставших, не сговариваясь, плечом к плечу, Эллу, Симма.

— За экипаж Скорланда-восемь, — сказал капитан. — Тридцать шесть человек. Они продержались двести тридцать четыре цикла и оставили нам всё, чтобы мы закончили. Мы закончили. — Он помолчал. — И за тех, кто вернулся. Всех. В каком угодно виде.

— В каком угодно виде, — повторил Коун и отсалютовал мензуркой, зажатой в левой руке.

Пили молча. Виски был настоящий — обжигающий, честный, из того мира, где время шло в одну сторону.

Они уходили с обзорной последними — Симм и Элла, поднявшиеся напоследок взглянуть на обломки. У самой двери он оглянулся.

Там, где полчаса назад догорал Скорланд-8, теперь висело облако остывающих обломков — и на его фоне, за стеклом, в метре от обшивки, парил Пулл. Сфера смотрела не на обломки.

Сфера смотрела внутрь, на Симма. И индикатор записи мигал — ровно, размеренно, в ритме, который он узнал бы из тысячи.

Раз-два. Раз-два. Раз-два.

Как сердце.

ЧАСТЬ II: ИСТОКИ

Симм не спал.

Лазарет «Аргуса» дышал ровно: попискивали мониторы над койкой Коуна, шелестела вентиляция, где-то за переборкой отстукивал шаги ночной вахтенный. Обычные звуки обычного корабля, летящего сквозь обычное, линейное, несломанное время. Три часа назад Симм узнал, что от таких звуков можно пьянеть.

А потом, на границе сна, его накрыло.

Это не было сном — сны он знал, у снов мягкие края. Это было вскрытием архива. Где-то глубоко, в фундаменте его безразмерной памяти, беззвучно лопнула перегородка, о существовании которой он не подозревал, — и из-за неё хлынуло: запах горелой изоляции и дешёвого антисептика; ржавый гул старой гравитационной установки; девичий голос, зовущий его именем, которым его не называли семь лет. Целый год его жизни — год, который он помнил смутным пятном «после академии, до вербовки», — вдруг обрёл резкость, как обретает резкость снимок под рукой проявщика.

Симм сел на койке, задыхаясь.

Он всегда гордился тем, что помнит всё. Прозвище «архив», таблицы случайных чисел, каждая обида, каждое лицо. Ему и в голову не приходило спросить себя: почему человек, который помнит всё, помнит свои восемнадцать лет — смутным пятном?

«Ты всегда был одним из нас, — прошелестело из глубины вскрытого архива голосом мёртвого корабля. — С самого начала».

Оно не врало. Вот что было хуже всего. Оно вообще ни разу ему не соврало.

Симм опустил босые ноги на холодный пол, упёрся локтями в колени — и позволил памяти течь. Блок, который держали на его разуме семь лет, рухнул вместе с МНИМом. Кто-то очень постарался, чтобы он забыл станцию «Ломар-4».

Теперь он вспомнит её всю.

Глава 7: ЛОМАР-4

Ему было восемнадцать, и он был уверен, что хуже места во вселенной не существует.

Станция «Ломар-4» висела на окраине системы Арктура — там, где рыжий свет умирающего гиганта уже не грел, а только подкрашивал ржавчину на обшивке в тон. Официально станция числилась «транзитно-техническим узлом четвёртой категории». Неофициально это означало: склад, заправка, три причала, сорок лет без капитального ремонта и двести шестнадцать душ населения, из которых сто девяносто мечтали отсюда убраться, а остальные уже ни о чём не мечтали.

Симеон Вар'Хагги, младший техник службы жизнеобеспечения, восьми месяцев от роду в должности, лежал на спине в вентиляционном коробе технической палубы и держал на вытянутых руках блок кондиционирования весом с самого себя.

Восемь месяцев назад всё выглядело иначе. Восемь месяцев назад он стоял в актовом зале Колониальной технической академии с дипломом в руке и смотрел на распределительный экран, где против его фамилии значилось: «Ломар-4, узел 4 кат., ЖО». Однокурсники сочувственно хлопали его по плечу. Симеон улыбался. Он вырос на колонии среди рыжих скал, где самым большим событием года был визит грузовика с рассадой, — и любая станция, любой узел, любая ржавая бочка на орбите чего угодно означали одно: космос. Настоящий. Тот, о котором он читал ночами под одеялом — про «Покорителей», про дальние сектора, про людей, которые уходят за кромку изведанного.

Мать провожала его с лица, которое он запомнил до последней морщинки — он всё запоминал до последней морщинки, — и сказала: «Только не лезь туда, куда не просят, Сима. Ты вечно лезешь туда, куда не просят».

Восемь месяцев он честно не лез.

— Держишь? — глухо донеслось сверху.

— Держу, — просипел Симеон.

— Точно держишь?

— Майра. Я держу. Я буду держать. Я умру здесь, держа. На моей могиле напишут: «Он держал».

— На твоей могиле напишут: «Не прошёл испытательный срок», — в люке короба появилась голова Майры Кенсингтон: тёмная чёлка, прищур и то особенное выражение, с которым она смотрела на всё во вселенной — как на прибор с сомнительной калибровкой. — Крепёж сорван. Кто-то до тебя вешал блок на честном слове и синей ленте.

— И этот кто-то теперь старший техник.

— И этот кто-то теперь старший техник, — согласилась Майра. — Учись, Вар'Хагги. Карьера делается не руками, а умением вовремя передать блок тому, кто ещё верит в инструкции.

Она свесилась в короб, в четыре точных движения перекинула страховочный ремень, и блок, обретя опору, перестал давить Симеону на грудь. Симеон выполз из-под него, сел и некоторое время просто дышал.

Майра Кенсингтон была навигатором. На станции, от которой до ближайшего маршрута было как до Земли пешком, навигатор — должность почти декоративная: она вела диспетчерскую проводку редких транспортов, сверяла буи и откровенно скучала. Скучала она деятельно: за восемь месяцев Симеон успел узнать, что скучающая Майра — это стихийное бедствие с универсальным пропуском.

Пропуск был отдельной песней. Навигаторская лицензия давала ей допуск категории «бета» почти во все сектора — наследие времён, когда «Ломар-4» ещё был узлом, а не кладбищем. Никто не удосужился урезать старые допуски. Майра никого не торопила с этим удосуживанием.

— Слышал новость? — Она уселась на край короба, болтая ногами. — Ночью пришёл борт. Вне графика.

— У нас не бывает бортов вне графика. У нас и по графику-то…

— Вот именно. — Глаза у неё загорелись знакомым скучающим огнём. — Военный транспорт, без маркировки в открытом реестре. Встал на третий причал — на тот, который «на ремонте» уже полгода. Разгружались ночью, своими силами, наших докеров не позвали. И знаешь, что самое интересное? В диспетчерскую проводку его не вносили. Меня — навигатора! — попросили «не фиксировать транзит». Вежливо так. Хейли лично.

— Может, секретные армейские консервы, — Симеон стянул перчатки. — Или инспекция. Или…

— Или на нашей помойке кто-то прячет то, что нельзя провозить через нормальные узлы, — закончила Майра. — Симеон. Восемь месяцев ты чинишь эту станцию. Скажи мне как техник: тебе в ней ничего не кажется странным?

Симеон хотел отшутиться — и не стал.

Потому что кое-что казалось. Он никому об этом не говорил, но у него была память — та самая, из-за которой в академии его звали «архивом» и таскали на спор пересказывать страницы регламентов. Он помнил каждую схему станции, которую видел. И схемы не сходились с станцией. По документам «Ломар-4» потреблял энергию как транзитный узел четвёртой категории. По факту — старая гравитационная установка гудела с надрывом, реактор ходил на семидесяти процентах вместо положенных сорока, и почти треть мощности утекала куда-то в сектор D. В сектор, который на всех схемах значился как «законсервированные склады. Обесточено».

— Кажется, — сказал он. — Но я туда не полезу.

— Конечно, не полезешь, — легко согласилась Майра. И улыбнулась так, что Симеону немедленно захотелось проверить, всё ли у него в порядке со страховкой.

Авария случилась через два дня, под конец смены, — и случилась, как положено приличной аварии, в самом неудобном месте.

Эти два дня Симеон, следуя материнскому завету, никуда не лез — и даже почти в это верил. Он чинил раздатчик в столовой, где кормили серой кашей, к которой он относился со снисхождением человека, выросшего на колониальном пайке; выслушивал за обедом старшего техника Кормака — тот занимал разговорами всех, до кого мог дотянуться, лишь бы не дотягиваться до работы. Кормак был мужчина монументальной лени: он носил планшет, как носят орден, горизонтально на животе, и знал о станции всё, кроме расположения собственных обязанностей.

— Учись, звёздочка, — вещал он, наблюдая, как Симеон перебирает раздатчик. — Молодость думает руками, зрелость — головой, а мудрость, — он похлопал по планшету, — документооборотом. Кто держит журналы, тот держит станцию.

Симеон кивал и запоминал. Он всё запоминал — в том числе и то, как в первый его рабочий день на планшете Кормака мелькнула схема станции, которой не существовало в открытом доступе: с лишним контуром под сектором D. Кормак свернул её быстро. Но «быстро» и «достаточно быстро» — разные вещи, когда напротив сидит человек, у которого не бывает «мельком».

— Вар'Хагги! — Голос старшего техника Кормака в наушнике был бодрым, как побудка. — Просыпаемся, звёздочка. Сбой энергораспределения на кольце D-семь. Магистраль искрит, автоматика отсекла два жилых сектора от отопления. Дуй туда, пока народ не начал жечь мебель.

— Кольцо D? — Симеон уже собирал кофр. — Это же граница законсервированной зоны. Туда нужен допуск…

— Уже выписан, лежит у поста. Разовый, на четыре часа. — Пауза, и голос Кормака стал душевным: — Справишься сам, а? Все заняты, а ты у нас парень с руками. Сделаешь — замолвлю словечко насчёт постоянной ставки.

Позже — семь лет спустя, на койке лазарета — Симм прокрутит этот разговор десяток раз и услышит в нём всё: и слишком готовый допуск, и слишком щедрое «словечко», и то, как гладко самый ленивый человек станции организовал внеплановые работы за девяносто секунд. Проверка. Его вели, как ведут щенка мимо мясной лавки — посмотреть, дёрнется ли.

Восемнадцатилетний Симеон услышал только «постоянная ставка» — и побежал.

Кольцо D-семь встретило его холодом и темнотой. Аварийные плафоны горели через два на третий, дыхание оседало паром, и звук собственных шагов уходил в перспективу коридора, как в колодец. Магистраль он нашёл по запаху — горелая изоляция, знакомая, почти родная вонь, — и следующие два часа работал не разгибаясь: перекинуть нагрузку, вырезать оплавленный узел, поставить времянку, прозвонить.

На прозвонке всё и кончилось.

Тестер показывал ерунду. По схеме за отсечным клапаном была глухая ветка — тупик, законсервированный склад, ноль потребления. Тестер показывал на этой ветке нагрузку. Хорошую, стабильную, промышленную нагрузку — как от небольшого завода. Или от медицинского комплекса. Симеон перепроверил трижды. Сбросил калибровку. Прозвонил от другой точки.

Треть мощности станции уходила в «обесточенный» сектор — и уходила, судя по окислению контактов, не первый год.

Он стоял в холодном коридоре, смотрел на цифры, и память — проклятая, безотказная — услужливо разворачивала перед ним схему станции: вот кольцо D, вот законсервированные склады, а вот за ними, ниже, отдельным контуром — техническая выработка старого дока, которой вообще не было на гражданских схемах. Он видел её один раз, мельком, на аварийном планшете Кормака, восемь месяцев назад, в первый рабочий день. Кормак тогда быстро свернул экран.

Один раз — но у Симеона не бывало «мельком».

О находке он доложил честно — Кормаку, по инструкции, слово в слово: нагрузка на законсервированной ветке, рекомендую инспекцию.

— А, это, — старший техник даже не оторвался от планшета. — Известная история. Дежурный контур старых складов, обогрев против промерзания. Документация потерялась при передаче станции, руки не доходят оформить. Не бери в голову, звёздочка. Времянку поставил? Молодец. Свободен.

Ответ был гладкий. Быстрый. Готовый.

Слишком готовый — Кормак, который на любой вопрос отвечал «загляни в регламент, не мешай отдыхать», выдал справку без единой запинки, как читал с листа.

А наутро Симеона вызвал начальник станции.

Кабинет Хейли был единственным тёплым местом на «Ломаре-4» — в прямом и переносном смысле: настоящий ковёр, настоящий чай, настоящая улыбка. Хейли был из тех начальников, что помнят дни рождения подчинённых и никогда не повышают голос, и за восемь месяцев Симеон ни разу не видел, чтобы кто-то вышел из этого кабинета довольным.

— Симеон, Симеон. — Хейли лично разлил чай. — Наслышан, наслышан. Кормак хвалит: говорит, редкие руки. Как тебе у нас? Обживаешься?

— Стараюсь, господин Хейли.

— И правильно. Перспективный молодой специалист — это то, что нашей станции нужно. — Хейли отпил, посмотрел поверх чашки. Глаза у него были внимательные и совершенно не улыбались — улыбка кончалась на скулах, как отрезанная. — Слышал, ты вчера отлично сработал на кольце D. И проявил похвальную дотошность. Знаешь, что я больше всего ценю в технике, Симеон?

— Аккуратность?

— Понимание границ системы. — Хейли поставил чашку. — Хороший техник чинит то, что ему поручено. Отличный техник понимает, что за пределами его контура есть другие контуры — со своими техниками, своими допусками и своими начальниками. И не создаёт им работу. Ты ведь отличный техник?

В кабинете было тепло, чай был настоящий, и Симеону вдруг очень отчётливо, кожей, захотелось оказаться где-нибудь в холодном коридоре кольца D. Он ощутил себя цифрой на тестере, которую перепроверяют: сбросили калибровку, прозванивают от другой точки.

— Так точно, — сказал он. — Отличный.

— Вот и славно. — Улыбка Хейли поднялась до глаз и не дотянула. — Постоянная ставка — вопрос почти решённый. Не споткнись на финише, Симеон.

Ночью он рассказал всё Майре.

Они сидели в обзорном фонаре четвёртого яруса — единственном месте станции, где Майра признавала возможным разговаривать о важном: снизу гудела гравитационная установка, глуша любые жучки, а сверху, сквозь исцарапанный колпак, висел Арктур — распухший, рыжий, старый, заливающий помещение светом остывающего костра.

Майра выслушала не перебивая. Потом сказала:

— Заводская нагрузка на мёртвой ветке. Ночной борт без проводки. Кормак со справкой наизусть. И Хейли с чаем. — Она загнула четыре пальца и посмотрела на них с отвращением. — Симеон. Нас только что вежливо попросили ослепнуть. Обоих.

— Меня. Тебя-то никто…

— Меня попросили первой, — отрезала Майра. — «Не фиксировать транзит», помнишь? — Она развернулась к нему всем корпусом. — Теперь слушай, что нашла я. Пока ты пил чай у Хейли, я подняла диспетчерский журнал. Не текущий — архивный, за прошлые годы; в него никто не заглядывает, а допуск у меня есть. Так вот: борта без проводки приходят на «Ломар» не первый раз. Раз в два-три месяца, всегда ночью, всегда на третий причал. А первый такой — слушай внимательно — встал сюда чуть больше года назад. Военный борт «Харон-приписки». Разгрузка силами экипажа, категория груза — «медицинское оборудование, спецрежим». И с той же недели, Симеон, — она ткнула пальцем вниз, в палубу, — по твоей мёртвой ветке пошла нагрузка. Я сверила даты по журналу энергослужбы. День в день.

Симеон почувствовал, как в затылке становится холодно — так у него бывало перед экзаменами и в тот раз, когда он чуть не сорвался в шахту лифта: тело понимало раньше головы.

— Что-то привезли, — медленно сказал он. — Год назад. Что-то, что жрёт треть станции. И до сих пор кормят.

— И охраняют, — кивнула Майра. — Вопрос на постоянную ставку: что нужно хранить на ржавой помойке в заднице системы Арктура, чтобы его никто и никогда не нашёл?

— То, что нельзя хранить там, где ищут.

Они помолчали. Арктур заливал фонарь рыжим. Внизу ровно, с надрывом, гудела гравитационная установка — теперь Симеон знал, на кого она надрывается.

— Мы полезем туда, да? — спросил он обречённо.

— Мы полезем туда, — подтвердила Майра. — Потому что вторая опция — жить дальше, зная, что под ногами что-то лежит, и не знать что. Я так не умею. Я от этого стану невыносимой. — Она подняла бровь: — Невыносимее.

— А если поймают? Хейли меня предупредил. Прямым текстом.

— Если поймают — я заблудилась, а ты меня искал. У меня допуск «бета» и репутация человека, который лазит везде от скуки: я её восемь месяцев прилежно зарабатывала. — Майра встала, отряхнула колени и посмотрела на него сверху вниз — рыжий свет очертил её силуэт по контуру, как аварийная разметка. — Собирайся, архив. Пойдём выяснять, кого кормит наша станция.

Шли через технические туннели — маршрутом, который Симеон собрал в голове из трёх схем и одного мельком виденного планшета. Ночная станция звучала иначе, чем дневная: реже — шаги, глубже — гул; в туннелях перекликались, остывая, трубы, и дважды приходилось пережидать, вжавшись в ниши, обходы дежурных дронов — медленных, полуслепых от старости, но исправно пишущих всё в журнал.

На развязке у третьего причала пришлось лечь. В смотровую щель вентиляционной решётки был виден кусок причальной палубы — и на нём, у трапа безымянного военного борта, стояли двое. Не станционная охрана в мятых куртках: ровные, в глухой тёмной броне без знаков различия, с оружием, которое Симеон видел только на картинках. Стояли они так, как не умеет стоять скучающий человек, — неподвижно и всем телом сразу.

— Медицинское оборудование, значит, — одними губами сказала Майра. — Спецрежим.

Мимо решётки, в полуметре от их лиц, неторопливо прожужжал дрон — не станционная развалина, а гладкий, новый, военный. Симеон перестал дышать и начал считать про себя — раз, два, три, — старый детский способ не пошевелиться; на счёте одиннадцать жужжание ушло за поворот.

— Новая привычка? — шепнула Майра, когда они отползли. — Считать?

— Старая, — сказал Симеон. — Работает же.

За отсечным клапаном кольца D, там, где по схеме начинался тупик, тупика не было.

Была дверь.

Старая грузовая гермодверь, переваренная и усиленная свежим металлом — сварные швы ещё не успели потемнеть в местной сырости. Поверх заводской маркировки шёл трафарет, синий по серому, армейский, лаконичный: «ТЕХНИЧЕСКАЯ ЗОНА D-0. ДОСТУП — КАТЕГОРИЯ АЛЬФА». И считыватель — не станционная рухлядь, а новенький военный терминал с биометрией.

— Альфа, — Майра присвистнула шёпотом. — На нашей помойке. У Хейли — и то бета.

— Значит, всё. — Симеон ощутил постыдное облегчение. — Твоя карта тут не…

Майра уже сидела на корточках у терминала, вскрыв юбку кожуха двумя движениями мультитула.

— Военный терминал на гражданской проводке, — промурлыкала она, подсвечивая фонариком-карандашом. — А проводку, звёздочка, тянул кто? Наши. По нашим стандартам. Со стандартным техническим шунтом для обслуживания, который положено пломбировать… — щёлкнуло, — …и который никто никогда не пломбирует.

— Ты не навигатор, — сказал Симеон с чувством. — Ты уголовное дело с чёлкой.

— Комплименты потом.

Дверь ушла в стену — тяжело, беззвучно, на хорошо смазанных направляющих. Изнутри дохнуло воздухом, которого на «Ломаре-4» не было нигде: чистым, стерильным, холодным, с острой ноткой медицинского озона.

За дверью горел свет.

Старая техническая выработка дока была перестроена целиком: белые сборные панели поверх ржавых стен, кабельные трассы в аккуратных лотках, ряды приборных стоек с ровными зелёными огнями. Ни души. Только на дальней стене лениво вращалась проекция — логотип, от которого у Симеона что-то дрогнуло в памяти, будто он уже видел его: спираль, вписанная в треугольник.

— Лаборатория, — выдохнула Майра. — Действующая. На двести душ населения — и никто ни сном ни духом…

Они шли между стоек, не касаясь ничего, — даже Майра присмирела и держала руки в карманах. Терминалы работали в дежурном режиме; на одном экране медленно ползли столбцы телеметрии с пометкой «ОБЪЕКТ: НОРМА». На стене за стойками висела оперативная карта — сектор Эпсилон крупным планом, с сеткой поисковых квадратов; правый край карты уходил в заштрихованное поле без единой отметки, и поверх штриховки шла лаконичная подпись: «Т. З. — данные отсутствуют». Симеон машинально сфотографировал карту памятью — всю, до последнего квадрата, — ещё не зная, что через семь лет будет разворачивать её перед внутренним взором десятки раз.

А под картой, на пробковой доске — трогательно старомодной среди военной электроники, — были приколоты распечатки. Симеон пробежал верхнюю и пожалел об этом немедленно и навсегда:

«Субъект A3 — нейродегенерация после 14 циклов. Терминально.

Субъект A5 — распад личностной матрицы, 9 циклов. Терминально.

Субъект A6 — стабилен 22 цикла. Прогрессирующие структурные изменения. Переведён в протокол S».

— Циклов чего? — прошептала Майра, читавшая через его плечо.

— Не знаю. — Симеон отвёл взгляд от доски. — И слово «переведён» мне нравится ещё меньше, чем «терминально».

У стены выстроился медицинский стеллаж: боксы с препаратами за стеклом, и в крайнем, в амортизирующих гнёздах, — ампулы глубокого синего цвета, ближе к чернилам, чем к лекарству. Маркировка: «ИПТС-7».

— Ингибиторы чего-то там, — Майра наклонилась к этикетке. — «Пространственно-временной синхронизации». Что вообще нужно синхронизировать со временем, кроме будильника?

Она оглянулась на Симеона — и, не дождавшись ответа, спокойно, по-хозяйски откинула стеклянную крышку, вынула из гнёзд три ампулы и убрала во внутренний карман.

— Майра!

— Что — «Майра»? Здесь их четыре дюжины, недостачу спишут на транспортировку. А у нас, — она похлопала по карману, — будет вещественное доказательство, если решим, что миру пора об этом узнать. Или обменный фонд, если решим, что миру знать рано, а нам пора отсюда улетать. На всякий случай, звёздочка. Всё в жизни надо делать на всякий случай.

Центральный терминал зала спал под заставкой той же спирали. Симеон тронул сенсор — просто чтобы посмотреть, запросит ли система код, — и экран ожил без всякого кода: кто-то работал здесь вечером и не вышел из сессии. По экрану развернулся журнал — служебный, полуоткрытый, с шапкой, от которой у Симеона высохло во рту:

«ПРОЕКТ „СКОРЛАНД“. ОБЪЕКТ СОПРОВОЖДЕНИЯ. СВОДКА».

Он начал читать — быстро, жадно, фотографируя память страницами, как учили не в академии, как умел от рождения:

«…корабль серии обнаружен дрейфующим в секторе Эпсилон через три года после исчезновения… спасательная экспедиция на борту военного транспорта „Харон“ проведена под руководством научного координатора проекта… по итогам применён аварийный протокол Т-9 (код 7734-МНИМ-АВАРИЯ), объект-носитель ликвидирован… потерь среди личного состава экспедиции: 2… у одного из участников по возвращении зафиксированы прогрессирующие постконтактные изменения… решением комиссии носитель изменений переведён в статус ОБЪЕКТА, законсервирован и размещён на изолированном узле хранения (текущее местоположение)… содержание — стазис-протокол, энергопотребление по спецконтуру… страховочный интерес: объект — единственный доступный источник данных о природе изменений…»

— Симеон, — очень тихо сказала Майра. — Переведи с канцелярского.

— Был корабль. Секретный. Он пропал, потом нашёлся, и на него ходила экспедиция. — Собственный голос доносился до Симеона как сквозь вату. — Что-то там пошло так плохо, что корабль взорвали специальным протоколом. А один из экспедиции… привёз это с собой. В себе. И его… — он сглотнул, — его не вылечили, Майра. Его законсервировали. И спрятали. Здесь. У нас под ногами. Год назад, тем самым бортом. Это его кормит наша станция. Это его охраняет Хейли.

Тишина в лаборатории стояла лабораторная — стерильная, без единой честной станционной нотки. И в этой тишине оба одновременно повернули головы туда, куда с самого начала старались не смотреть.

В торце зала, за приборными стойками, была ещё одна дверь. Не грузовая — шлюзовая, двойная, с тамбуром и смотровым окном, забранным изнутри шторкой. Над дверью ровно горел синий плафон. А на самой двери, под окном, шёл всё тот же армейский трафарет — три короткие строки:

«ОБЪЕКТ S-17.

СТРОГО СЕКРЕТНО.

БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ 4-Й КАТЕГОРИИ».

Симеон стоял и смотрел на дверь, и память — безотказная, проклятая — уже подсовывала ему цифры с тестера: стабильная промышленная нагрузка. Как от небольшого завода.

Или от одного очень сложного холодильника.

— Мы же не будем открывать, — прошептала Майра. Впервые за восемь месяцев в её голосе не было ни скуки, ни азарта.

Симеон не ответил.

Потому что за дверью, глухо, сквозь шлюз и стазис, — размеренно, как метроном, как счёт, — что-то стукнуло.

Раз.

И ещё раз.

Глава 8: ОБЪЕКТ S-17

Стук повторился.

Раз. И ещё раз. Размеренно, глухо, сквозь двойной шлюз и стены, рассчитанные на то, чтобы не выпускать наружу вообще ничего, — и оттого каждый удар казался невозможным вдвойне. Так стучит вода в остывающей трубе. Так стучит сердце в стетоскопе.

Так стучат изнутри.

— Уходим, — прошептала Майра. — Симеон. Слышишь меня? Мы уходим. Прямо сейчас.

— Да, — сказал Симеон. И сделал шаг вперёд.

Он и сам не смог бы объяснить зачем. Позже — семь лет спустя, на койке лазарета — взрослый Симм разберёт эту секунду по кадрам и опознает в ней то, что опознавать было страшнее всего: его не тянуло к двери. Его — звали. Разница тонкая, как трещина в воздухе, и такая же непроходимая.

— Симеон! — яростный шёпот Майры хлестнул по затылку. — Ты куда?!

— Только посмотрю журнал. — Собственный голос звучал спокойно, и это спокойствие ему не принадлежало. — Мы уже здесь. Мы уже виноваты во всём, в чём можно. Так хоть узнаем — в чём именно.

Рядом со шлюзовой дверью, под синим плафоном, стоял медицинский терминал — не спящий, как остальные: рабочий, с бегущими лентами телеметрии. Пульс стазис-поля. Температура капсулы. Нейроактивность объекта — ровная линия с редкими, раз в несколько минут, одиночными пиками.

Стук за дверью ударил снова — и на ленте нейроактивности, синхронно, подскочил пик.

— Оно… — Майра сглотнула. — Оно стучит не телом. Оно стучит мозгом. Как это вообще…

Симеон не ответил. Он смотрел на шапку объектного журнала — на строку, ради которой, как выяснилось через семь лет, стоило пройти весь этот путь:

«ОБЪЕКТ S-17. Статус: стазис-протокол, уровень 4. Происхождение: участник спасательной экспедиции (борт „Харон“). До перевода в статус объекта: МАЛЬКОЛЬМ А., научный координатор проекта „Скорланд“».

Малькольм.

Восемнадцатилетнему Симеону это имя не говорило ничего — фамилия как фамилия, одна из тысяч. Он сфотографировал её памятью вместе со всей страницей и скользнул дальше, к графикам.

Взрослый Симм, разворачивая эту страницу в лазарете «Аргуса», семь лет спустя, сидел над ней четверть часа не дыша. Человек, чья голограмма вела их к ядру. Человек, сказавший «не верь мне». Создатель МНИМа. Всё это время — все восемнадцать циклов — его настоящее тело лежало в полутора километрах под койкой юного Симеона, в капсуле, на ржавой станции у рыжей звезды. И стучало.

— Журнал наблюдений, — Майра, сдавшись, встала рядом и начала читать через плечо. — Смотри, тут динамика за год… Нейроактивность — по нарастающей. Месяц назад — один пик в сутки. Неделю назад — один в час. Сегодня… — она провела пальцем по ленте и убрала руку, не досчитав. — Симеон. Оно просыпается. Медленно, но просыпается, и они это видят, вот пометки дежурного: «динамика доложена». Они кормят его током, держат в холоде, пишут графики — и оно всё равно просыпается.

И тут ожил интерком.

Никто его не трогал — Симеон готов был поклясться, обе их пары рук были на виду. Панель внутренней связи тамбура, обычная серая коробка для переговоров с изолятором, щёлкнула сама, зашуршала статикой — и сквозь статику, с той стороны, из-за двойного шлюза, донёсся голос.

Человеческий. Мужской. Стёртый до основы, как монета, десятилетие пролежавшая в кармане, — но человеческий.

— …сто… — выговорил голос. Пауза, длинная, с усилием, будто каждое слово поднимали лебёдкой с большой глубины. — …и семнадцать…

Майра вцепилась Симеону в рукав. Он не заметил.

— …сто и семнадцать… — повторил голос. И вдруг — быстрее, слитнее, почти внятно: — Оно считает. Слышишь. Оно всегда считает. Не верь… тишине. Тишина — это когда оно досчитало.

— Кто вы? — шёпотом спросил Симеон, наклонившись к панели, раньше, чем успел себя остановить.

Статика. Долгая. Симеон уже решил, что всё кончилось, когда голос вернулся — тише и яснее, и от этой ясности по спине прошёл жар:

— Якорь?.. Нет. Нет, ещё нет. Рано. Ты — рано. — Что-то похожее на смех, короткий, страшный, без веселья. — Или я — поздно. Здесь плохо со временем, мальчик. Здесь его слишком много… Запомни. Сто. И семнадцать. Когда будешь там — а ты будешь, оно любит возвращать, — найди меня. На «Скорланде». Найди меня в системе и назови ему… сто и семнадцать…

Пик на ленте нейроактивности встал вертикальной стеной. Терминал мигнул жёлтым: «ПРЕВЫШЕНИЕ ПОРОГА. УВЕДОМЛЕНИЕ ДЕЖУРНОМУ ПЕРСОНАЛУ ЧЕРЕЗ: 60 СЕК».

И в эту секунду — Симеон так и не понял потом, что им двигало: шестьдесят секунд форы, дурная храбрость или тот самый зов, — он шагнул к смотровому окну шлюзовой двери и потянул за шнур шторки.

Шторка поднялась на ладонь.

За двойным стеклом, в синеватом стазисном полумраке, стояла капсула — вертикальная, глухая, обмотанная жгутами кабелей, как коконом; в лицевой части кожуха было своё окошко, маленькое, инеистое по краям. И за этим вторым окном, сквозь два стекла и морозную дымку, Симеон увидел лицо.

Сухое, немолодое, со впалыми щеками — лицо человека, который очень долго решал задачу и не решил. Оно было спокойным. Оно было бы совсем спокойным, сонным, мёртвым, если бы не одно.

Глаза были открыты.

И смотрели — не в пространство, не сквозь, как положено смотреть глазам в стазисе четвёртого уровня. Смотрели в окошко. В его, Симеона, окошко, поднятое на ладонь три секунды назад, — будто человек в капсуле знал заранее, куда и когда смотреть.

Губы за инеем шевельнулись. Медленно. Дважды.

Симеон не услышал ни звука — но ему и не нужно было. Читать по губам он умел.

«Сто. Семнадцать».

Шторка упала — это Майра, белая, как стазисный иней, рванула шнур из его руки.

— Всё! — Она тащила его от двери с обеих рук. — Уходим, уходим, уходим!

Стук за дверью бил уже без пауз — частый, отчаянный, тонущий, — и, отступая к выходу, Симеон поймал себя на том, что губы сами, беззвучно, повторяют: сто и семнадцать, сто и семнадцать. Чего — сто и семнадцать? Дней? Циклов, как на той пробковой доске? Шагов, ударов, лет?

Он унёс этот вопрос с собой — и носил семь лет, сам того не зная.

До гермодвери оставалось десять шагов, когда в коридоре за ней послышались голоса.

Майра среагировала быстрее мысли: рывок за стеллаж с транспортными кофрами, ладонь Симеону на затылок — вниз, — и оба вжались в щель между кофрами и холодной стеной за секунду до того, как дверь ушла в сторону.

— …третий раз за неделю, — голос Хейли, узнаваемый даже шёпотом: тёплый, чайный, с улыбкой, отрезанной на скулах. — Дежурный шлёт превышения, я не успеваю их гасить в отчётах. Ещё немного — и сводка уйдёт наверх без меня.

— Ну и пусть уходит. — А это Кормак; Симеон впервые слышал, чтобы старший техник говорил без ленцы — сухо, быстро, деловито, и от этой перемены голоса делалось не по себе сильнее, чем от любых слов. — Не наша печаль. Через трое суток придёт «Норагус» — и пусть у «Европы-одиннадцать» болит голова, чем его кормить и как усыплять. Комиссия своё решила: программу возобновляют, объект переводят на большую площадку. Мы чисты.

Шаги — двое прошли в глубину лаборатории, к терминалам. Пауза, щелчки клавиш.

— И ведь что характерно, — Хейли говорил вполголоса, размеренно, как человек, привыкший думать вслух при надёжном слушателе. — Два года объект лежал тише гербария. Динамика пошла три месяца назад — день в день с приказом о возобновлении программы. Приказ шёл фельдъегерской связью, Кормак. Закрытым пакетом. Его на станции читали два человека — я и ты. А он, — кивок в сторону синего плафона был слышен даже в голосе, — начал стучать в ту же ночь. Объясни мне это, будь любезен.

— Совпадение.

— Конечно. — Чайная улыбка была слышна тоже. — А неделю назад, когда «Европа» подтвердила транспорт, он начал стучать вдвое чаще. Тоже совпадение. Знаешь, что мне написал их куратор в ответ на мой рапорт? «Наблюдаемая активность ожидаема и учтена моделью». Учтена моделью, Кормак. Они там, на «Европе», не боятся. Они довольны. — Стойка скрипнула. — Двадцать лет я храню чужие консервы и научился одному: когда наверху довольны тем, от чего внизу седеют, — внизу пора проситься на пенсию.

— Полюбуйся лучше сюда. Шестьдесят секунд до уведомления — и сброс вручную. С тамбурной панели. — Голос Хейли похолодел на несколько градусов. — Кто-то стоял здесь. Сегодня ночью. Разговаривал с ним по интеркому.

— Дежурный?

— Дежурный у меня отпрашивался на смену пить не выходя. — Пауза. — Подними журнал гермодвери.

Симеон почувствовал, как каменеет рядом Майра. Журнал двери. Шунт. Непломбированный технический шунт, который «никто никогда не пломбирует», — и который не оставляет записи о вскрытии, но…

— Штатных проходов нет, — доложил Кормак. — Дверь по журналу не открывалась.

— Дверь по журналу, — повторил Хейли с расстановкой, — не открывалась. А человек по интеркому — разговаривал. Знаешь, Кормак, что я в таких случаях думаю? Что журналы пишут люди, а люди на этой станции стремительно перестают мне нравиться. — Скрип: кто-то опёрся о стойку. — Твой мальчишка. С кольца D. Который нашёл нагрузку.

— Закрыто. Я его срезал, ты его прогрел. Пацан понятливый, тише воды.

— Понятливый, — согласился Хейли. — И с руками. И с допуском на техконтуры. А подружка его — с навигаторской «бетой» на полстанции и родословной, которую ты не читал, а я читал. Кенсингтоны, Кормак. Флотская фамилия. Такие девочки не скучают на помойках случайно… — Он оборвал сам себя. — Ладно. Гадание — не метод. Метод — другой.

Шаги двинулись обратно к двери, и последнее, что услышал Симеон до того, как гермостворка отсекла голоса, было брошенное Хейли почти весело:

— Всё равно обоих девать некуда. Вот и не будем девать. Пусть едут.

Они выбирались с сектора D молча, по своим же следам, и молчали до самого жилого кольца. Только у развилки на каюты Майра остановилась и сказала — тихо, без обычной своей брони:

— «Пусть едут». Симеон. Мне не нравится, как звучит «пусть едут».

— Может, речь не о нас.

— Может. — Она посмотрела на него снизу вверх, и в рыжем дежурном свете он впервые заметил, что глаза у неё серые с золотой крапиной и что ей, вообще-то, тоже бывает страшно. — А может, мы сегодня разбудили что-то, что нельзя было будить, услышали то, что не должны были слышать, и попали в план, из которого нет выхода. Иди спать, звёздочка. Завтра узнаем, какой из вариантов наш.

Узнали к полудню.

Вызов пришёл обоим одновременно — вежливый, официальный, с копией в отдел кадров: «т. Вар'Хагги С., т. Кенсингтон М. — явиться к начальнику станции, 14:00, форма одежды повседневная». Симеон трижды перечитал сообщение, пытаясь найти в казённых строчках хоть намёк на арест, и не нашёл. От этого было только хуже.

В кабинете Хейли пахло чаем. На столе — Симеон отметил это сразу, памятью, привычно и безнадёжно — лежали две папки. Настоящие, бумажные, с тиснёными грифами. На «Ломаре-4» бумага означала одно: документ пришёл извне.

— Симеон! Майра! — Хейли сиял так, что улыбка почти дотягивалась до глаз. Почти. — Садитесь, садитесь. Чай? Впрочем, к делу — время не ждёт, а новость у меня из тех, что греют лучше чая. — Он положил ладони на папки, по одной на каждую. — Поздравляю. Вы оба включены в состав сопровождения специального груза до узла «Европа-одиннадцать». Транспорт «Норагус», отбытие через двое суток. Командировка категории «А»: тройной оклад, флотский стаж, по возвращении — гарантированное повышение. Такие назначения, друзья мои, случаются раз в карьеру.

Тишина. Майра первой обрела голос:

— Могу спросить, почему мы? На станции есть техники старше Симеона. И я — диспетчерский навигатор, а не флотский…

— Можешь, — благодушно кивнул Хейли. — Отвечаю: груз медицинский, режимный, требует в пути технического обслуживания энергоёмкого оборудования — это к Симеону, у него, как выяснилось на кольце D, редкий нюх на энергоконтуры. — Улыбка. — А сопровождающему персоналу положен свой навигатор с допуском для сверки маршрутных листов — это к тебе, Майра. Кенсингтон во флотских списках смотрится... органично. — Улыбка шире. — Ну и, честно говоря, я замолвил за вас словечко. Молодым нужно расти. А то, засидевшись на нашей скромной станции, молодёжь начинает… — он выдержал крохотную, идеально отмеренную паузу, — …скучать. Искать приключений. Ходить, где не положено. Правда же?

Взгляд Хейли прошёл по ним обоим — медленно, тёплым утюгом. Он знал. Конечно, он знал — может, без деталей, без журнала, без доказательств, но знал, и предлагал им сейчас не командировку, а сделку, и цена была написана поверх тиснёного грифа невидимыми, совершенно читаемыми буквами: или вы едете тихо, как награждённые, — или остаётесь громко, как обвиняемые.

— Так точно, — сказал Симеон. — Спасибо за доверие, господин Хейли.

— Вот и славно. — Хейли пододвинул им папки. — Подпишете у кадровика. Да, и последнее. — Он уже разливал чай, не глядя, голосом лёгким, как пар над чашкой: — Груз — режимный. Что везёте — не ваше дело, зачем — тем более. Любопытство в этой командировке не оплачивается. Оно в ней вычитается. Мы поняли друг друга?

— Поняли, — сказала Майра.

— Не сомневался. — Он поднял чашку, словно тост. — За рост молодых кадров.

Двое суток прошли как в лихорадке. Симеон сдавал смены, паковал инструментальный кофр, писал матери письмо, из которого вычеркнул всё, кроме «переводят с повышением, буду писать реже», — и ловил себя на том, что каждые несколько часов губы сами собой проговаривают: сто и семнадцать.

Письмо не давалось. Он переписывал его четырежды — не потому, что не знал, что сказать, а потому, что знал слишком хорошо и всё это нельзя было говорить. «Мама, я нашёл под станцией секретную лабораторию». «Мама, там в капсуле лежит человек, который стучит мозгом». «Мама, ты просила не лезть, куда не просят, — так вот, я полез, и теперь меня вежливо высылают вместе с тем, куда я полез». В итоговой версии осталось шесть строчек про повышение, оклад и «кормят хорошо». Отправляя, он подумал, что впервые в жизни написал матери письмо, в котором правдой была только подпись, — и что где-то он про такое уже слышал: про письма, которые пишут и пишут, а они всё не доходят. Мысль была странная, ничья, взявшаяся ниоткуда. Он отогнал её.

Прощание со станцией вышло скомканным и неожиданно тёплым. Дежурная смена скинулась ему на складной мультитул «не хуже, чем у Кенсингтон»; повариха из столовой, гроза всех опаздывающих, сунула свёрток с сухпайком «не казённым»; даже гравитационная установка, казалось, гудела в ту ночь без обычного надрыва — треть её ноши уезжала с «Норагусом», и станция, честное слово, вздыхала с облегчением.

Майра паковалась иначе: он застал её в каюте над раскрытым рюкзаком, в котором аккуратными рядами лежало то, что никак не входило в список вещей навигатора, — мультитул, моток штурмового троса, армейская аптечка. И, в боковом кармане, перемотанные амортизирующей плёнкой, — три ампулы глубокого синего цвета.

— Ты их берёшь? — Симеон прикрыл дверь. — Майра, если груз — это он, а нас досмотрят…

— Нас не досмотрят. Досматривают тех, кого подозревают, а нас — покупают. Купленных не обыскивают, это невежливо. — Она защёлкнула карман. — И да, я их беру. Потому что мы летим три недели на одной консервной банке с существом, которое стучит мозгом сквозь стазис. А эти ампулы — единственное на свете, про что мы знаем, что оно имеет отношение к его болезни. Ин-ги-би-то-ры. Я почитала корень слова, Симеон. Это не лекарство. Это намордник. — Она подняла на него серые с крапиной глаза. — На всякий случай, звёздочка. Всё в жизни надо делать на всякий случай.

Симеон сел на край её койки. За восемь месяцев он ни разу не задавал этого вопроса — на «Ломаре-4» действовало неписаное правило: не спрашивай, за что человек здесь. Но неписаные правила станции оставались на станции, а они улетали.

— Хейли сказал — Кенсингтоны. Флотская фамилия. «Такие девочки не скучают на помойках случайно».

Майра не подняла головы от рюкзака. Долго молчала — так долго, что он успел пожалеть о вопросе.

— Мой отец — капитан второго ранга Кенсингтон, — сказала она наконец ровно, как читают учётную карточку. — Дед — коммодор Кенсингтон. Прадед не дослужился до коммодора, потому что погиб лейтенантом, геройски, есть приказ в рамочке. У нас дома целая стена приказов в рамочках. — Она затянула стропу. — Я окончила навигаторский факультет четвёртой на курсе. Мне светил флот, распределение на крейсер, рамочка на стене. А потом я запросила материалы по одному инциденту — по учебному делу, честно, по учебному: исследовательское судно, потерянное со всем экипажем, странная навигационная картина. Мне отказали. Я запросила ещё раз, через отцовский допуск. Отцу позвонили. — Майра подняла голову, и золотая крапина в серых глазах стояла неподвижно. — Через месяц я получила распределение сюда. Транзитно-технический узел четвёртой категории. Знаешь, как это называется на флотском? «Тихая вода». Место, где любопытных отучают плавать.

— Судно, — медленно сказал Симеон. — То, учебное дело. Как оно называлось?

— А сам как думаешь? — Она усмехнулась без веселья. — Индекс в деле был затёрт. Осталось полслова. «…ланд». Три года я думала, что это совпадение. Двое суток как перестала. — Майра забросила рюкзак на плечо. — Так что не льсти себе, звёздочка: это не ты втянул меня в историю. Это история наконец-то вернулась за мной.

«Норагус» пришёл ночью — как всё важное на «Ломаре-4».

Симеон видел его со смотровой галереи: транспорт класса «Бриз», старый работяга внешних линий, длинный, горбатый, с обшивкой в заплатах трёх поколений. По документам — гражданский борт со смешанным грузом для колоний. По жизни — Симеон уже научился читать эту разницу — на его палубах, среди обычных докеров, стояли те самые двое в глухой тёмной броне. И погрузка на третий причал шла в мёртвой зоне всех станционных камер: Майра проверила.

Капсулу везли в четыре утра.

Симеон не должен был этого видеть — и увидел, потому что не спал и потому что смотровая щель вентиляционной решётки над третьим причалом за эти недели стала почти его личной ложей. Гравиплатформа плыла по причальной палубе медленно, торжественно, как катафалк; на платформе, укрытый транспортным кожухом, лежал предмет размером с гроб-переросток, и от него к сопровождающей энерготележке тянулся жгут кабелей в руку толщиной. Кожух был глухой. Но там, где кабели уходили под него, ткань чуть заметно, ритмично вздрагивала.

Раз. И ещё раз.

У трапа «Норагуса» платформу встречал главный инженер транспорта — немолодой, широкий, с сединой в короткой бороде; на нашивке комбинезона Симеон с галереи прочёл: «САЛЬГАДО». Инженер обошёл платформу кругом, посмотрел на вздрагивающий кожух долгим взглядом человека, которому за этот рейс уже заплачено больше, чем он хотел бы знать, и махнул рукой: заводите.

Отбытие назначили на десять утра.

В последнюю ночь на «Ломаре-4» Симеону приснился первый из снов, которые он потом — семь лет с блоком на памяти — будет видеть, не запоминая, и просыпаться с колотящимся сердцем и пустой головой.

Ему снилась спираль. Огромная, зелёная, вписанная в треугольник из звёзд; она вращалась медленно, как галактика, и с каждым оборотом что-то считала — он не видел что, но слышал сам счёт, размеренный, глухой, знакомый: раз. И ещё раз. Он стоял в центре спирали, в самой её неподвижной точке, и голос — стёртый, как монета, — говорил ему откуда-то из-за плеча, буднично, почти по-дружески: «Видишь, мальчик. Я же сказал: оно любит возвращать. Оно всё возвращает на место. Даже нас».

Симеон проснулся в шесть, за час до будильника, с мокрой спиной и абсолютно пустой памятью — впервые в жизни не сумев вспомнить сон. Это напугало его сильнее любого кошмара: у него никогда ничего не пропадало из памяти.

Он ещё не знал, что привыкнет.

В девять сорок Симеон и Майра стояли у пассажирского трапа с кофрами у ног, и станция «Ломар-4» — ржавая, холодная, ненавистная все восемь месяцев — вдруг показалась Симеону почти родной. Так, говорят, смотрят с трапа на любую землю, с которой улетают не по своей воле.

Провожать их вышел Кормак.

— Ну, звёздочка. — Он сгрёб руку Симеона в свою лапу и тряхнул. — Не посрами. Помни, чему учил: молодость думает руками, мудрость — документооборотом. — Планшет на его животе, как всегда, лежал горизонтально, орденом. — Долетишь до «Европы» — станешь человеком.

— Спасибо, наставник, — сказал Симеон, и вышло почти без иронии.

Майру Кормак провожать не стал — ограничился кивком, который она вернула с той же температурой. Они подхватили кофры и пошли к трапу, и уже у самого шлюза Симеон — не удержался, обернулся, последний взгляд на станцию, детская привычка запоминать всё, что покидаешь, —

— и увидел, как к Кормаку, лениво откатившемуся в тень пилона, подходит один из тех, в глухой тёмной броне. Расстояние съедало слова, гул причала съедал остатки — но у Симеона была не только память. У него было умение читать по губам, наработанное за восемь месяцев в наушниках среди грохота технических палуб, и губы Кормака в тени пилона двигались медленно, чётко, по-хозяйски:

«Пусть за ними присматривают».

Военный кивнул.

Шлюз «Норагуса» закрылся за спиной с мягким, сытым шипением — звук, который Симеон запомнил на всю жизнь и который семь лет спустя, в лазарете «Аргуса», взрослый Симм узнал мгновенно и безошибочно.

Так закрывается ловушка, довольная собой.

Глава 9: РОЖДЕНИЕ ПРОЕКТА

Элла пришла в лазарет под утро, когда Симм оставил попытки уснуть и сидел, глядя в переборку, разворачивая перед внутренним взором страницу за страницей — «Ломар-4», лабораторию, объектный журнал, лицо за инеем.

Она села напротив, на пустую койку, и долго молчала. Потом сказала:

— Ты носишь мой архив в голове. Семьсот страниц, которые я скопировала в третьем цикле и потеряла со сбросом. Ты сказал — хранится надёжнее, чем на серверах Федерации.

— Хранится.

— Тогда пора прочитать его вместе. — Она подтянула колени к груди, по-детски, и от этого жеста у железной мисс Кейн вдруг сделался вид человека, который очень долго нёс что-то один. — Ты дашь мне факты — все, до последней служебной записки. А я дам тебе то, чего нет в файлах: как это было. Я пришла в проект девчонкой, Симм. Я застала его старым и больным. Но старики «Илифии» ещё помнили, каким он был молодым, — и рассказывали. Вечерами, вполголоса, как рассказывают про покойника, которого любили.

— Зачем тебе это? — тихо спросил Симм. — Сейчас. Ночью. Мы победили, Элла. Дело закрыто.

— Затем, что я слышала Хейли твоими ушами, когда твой архив раскрылся. — Она не отвела взгляда. — «Программу возобновляют». Семь лет назад, Симм. Они возобновили её семь лет назад, перевезли создателя в капсуле на большую площадку и продолжили. Дело не закрыто. Дело — в самом разгаре, просто идёт без нас. И если мы хотим понять, что они строят на «Европе-одиннадцать» прямо сейчас, — нам придётся понять, как всё это строилось в первый раз. С самого начала. Ошибки, Симм. Мне нужны их ошибки — все до единой. Потому что вторые версии проектов отличаются от первых ровно одним: исправленными ошибками. — Она помолчала. — А неисправленные становятся фундаментом.

Симм закрыл глаза и открыл первую страницу.

Всё началось за двадцать лет до гибели Скорланда-8 — с семи килограммов вещества и одного очень везучего зонда.

Автоматический разведчик «Пилигрим-6» был рядовой рабочей лошадкой картографической службы: восемь лет он утюжил окраину освоенного пространства, снимая гравиметрию сектора Эпсилон, и его имя не попало бы даже в сноску учебника, если бы на исходе миссии, у самой кромки заштрихованной зоны — той, что на картах Федерации обозначалась двумя буквами и молчанием, — его масс-детекторы не зацепили объект.

Объект был невелик — с грузовой контейнер. Он не отражал радар. Он не имел температуры — не «был холодным», а именно не имел: датчики возвращали прочерк. И он висел на границе Тёмной Зоны неподвижно относительно галактического фона, что само по себе было вызовом небесной механике.

«Пилигрим-6» сделал то, на что был запрограммирован: взял пробу манипулятором и лёг на обратный курс.

Проба весила семь килограммов двести граммов. В журнале зонда она значилась как «образец 0», и это техническое обозначение — субстрат-ноль — прилипло к веществу навсегда, пережив и зонд, и программу, и большинство людей, которые к нему прикасались.

Дорога домой заняла четырнадцать месяцев, и за эти месяцы с «Пилигримом-6» случилось три необъяснимых сбоя хронометража. Бортовые часы — атомные, дублированные, надёжные, как смерть, — трижды уходили вперёд. На девять секунд. На девять секунд. И на девять секунд. Аналитики картографической службы списали это на радиацию. Аналитики другой службы, читавшие те же телеметрии, на радиацию не списали ничего — и через месяц после возвращения зонда образец 0, зонд, телеметрия и четверо аналитиков картографической службы исчезли из открытых реестров одновременно и навсегда.

Так родился проект, у которого ещё не было имени.

Имя появилось четыре года спустя, в 2148-м, в переговорной без окон на орбитальной верфи «Гефест», где встретились трое.

Харрис Кроули представлял Управление стратегической безопасности — ведомство, которое нигде не значилось и всюду присутствовало. Это был сухой человек без возраста, с манерой слушать собеседника, чуть склонив голову, как слушают запись на предмет монтажа. За глаза его звали Архивариусом: считалось, что Кроули помнит всё и не прощает ничего, причём второе — следствие первого.

Лоренцо Генри был учёным — из тех, чьи имена знают комиссии по премиям и не знает публика. Полтора десятилетия он занимался теорией индуцированных метрик: математикой того, как ткань пространства-времени могла бы вести себя, если бы её можно было попросить. До 2148 года это была самая непрактичная область физики.

Адмирал Элизабет Кортес представляла флот и деньги. О ней говорили, что она единственный человек, способный провести через бюджетный комитет строку «прочие исследования» размером с эскадру, — и это была не шутка, а должностная характеристика.

Протокола той встречи не существует. Существует итог: секретная программа с финансированием по закрытой статье, научный кампус на орбите Европы-11 — станция «Илифия», названная, с мрачноватым юмором Генри, в честь греческой богини родовспоможения, — и формулировка задачи, которую Кроули собственноручно вписал в учредительный меморандум:

«Установить природу образца 0 и возможность его прикладного применения в интересах Федерации».

Много лет спустя, на закрытых слушаниях, Генри скажет: «Мы думали, что изучаем материал. Нам не пришло в голову спросить, не изучает ли материал нас». Эту фразу вычеркнут из стенограммы, но она уцелеет в черновике — черновики, как выяснится, вообще живучая штука.

Первые два года «Илифия» топталась на месте.

Субстрат-ноль издевался над методологией. Он имел массу — но она менялась в зависимости от того, кто проводил взвешивание. Он не вступал в реакции — пока однажды не вступил, растворив без остатка вольфрамовый контейнер и не тронув бумажную этикетку на нём. Он не проводил ток, не отражал излучение и не делился на части: любой отделённый фрагмент при первой возможности воссоединялся с целым, проходя, если требовалось, сквозь стенки. Молодой лаборант, задокументировавший это свойство, приписал в отчёте: «Складывается впечатление, что образец не понимает концепцию "части"». Ему объявили выговор за ненаучную лексику. Формулировка осталась в деле.

Была и другая формулировка, которая осталась, — из журнала климат-контроля изоляционного бокса. Автоматика бокса держала стандартные показатели, и всё же операторы ночных смен один за другим подавали рапорты о «субъективном дискомфорте»: в помещении с образцом им было холодно. Приборы показывали норму. Людям было холодно. Кроули, читавший все рапорты лично, наложил резолюцию, которую на «Илифии» потом повторяли шёпотом, как цитату из священной книги наоборот: «Приборы измеряют температуру. Люди, по-видимому, измеряют что-то ещё. Выяснить — что».

Не выяснили. Не успели — или не захотели успеть.

А потом пришёл Малькольм.

Александру Малькольму было тогда тридцать девять, и он уже успел сделать себе имя — и испортить его. Нейрофизик по первому образованию и математик по второму, он занимался темой, от которой серьёзные институты держались подальше: интерфейсами прямого сопряжения сознания со сложными системами. Его доклады называли блестящими, его выводы — безответственными; его любимую фразу — «сознание не наблюдатель вычислений, а их участник» — коллеги цитировали в основном с интонацией диагноза.

Генри вытащил его на «Илифию» вопреки возражениям Кроули — и через два месяца Кроули снял возражения, что случалось с ним, по свидетельству современников, дважды за карьеру.

Потому что Малькольм сделал то, чего не сумели два года лучшие материаловеды Федерации: он получил от субстрата-ноль отклик.

Идея была еретической в своей простоте. Все ставили на вещество эксперименты — Малькольм поставил рядом с веществом человека. Добровольца в кресле, с датчиками нейроактивности, с простейшей задачей: смотреть на образец и мысленно считать до тысячи. На счёте «сто семнадцать» масс-детекторы образца дрогнули впервые за два года наблюдений.

Совпадение цифр никто тогда не отметил. Отмечать было нечего: цифра как цифра.

Опыт повторили сто сорок раз, со ста сорока добровольцами, меняя всё, что можно менять: возраст, пол, скорость счёта, язык, на котором считали. Отклик приходил у семи испытуемых из десяти, на разных числах, в разных фазах, — статистика как статистика, рабочий разброс. И только один аналитик группы, сводивший таблицы, обратил внимание на деталь, которую вписал в примечания мелким шрифтом: у испытуемых с эйдетическими показателями памяти — таких в выборке оказалось двое — отклик приходил на том же числе, что и в первый раз. Сто семнадцать. Оба раза. «Вещество, — осторожно предположил аналитик, — возможно, различает не мысли, а качество носителя». Примечание никто не прочёл: мелкий шрифт в этом проекте читал только Кроули, а Кроули в тот месяц был занят Скорландом-1.

Семь лет спустя это непрочитанное примечание могло бы спасти три дюжины жизней. Впрочем, к семи годам спустя в проекте накопится целая библиотека непрочитанного — и отдельное кладбище тех, кто прочёл слишком поздно.

Дальнейшее вошло в служебные хроники под именем «каскад Малькольма»: за полгода группа установила, что субстрат-ноль реагирует не на поля, не на частицы и не на энергию — на структурированную нейроактивность. На мысль. Реагирует слабо, неохотно, словно нехотя просыпаясь, — но реагирует, и отклик поддаётся усилению, если между веществом и сознанием поставить преобразующий контур.

Из этого периода уцелела одна не служебная история — Элла слышала её от Чанг, Чанг — от ночного дежурного смены, и за два пересказа история не обросла ничем, потому что обрастать было некуда: она и так была цельной, как пуля.

Однажды под утро дежурный обнаружил Малькольма в изоляционном боксе — одного, в нарушение всех протоколов, без датчиков и регистраторов. Малькольм сидел на лабораторном табурете в метре от контейнера с образцом и молчал. Дежурный спросил, что он делает. «Знакомлюсь», — ответил Малькольм, не оборачиваясь. Дежурный, набравшись храбрости, спросил, отвечает ли образец. Малькольм долго не отвечал сам. Потом сказал: «Оно не отвечает. Оно запоминает вопросы». И добавил — тихо, себе, той интонацией, за которую его не любили комиссии: «Хотел бы я знать, на каком я месте в очереди».

Дежурный доложил по инстанции. Инстанция объявила Малькольму выговор — второй в этом проекте за ненаучную лексику — и увеличила ему допуск: гении, как выразилась резолюция Кроули, «эффективнее под присмотром, чем под замком».

Так родилась архитектура, которой предстояло убить очень многих людей: вещество, не понимающее концепцию «части», вычислительное ядро и человеческий разум, замкнутые в общий контур. В документах систему обозначили аббревиатурой, которую предложил сам Малькольм и которая нравилась ему своей двусмысленностью:

МНИМ. Мультивариантный Нейро-Интегральный Модификатор.

«Мнимая единица, — объяснял он на защите проекта, и глаза его горели, — это число, которого нет, без которого невозможна половина настоящей математики. Мы строим мнимую единицу физики, дамы и господа. Число, которого нет, — но с которым уравнение реальности наконец решается».

Ева Чанг, руководившая группой нейроинтерфейсов, — маленькая, быстрая, с привычкой дорисовывать чужие схемы, не спрашивая, — вспоминала потом, что на той защите испытала единственный за карьеру приступ суеверного ужаса: не от формул, а от того, как Малькольм произнёс слово «решается». Так, сказала она, говорят не о задаче. Так говорят о противнике.

К 2150 году теория упёрлась в потолок лаборатории. Полевые эмиттеры первого поколения — ещё не МНИМ, его грубые предки, качавшие энергию через крупицы субстрата, — выдавали на стенде локальные метрические искажения: миллиметровые, миллисекундные, но воспроизводимые. Физика, которую просили, начинала отвечать. Для следующего шага требовался масштаб: корабль-стенд, полигон вдали от глаз и полноразмерный эмиттерный контур.

Флот дал корабль. Адмирал Кортес дала имя.

«Скорланд» — так называлась деревня в северной глуши, где она выросла: три десятка домов на берегу свинцового моря, туманы и скалы. «Место, где кончаются дороги, — сказала она на закладке киля. — Дальше только вода и вера. По-моему, честное имя для того, что мы затеваем». Никто не возразил. Возражать Кортес вообще было не принято.

Скорланд-1 сошёл со стапелей «Гефеста» в 2150-м — за восемь лет до того, как его младший брат под номером восемь исчезнет со всех радаров. Корабль-лаборатория: минимум вооружения, максимум энергетики, экипаж двадцать восемь человек. Командовать испытаниями назначили коммодора Джеймса Райли — флотского аристократа старой школы, с идеальным послужным списком и полным отсутствием воображения, что комиссия сочла достоинством. Оператором эмиттерного контура шёл Майкл Тейлор — лучший из «каскадной» группы Малькольма, спокойный, круглолицый, невозмутимый: на тестах психической устойчивости он выбивал результаты, которые перепроверяли трижды.

Малькольм просился на борт. Кроули отказал — единственный раз в истории проекта наложив вето на научное решение. «Вы — чертежи этого собора, — сказал он. — Чертежи не берут на испытание купола». Малькольм подчинился и остался на «Илифии», у экрана дальней связи.

Об этом вето он будет вспоминать до конца жизни. В обоих смыслах слова «конец» и, как выяснится, в обоих смыслах слова «жизнь».

Испытание назначили на границе полигона Эпсилон-Юг — в шести часах хода от точки, где когда-то «Пилигрим-6» подобрал свой груз. Никто не увидел в этом соседстве проблемы. Увидели экономию топлива.

Первые трое суток шли штатно. Эмиттерный контур прогревали ступенями; Тейлор в сопряжении держался образцово, метрические отклики росли по расчётной кривой, и вечерние сеансы связи с «Илифией» напоминали, по выражению Чанг, «отчёты с курорта».

Не служебная часть тех же суток выглядела иначе — она сохранилась в личных заметках корабельного врача, приложенных к материалам разбора. Вечером второго дня Тейлор пришёл к нему сам — невозмутимый Тейлор, чьи показатели устойчивости перепроверяли трижды, — и попросил «что-нибудь от снов». На уточняющий вопрос ответил не сразу и неохотно: сны не страшные. Сны — рабочие. Ему снится, что сопряжение не прерывалось. Что он сидит в контуре и считает, и считает, и кто-то считает вместе с ним — на полтакта позади, как эхо, которое учится не отставать. «Понимаете, док, — сказал Тейлор, — я просыпаюсь, а счёт продолжается. Секунду-две. Уже наяву. Как будто это не я перестаю спать, а оно ещё не заметило, что я проснулся».

Врач выписал стандартный корректор сна и сделал пометку «переутомление». Пометка датирована третьими сутками испытаний.

На четвёртые сутки Райли запросил разрешение на выход к проектной мощности. Генри дал добро. Малькольм — это зафиксировано в журнале связи — потребовал сутки паузы: ему не нравился «фазовый шум» в отклике, тонкая дрожь на графиках, которую никто, кроме него, не считал значимой.

«Это не шум, — сказал он на сеансе связи, и запись сохранила, как ровный голос учёного впервые за проект даёт трещину. — Шум хаотичен. А это — посмотрите на развёртку — это структура, которая притворяется шумом. Разница как между толпой и строем, надевшим гражданское. Дайте мне сутки понять, кто марширует».

Его записали особым мнением и поблагодарили за бдительность.

Проектной мощности Скорланд-1 достиг в 14:02 стандартного времени. В 14:07 телеметрия зафиксировала то, что в отчётах назовут «инверсией отклика»: субстрат перестал отвечать на контур — и начал спрашивать. Пики, которые четверо суток шли от Тейлора к веществу, развернулись. В 14:09 Тейлор, не выходя из сопряжения, произнёс фразу, которую записали все бортовые регистраторы и которую потом годами будут крутить на закрытых разборах:

«Оно не пустое. Оно никогда не было пустым. Мы качали воду из колодца, а это не колодец. Это горло».

В 14:11 связь с кораблём прервалась на девяносто секунд.

То, что пришло после этих девяноста секунд, официально именуется «финальной передачей борта Скорланд-1» и по сей день хранится под грифом, у которого нет названия. Это одиннадцать секунд видео с мостика. На них коммодор Джеймс Райли сидит в командирском кресле, прямой, спокойный, с идеальной выправкой флотского аристократа, и смотрит в камеру.

Всё в кадре нормально. Кроме одного.

Лицо коммодора не совпадает с ним самим. Оно запаздывает — на четверть секунды, как плохо синхронизированный перевод: голова уже повернулась, а лицо ещё нет; губы уже говорят, а звук уже сказан. И на восьмой секунде записи, в момент лёгкого поворота головы, запаздывающее лицо не успевает — и на четверть секунды за ним становится видно второе.

Тоже лицо Райли. Спокойное. Внимательное. Смотрящее в камеру с выражением, которого у коммодора Джеймса Райли не было ни на одной из четырёх тысяч архивных фотографий: с любопытством.

Голос на записи — голос Райли, ровный, командный — произносит: «Испытание проходит штатно. Экипаж в норме. Мы в норме. Мы уже в норме». И запись обрывается.

Скорланд-1 не взорвался. Не подал сигнала бедствия. Спасательная группа, прибывшая через тридцать часов, нашла корабль на месте, обесточенным и пустым: двадцать восемь человек экипажа отсутствовали — без следов разгерметизации, боя или эвакуации. Скафандры висели в шлюзах. Посуда стояла на столах.

В кают-компании на столе остался обед на четверых — остывший, но накрытый, с приборами, разложенными по этикету, которого на кораблях-стендах отродясь не соблюдали. Судмедэксперт группы отметил в протоколе странность, которую потом старались не цитировать: обед не был брошен. Обед был сервирован. После исчезновения людей или вместо них — формулировку в итоговом акте обошли.

Личный журнал коммодора Райли нашли раскрытым на последней записи. Запись была датирована четвёртыми сутками, сделана уставным почерком Райли, без помарок, и содержала одну строку: «Экипаж в норме. Мы в норме. Мы уже в норме». Графологическая экспертиза подтвердила подлинность почерка. Экспертизу назначали дважды.

Эмиттерный отсек был вскрыт изнутри, и крупицы субстрата-ноль исчезли из ловушек все до единой — воссоединились, как всегда воссоединялся этот материал, прошедший, если требовалось, сквозь стенки.

На переборке мостика, над командирским креслом, спасатели обнаружили единственный след: выдавленный в металле — не вырезанный, а именно выдавленный, изнутри, как выдавливают клеймо, — символ. Спираль с болезненно вывернутой геометрией, от которой у троих из группы осмотра разболелась голова.

Первый из символов, которым предстояло покрыть корабли этой серии, как плесени.

Разбор длился четыре месяца. Генри требовал закрыть программу — его доклад на девяноста страницах заканчивался словами «мы вскрыли не месторождение, а нору». Кортес требовала продолжать — её доклад был короче на восемьдесят восемь страниц и заканчивался словами «если это нора, Федерации лучше выяснить, чья, раньше остальных». Между этими двумя документами легла вся дальнейшая история проекта: девяносто страниц совести против двух страниц стратегии, и стратегия победила со счётом, который в этой Федерации был предрешён до начала матча. Двадцать восемь фамилий экипажа Скорланда-1 внесли в реестр «погибших при испытаниях перспективной техники», семьям назначили пенсии по высшему разряду, а деревню на берегу свинцового моря, давшую кораблю имя, адмирал Кортес, по слухам, с тех пор не навещала ни разу.

Кроули не требовал ничего. Кроули задал один вопрос — на закрытом заседании, под запись, и запись эту потом уничтожили, но фраза, как все важные фразы этого проекта, уцелела в чьей-то памяти:

— Господа, меня смущает не судьба экипажа. Меня смущает финальная передача. Одиннадцать секунд некто, неотличимый от коммодора Райли, докладывал нам, что всё в норме, — и мы ему верили. — Кроули обвёл взглядом стол. — Вопрос протокола: как мы намерены впредь отличать наших людей от их… отчётов о наших людях? И почему мы уверены, что этот вопрос встал сегодня, а не давно? Что, если они уже среди нас?

Стенограмма фиксирует: после этих слов в заседании был объявлен перерыв.

Перерыв, как покажут следующие пятнадцать лет, так и не закончился.

В лазарете «Аргуса» Симм открыл глаза. За иллюминатором стояла всё та же корабельная ночь; Элла сидела неподвижно, обхватив колени.

— Сто семнадцать, — сказала она. — С самого первого дня. С самого первого отклика. Оно назвало эту цифру раньше, чем мы построили ему хоть что-нибудь.

— Или цифра назвала его, — сказал Симм. — Читаем дальше?

— Читаем дальше.

Глава 10:. ТЁМНАЯ ЗОНА

— Дальше — операторы, — сказала Элла. За иллюминатором лазарета корабельная ночь перевалила за середину; Коун спал под капельницей, и его ровное дыхание было единственным метрономом этого странного чтения. — Я рассказывала тебе про них в третьем цикле, у ящика с клапанами. Коротко. Теперь читай полную версию — и учти, Симм: полная версия хуже.

— Полные версии всегда хуже, — сказал Симм и открыл следующую страницу архива.

После гибели Скорланда-1 проект должен был умереть. Вместо этого он ушёл под воду — в закрытую фазу, где не бывает публикаций, комиссий по этике и слова «нет».

Урок из двадцати восьми пустых скафандров извлекли по-своему: беда, решили наверху, не в том, что вещество опасно, а в том, что контур был груб. Эмиттеры первого поколения качали энергию сквозь субстрат вслепую, как качают нефть, — а с этим материалом, доказывал Малькольм, нельзя как с нефтью. С ним можно только как с собеседником. В 2152 году группа «Илифии» собрала первый полноразмерный МНИМ — не эмиттер, а именно интегральный контур: вещество, вычислительное ядро и кресло оператора, замкнутые в кольцо.

Кресло — вот что отличало новое поколение. И кресло требовало человека.

Первым сел Юхан Реннберг — здоровый, весёлый парень из инженерного резерва, психика как бетонная плита: комиссия таких по году ищет. Сопряжение длилось девять минут — девять минут в лабораторных условиях, с аварийным отсечением и полным залом наблюдателей. Когда его отключили, Юхан был в сознании, шутил и просил кофе. Телеметрия сияла. Малькольм, по воспоминаниям Чанг, впервые за год улыбался.

А ночью Юхан встал, вышел в наблюдательный купол «Илифии» и четыре часа простоял, глядя на звёзды. Утром он не смог назвать дежурному своего имени. Зато сел за стол и ровным почерком исписал три листа именами чужими — двести шестнадцать фамилий, аккуратно, столбиками, как пишут ведомость. Аналитики Кроули потратили неделю на сверку и седели по мере продвижения по списку: это были экипажи всех кораблей, погибших и пропавших в секторе Эпсилон за сорок лет. Всех. Включая два борта, о гибели которых Федерация на тот момент ещё не знала — подтверждения пришли позже, месяцы спустя.

Юхана Реннберга комиссовали с диагнозом, который писали втроём и трижды переписывали. Имя своё он так и не вспомнил. Говорили, что чужие двести шестнадцать он, наоборот, не смог забыть до конца жизни.

Второй в кресло села Сигне Хольт — оператор точных систем, педант, скептик, любимица Чанг. Она продержалась дольше и ушла дальше: её отчёты из сопряжения становились всё точнее — она предсказывала отказы оборудования за часы, находила ошибки в расчётах, которые группа искала неделями, и однажды остановила загрузку реакторной секции за девять секунд до сбоя, которого не показывал ни один датчик. Малькольм был в восторге. Кроули — нет: Кроули читал не отчёты, а журналы медблока.

Потому что Сигне Хольт перестала спать. Не мучилась бессонницей — именно перестала, буднично и спокойно, как отказываются от привычки, ставшей лишней. На вопрос врача она ответила фразой, которую внесли в дело и которую Элла — семнадцать лет и одну временную петлю спустя — повторила Симму слово в слово у ящика с клапанами:

«Незачем. Оно смотрит за меня».

Хольт отстранили от сопряжений на шестой неделе. Она приняла отстранение с тем же будничным спокойствием — и продолжила сдавать отчёты. Точные. По системам, к которым больше не имела доступа. Последний, поданный за день до её перевода «в наблюдение», касался не систем: на стандартном бланке, стандартным почерком педанта, Сигне Хольт изложила прогноз кадровых потерь проекта на десять лет вперёд — по годам, без фамилий, одними цифрами. Бланк засекретили и забыли. Элла нашла его в архиве во время подготовки к нынешней миссии и сверила из любопытства.

Прогноз не ошибся ни разу.

Программу операторов закрыли в 2153-м. К тому времени статистика закрытой фазы выглядела как сводка с фронта: из одиннадцати человек, прошедших сопряжение, четверо комиссованы, двое переведены «в наблюдение» — за этим канцеляризмом стояли палаты без окон, — один погиб при невыясненных, и лишь четверо вернулись к службе без последствий. Слово «последствий» в итоговом отчёте взяли в кавычки — маленькая капитуляция составителя, которую никто не потребовал убрать.

Вывод, однако, сделали не тот, которого ждал Малькольм.

— Человек — слабое звено, — подвёл черту Лоренцо Генри на закрытом совете. — Значит, выносим контур туда, где человек будет не оператором, а экипажем. Корабль-носитель. Изолированная среда, ротация, протоколы. МНИМ должен работать в связке не с одним сознанием, а с экосистемой сознаний — распределённая нагрузка, никто не выгорает.

— Или все сразу, — сказал Малькольм. Его особое мнение снова подшили к делу. К делу в этом проекте вообще подшивали много — дело толстело, люди худели.

Так началась серия.

О кораблях со второго по седьмой хроника проекта говорит скороговоркой — и Элла, разбирая архив, понимала почему: подробности были из тех, что не заживают.

Скорланд-2 (2153) повторил судьбу первого почти буквально: сорок часов штатных испытаний, инверсия отклика, потеря связи. Спасатели нашли корабль пустым и сервированным — на этот раз стол был накрыт на весь экипаж, тридцать приборов, и у каждого прибора лежала личная вещь владельца. Часы. Медальон. Детская заколка. Комиссия назвала это «немотивированным упорядочиванием предметов». Спасатели между собой называли иначе: прощальный стол.

Скорланд-3 (2154) стал единственным, чью гибель удалось выдать за обычную. Реактор корабля пошёл вразнос на шестые сутки — так стремительно, что вспышку видели телескопы полигона. Официальная версия — «авария энергетической установки» — впервые за серию не была ложью целиком: реактор действительно взорвался. Умолчали о причине: за одиннадцать минут до взрыва инженер-двигателист борта, лейтенант Аник Северин, вышла в эфир открытым текстом, поверх всех протоколов секретности, и успела передать: «Оно в контуре охлаждения. Оно учится быть водой. Не присылайте больше корабл…» Запись оборвал взрыв. Семье лейтенанта Северин ушло извещение со словами «авария реактора, тело не подлежит возврату». Её сестре-близнецу предстояло одиннадцать лет считать это концом истории.

Скорланд-4 (2155) исчез целиком — вместе с точкой полигона: спасательная группа не нашла ни корабля, ни обломков, ни буёв разметки. Пространство было чистым, как невспаханное поле. Единственной аномалией остались часы всех трёх кораблей поисковой группы: за время осмотра пустого квадрата они ушли вперёд. На девять секунд.

Скорланд-5 (2155) вернулся. Это был единственный корабль серии, вернувшийся своим ходом, с экипажем, отвечающим на запросы, — и худший из всех. Тридцать человек сошли на палубу «Гефеста» живыми, здоровыми и неотличимыми от себя — по документам, биометрии и допросам. Опознание провалили только близкие: восемь семей из тридцати независимо друг от друга отказались признать вернувшихся. Формулировки в протоколах разнились, суть — нет: «Это он. Но это не он». Комиссия сочла показания родственников следствием стресса. Кроули счёл иначе — и тридцать человек экипажа Скорланда-5 растворились в системе «длительной реабилитации», из которой, насколько могла судить Элла по архиву, не вышел ни один.

Скорланд-6 не полетел: его достроили на две трети и разобрали после «пятёрки» — единственное решение серии, о котором никто впоследствии не жалел.

Скорланд-7 (2156) шёл под изменённым протоколом: минимальный экипаж, максимум автоматики, поводок из трёх кораблей сопровождения. Он продержался рекордные одиннадцать суток и погиб скучно, как гибнут в отчётах: «нарастающая деградация систем, эвакуация, самоуничтожение по команде». Не скучным было одно: за сутки до эвакуации борт-психолог «семёрки» подал рапорт, что экипаж — весь, поголовно — видит один и тот же сон. Спираль, вписанную в треугольник. И счёт.

К 2156 году серия сожрала шесть кораблей, сто с лишним жизней и репутации всех, кто мог её остановить. Генри поседел и подал два прошения об отставке — оба легли «в работу» и остались там навсегда. Малькольм писал докладные, которые становились всё короче: последняя состояла из одной строки — «Мы кормим то, что не следовало будить».

Программу должны были закрыть. Её удвоили.

Причина лежала в семнадцати страницах под грифом, который Элла в бытность свою на «Илифии» видела дважды, оба раза — через плечо Малькольма. Дальняя разведка Федерации, обрабатывая данные телескопических сетей, обнаружила в глубине Тёмной Зоны то, что аналитики осторожно назвали «регулярностями»: структуры. Геометрию там, где положено быть пустоте. Что-то в заштрихованном ничто имело форму — и форма эта, по заключению экспертов, «не исключала искусственного происхождения».

На следующем совете адмирал Кортес положила эти семнадцать страниц на стол и сказала фразу, которой проект подписал себе приговор — и назвал его победой:

— Господа, наш образец — семь килограммов. Там, — она постучала пальцем по штриховке на карте, — лежит месторождение. Вопрос больше не в том, продолжать ли. Вопрос в том, кто доберётся до него первым: мы — или оно до нас.

Скорланд-8 строили два года и строили иначе.

Не стенд. Не носитель. Корабль-экспедиция: класс «Исследователь», полная автономность, экипаж тридцать шесть человек, из них двенадцать — темпоральные физики, лучшее, что было у Федерации по эту сторону секретности. И в центре инженерной палубы, в отсеке, спроектированном скорее как храм, чем как лаборатория, — МНИМ третьего поколения: весь субстрат-ноль до последней крупицы, ядро нового образца и распределённый контур сопряжения — работа группы Евы Чанг, три года жизни и, как она скажет потом, «все мои представления о допустимом».

Задача экспедиции умещалась в строку: дойти до кромки Тёмной Зоны, картографировать «регулярности» и установить природу источника субстрата.

Малькольм в постройке «восьмёрки» участвовал со странной, ожесточённой дотошностью человека, который проиграл спор о том, ехать ли, и теперь молча проверяет тормоза. Официально он вёл интеграцию МНИМа. Неофициально — Элла знала это из первых рук, потому что часть «неофициального» годы спустя проходила через её терминал, — он зашивал в корабль страховки, которых не было ни в одном проекте и ни в одном отчёте.

Аварийный протокол Т-9 — принудительное схлопывание сопряжённого контура по трём точкам подтверждения — Малькольм провёл через комиссию открыто, скандалом и ультиматумом. Код активации он выбрал сам и настоял на формулировке: 7734-МНИМ-АВАРИЯ. На вопрос Чанг, почему именно эти цифры, ответил, по её воспоминаниям, невесело: «Потому что оно их уже знает. Пусть хотя бы одна вещь в этой истории будет для него не сюрпризом, а зеркалом».

А вторую страховку он не проводил ни через кого. Глубоко в архитектуре бортовых систем, под слоями штатного кода, Малькольм спрятал личную закладку: пятнадцать минут принудительного отката корабля к исходной конфигурации — на случай, о котором он никому не говорил вслух: если корабль перестанет быть кораблём. Закладку он назвал «Ариадной», по имени девушки с нитью, выводившей из лабиринта, — и о её существовании до самого конца знали двое: сам Малькольм и система, в которую она была зашита.

Много позже выяснится, что знал кто-то третий. Но это — много позже.

Капитаном назначили Оливера Вайса.

О Вайсе в архиве было много — Федерация умела собирать досье, — но Элле хватало одного факта вне досье: из четырёх капитанов, которым предлагали «восьмёрку», Вайс был единственным, кто перед согласием попросил показать ему финальную передачу Скорланда-1. Ему показали. Он смотрел одиннадцать секунд, потом ещё раз, потом сказал: «Хорошо. Я поведу. При одном условии: право на разворот — моё, единоличное, не оспариваемое никем, включая науку и Землю». Условие внесли в приказ. Забегая вперёд: право на разворот Вайс использует — и узнает, что бывают решения, которые правильны, своевременны и бесполезны одновременно.

Научную группу возглавила Нина Сергеева — темпоральный физик, чью монографию о индуцированных метриках Генри называл «единственной честной книгой в этой области»: половину глав в ней занимали доказательства того, чего делать нельзя. Старшим помощником шёл Хасан Рахим; навигацию вёл лейтенант Ито; медслужбу — доктор Функе и доктор Райт; связь — лейтенант Барро; инженерную секцию — Линдгрен и борт-инженер Мия Ройзман.

Про Ройзман архив хранил анкету и рапорт. В анкете значилось: тридцать четыре года, колония Гея-7, сын шести лет, на попечении матери. В рапорте — просьба о переводе на «восьмёрку» с должности старшего инженера орбитальной верфи: «прошу учесть, что экспедиционная надбавка позволит…» — дальше шло про образовательный взнос за сына, про очередь на переселение из шахтёрского пояса, про рыжую пыль, от которой у мальчика кашель. Обычный рапорт. Их были тысячи таких в архивах Федерации — и Симм, читая, поймал себя на том, что впервые за ночь ему хочется закрыть страницу и не переворачивать. Он знал, чем кончится этот рапорт. Он видел чем — в жгутах зелёного света, безмятежным лицом среди лиц.

— Переворачивай, — тихо сказала Элла, не глядя. Со-якорь. Она видела страницу вместе с ним.

Скорланд-8 ушёл с «Гефеста» в конце 2157 года. Поход к кромке занимал одиннадцать недель.

Проводы вышли негромкими — секретные корабли не провожают оркестрами. Была короткая церемония в доковом ангаре: Кортес в парадном, Генри с речью на четыре минуты, Кроули без речи вовсе — он стоял у переборки и смотрел на экипаж так, как смотрел на всё: на предмет монтажа. Малькольму слова не дали, и он не просил; уже у трапа он догнал Вайса, и разговор их длился секунд сорок. Никто не слышал слов. Все видели, как Вайс, дослушав, коротко кивнул — так кивают не вежливости, а инструкции.

А за час до старта дежурный узла связи «Гефеста» пропустил вне очереди один частный вызов: борт-инженер Ройзман говорила с Геей-7. Изображение шло рывками — шахтёрский пояс, дешёвый канал, — и мальчик на экране получался полосами: рыжие вихры, отцовский подбородок, царапина на скуле. Разговор был обычный, из тысячи таких: учись, слушай бабушку, я привезу тебе настоящий звёздный компас. «Ты надолго, мам?» — «На одиннадцать недель туда и одиннадцать обратно. Посчитай, сколько всего, ты же умеешь». Мальчик считал, шевеля губами, полосатый и серьёзный. Дежурный узла — его показания тоже подошьют к делу, потому что к этому делу подшивали всё, — вспоминал потом одну деталь: закончив считать, мальчик сказал не «двадцать две». Мальчик сказал: «Долго. А вдруг там время идёт по-другому?» И борт-инженер Ройзман рассмеялась и ответила: «Тогда я вернусь раньше, чем ты соскучишься».

Первые семь недель прошли до странного хорошо — и слово «странного» здесь не украшение: после шести погибших кораблей штатный полёт сам по себе воспринимался «Илифией» как аномалия. МНИМ в походном режиме вёл себя образцово. Экипаж работал, ел, спал; доктор Функе педантично фиксировал сны — протокол, введённый после «семёрки», — и сны были обычными, человеческими, вразнобой.

Из записей капитана Оливера Вайса, конец 2157 года: «Неделя седьмая. Всё штатно — настолько, что вахтенные начали шутить о „заколдованном корабле наоборот“. Запретил шутку приказом по борту. Суеверие? Возможно. Но я смотрел передачу с первого „Скорланда“. Там тоже всё было штатно. Штатно — это не то, что происходит. Это то, что нам показывают».

На восьмой неделе, в шести неделях хода от кромки, начались девять секунд.

Первым их поймал Ито — навигатор, сверявший хронометры с маяками Федерации: бортовое время ушло вперёд на девять секунд, разом, между двумя сверками, без единого сбоя в журналах. Через двое суток — ещё на девять. Сергеева подняла архивы «Пилигрима-6» и молча положила распечатку перед Вайсом: тот же шаг. Та же подпись. Вещество в ядре узнавало дорогу домой — и радовалось, если это слово применимо к тому, что шевелилось на графиках сопряжения, всё чаще, всё ритмичнее, как под кожей.

На девятой неделе экипажу начали сниться одинаковые сны. Функе фиксировал их с полноты, достойной лучшего применения: спираль в треугольнике; счёт, ровный и глухой; и голос — у каждого свой, родной, взятый из памяти: у Рахима — деда, у Барро — сестры, у Ройзман — сына. Голос не пугал и не грозил. Голос звал домой, и хуже этого не было ничего, потому что половина экипажа просыпалась в слезах — не от страха. От нежности.

Из записей капитана Вайса: «Неделя девятая. Сегодня Сергеева сказала мне то, что я запрещу вносить в общий журнал. По её расчётам, „регулярности“ в глубине Зоны — не месторождение. Масштаб не тот. Говоря её словами: мы летим не к залежам вещества. Мы летим к тому, от чего наше вещество — семь килограммов оторвавшейся шерсти. Я спросил, что она рекомендует. Она рекомендует разворот. Впервые за карьеру я взял сутки на решение, которое имею право принять один».

Сутки ему не дали.

Волна пришла на десятой неделе, в 03:47 бортового времени, — и приборы Скорланда-8 зафиксировали её приход за девять секунд до него: стрелки, цифры и графики разом прыгнули вперёд, в состояние, которого ещё не было, как система навигации, знающая дорогу на секунду раньше водителя.

В отчётах явление назовут «приливной волной» — тяжёлая, неторопливая складка самой метрики, покатившаяся из глубины Тёмной Зоны наружу, как круг по воде. От чего она разошлась — от шага? от вздоха? от того, что в глубине что-то повернулось во сне? — не установлено по сей день. Установлено, что было дальше: волна прошла сквозь корабль, не повредив ни заклёпки, — и всё, что было на борту временем, поплыло. Хронометры секций разошлись на минуты. Гироскопы потеряли «вниз». Двигатели — умные, дублированные, живые двигатели класса «Исследователь» — встали все разом: их системы синхронизации искали опорный такт и не находили, потому что тактов стало много, и все — настоящие.

А в инженерном отсеке-храме проснулся МНИМ.

Не «вышел на нештатный режим» — проснулся: телеметрия сопряжения, годами ползавшая у нижней кромки шкал, за четыре минуты прошла шкалы насквозь и упёрлась в ограничители. Изоляционный контур ядра — гордость Чанг, три слоя, «все представления о допустимом» — держал одиннадцать минут. На двенадцатой минуте дежурный инженер отсека доложил на мостик фразу, ставшую первой строкой катастрофы: «Капитан, контур пуст. Оно не разрушило изоляцию. Оно её… покинуло».

Следующий час бортовые регистраторы писали хронику, которую комиссии потом разберут посекундно и которую невозможно разобрать по существу. В медотсеке доктор Райт зафиксировал у троих пациентов пульс, идущий в обратную сторону, — и приписал от руки: «прошу считать показание ошибкой прибора, приборы исправны». На камбузе автоматика трижды приготовила один и тот же завтрак — на тридцать шесть персон, порция в порцию, — хотя её никто не включал. В коридоре жилой палубы лейтенант Барро встретил вахтенного, идущего навстречу, — и опознал в нём себя: вахтенный-Барро козырнул и прошёл мимо, а настоящий Барро потом четверть часа не мог разжать пальцы на пиллерсе. А борт-инженер Ройзман, поднятая по тревоге в инженерный, доложила с дороги то, от чего у связистов «Илифии», получивших запись одиннадцать часов спустя, разом вспотели спины: «Мостик, тут на переборках… Символы. Они не нарисованы, капитан. Они прорастают».

Вайс использовал своё право в 04:02 — «разворот, полный ход, протокол отхода» — и узнал цену решений, которые правильны, своевременны и бесполезны: разворачивать было нечем. Корабль висел в складке чужого времени с мёртвыми двигателями, в шести неделях хода от кромки, — и что-то, покинувшее изоляцию, уже шло по нему, гася секцию за секцией связь, свет и уверенность в том, что коридор ведёт туда же, куда вёл вчера.

В 04:17 лейтенант Барро по приказу капитана отправил на «Илифию» аварийный пакет по дальней связи. Пакет шёл сквозь взбаламученную метрику одиннадцать часов и дошёл изуродованным: из тридцати блоков телеметрии уцелело три слова.

В лазарете «Аргуса» Элла Кейн закрыла глаза. Она знала эти три слова наизусть — их знала вся «Илифия», их шептали в курилках и видели в дурных снах; с них начался её собственный путь, приведший через семь лет в петлю, к ядру, к этой ночи и к этой странице.

Те самые три слова, которые семь лет спустя старый Джек произнесёт шёпотом в тёмном отсеке «Аргуса», заставив дюжину новобранцев податься вперёд.

«Оно вырвалось наружу».

Глава 11: ЯКОРЬ

— Вы чего не спите? — сонно спросили из-под капельницы.

Коун смотрел на них одним глазом, не поднимая головы; серое лицо на подушке, культя в регенерационном коконе — и один глаз, в котором даже сквозь обезболивающее теплилось неистребимое.

— Читаем, — сказал Симм.

— Вслух?.. Ночью?.. — Коун поморгал, осмысливая. — Ясно. Свихнулись оба. Ну хоть вместе, по-семейному... — Глаз закрылся. Уже из-под края сна Коун пробормотал: — Если там будет про меня — разбудите. Я в этой книжке лучший персонаж...

Дыхание выровнялось. Элла посмотрела на Симма поверх спящего.

— Дальше — самое тяжёлое, — тихо сказала она. — Последние часы. То, что комиссия собирала по крупицам из бортовых регистраторов, когда корабль вернулся в первый раз. Готов?

Симм открыл страницу.

Из сорока минут, прошедших между докладом «контур пуст» и первой смертью, бортовые регистраторы Скорланда-8 сохранили почти всё — и именно эта полнота делала чтение невыносимым: катастрофа разворачивалась не рывками, а планомерно, как разгрузка по накладной.

В 04:31 погасла связь между носовыми и кормовыми секциями. В 04:40 внутренние камеры инженерной палубы начали передавать коридоры, которых не было в проекте корабля. В 04:52 доктор Функе доложил на мостик, что персонал медотсека слышит «счёт» — ровный, глухой, идущий из вентиляции, из переборок, из зубных пломб, — и что источник счёта установить невозможно, потому что источником, по показаниям акустиков, было всё.

А в 05:03 инженерная секция потеряла двоих.

Линдгрен и техник второго класса Освальдо ушли к резервному распределителю — восемь минут хода по жилой палубе — и не дошли. Камеры зафиксировали, как оба входят в коридор 2-Б. Камеры зафиксировали пустой коридор 2-Б в ту же секунду с другого ракурса. Оба факта были правдой; между ними не было ничего — ни склейки, ни сбоя, ни двери. Через час Линдгрен вышел на связь сам. Голос был его — тёплый, узнаваемый, с всегдашней смешинкой. Голос сказал: «Всё в порядке, мостик. Мы дошли. Здесь хорошо. Здесь очень хорошо, вы даже не представляете». Пеленг показал, что передача идёт из отсека, в котором Линдгрен физически не поместился бы: из кабельного канала сечением тридцать сантиметров.

Больше на вызовы он не отвечал. Отвечал изредка — сам, без вызова, всегда одно: здесь хорошо.

Много лет спустя, в восемнадцатом цикле чужой петли, двое людей с плазменными резаками встретят у ядра стражей — тех, кто «перешёл первыми и почти закончил становиться чем-то другим». Симм, читая, заставил себя не думать, которым из троих был человек с тёплым голосом и всегдашней смешинкой. Не сумел.

Следующие сутки регистраторы сохранили обрывками — оно училось гасить запись, и хроника этих часов похожа на плёнку, изъеденную кислотой: уцелевшие кадры тем страшнее, чем случайнее.

Уцелело: лейтенант Барро в рубке связи, глядящий на дверь, в которую только что вошёл он сам — второй Барро, спокойный, с любопытно склонённой набок головой; настоящий Барро медленно, не оборачиваясь, снимает со стены аварийный топор. Кадр обрывается. Барро выжил — топор комиссия внесла в опись со следами, о которых опись умалчивает.

Уцелело: доктор Функе в медотсеке, диктующий журнал ровным голосом поверх стука в запертую дверь изолятора — «пациент Круз, помещён в четырнадцать десять, стук продолжается; пациент Круз скончался в тринадцать пятьдесят, повторяю для протокола: скончался за двадцать минут до помещения; стук продолжается».

Уцелело: борт-инженер Ройзман, в одиночку, с плазменным резаком, вываривающая начисто символы с переборки жилой палубы — молча, методично, шов за швом. Наутро камеры показали ту же переборку: символы проросли поверх сварных швов, гуще прежнего. Ройзман пришла снова, с резаком. Этот кадр Элла запомнила лучше всех прочих: проигранная война, которую человек продолжает вести не ради победы — ради того, чтобы утро начиналось с чего-то человеческого.

В 05:47 капитан Вайс собрал на мостике то, что в журнале названо «советом», а по составу было последним рубежом: Сергеева, Рахим, Функе, Ито, Барро, Ройзман — старшие, кто оставался на связи и в человеческом облике.

Первый совет не решил ничего — он лишь установил размер беды. Решающий состоялся через сутки, когда стало ясно, что беда не только огромна, но и терпелива: оно не штурмовало. Оно обживалось. За первые двое суток экипаж потерял инженерную палубу, кормовой грузовой трюм и одиннадцать человек — не в бою: люди уходили проверить, починить, посмотреть — и либо не возвращались, либо возвращались голосами из мест, где не поместилось бы тело. Фронта не было. Была медленно поднимающаяся вода.

Вариантов на столе лежало четыре, и все четыре были мертвы.

Самоуничтожение — реактор не принимал команд: управляющий контур проходил через инженерную палубу, а инженерная палуба больше не была их территорией. Эвакуация — шлюпки без разгонных двигателей не дотянули бы и до полигонных буёв, шесть недель хода превращались для скорлупок в шесть лет. Протокол Т-9 — малькольмовское схлопывание контура — требовал трёх точек подтверждения: мостик, инженерный, лаборатория; две из трёх точек находились там, куда люди уже не возвращались. Ждать помощи — помощь шла бы одиннадцать недель, а счёт из вентиляции, по оценке Функе, дошёл бы до них раньше: доктор уже фиксировал у экипажа первые «сны наяву», секундные провалы, из которых люди выныривали с чужим спокойствием на лицах.

И тогда Нина Сергеева положила на стол пятый вариант.

— «Прометей-Омега», — сказала она. Регистратор мостика сохранил эту запись целиком, и Элла, слышавшая её десятки раз, говорила, что страшнее всего в ней ровность: Сергеева докладывала собственный приговор с чистой дикцией лектора. — Резервный режим ядра. Мы не можем уничтожить его и не можем убежать от него. Но мы можем его запереть. Замкнутая темпоральная петля: корабль складывается в повторяющийся отрезок времени — сутки, по моим расчётам, оптимум — и выпадает из линейного потока. Изнутри — карантин: оно окажется заперто в одном и том же дне, без развития, без выхода, без будущего. Снаружи — корабль исчезнет. Для вселенной нас не станет — до тех пор, пока петлю не размкнут извне. Или пока она не истлеет сама.

— Сколько это — «пока»? — спросил Рахим.

— Неизвестно. — Дикция не дрогнула. — Годы. Возможно, десятилетия.

— А для нас? Внутри?

Вот здесь пауза в записи длится четыре секунды — единственная за весь доклад.

— Для нас будет один день, — сказала Сергеева. — Один и тот же. Каждый раз как в первый. Милосердие петли в том, что мы не будем помнить повторений. Проклятие — в том же самом.

— Значит, мы запираем себя с ним в одной камере, — Рахим не спрашивал, он проговаривал вслух, как проговаривают приговор, проверяя его на вес. — Навсегда, возможно. Чтобы оно не вышло к остальным.

— Да.

— И альтернатива?

— Альтернативы две. Ждать, пока оно доберёт нас поодиночке, — недели две по темпу потерь, — после чего корабль с ним на борту останется дрейфовать у кромки без единого замка на двери. Или... — Сергеева впервые за доклад посмотрела не в записи, а на людей, — или надеяться, что оно, закончив с нами, останется здесь по доброй воле. У кого-нибудь есть основания для такой надежды?

Оснований не нашлось. Ито, промолчавший весь совет, сказал единственную фразу — её потом часто цитировали на закрытых разборах как самый короткий этический аудит в истории флота:

— Мы привезли его сюда. Мы и будем крышкой.

— Все не будут помнить? — Это голос Ройзман; борт-инженер до того молчала. — Или почти все?

И Сергеева ответила то, ради чего, как понимал теперь Симм, вся эта хроника писалась:

— Почти. Петле нужна точка опоры, товарищи. Поле не держится на пустоте — оно должно якориться в структуре, которая не меняется от цикла к циклу. Идеально стабильной. Идеально подробной. — Она обвела мостик взглядом. — Человеческое сознание с абсолютной памятью. Якорь будет помнить всё. Каждый цикл. Каждое повторение. Столько, сколько простоит петля.

Тишина на записи — семь секунд. Потом голос Вайса, спокойный, как чужой некролог:

— Ну что ж. Наконец-то моя проклятая память пригодится не только для разборов чужих катастроф.

О том, что у капитана Оливера Вайса эйдетическая память полного спектра, знали его аттестационная комиссия, его врач и его жена. Теперь узнал экипаж. А Элла, поднимавшая потом его личное дело, узнала деталь, от которой не могла спать неделю: в примечаниях к аттестации Вайса стояла ссылка на то самое исследование 2151 года — мелкий шрифт, непрочитанное примечание аналитика о том, что вещество «различает качество носителя» и откликается эйдетикам. Кто-то в кадровой службе проекта читал мелкий шрифт. Кто-то очень внимательный подбирал восьмому «Скорланду» капитана с идеальной памятью — за годы до того, как Сергеевой понадобился якорь.

Подпись под кадровым решением стояла неразборчивая. Элла потратила месяц, пытаясь её установить, и упёрлась в гриф. Это была единственная страница архива, где Кроули — или тот, кто стоял за Кроули, — переиграл даже её.

Возражал один Функе — как врач: он требовал жребия, ротации, чего угодно, кроме добровольного приговора одному человеку. Вайс выслушал и закрыл тему одной фразой, которую потом выцарапают на памятной табличке в закрытом мемориале проекта — единственном месте, где Федерация позволила себе помнить:

— Кто-то должен вести счёт, доктор. Пусть это буду я: у меня почерк разборчивый.

Подготовка заняла восемь дней. Восемь дней осады, которых не выдержал бы ни один устав, — и хроника этих дней, собранная комиссией по крупицам, читалась как учебник того, на что способны люди, когда бежать некуда, а сдаваться некому.

Штатный доступ к ядру был потерян вместе с инженерной палубой, но у Евы Чанг — за миллиарды километров, на «Илифии», не знавшей ещё, что связь с бортом оборвалась навсегда, — был когда-то резервный контур сопряжения, вшитый в кресло на мостике: аварийная линия для калибровок, три года как законсервированная. Сергеева вскрыла консервацию за сутки. Остальное время съели расчёты — петля не прощала округлений, а считать приходилось под нарастающим давлением: оно поднималось по кораблю палуба за палубой, неторопливо, вежливо почти, и каждый вечер сводка потерь прирастала строкой-двумя. Сергеева гоняла уцелевших по регламенту нового протокола до третьего пота — каждый человек должен был знать свой пост на час активации назубок, потому что второй попытки математика не предусматривала.

Правду о цене вопроса знали семеро — участники совета. Экипажу объявили половину: аварийный защитный режим, темпоральный барьер, «Илифия» уже ищет способ снять его извне. Полуправда была решением Вайса, и Функе, споривший с ним и об этом, записал в личном журнале капитанский довод, который потом не смог оспорить и на разборе: «Люди работают ради надежды, доктор. Дайте им правду целиком — и они начнут работать ради прощания. Я видел, как это выглядит. Прощание работает плохо».

И люди работали ради надежды. Барро за трое суток пересобрал рубку связи под аварийный буй — «на случай окна в барьере», окна не было и не предвиделось, но буй собрали. Ито размечал навигационную обстановку на десять лет вперёд — «пригодится, когда снимут барьер». Ройзман латала энергошину резервного контура по шестнадцать часов в смену и вечерами писала сыну письма, складывая их в буфер отправки, — связь «временно ограничена», объяснили экипажу, и это даже не было ложью: вечность — тоже разновидность «временно».

А по ночам — ночи петля ещё не отменила — доктор Функе обходил каюты и считал спящих. Восьмого числа он записал в журнале последнюю доволновую статистику: из тридцати шести человек экипажа на борту, в человеческом облике и рассудке, — двадцать девять. И приписка, не по форме: «Спят спокойно. Господи, они спят спокойно. Кто из нас после этого якорь».

В 09:58 восьмого дня Вайс сел в кресло сопряжения.

Регистратор мостика сохранил и то, что было до: капитан шёл к креслу через весь мостик, и экипаж — те, кто был на постах, — вставал по мере его прохода. Без команды. Вайс не остановился и не произнёс речи; он только задержался на секунду возле Ройзман — та стояла у энергошины, которую латала восемь дней, — и сказал ей что-то короткое, чего микрофоны не взяли. Ройзман кивнула. Много циклов спустя, в блокноте, между «циклом 112» и «циклом 201», найдётся запись без номера: «Он сказал тогда: „Пишите, инженер. Пока кто-то пишет — мы экипаж, а не материал“. Пишу».

Сергеева опустилась на колено у кресла, подключая контур, и на этой записи впервые слышно, как у железного лектора темпоральной группы садится голос:

— Капитан. Последнее. Расчёт устойчив, пока устойчивы вы. Если якорь начнёт... меняться — петля поплывёт вместе с ним. Не знаю, что оно будет вам предлагать. Знаю, что будет. Оно восемь дней изучало, чем нас можно купить, и у него впереди вечность на подбор цены. Держитесь за что-нибудь. За одну вещь, которую не отдадите.

— Уже выбрал, — сказал Вайс. — Счёт. Оно любит считать? Прекрасно. Посчитаем, кто кого пересчитает.

Регистратор мостика писал до последней секунды, и последние минуты этой записи комиссия слушала, по свидетельству Эллы, стоя — не по протоколу, само вставалось.

09:59. Сергеева: «Контур стабилен. Нина Сергеева, темпоральная группа: расчёт петли загружен, окно активации — шестьдесят секунд. Капитан. Ещё можно...»

Вайс: «Нельзя. Начали. И, Нина... когда нас найдут — а нас найдут, — скажите им считать от ста семнадцати. Не спрашивайте. Оно всё утро повторяет мне эту цифру, и я устал делать вид, что не слышу».

10:00. Тон сопряжения — чистый, высокий, как камертон.

И на десятой секунде минуты в записи появляется второй голос. Он не проходит по акустическим каналам — он присутствует прямо в магнитной структуре записи, во всех дорожках сразу, и комиссии придётся признать его «артефактом носителя», потому что признать его чем-то другим комиссия не имеет права.

«ЯКОРЬ, — говорит второй голос без злобы, без торжества, с бесконечным, нечеловеческим удовлетворением мастера, дождавшегося нужного инструмента. — ДА. ТЫ ПОДХОДИШЬ. ДЕРЖИ НАС. ПОМНИ НАС. МЫ БУДЕМ ТОБОЙ».

10:01. Зелёная вспышка — камеры мостика белеют и гаснут все разом.

Запись обрывается.

В 10:01 бортового времени 14 марта 2158 года экспериментальный крейсер Скорланд-8 исчез со всех экранов, из всех диапазонов и со всех орбит вероятности. Поисковая эскадра утюжила сектор одиннадцать недель и нашла ровно ничего: ни обломков, ни выбросов, ни возмущений. Пространство было чистым, как невспаханное поле, — формулировка кочевала из отчёта в отчёт со времён Скорланда-4, и никого уже не утешала.

На «Илифии» Александр Малькольм трое суток не выходил из зала дальней связи. На четвёртые вышел, побрился, надел свежий комбинезон и подал Кроули рапорт из одного абзаца: программу закрыть, материалы опечатать, серию прекратить, «ибо мы кормим то, что не следовало будить, и счёт за кормление выставят не нам, а тем, кто придёт после». Кроули рапорт принял, подшил — дело толстело, люди худели — и наложил резолюцию, которую Элла нашла на обороте: «Согласен с выводами. Не согласен со сроками. Ждать».

Чего ждать — резолюция не уточняла.

Официальная версия ушла в реестры через месяц: «экспериментальный крейсер, потерян при испытаниях перспективного двигателя». Тридцать шесть пенсий по высшему разряду. Тридцать шесть закрытых папок.

Программу заморозили — не закрыли: замораживание было компромиссом между рапортом Малькольма и резолюцией «ждать». «Илифию» перевели на консервацию с минимальным штатом; Генри подал третье прошение об отставке, и его наконец удовлетворили — с формулировкой «по состоянию здоровья», которая на сей раз не была эвфемизмом. Ева Чанг ушла в закрытый институт нейроинтерфейсов и, по свидетельству Эллы, до конца своих дней не садилась спиной к двери. Кортес получила следующее звание — Федерация умела благодарить за молчание не хуже, чем наказывать за шум.

А Малькольм остался. Один из всей старой гвардии — при замороженной программе, при опечатанных архивах, на полупустой «Илифии», в должности, которую придумали специально под него: «научный координатор консервации». Кроули, подписывая назначение, сформулировал мотив с обычной своей прямотой: «Он единственный, кто понимает, что мы заперли. Пусть сторожит замок». Сам Малькольм — Элла застала его уже таким — объяснял иначе и только тем, кому доверял: «Я не сторожу замок, девочка. Я жду стука. Оно ничего не выбрасывает — значит, и нас оно не выбросило. Тридцать шесть человек не пропали. Тридцать шесть человек — отложены».

Три года он ждал стука.

Три года полигонные буи сектора Эпсилон слушали пустоту.

А потом пустота ответила.

А внутри — внутри, где не было больше ни реестров, ни «Илифии», ни времени, — наступило утро.

Обычное корабельное утро: 06:00, подъём, свет по палубам. Петля не повторила день активации — осаду, сводки потерь, регламент до третьего пота; петля реконструировала. Из памяти якоря, из логов, из самой структуры корабля она собрала опорный день — последнее спокойное утро седьмой недели, до кромки, до волны, до счёта из вентиляции, — и вернула в него всё, что смогла удержать.

Не всё она удержать смогла. Или не всё захотела.

Двадцать девять человек проснулись тем утром, не помня ничего. Семь кают остались пустыми — заправленные койки, личные вещи на местах, — и вот что было страшнее любых тварей: экипаж не заметил. Никто не хватился Линдгрена. Никто не спросил про техника Освальдо. Петля, реконструируя день, аккуратно подшила пустоту: в вахтенных списках стояло двадцать девять фамилий, и двадцать девять казались экипажу полным составом. Только смутное, зудящее дежавю ходило за людьми по отсекам, как запах гари после пожара, которого никто не помнил, — да капитан, единственный, вёл в уме два списка и каждое утро заново решал, который из них честнее.

На третьем повторении дежавю стало невыносимым, и капитан собрал старших офицеров. Сергеева — та, что внутри петли, не помнившая собственного доклада на мостике, — за час восстановила картину по бортовым логам и доложила экипажу ровным голосом лектора: это штатный режим «Прометея-Омеги». Мы в безопасности. Снаружи — барьер.

Борт-инженер Ройзман в тот же вечер записала в новом блокноте: «Барьер. Смешное слово. Заборы строят от того, что снаружи. Кто-нибудь спросил, что заперли внутри?»

Не спросил никто — кроме одного человека, которому не нужно было спрашивать.

О первых циклах якоря хроника знает мало — их не писал ни один регистратор, они существовали только в памяти Вайса, а память Вайса комиссия получила уже в том виде, в каком получила. Но кое-что уцелело: обрывки, которые он успел передать, и выводы, которые сделал по этим обрывкам человек, знавший систему лучше всех.

Вайс не прятался и не сходил с ума — Вайс работал. Цикл за циклом он картографировал противника: где оно держит взятых, как быстро реагирует, что замечает, а что пропускает. Он выяснил, что предметы, о которых якорь думает, переносятся через сброс, — и начал переносить: бритву, записи, инструменты. Он выяснил, что оно слышит его всегда — и заговорил с ним. Не молил и не проклинал: торговался. Устанавливал правила, как устанавливают их с очень сильным и очень чужим партнёром: ты не трогаешь спящих — я не жгу твои узлы; ты оставляешь экипажу их утро — я держу твою петлю ровно. Чем было для него это соглашение — тактикой? безумием? единственной доступной формой войны? — хроника не отвечает.

Отвечает одна фраза, сказанная много лет спустя голограммой в медицинской лаборатории мёртвого корабля, — Симм услышал её в семнадцатом цикле и понял только теперь: «Вайс к семнадцатому ещё торговался с ним о правилах».

Семнадцать циклов капитан Оливер Вайс держал на себе дом с чудовищем — и вёл счёт разборчивым почерком.

А снаружи шли годы.

Капитан Оливер Вайс стоял в своей каюте перед зеркалом. Он помнил. Волну, счёт, тёплый голос Линдгрена из кабельного канала, зелёную вспышку и то, что сказал ему второй голос. Он знал, что завтра будет сегодня, что послезавтра будет сегодня и что «сегодня» отныне — единица измерения его личной вечности.

Он достал из несессера бритву, закатал рукав и провёл по коже у запястья короткую аккуратную линию.

— Цикл один, — сказал капитан Вайс своему отражению. — Почерк у меня разборчивый.

В лазарете «Аргуса» было очень тихо — только попискивали мониторы над спящим Коуном.

Симм сидел, глядя на собственное левое предплечье. Восемнадцать белых засечек лесенкой. Он всегда думал, что придумал это сам — в третьем цикле, от отчаяния, чтобы не потерять счёт. Свой личный, ни у кого не подсмотренный способ оставаться человеком.

— Он не мог тебе этого передать, — тихо сказала Элла, глядя туда же. — Вы не встречались. Его засечки истлели за семь лет до твоих.

— Или петля помнила, — сказал Симм. — Она же ничего не выбрасывает. Может, якорям положен инвентарь. Бритва. Счёт. Разборчивый почерк. — Он опустил рукав. — Читаем дальше. Я хочу знать, кто пришёл за ним через три года. И почему их было мало.

Глава 12: ВОЗВРАЩЕНИЕ «СКОРЛАНДА»

Пустота ответила 9 июня 2161 года, в 01:17 стандартного времени.

Полигонный буй Э-44, тридцать восемь месяцев передававший на «Илифию» ровный ноль, выдал пакет телеметрии, от которого дежурный оператор консервационной смены сначала перезапустил приёмник, потом протёр глаза, а потом — по инструкции, о существовании которой давно забыл, — разбудил научного координатора.

Малькольм пришёл в зал связи в пижамной куртке поверх комбинезона, посмотрел на экран и четыре минуты не говорил ничего. На экране, в секторе Эпсилон, в шести неделях хода от кромки, висела масса. Сто двенадцать тысяч тонн. Класс «Исследователь». Транспондер молчал, но конфигурация читалась безошибочно — её на «Илифии» знали наизусть, как знают лицо покойного сына.

Скорланд-8 вернулся.

— Время, — сказал наконец Малькольм дежурному. — Зафиксируйте время прихода сигнала. До секунды.

— Ноль один семнадцать, господин координатор.

— Разумеется, — сказал Малькольм. И добавил то, что дежурный потом дословно повторит комиссии, потому что забыть не сможет: — Три года я ждал стука. Надо было догадаться, что оно постучит по часам.

Дальше машина Федерации сработала быстро и бесшумно — так, как умела работать только в двух случаях: при катастрофах и при их сокрытии. Через шесть часов о возвращении знали одиннадцать человек. Через сутки на закрытой сессии сошлись прежние силы: Кортес, требовавшая немедленной научной экспедиции («там наш корабль, наши люди и наши ответы»), Кроули, требовавший немедленного уничтожения с дистанции («там наша ошибка, и она вернулась не потому, что соскучилась»), — и Малькольм, у которого не было полномочий требовать, но был единственный на свете работающий план.

— Дистанционное уничтожение невозможно, — сказал он, разворачивая на столе схемы, которые готовил, как выяснилось, все три года. — По буям корабль окружён темпоральной оболочкой: остаточная петля. Всё, что вы в неё запустите — торпеду, луч, таранный буксир, — придёт в цель не «сейчас», а «когда-нибудь», и я не берусь предсказывать, в чьё «когда-нибудь». Хотите его убить — убивать придётся изнутри. Протокол Т-9: схлопывание сопряжённого контура по трём точкам подтверждения. Мостик. Инженерный. Первичная лаборатория. Я проектировал этот протокол для живого корабля с живым экипажем. Теперь придётся выяснить, что там живо. — Он поднял глаза. — Идти должен я. Не потому, что герой. Потому, что Т-9 писал я, подтверждение третьей точки завязано на коды моего уровня, и потому, что из всех вас только я знаю, как оно думает. Насколько слово «думает» тут вообще применимо.

Кроули смотрел на него долго — на предмет монтажа.

— Три года назад вы подали рапорт: закрыть, опечатать, не будить, — сказал он. — Что изменилось?

— Оно проснулось само, — сказал Малькольм. — Теперь это не будить. Теперь это укладывать обратно.

Экспедицию собрали за девять суток на базе военного транспорта «Харон» — и уже в выборе борта читался почерк Кроули: «Харон» был кораблём перевозки специальных грузов, с изолируемыми отсеками и экипажем, подписавшим столько неразглашений, что, по флотской шутке, им запрещалось разговаривать даже во сне.

Командовал капитан Ривз — немногословный ветеран конвойных линий. Науку и медицину закрывал доктор Дельгадо, полевой врач с допуском к материалам программы операторов: именно его группа когда-то доводила до серии препарат ИПТС-7 — ингибитор, рождённый после Юхана и Хольт, единственное вещество, хоть как-то глушившее сопряжение человеческого разума с полем. Штурмовую группу вели лейтенант Хоукс — сухая, быстрая, с юмором армейского образца, выдаваемым строго по обстановке, — и лейтенант Шо, тихий здоровяк, за которым числилось два конвоя через пиратские сектора и ни одного лишнего слова. С ними — восемь бойцов, чьи имена хроника сохранила списком, а судьба, за одним исключением, сохранила целиком.

Инструктаж перед выходом Малькольм провёл сам, и Элла, слушавшая запись годы спустя, отмечала странное: он не пугал. Он знакомил. «Вы идёте не на корабль с монстрами, — говорил он. — Вы идёте в организм с иммунитетом. Оно не будет вас ненавидеть — оно будет вас изучать и оприходовать, это разные процессы, и второй хуже. Правила простые. Ампулы — по расписанию, а не по самочувствию: самочувствие там будет врать. На голоса знакомых не отвечать: знакомых там нет, там есть справки о знакомых. И последнее. Если увидите человека с засечками на левом предплечье — не стрелять. Ни при каких обстоятельствах. Этот человек — единственная несущая конструкция всего, что там происходит, и, возможно, единственный, кто на нашей стороне».

— Откуда вы знаете про засечки? — спросила Хоукс.

— Ниоткуда, — ответил Малькольм после паузы. — В том-то и дело, лейтенант. Мне это приснилось. Три года подряд.

«Харон» вышел к цели 2 июля 2161 года.

Скорланд-8 висел в пустоте — и был неправильным настолько, что опытные конвойщики Ривза, повидавшие всякое, докладывали обстановку вполголоса, как в палате тяжёлого больного. Корабль оброс. Символы, три года назад покрывавшие переборки изнутри, теперь шли по внешней обшивке сплошной вязью, и в их линиях, если смотреть долго, начинало мерещиться движение — медленное, перистальтическое. Разломы в корпусе — те самые, расширяющиеся наружу, — дышали слабым зелёным. А вокруг корабля, в радиусе двух километров, приборы «Харона» рисовали то, что Дельгадо назвал в журнале «температурной аурой времени»: хронометры зондов, входивших в эту зону, начинали расходиться с корабельными — сначала на секунды, у самой обшивки — на часы.

— Оболочка проницаема, — доложил Малькольм после суток замеров. — Петля деградировала: барьер истончился, цикл внутри идёт с перебоями — то крутится, то замирает. Корабль... — он подбирал слово при всех, вслух, и выбрал точное: — Корабль дремлет. По моим расчётам, внутри с момента активации прошло не три года. Внутри прошло семнадцать циклов. Семнадцать дней одного дня. Петля вертелась только тогда, когда ей было что переваривать, и спала остальное время. Мы разбудим её самим фактом входа. Поэтому работаем быстро: три точки, подтверждение, отход. Расчётное окно на всё — четыре часа внутреннего времени.

— А если не уложимся? — спросил Ривз.

— Уложимся, — сказал Малькольм. — Пятого часа у нас нет: в ноль один семнадцать бортового времени петля проходит точку перепрошивки — единственный момент, когда контур можно схлопнуть. Опоздаем — следующее окно через цикл. А следующего цикла я вам не обещаю: проснувшись, оно первым делом заделает дыру, через которую мы вошли.

— Откуда данные про ноль один семнадцать? — Дельгадо оторвался от приборов.

Малькольм ответил не сразу.

— Скажем так: мне их передали, — сказал он. — Три года подряд. Я только недавно перестал делать вид, что не слышу.

Внутрь пошли девятью: Малькольм, Дельгадо, Хоукс, Шо и пятеро бойцов; Ривз с остальными держал «Харон» в готовности на пуповине стыковочного рукава. Пересечение барьера заняло мгновение и стоило часа: хронометры группы, синхронизированные на входе, на внутренней стороне разом ушли вперёд — группа встроилась в чужое время, как встраивается в чужой сон незваный персонаж.

А внутри был день.

Не мёртвые коридоры, не тьма — день: свет по палубам, гул систем, тепло. Скорланд-8 внутри своей петли был жив и обитаем, и первые же минуты похода дались штурмовикам тяжелее любой темноты: навстречу им, по светлому коридору, прошёл человек в форме инженерной секции — прошёл сквозь строй вооружённых чужаков, не заметив их, кивая кому-то своему, — и Хоукс, державшая его на прицеле до поворота, потом призналась Дельгадо, что впервые за службу не поняла, кого страховала: группу от призрака или призрака от группы.

— Не призраки, — сказал Малькольм тихо. — Хуже. Реконструкция. Петля каждый цикл отстраивает им утро и пускает их по кругу. Они настоящие, лейтенант. Настоящие люди в ненастоящем дне. Не трогайте декорации — и декорации не тронут вас. Оно бережёт свой театр.

— А где зрители? — спросила Хоукс.

Ей никто не ответил. Ответ пришёл сам, четверть часа спустя, когда группа проходила жилую палубу: из бокового коридора на них смотрели. Трое. Неподвижные, перламутрово-влажные, со стёртыми лицами, склонёнными набок с птичьим любопытством. Твари не приближались. Твари сопровождали — перетекая параллельными коридорами, появляясь в проёмах, исчезая, — и Дельгадо, фиксировавший всё на регистратор, записал фразу, которую комиссия потом затёрла из общего доступа: «Нас не преследуют. Нас конвоируют».

К мостику вышли за час двадцать. Точку подтверждения номер один Хоукс взяла чисто: код 7734-МНИМ-АВАРИЯ, ладонь Малькольма на панели, ровный зелёный транспарант «Т-9: 1/3».

К инженерному шли дольше — корабль начал просыпаться. Свет по палубам зашёлся мигающей лихорадкой, коридоры поплыли, удлиняясь; декорации утра стали запинаться, как заедающая запись: встречные члены экипажа замирали на полушаге, поворачивали головы — и смотрели уже не сквозь.

У самого инженерного оно попробовало группу на зуб.

Хроника этого боя уложилась в сорок секунд записи и две строки безвозвратных потерь. Стена коридора — не дверь, стена — раскрылась вбок, как жабры, и из неё в строй вошли сразу четверо: не стёртые черновики с птичьими головами, а те, законченные, вылизанные до тошнотной правильности. Рядовой Валлин успел дать очередь и не успел отступить: его взяли за плечи — почти бережно — и втянули в жабры раньше, чем Хоукс дожгла проём плазмой. Лейтенант Шо закрыл собой Малькольма — молча, как делал всё, — и то, что осталось после разряда, прошедшего сквозь тварь навылет, Дельгадо не позволил нести назад: носилки замедлили бы группу, а спасать там, по его короткой записи в журнале, было уже нечего. Шо остался лежать у двери инженерного, лицом к проёму, из которого пришёл удар.

Точку номер два Малькольм подтверждал с руками, которые видел весь отряд: они не дрожали. Это было страшнее дрожи.

«Т-9: 2/3».

До первичной лаборатории оставалось четыре палубы вниз, до окна перепрошивки — пятьдесят минут, и на площадке технического колодца, между третьей и четвёртой, их ждали.

Один человек. В капитанском кителе без знаков различия — знаки он, судя по следам, спорол сам. Немолодой, сухой, с лицом, которое три года назад смотрело с досье на столе у Малькольма. Левый рукав кителя был закатан по локоть, и на предплечье, белой лесенкой, шли засечки.

Семнадцать.

— Не стрелять, — выдохнул Малькольм раньше, чем стволы успели подняться. — Это он.

Капитан Оливер Вайс смотрел на девятерых вооружённых людей из линейного времени спокойно, как смотрят на долгожданный, много раз отрепетированный в голове визит.

— Три года, — сказал он. Голос был ровный и стёртый, как монета. — По моему счёту — семнадцать. Вы получили мою цифру, координатор? Я передавал её единственным доступным мне каналом. Через его сны. Оно не заметило: оно не считает сны каналом связи. Оно вообще многого не считает — я составил список. — Вайс перевёл взгляд на хронометр Хоукс. — Ноль один семнадцать. Окно перепрошивки — четыре секунды. Успеете дойти за сорок минут, если я проведу вас нижним техническим: оно не любит нижний технический, там мой... — он усмехнулся коротко и жутко, — ...мой сектор по договору. Идёмте. Поговорим на ходу: у меня было семнадцать вечностей отрепетировать этот разговор, но регламент есть регламент.

Он развернулся и пошёл первым. И Малькольм — это осталось на регистраторе Дельгадо — догнал его и спросил то, что нужно было спросить раньше всего:

— Капитан. Т-9 схлопнет контур. Корабль сложится внутрь. Все, кто внутри... Вайс. Мы можем попытаться вывести вас. Вас — можем.

— Нет, — сказал Вайс, не замедляя шага.

— Оливер...

— Нет, координатор. Дважды нет. — Вайс на ходу закатал рукав выше, и стало видно: за семнадцатой засечкой кожа была чистой, готовой, ждущей. — Во-первых, якорь не выносят из дома, который на нём стоит: дёрнете меня — петля рухнет неуправляемо, раньше вашего окна, и что выплеснется при неуправляемом обрушении, не скажу даже я. А во-вторых... — он впервые обернулся, и в стёртом голосе прорезалось живое, — во-вторых, там, внизу, тридцать пять человек моего экипажа. Оно держит их — но и я держу их, координатор. Каждое утро оно отстраивает им день — но подробности этого дня оно берёт из моей памяти. Запах кофе. Расписание вахт. Шутку, которую Рахим повторяет у раздачи. Пока я здесь — их утро человеческое. Уйду — оно достроит им утро само, из своих представлений о людях. Вы видели его представления о людях. Хотите такое утро для моего экипажа?

Малькольм не ответил. Отвечать было нечего и некогда.

— Тогда работаем, — сказал Вайс. — И, координатор... когда всё схлопнется — досчитайте за меня. С кем бы вы ни говорили там, в линейном времени, — скажите: он довёл счёт до конца. Почерк разборчивый. Претензий нет.

Нижним техническим шли молча — почти: последние сорок минут своей вахты капитан Вайс тратил по-капитански, сдавая пост. Он говорил на ходу, сжато, без эмоций, как диктуют опись, и Дельгадо писал на регистратор то, что потом разберут на цитаты все закрытые методички Федерации: список того, чего оно не считает.

— Оно не считает сны — я говорил. Не считает привычки: жест, повторённый тысячу раз, для него шум, а не сигнал — прячьте важное в рутину. Не считает юмор: шутка для него — ошибка данных, оно откладывает её в брак; если захотите передать что-то мимо него — заверните в смешное. И оно не считает мелочей милосердия. — Вайс на секунду сбился с шага, единственный раз за дорогу. — Ройзман каждый цикл пишет сыну письмо и жмёт «отправить». Оно могло убрать кнопку. Стереть буфер. Не убрало. Я год думал — почему, и понял: оно не видит смысла в действии без результата, а значит, не видит самого действия. Письмо, которое никуда не уходит, для него не существует. — Он помолчал. — А для неё существует. На этом зазоре, координатор, мы тут и живы. Запишите это для тех, кто пойдёт после: оно всесильно во всём, что имеет смысл. Ищите бессмысленное. Там наша территория.

Первичная лаборатория встретила их так, как встречала всех: деревом света в три палубы высотой, вросшим в переборки тысячами корней, — только теперь Малькольм видел то, что построили на костях его формул, своими глазами, и регистратор сохранил его лицо в этот момент. Комиссия рекомендовала фрагмент к уничтожению. Кроули оставил. «Пусть смотрят, — стояло в его резолюции. — Именно с таким лицом положено принимать работу».

Третья точка подтверждения находилась у самого узла — пульт прямого доступа, спроектированный Малькольмом для живого корабля и заросший теперь световыми жгутами, как коралл полипами. До окна оставалось шесть минут. Твари не мешали: они стояли по периметру зала, десятками, неподвижно, и смотрели — оно поняло, что происходит, понял Малькольм, оно всё поняло и почему-то не мешало, и это было единственное, чего не объяснял ни один его расчёт.

Панель приняла код. Панель запросила биометрическое подтверждение уровня «создатель». И на этом месте протокол, писанный для живого корабля, встретился с кораблём мёртвым и переродившимся: сенсорная пластина под жгутами была оплетена, проращена, переварена — стандартный контакт через перчатку скафандра не проходил. Оставалось четыре минуты, и запасного варианта не существовало ни в одном плане.

— Не надо, — сказал Дельгадо, поняв на секунду раньше остальных.

— Надо, — сказал Малькольм.

И, расстегнув перчатку, приложил к живой панели голую ладонь.

Три секунды.

Регистраторы не сохранили с этих трёх секунд ничего, кроме внешнего: немолодой человек стоит, прижав руку к переплетению света, и свет проходит по его лицу медленной волной, как проходит рябь по воде, в которую с той стороны бросили камень. Что было внутри этих секунд, Малькольм не рассказал ни комиссии, ни Кроули — никому, кроме, годы спустя, одной испуганной ассистентки, которой сказал вполголоса, глядя в стену: «Оно не взяло меня, Элла. Хуже. Оно сняло копию. Как слепок с ключа. Я почувствовал, как оно перелистывает меня — быстро, бережно, до последней страницы, — и услышал, как оно... обрадовалось. Я сорок лет строил приборы и знаю, как звучит нашедшийся недостающий компонент».

«Т-9: 3/3». Зелёный транспарант. Окно.

01:17.

Схлопывание контура не было взрывом. Хроника, составленная по данным «Харона», описывает его как вдох: корабль, три года висевший между «сейчас» и «нигде», перестал держаться за «сейчас» — и «нигде» приняло его целиком. Ни обломков. Ни вспышки. Ни выброса. Группа уходила по стыковочному рукаву под вой размыкаемых захватов, и последнее, что видел Малькольм в кормовой обзорный экран, было не гибелью корабля, а его отсутствием — мгновенным, полным, чистым, как невспаханное поле.

И только в наушниках — его одного, ни один регистратор не подтвердил, — сквозь помехи расстыковки, ровный стёртый голос договорил счёт:

«...семнадцать. Конец записи».

Обратная дорога заняла шесть недель. Дельгадо осматривал группу ежесуточно: чисто. Малькольма — дважды в сутки: чисто. Кровь, нейрограммы, сны — норма; ладонь, три секунды лежавшая на живой панели, не несла ни ожога, ни следа. Итоговый рапорт экспедиции лёг на стол Кроули со словами «задача выполнена, объект ликвидирован, потери: 2», и в верхнем углу рапорта Кроули собственной рукой вывел резолюцию из одного слова — того самого, что стояло на обороте малькольмовского рапорта тремя годами раньше:

«Ждать».

**А на последней неделе перехода Александр Малькольм проснулся в своей каюте в 01:17 бортового времени — секунда в секунду, без будильника, как просыпался теперь каждую ночь, — и, лёжа в темноте, услышал то, что слышал каждую ночь и о чём не написал ни в одном отчёте.

Голос не приходил снаружи. Голос перелистывал его изнутри — бережно, по-хозяйски, страница за страницей, как перелистывают собственную книгу.

«МЫ ВЕРНЁМСЯ, — сказал голос без угрозы, буднично, как говорят расписание. — В ДРУГОЕ ВРЕМЯ. В ДРУГОЕ МЕСТО. С ДРУГИМ ПРОВОДНИКОМ».

Малькольм лежал неподвижно и смотрел в темноту потолка. Учёный в нём — тот, что сорок лет строил приборы, — уже неделю знал то, что человек в нём отказывался подписывать: копия не хранится отдельно от носителя. Слепок с ключа делают, чтобы открыть дверь.

И дверь — вот она. Лежит на койке военного транспорта «Харон», в шести неделях хода от «Илифии», и у неё осталось очень мало времени побыть человеком.

— Через три года, — сказал он вслух темноте, проверяя расчёт, который сходился всю неделю с точностью, не оставлявшей надежды. — Ты вернёшься через три года. Циклу нужен разгон.

Темнота не ответила. Темнота уже знала, что он знает.

Ждать пришлось недолго. Через год, когда «постконтактные изменения» научного координатора вышли из-под контроля и человека, закрывшего проект, самого перевели в статус объекта, — комиссия под председательством адмирала Кортес собралась вновь. На столе лежали три документа: акт консервации объекта S-17, семнадцать страниц о «регулярностях» в глубине Тёмной Зоны и аналитическая записка о «стратегическом потенциале управляемых темпоральных полей». Итог заседания уложился в один приказ, ушедший фельдъегерской связью на дальние узлы хранения, — тот самый приказ, который год спустя, на ржавой станции у рыжей звезды, будут читать два человека, и в ту же ночь объект в капсуле начнёт стучать.

Программу возобновили. Площадкой выбрали «Европу-одиннадцать». Девятому кораблю уже подбирали имя.

В лазарете «Аргуса» стояла глубокая корабельная ночь. Симм закрыл последнюю страницу архива и долго молчал.

— Он посчитал правильно, — сказал он наконец. — Три года. Две тысячи сто шестьдесят пятый. Наш заход.

— Он всегда считал правильно, — тихо сказала Элла. — В том и трагедия. Через год после «Харона» изменения вышли из-под контроля, и его законсервировали. Объект S-17. «Единственный доступный источник данных» — помнишь формулировку? — Она обхватила себя руками. — Они не хранили человека, Симм. Они хранили дверь. И год спустя погрузили её на «Норагус» — чтобы отвезти туда, где решили строить девятый.

Симм медленно поднял голову.

— На «Норагус». — Слово легло на место с почти слышным щелчком — последняя деталь, семь лет пролежавшая не в том ящике. — Элла. Я знаю, что везли на «Норагусе». Я стоял в трёх метрах от этого груза и читал его имя по губам. Осталось вспомнить, что случилось потом. — Он посмотрел на свои руки: пальцы, помнившие холод смотровой шторки, мелко подрагивали — семь лет спустя. — И почему из всех, кто это видел, вспоминать — некому, кроме меня.

Глава 13: «НОРАГУС»

За иллюминатором лазарета корабельная ночь начала выцветать — «Аргус» входил в утреннюю вахту. Элла дремала, уронив голову на подтянутые колени. Коун спал. Не спал один Симм.

Последнюю страницу этой истории не писал никто: ни комиссии, ни регистраторы, ни архив Эллы. Последняя страница семь лет пролежала под блоком в его собственной голове — и теперь, когда блок рухнул, разворачивалась перед внутренним взором сама, страница за страницей, с безжалостной полнотой эйдетической памяти, которая не умела щадить хозяина.

Симм закрыл глаза и вспомнил «Норагус» — весь, до последнего дня.

Первую неделю рейса Симеон честно считал лучшей неделей своей жизни.

«Норагус» оказался кораблём-работягой в самом тёплом смысле слова: длинный, горбатый, пропахший смазкой и камбузным кофе, с экипажем из двадцати человек, где каждый делал три работы и ворчал за пятерых. Симеону выделили койку в четырёхместном кубрике, допуск к энергосистемам и наставника — главного инженера Сальгадо, который в первый же день оглядел его с головы до ног и вынес вердикт:

— Руки на месте, глаза голодные. Сработаемся. Правило одно, парень: на этом корыте чинится всё, кроме двух вещей. Капитанского настроения и того, что в трюме D. К первому привыкнешь. Ко второму не подходи без наряда.

Капитан Урбан Гросс — багровый, шумный, с голосом, от которого дребезжали переборки, — производил впечатление человека, взявшего этот рейс против воли и топившего недовольство в служебном рвении.

Экипаж Симеону понравился сразу — экипажи старых работяг вообще похожи на большие склочные семьи, и «Норагус» не был исключением: кок Пайва, ругавшийся на четырёх языках и коливший добавку всем, кто хвалил его стряпню; связистка Ланг, державшая в рубке настоящий бумажный кроссворд десятилетней давности («дорешаю — уволюсь»); близнецы-докеры Оба и Или, которых различал один Сальгадо, да и тот, по слухам, наугад. Вечерами в столовой резались в карты на зубочистки, травили байки про внешние линии, и Симеон, восемь месяцев просидевший на станции с двумя сотнями усталых людей, впервые понял, о чём говорил старый учебник: корабль — это не железо. Корабль — это способ жить вместе.

Сальгадо взял его в оборот по-настоящему: гонял по магистралям, заставлял чертить схемы по памяти («у тебя ж голова-регистратор, вот и регистрируй с пользой») и на четвёртый день, наблюдая, как Симеон на слух ловит плавающий контакт в силовой шине, крякнул с одобрением, которое на его языке равнялось ордену:

— Хейли писал — «нюх на энергоконтуры». Думал, врёт: начальники вечно хвалят тех, от кого избавляются. А ты, гляди-ка, и правда слышишь железо. — Он помолчал и добавил, глядя в сторону трюма D, без перехода и без улыбки: — Плохой рейс, парень. Хороший экипаж, добрая машина — и плохой рейс. Двадцать лет вожу грузы и первый раз везу такой, который слышит меня в ответ.

А трюм D…

Трюм D жил своей жизнью.

Формально Симеон и был приставлен к нему: «техническое обслуживание энергоёмкого оборудования» из папки Хейли означало вахту у распределительного щита изолированного трюма — снимать показания, держать контур, докладывать отклонения. Внутрь он не входил: внутрь входили только двое в глухой тёмной броне, которых экипаж между собой звал «пассажирами», а Симеон про себя — тенями. Тени не ели в общей столовой, не спали в общих кубриках и не разговаривали — но Симеон, неделю отработав у щита, знал про их подопечного больше, чем они могли предположить.

Потому что энергоконтур не умеет молчать.

Стазис-установка за переборкой ела мощность неровно — толчками, всплесками, и всплески шли по расписанию, которое Симеон вычислил на третьи сутки и не смог развидеть потом: пики приходились на 01:17 бортового времени. Каждую ночь. Секунда в секунду.

— Совпадение, — сказала Майра, когда он показал ей график.

— Ты сама-то веришь?

— Нет, — сказала Майра. — Но я теперь навигатор сопровождения, у меня допуск к маршрутным листам и репутация, которую я берегу. Поэтому вслух мы называем это совпадением, а думаем — молча. Кстати, о маршрутных листах. — Она понизила голос, хотя в обзорном фонаре «Норагуса», как и на «Ломаре», подслушивать было некому. — Хочешь новость из тех, что портят аппетит? Мы идём не прямо на «Европу». В листе есть промежуточная точка. Сектор Эпсилон, квадрат Э-44. Значится как «принятие спецгруза».

— Какого груза? Мы и так везём…

— Вот именно. — Майра развернула планшет. — Я подняла лоции. Квадрат Э-44 — это пустота, Симеон. Полигонная пустота, списанная и закрытая. Там нет станций, нет складов, нет ничего, кроме автоматических буёв. И знаешь, что самое интересное? — Она помолчала, и золотая крапина в серых глазах встала неподвижно. — Я видела этот квадрат раньше. В том учебном деле. «…ланд». Навигационная картина инцидента строилась вокруг него.

Симеон почувствовал знакомый жар в затылке — тело опять понимало раньше головы.

— Мы везём его домой, — медленно сказал он. — Или... в гости. На место, где что-то случилось.

— И где что-то, возможно, осталось, — закончила Майра. — Спальный район, звёздочка. Тихая вода. Как я по ней уже скучаю.

Вторая неделя лучшей не была.

Начались сны — те самые, с провалами: Симеон просыпался в 01:17, с колотящимся сердцем и идеально пустой памятью, и пустота эта росла — теперь из неё выпадали не только сны, но и куски вечеров накануне. Стук за переборкой трюма D, который первую неделю приходил редкими ночами, стал ежесуточным. Тени удвоили обходы. Сальгадо мрачнел, капитан Гросс багровел и орал на всех подряд, и даже камбузный кофе, казалось, начал горчить сильнее положенного.

А на шестнадцатые сутки «Норагус» вышел в квадрат Э-44, и всё, что копилось две недели, случилось за один час.

Квадрат был пуст — как обещали лоции: колючие звёзды, три полигонных буя, ноль. «Спецгрузом» оказались автоматические зонды-регистраторы, два года висевшие в пустоте: их полагалось принять на борт и доставить на «Европу» вместе с основным грузом. Штатная операция. Сорок минут работы манипуляторами.

На двенадцатой минуте хронометры «Норагуса» разошлись с буями на девять секунд.

Симеон стоял вахту у щита трюма D и увидел начало раньше всех: стрелки контура прыгнули — не всплеском, не пиком по расписанию, а вертикальной стеной, и стук за переборкой, ночной, размеренный стук, сорвался в частую отчаянную дробь, как сердце, которому показали то, от чего сердца останавливаются.

Потом погас свет.

Аварийное освещение выхватило коридор ржавыми пятнами — и в дальнем конце коридора Симеон увидел вахтенного, идущего навстречу. Вахтенным был он сам. Второй Симеон шёл спокойно, кивая кому-то своему, и у поворота остановился, и склонил голову набок — с птичьим, нечеловеческим любопытством.

— Не отвечать, — сказал за спиной голос Майры, и её пальцы впились ему в плечо. — Что бы оно ни показывало — не отвечать, не смотреть, работать. Так?

— Так, — просипел Симеон. Второго Симеона в конце коридора уже не было. — Откуда ты…

— Оттуда, что я две недели читала всё, что смогла достать про «…ланд», пока ты спал свои дырявые сны. — Она уже тащила его к щиту. — Складка, Симеон. Здесь что-то схлопнули — и оно не зажило до конца. А мы притащили прямо к шраму то, что эта складка считает своим. Стазис держит?

По кораблю тем временем расползалось то, что вахтенный журнал потом уложит в казённое «массовые сбои систем и групповые галлюцинации экипажа», а экипаж не уложит никуда и никогда: связистка Ланг обнаружила свой кроссворд дорешанным — чужим почерком, до последней клетки; на камбузе Пайва застыл над кастрюлей, из которой пахло — он божился всеми четырьмя языками — маминым супом, рецепт которого умер вместе с мамой; а близнецы-докеры Оба и Или, столкнувшись в грузовом коридоре, четыре страшных секунды не могли понять, кто из них кто, — и по сей день, говорят, не до конца уверены, что разобрались правильно.

Стазис не держал.

Щит трюма D горел жёлтым каскадом: установка теряла холод, нейроактивность объекта рвала шкалы, и по внутренней связи — мёртвой, обесточенной внутренней связи — сквозь статику шёл голос. Стёртый, ломаный, знакомый по одной-единственной ночи на «Ломаре-4».

— …мальчик… — говорил голос из-за переборки, из капсулы, сквозь падающий стазис. — …оно дотянулось… через меня… я дверь, мальчик, а дверь открывают с двух сторон… держи холод… держи холод, слышишь, пока холод — я только дверь… станет тепло — я стану проходом…

Дальше Симм помнил этот час так, как помнил всё, — покадрово, и семь лет спустя, в лазарете «Аргуса», кадры шли перед закрытыми глазами с той же скоростью, с какой шли тогда: бегом.

Кадр: тени у входа в трюм, один прижимает к горлу Гросса табельный ствол — капитан рвался «отстрелить трюм к чёртовой матери», и, возможно, был прав. Второй тень — Симеону, через плечо, первые слова за весь рейс: «Ты. Техник. Контур перезапуска. Живо».

Кадр: схема перезапуска на аварийном планшете. Двухпостовая. Главный пост — щит в коридоре. Резервный — внутри. В трюме. В трёх метрах от капсулы, из которой сочится зелёное.

Кадр: Майра, вскрывающая боковой карман рюкзака. Три ампулы чернильной синевы. «Ин-ги-би-то-ры, звёздочка. Намордник для поля. На всякий случай — а случай, посмотри-ка, всякий».

Кадр: игла в его вене, чернильный холод к плечу, к затылку — и тишина. Впервые за две недели — тишина в голове: ни стука, ни счёта, ни шёпота на границе. Симеон стоит в этой тишине, как в остановившемся лифте, и Майра держит вторую ампулу над своей веной — и морщится:

— Мимо. Смотри. — Стекло второй ампулы рассечено трещиной-волосом, чернильная капля висит на изломе. — Транспортировка, чтоб её. Одна тебе, одна мне, одна… — она взвешивает на ладони последнюю, целую, и убирает в карман. — Одна про запас. Мне хватит половинной защиты: я на главном щите, снаружи. Внутрь идёшь ты — у тебя полная. Логика?

— Майра…

— Логика, я спрашиваю?

— …Логика.

— Вот и не спорь с навигатором. — И, уже разворачивая его к трюму, вполголоса, скороговоркой, той самой интонацией, которой на «Ломаре» говорила «собирайся, архив»: — Слушай меня. Перезапуск двухтактный: я даю питание — ты замыкаешь холод. По моей команде, не раньше. Замкнул — и бегом наружу, не глядя на капсулу. Что бы она тебе ни говорила. Что бы ни показывала. Понял? Повтори.

— Замкнул — и бегом. Не глядя.

— Умница. — Она на секунду прижала ладонь к его щеке — единственный раз за восемь месяцев и шестнадцать суток. — На всякий случай, звёздочка. Всё в жизни надо делать на всякий случай.

Трюм D изнутри был инеем и зелёным светом.

Капсула стояла в ложементе, обмотанная кабелями, как коконом, и кокон дышал: изморозь на кожухе таяла и намерзала волнами, в такт. Резервный пост — рубильник в рост человека за стеклянным кожухом — ждал в трёх метрах. Симеон шёл к нему сквозь плотный, как вода, воздух, и поле вокруг капсулы пробовало его — он чувствовал эти прикосновения как взгляд сквозь стену: оно тянулось прочесть его и соскальзывало с чернильного холода в крови.

Соскальзывало — и возвращалось. С каждым разом внимательнее. С каждым разом… довольнее.

«ВОТ ТЫ КАКОЙ», — сказало отовсюду: из инея, из кабелей, из его собственных костей.

— Питание дала! — голос Майры в наушнике, сквозь вой помех. — Замыкай!

Симеон рванул кожух рубильника.

«НЕ ЧИТАЕШЬСЯ. ХОРОШО. ПРАВИЛЬНО. ЯКОРЬ И ДОЛЖЕН ДЕРЖАТЬ, А НЕ ЧИТАТЬСЯ».

— Замыкай, Симеон!!

«ЕЩЁ НЕ ГОТОВ. НЕДОПИСАН. НИЧЕГО. МЫ ТЕРПЕЛИВЫ. МЫ ДОЖДЁМСЯ, ПОКА ТЕБЯ ДОПИШУТ, — и от следующих слов, произнесённых с бесконечной, нечеловеческой лаской, у Симеона примёрзли пальцы к рубильнику: — ТЫ ВЕДЬ НАШ, МАЛЬЧИК. ТЫ ВСЕГДА БЫЛ ОДНИМ ИЗ НАС. С САМОГО НАЧАЛА».

— СИМЕОН!!!

Он замкнул рубильник.

Холод ударил в контур, капсула взвыла компрессорами, зелёное свечение просело — и в последнюю секунду, сквозь смотровое окошко, сквозь тающий иней, Симеон встретился глазами с человеком внутри. Глаза были живые, человеческие, смертельно усталые — и человек, бывший дверью, прошептал одними губами, торопясь, пока холод не забрал его обратно:

«Сто и семнадцать. Скажи ему. При встрече. Он поймёт» —

и иней сомкнулся.

А потом всё пошло не так.

Питание главного щита — Майрин такт — держалось на честном слове и обходных цепях, и когда стазис всей мощью сел на контур, слово кончилось: в коридоре рвануло. Не взрыв — пробой: складка, две недели тянувшаяся к своей двери, хлестнула по кораблю освобождённым напряжением, и эпицентром был главный щит.

Симеон выскочил из трюма в коридор, полный дыма и рваного аварийного света, — и увидел.

Майра стояла у щита. Вернее — Майра была у щита: воздух вокруг неё шёл трещинами, тонкими штрихами «ничего», и штрихи эти смыкались, беря её в раму, как берут в раму портрет. Она не кричала. Она смотрела на него сквозь смыкающееся «ничего» спокойно и досадливо — так она смотрела на прибор с сомнительной калибровкой, — и губы её двигались, и Симеон, читавший по губам сквозь любой грохот, прочёл последнее, что она сказала в линейном времени:

«Не подходи. Всё по логике, звёздочка».

Он рванулся к ней.

Он не успел на полтора метра — навигатор Майра Кенсингтон, четвёртая на курсе, наследница стены приказов в рамочках, человек, который вечно лез туда, куда не просят, — сложилась в смыкающиеся штрихи пустоты и исчезла из мира так же, как исчезал из него корабль, который она три года искала по обрезку слова в затёртом деле.

Мгновенно. Полностью. Чисто, как невспаханное поле.

Симеон стоял в дымном коридоре, в трёх шагах от места, где только что был человек, и держал в кулаке последнюю целую ампулу — она выпала из смыкающейся рамы за секунду до конца, и он поймал её, не думая, рефлексом, как ловил всё падающее восемь месяцев на ржавой станции.

На всякий случай. Всё в жизни надо делать на всякий случай.

Дальше память шла крупными мазками, и Симм — взрослый, в лазарете — впервые был благодарен туману: карантин; трюм D, заваренный наглухо; тени, забравшие его планшет, его журнал, его показания; лицо Сальгадо, постаревшее за час на десять лет; рапорт капитана Гросса, который тени переписали трижды; и слово «Кенсингтон», уходящее в эфир дальней связи в сопровождении формулы, которую Симеон уже слышал — про другой корабль, про чужую сестру: «погибла при аварии специального оборудования, тело не подлежит возврату».

«Норагус» дотащился до «Европы-одиннадцать» за девять суток. Симеона свели с трапа под конвоем вежливости — не арест, но руки на плечах, — и белые коридоры орбитального комплекса приняли его, как принимают образец: молча, аккуратно, по описи.

Комнату он запомнил белой и круглой, без углов. Человека в ней — немолодым, смуглым, с усталыми внимательными глазами полевого врача, повидавшего то, о чём не пишут в историях болезни. На нагрудной планке стояло: «ДЕЛЬГАДО».

— Садись, сынок, — сказал доктор Дельгадо. — Разговор у нас будет короткий и честный. Честный — потому что ты заслужил, а короткий — потому что ты его всё равно не запомнишь.

— Мнемоблок, — сказал Симеон. Голос был чужой и ровный. — Вы сотрёте мне память.

— Заметь, не спросил «за что», — Дельгадо устало опустился на белый табурет напротив. — Хороший знак. Значит, понимаешь, во что вляпался, — а понимающим я обязан честностью. Задавай вопросы, сынок. У тебя минут двадцать до процедуры, и это единственные двадцать минут, когда тебе будут отвечать правду. Потом — только протокол.

— Что было в трюме?

— Человек, который однажды спас всех нас и заплатил за это собой. Больше не скажу — не из секретности: из уважения. — Дельгадо потёр глаза. — Следующий.

— Почему квадрат Э-44? Зачем нас туда повели — с ним на борту?

— А вот это правильный вопрос. — Врач посмотрел на него с невесёлым интересом. — Официально — приём зондов, штатная логистика, экономия рейса. Неофициально... Я читал полётное задание, сынок. Приём зондов в нём вписан поверх. Основным заданием стояло: «регистрация отклика объекта в контрольной точке». — Он дал словам повиснуть. — Кто-то хотел посмотреть, что будет, если поднести дверь к замочной скважине. Посмотрели. Стоило это навигатора Кенсингтон, и я очень надеюсь, что тот, кто подписывал задание, прочтёт в отчёте её фамилию. Хотя знаю, что подпись там будет неразборчивая. Она всегда неразборчивая.

— Мы выровняем края, — сказал Дельгадо уже другим тоном — казённым, процедурным, и по этой перемене Симеон понял: честные двадцать минут пошли на убыль. — Слушай меня внимательно, потому что это правда, и другой у тебя не будет. Оно тронуло тебя, сынок. Там, в трюме. Твоя память — а у тебя, судя по тестам, память из тех, что встречаются раз на десятки миллионов, — теперь помечена: в ней лежит закладка, и я не знаю, что эта закладка развернёт и когда. Блок — не наказание. Блок — намордник на то, что оно в тебя положило. Заодно, — он развёл руками, — намордник на государственную тайну, не буду врать, что этой части приказа не существует. Ты забудешь год. «Ломар», рейс, груз... — Дельгадо на секунду запнулся, и Симеон понял, что сейчас будет хуже всего. — И её. Прости. Края не выравнивают наполовину.

Симеон долго молчал. Потом спросил единственное, что имело смысл спрашивать:

— Она погибла? Или…

— Не знаю, — сказал Дельгадо. И по тому, как он это сказал — тяжело, честно, глядя в глаза, — Симеон понял: не знает действительно. — Я видел материалы по таким… исчезновениям. Скажу тебе то, что говорю себе. Оно ничего не выбрасывает, сынок. Я не знаю, утешение это или приговор. Не знал все эти годы.

Он развернул к Симеону планшет с формой согласия — пустая формальность, выбора протокол не предусматривал, — и Симеон, беря стилус, спросил последнее:

— А это? — Он разжал левый кулак. На ладони, перемотанная амортизирующей плёнкой, лежала ампула чернильной синевы. — Тоже изымете?

Дельгадо посмотрел на ампулу. Потом на него. Потом — куда-то сквозь белую стену, далеко, где, возможно, стоял корабль, палуба, человек с засечками, говоривший про сны, привычки и вещи, которых оно не считает.

— Какая ампула? — сказал доктор Дельгадо. — Не вижу никакой ампулы. Спрячь в ботинок, сынок. Блок сотрёт, откуда она у тебя. Но однажды ты найдёшь её среди своих вещей — и рука сама вспомнит, что с ней делать. Руки, — он устало потёр глаза, — вообще помнят лучше голов. На этом зазоре мы тут и живы.

Стилус коснулся планшета.

Белый свет стал ярче, ярче, ярче —

— …и погас, — сказал Симм вслух, в предрассветной тишине лазарета «Аргуса», семь лет спустя.

Элла не спала — давно уже, он чувствовал это по дыханию. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на него тёмными глазами совы, в которых стояли непролитые.

— Дальше я помню пересыльную станцию, — сказал Симм ровно. — Три месяца пустоты в личном деле — «реабилитация после производственной травмы». Чемодан. Дыру в году, про которую я даже не знал, что это дыра. Помню, как прощался с каким-то немолодым инженером у трапа — седая борода, тяжёлая ладонь, — и он тряс мне руку дольше положенного и смотрел так, будто хотел сказать что-то и не имел права. Я тогда решил — чудак. Теперь знаю: Сальгадо помнил всё и провожал человека, который не помнил ничего. Не представляю, что это было для него. — Симм перевёл дыхание. — И вербовочный пункт Космо Рейсеров. Старик с кибернетическим глазом за стойкой. Он посмотрел мою анкету — пустую, как я сам: год реабилитации, ноль объяснений, — потом посмотрел на меня, и глаз его мигнул красным, один раз, коротко. И он сказал: «Ну что, сынок? Космос зовёт обратно. Он всегда зовёт». А потом добавил — я это вспомнил только сегодня ночью, семь лет спустя: «Тем, у кого забрали землю под ногами, он зовёт громче всех». — Симм помолчал. — Я тогда подумал: старик про сирот. Теперь думаю: старик знал, как выглядят люди после белых круглых комнат. Может, потому и сидел на вербовке — подбирал нас. Таких. Пустых и годных.

Пять лет спустя меня звали просто Симм. Ампулу я нашёл на дне рундука на втором году службы. Не вспомнил откуда. Но не выбросил — рука не дала. А в шестом цикле петли, когда голограмма Малькольма сказала «ингибиторы, синие ампулы» — я уже знал, как они выглядят. Раньше, чем открыл шкаф.

Элла молчала долго. Потом сказала — тихо, выстраивая слова, как выкладывают улики:

— Оно пометило тебя в шестьдесят третьем. «Мы дождёмся, пока тебя допишут». Через два года Скорланд-8 возвращается — и в состав миссии, из всех Рейсеров Федерации, попадаешь ты. Эйдетик. Готовый якорь. — Она подняла глаза. — Симм. Кто-то составлял списки той миссии. Кто-то с очень мелким почерком и очень длинной памятью. И я больше не верю, что это было оно.

За иллюминатором разгоралась утренняя вахта. Где-то наверху, в жилых палубах, просыпался «Аргус» — гремел камбуз, гудели магистрали, Яра объявляла подъём; обычные звуки обычного корабля, летящего сквозь линейное, несломанное, честно идущее вперёд время.

Симм слушал их и молчал.

А на самом дне идеально тихой головы — там, где семь лет пролежал заблокированный год, — что-то маленькое, терпеливое, недописанное вело счёт.

Глава 14: ПОСЛЕДСТВИЯ

Три месяца спустя станция «Эйлтен-6» встречала утро по расписанию: в 07:00 дежурный свет сменился дневным, в 07:10 загудели магистрали столовой, в 07:15 по жилому кольцу поплыл запах кофе — настоящего, станционного, из того мира, где время шло в одну сторону и день не собирался повторяться.

Симм знал это точно. Он проверял каждое утро.

Три месяца он жил по расписанию человека, который заново учится доверять времени: подъём, пробежка по техническому кольцу, завтрак у обзорного окна, где день был виден целиком — от утренней вахты до вечерней, — и каждый день был новым. Первые недели он ловил себя на страшном: на автоматической готовности к повтору. Рука тянулась к ножу под подушкой, которого там больше не было; память услужливо подсказывала, что сейчас скажет сосед по столику, — и сосед говорил другое, и от этого «другого» Симма каждый раз окатывало тихим, неприличным счастьем. Станционный психолог — «рекомендованное наблюдение» никто не отменял — называл это реадаптацией. Симм называл это выздоровлением от вечности.

— Смотри, чего умею, — сказал Коун вместо приветствия, подсаживаясь за столик у обзорного окна. Он поднял правую руку — матово-серый флотский протез последнего поколения, — и пальцы её сложились в неприличный жест с точностью, достойной лучшего применения. — Калибровал всю ночь. Медтехник сказал: моторика восстановлена на девяносто шесть процентов. Я спросил, где ещё четыре. Он сказал: деликатность. Я сказал: не завозили и в оригинале.

— Прогресс налицо, — согласился Симм. — Неделю назад ты этим жестом опрокинул на себя поднос.

— Жертвы искусства. — Коун отобрал у него тюбик с джемом, ловко, почти не промахнувшись. — Ну что, готов? Сегодня последнее заседание. Ставлю новый протез: опять начнут с «уточните хронологию событий».

Он ошибся. Последнее заседание комиссии началось иначе.

Комиссия по расследованию инцидента «Скорланд-8» заседала на «Эйлтен-6» одиннадцатый день — в конференц-зале без окон, где шесть человек за длинным столом одиннадцать дней подряд пытались уложить случившееся в формы отчётности, для которой у Федерации не было бланков. Команду «Аргуса» допрашивали поодиночке и вместе, по кругу и вразбивку; Торн держался как скала, Элла отвечала как юрист, Реймонд потел, Луис ёрничал, Тара молчала так, что предпочтение отдавали потеющему Реймонду.

Спасли их — как ни дико это звучало — записи Пулла.

Сфера-наблюдатель, вопреки всем ожиданиям Симма, передала начальству всё: восемнадцатый цикл целиком, штурм, тварей, ядро-дерево, схлопывание. Подделать такой массив было невозможно, объявить коллективной галлюцинацией — тоже: Пулл не галлюцинирует, Пулл — судья, это знал каждый новобранец с первой лекции. Одиннадцать дней комиссия смотрела записи, и с каждым днём вопросы «уточните хронологию» звучали всё реже, а пауз становилось всё больше.

Один фрагмент комиссия показала Симму отдельно — на седьмой день, при закрытых дверях, вынув из общего массива.

— Объясните, что мы видим, Рейсер.

На экране был коридор Скорланда-8 — финальный отход, дым, рваный свет; камера Пулла, пятившегося к шлюзу последней. Штурмовая группа уже прошла. Коридор был пуст. И на предпоследней секунде записи, в глубине, на границе света и осыпающейся тьмы, в кадре стояла фигура. Полсекунды. Человеческий силуэт — неподвижный, прямой, смотрящий вслед уходящим. Комиссия прогнала фрагмент покадрово: фигура не приближалась и не удалялась. Она провожала.

— Никого из нашей группы там не оставалось, — ровно сказал Симм. Это была правда.

— Мы знаем. Мы сверили по маякам скафандров. — Председатель помолчал. — Аппаратура наблюдения этого класса не даёт артефактов такого рода, Рейсер. Пулл не записывает того, чего нет.

— Значит, — сказал Симм, — оно там было.

Фрагмент изъяли из материалов дела в тот же день. Симм не возражал. Он только унёс с собой — в безразмерный, проклятый, безотказный архив — стоп-кадр: силуэт, пропорции, посадку головы, разворот плеч. Архив молчал. Архив не находил совпадений. Почти.

А на двенадцатый день в зале появился седьмой человек.

Он сидел в дальнем торце стола — сухой, без возраста, в гражданском без единого знака различия, — и не задавал вопросов: он слушал, чуть склонив голову, как слушают запись на предмет монтажа. Симм узнал его раньше, чем понял откуда: семьсот страниц архива, десятки резолюций, почерк, дело, которое толстело, пока люди худели.

Кроули.

Живой, настоящий, постаревший на пятнадцать лет относительно последней фотографии в деле — и совершенно не изменившийся. Когда заседание закончилось и комиссия потянулась к выходу, он остался сидеть. И сказал — негромко, одному Симму, не поднимая головы от планшета:

— Задержитесь, Рейсер.

Они остались вдвоём в зале без окон.

— Одиннадцать дней я слушаю, как шестеро умных людей выясняют, что произошло, — сказал Кроули. — Скучно. Что произошло — я знаю лучше них: я читал это в проектной документации двадцать лет назад, в разделе «неприемлемые сценарии». Меня интересует другое. — Он поднял глаза, и Симм кожей ощутил этот взгляд — как сканер. — Вы. Якорь, продержавшийся восемнадцать циклов и разорвавший петлю. Скажите, Рейсер: как вы попали в состав той миссии?

— По распределению, — ровно сказал Симм. — Штатная ротация.

— Штатная ротация. — Кроули кивнул, словно услышал именно то, что ожидал. — Разумеется. Как и капитан Вайс попал на «восьмёрку» — по штатному кадровому решению. Я поднял ваше дело, Рейсер. И дело Вайса. И ещё четыре дела за двадцать лет — все с одинаковыми аттестационными примечаниями и все с назначениями, подписанными… — он повернул планшет. На экране стоял приказ о составе миссии «Скорланд-8», и в графе согласования, поверх грифа, шла подпись. Неразборчивая. — Я не могу прочесть эту подпись, Рейсер. Я. Не могу. Прочесть. Подпись. В моей организации. — Каждое слово легло, как гиря на весы. — Двадцать лет я считал, что это моя рука где-то в системе делает работу, о которой мне удобнее не знать. Три месяца назад я провёл проверку. Это не моя рука.

Симм молчал. В зале без окон было очень тихо.

— Зачем вы говорите это мне?

— Затем, что вас эта рука уже дважды поставила на доску. — Кроули убрал планшет. — И затем, что человек, разорвавший петлю, — единственный на этой станции, кому я могу сказать это вслух без риска, что мне порекомендуют отдых. — Он помолчал и добавил суше обычного, что для Кроули означало почти доверительность: — Двадцать лет я читал в этом проекте всё, включая мелкий шрифт. Я знаю его лучше всех живущих — так я считал до этой весны. Теперь я знаю, что все эти годы кто-то читал через моё плечо. И переворачивал страницы на полтакта раньше меня. — Взгляд-сканер прошёл по лицу Симма ещё раз, медленно. — Вы понимаете, что значит «на полтакта раньше», Рейсер. Я видел, как вы смотрели тот фрагмент с фигурой в коридоре. У вас было такое же лицо, как у меня сейчас.

Возвращайтесь к команде, Рейсер. Официально: инцидент исчерпан, корабль уничтожен, программа… — сухие губы дрогнули, — программа приостановлена для доработки протоколов безопасности. Неофициально… — он поднялся, по-стариковски тяжело, и у двери, не оборачиваясь, закончил: — Неофициально — учитесь читать неразборчивое. Пригодится.

Вечером того же дня комиссия огласила заключение. Формулировки были образцом жанра: «аномальное воздействие неустановленной природы», «действия экипажа признать соответствующими обстановке», «материалы засекретить по категории…» — дальше шло слово, которого Симм не знал, а Элла знала и помрачнела.

Команду не наказали и не наградили. Команду — размагнитили: подписки, ограничения, «рекомендованное наблюдение». Свободны.

Свободу отметили в тот же вечер — единственным способом, который Коун признавал легитимным.

Ресторан он выбрал давно и со вкусом: «Меридиан», лучшая точка «Эйлтена-6», панорамное окно на полкольца, настоящее мясо, настоящий хлеб и ценник, от которого у Симма, изучившего меню, дрогнула бровь.

— Ты обещал, — с удовольствием напомнил Коун, устраиваясь во главе стола. — Дважды. Один раз мне живому, один раз мне... скажем так, сомнительному. Долги, сделанные при таких свидетелях, не прощаются. Заказывай, экстрасенс. Сегодня твои премиальные работают на экономику станции.

Пришли все. Торн — с фляжкой «для правильного тоста», Тара — впервые за три месяца не в форме, Луис — с колодой («после ужина, у меня система»), Реймонд — с подарком имениннику долга: он торжественно вручил Коуну набор прецизионных отвёрток «для тонкой калибровки», и Коун, растрогавшись, немедленно попытался вскрыть ими солонку. Элла пришла последней и села рядом с Симмом — просто, естественно, как садятся на своё место.

Ужин удался. Коун правил столом, как дирижёр: травил байки, дважды опрокинул бокал протезом и оба раза объявил это «испытанием на деликатность», заставил Тару улыбнуться — станционный медик не поверил бы, — а Луиса обыграл в его же «систему», сдавая карты новой рукой с шулерской, пугающей ловкостью. И только раз, ближе к концу, когда разговоры стихли и за панорамным окном медленно поворачивалось звёздное полукольцо, он поднял бокал левой, живой рукой и сказал без всякого шутовства:

— За тех, кто платит по долгам. Даже если для этого приходится вернуться очень издалека. — Он не смотрел ни на кого конкретно, но Симм знал, кого он перечисляет про себя: Мию Ройзман с блокнотом, капитана с разборчивым почерком, навигатора с золотой крапиной в серых глазах, которых Коун никогда не видел — но про которых теперь знал всё. — Не чокаясь, братцы.

Выпили не чокаясь. Помолчали. Потом Коун объявил десерт, и жизнь пошла дальше — как ей и положено, со смехом поверх шрамов.

Реймонда, кстати, ждало повышение — единственного из всех: служба безопасности «Эйлтена» затребовала его «для консультаций по протоколам раннего обнаружения аномалий», и Реймонд ходил теперь по станции с видом человека, чью жизненную стратегию наконец признали на государственном уровне. «Одиннадцать лет меня звали параноиком, — сказал он Симму с тихим достоинством. — Теперь это называется „профильный специалист“. Я не изменился, Симм. Изменилась должностная инструкция».

Свободу каждый переваривал по-своему, и Симм, три месяца проживший с этими людьми на маленькой станции, видел всё.

Видел, как Луис — балагур Луис, который в петле не был и помнил только один страшный день, — вечер за вечером просиживал в станционной библиотеке, выгребая всё несекретное о временных аномалиях; как за картами, между раздачами, он спрашивал — слишком небрежно, слишком в шутку: «Слышь, Симм, а вот когда день повторяется — это как? Всё-всё помнишь? И ошибки? То есть, по сути, можно... переиграть?» — и глаза у него при этом были не шутейные. Симм отвечал коротко и мрачно. Луис кивал, смеялся — и через неделю спрашивал снова, другими словами. А однажды не спросил, а сказал — тихо, глядя в карты: «У каждого есть день, который он бы переиграл. У меня есть. Ты просто вытянул счастливый билет, Симм, и даже не понял какой». Симм тогда положил карты и полчаса рассказывал ему — без прикрас — про цикл пятнадцатый. Луис слушал, бледнел и больше вопросов не задавал. Три недели.

Видел, как Тара получила от Эллы обещанное: три страницы рассекреченного — для неё одной — дела «Скорланд-3» и одиннадцать секунд аудио. Голос сестры, открытым текстом, поверх всех протоколов: «Оно в контуре охлаждения. Оно учится быть водой. Не присылайте больше корабл...» Тара слушала стоя, по стойке смирно, одиннадцать секунд. Потом сказала: «Спасибо. Она успела предупредить. Значит, умерла на посту, а не в аварии. Это разные смерти». И вышла — прямая, как выправка. С того дня она начала спать, сказал станционный медик. Впервые за три месяца.

А Эллу он не «видел» — с Эллой он жил эти три месяца в странном, ни на что не похожем режиме двух людей, деливших одну петлю: они могли час сидеть в обзорном фонаре молча, и это молчание было содержательнее большинства разговоров; они достраивали фразы друг друга; они просыпались, оба, в 06:00 без будильника — тела помнили подъём, который мир уже отменил.

На третьей неделе она пришла к нему в каюту с бутылкой станционного вина и сказала с порога, деловито, как открывают совещание:

— Я обещала. У ядра, в семнадцатом цикле: «дожми до конца — и я замечу тебя ещё раз. Лично. Без петли». Ты дожал. Петли нет. Я выспалась — не пять лет, но по здешним меркам прилично. — Она поставила бутылку на стол между ножом и осколком, посмотрела на этот натюрморт выжившего и добавила уже другим голосом, тихим: — Я пришла замечать, Симм. Если предложение в силе.

— Оно не было предложением, — сказал Симм. — Это ты предлагала.

— Значит, я пришла выполнять. — Уголок её рта дрогнул. — Со-якоря, как выяснилось, вообще обязательные существа.

О том, что было дальше, архив Симма хранил столько подробностей, сколько не положено знать никакой комиссии, — и впервые в жизни он был благодарен своей памяти без всяких оговорок.

И видел Торна.

Капитан нашёл его сам — на четвёртый день после комиссии, в дальнем обзорном фонаре, где Симм привык встречать станционную «ночь». Торн пришёл с флягой и двумя стаканами, разлил, не спрашивая, и долго молчал, глядя на звёзды.

— Ты тогда спросил, почему я не удивился, — сказал он наконец. — В моей каюте. Перед штурмом. Я ответил: не сегодня.

— Помню, — сказал Симм. — Я всё помню, капитан. Профессиональное.

— Знаю. Потому и пришёл к тебе, а не к бутылке. — Торн отпил, поморщился. — Сегодня — «сегодня», Симм. Слушай. Тридцать лет назад я ходил вторым помощником на сборщике у дальних маяков. Обычный рейс, обычный экипаж. И был у нас на борту один спасённый — сняли с дрейфующей шлюпки возле мёртвого торговца. Молодой парень, весёлый, руки золотые. Он один выжил со всего своего корабля и не помнил как. Совсем. Неделя жизни — как отрезана. Врачи писали «шок». — Торн повертел стакан. — А по ночам он разговаривал. Не во сне — в бодрствовании: сидит, смотрит в стену и разговаривает. Вежливо так. С паузами — как будто слушает ответы. Я однажды спросил: с кем ты, дружище? А он посмотрел на меня — ясно, спокойно — и говорит: «Не бойся. Оно просто пересчитывает. Оно всех пересчитывает, рано или поздно. Главное — не отзываться на своё число».

Под рёбрами у Симма стянуло знакомым узлом.

— Тот торговец, — сказал он. — Как назывался тот мёртвый торговец, капитан?

**— «Мадригал», — сказал Торн. И добавил, глядя в звёзды: — А парня, если тебе ещё не сложилось, звали Джек. Тогда — просто Джек. Это потом, годами позже, когда он вернулся туда добровольцем и вытащил из того же «Мадригала» четверых, оставив двери половину себя, — его стали звать Старым Джеком. — Торн допил одним глотком. — Он мой самый давний друг, Симм. Он рекомендовал мне тебя и Коуна два года назад — «присмотри, говорит, за пацанами, толковые». Он единственный, кому я верил как себе. И когда ты в моей каюте рассказывал про петлю, про голоса и про «оно» — я не удивлялся, потому что я слышал эту сказку тридцать лет назад. От него. — Капитан тяжело поднялся. — Я не знаю, что это значит, сынок. Я старый извозчик, не учёный. Я знаю одно: он сейчас здесь, на «Эйлтене», — прилетел, как услышал про комиссию. Хочет тебя видеть. И я тебе скажу то, чего не должен: когда будешь с ним говорить... — Торн замялся, впервые на памяти Симма подбирая слова с трудом, — ...смотри не на глаз. На глаз все смотрят, он к этому привык. Смотри на запястье.

Джек ждал его в старом доке, у смотровой галереи — там, где швартовались частники и пахло озоном и холодным металлом, совсем как в отсеке «Аргуса» три месяца и одну вечность назад.

— Ну, здравствуй, сынок, — сказал Старый Джек, и лицо его, изборождённое шрамами, расплылось в той самой ухмылке. — Дай посмотрю на человека, который сделал то, о чём мы, старики, только страшилки рассказывали.

Они обнялись — коротко, по-мужски; ладонь Джека, живая, левая, была тёплой и твёрдой, и на одно предательское мгновение Симму захотелось, чтобы всё было просто: старый наставник, вернувшийся с орбиты ученик, стакан на двоих и байки до утра.

Потом он посмотрел на запястье.

Правое, там, где кибернетика протеза срасталась с живой кожей, в переплетении старых шрамов. Три месяца назад, в отсеке «Аргуса», ему почудился там зеленоватый блик — он списал на лампы. Лампы были красные, и он решил не думать.

Теперь думать было поздно. Под кожей Джека, в глубине, по венам к локтю, медленно и слабо, в такт пульсу — но не его пульсу, чуть вразнобой, на полтакта позади, как эхо, которое учится не отставать, — шло свечение. Тусклое. Зелёное. Терпеливое.

— Заметил, — сказал Джек. Не спросил — констатировал. Ухмылка не сошла с лица, но глаза — живой и мёртвая линза — смотрели вдруг очень серьёзно и очень устало. — Торн сказал куда смотреть, да? Старый болтун. Тридцать лет молчал — и на тебе.

— Джек. — Голос сел; Симм заставил его работать. — Что это. Давно?

— Тридцать лет, сынок. С «Мадригала». — Джек поднял запястье к свету, посмотрел на него, как смотрят на старый шрам — без страха, с привычкой. — Оно тогда взяло меня — и не доело. Не знаю почему. Может, подавилось. Может... — он усмехнулся, — может, отложило. Оно ведь ничего не выбрасывает, ты теперь знаешь. Врачи не видят: анализы чистые, сканы чистые. Оно не в крови, сынок. Оно в... — Джек пощёлкал пальцами протеза, подбирая слово, — ...в подписи. Во мне просто стоит его подпись. Тридцать лет стояла тихо. А три недели назад... — он посмотрел Симму в глаза, — три недели назад, аккурат когда вы там свою петлю рвали, — она начала теплеть.

— Почему ты не...

— Кому, сынок? — мягко спросил Джек. — Комиссии, которая только что «исчерпала инцидент»? Медикам, которые запишут «шок» — я это слово тридцать лет ношу? — Он опустил рукав. — Я пришёл не за помощью. Я пришёл сказать тебе то, что ты уже знаешь, но пока не разрешил себе знать. Ты разорвал петлю, сынок, и это было красиво — я видел записи, весь вербовочный корпус видел, вами теперь салаг пугают и вдохновляют. Но ты порвал поводок, а не зверя. — Джек ткнул пальцем протеза себе в запястье. — Оно — вот. Во мне. В «Мадригале» было. В Тёмной Зоне сидит. Оно расписалось много где, сынок, и все его подписи сейчас теплеют. Знаешь, что это значит на языке стариков?

— Что оно возвращается.

— Что оно уже вернулось, — сказал Старый Джек. — Просто ещё не выбрало, через какую дверь войти. — Он вдруг подмигнул — живым глазом, легко, почти весело, и от этой лёгкости стало хуже, чем от любых слов: — Не вешай нос. Мы, помеченные, теперь вроде сигнализации: как загорчит — ты первый узнаешь. А пока... — он хлопнул Симма по плечу тёплой живой ладонью, — пока живи, сынок. Это лучший способ ему насолить. Оно этого совсем не понимает.

Они простояли на галерее ещё час — и говорили уже о другом: о вербовке («иду обратно на пункт, сынок, — кто-то же должен подбирать пустых и годных, я в этом лучший, сам знаешь»), о Торне («передай старому болтуну, что фляжку он мне торчит с две тысячи сорок восьмого»), о Коуне («парень с протезом и языком — далеко пойдёт, если язык не догонит»). Джек травил байки, Симм смеялся, и всё было почти как в том отсеке «Аргуса», в начале, до всего.

Почти.

Потому что, уже прощаясь, у самого выхода с галереи, Старый Джек обернулся и сказал — буднично, между делом, так, как говорят «застегнись, простынешь»:

— Да, сынок. Последнее. Стариковское. — Живой глаз смотрел ясно и трезво, имплант — никак. — Если однажды утром твоё отражение в зеркале покажется тебе... расторопнее обычного — не пугайся и не геройствуй. Просто набери меня. В любое время. Мы, помеченные, — он усмехнулся всеми своими шрамами, — должны держаться вместе.

И ушёл, оставив Симма стоять посреди дока с лицом человека, которому только что вежливо сообщили его диагноз.

Ночью Симм не спал.

Каюта на «Эйлтене-6» была маленькой и честной: койка, стол, зеркало над умывальником. На столе, в круге света настольной лампы, лежали в ряд предметы, которые он так и не сдал никакой комиссии: нож с монокристаллическим лезвием; блокнот Мии Ройзман в герметичной плёнке — его он завтра отправит на Гею-7, взрослому мужчине с рыжими вихрами, вместе с письмом, которое пишет третью неделю и не может закончить; осколок обшивки с одним символом — холодный, три месяца как холодный, он проверял каждый день.

Письмо лежало тут же — четырнадцатый черновик. Симм перечитал его в сотый раз: «Уважаемый господин Ройзман. Вы меня не знаете. Я знал Вашу маму — так, как не знал её никто: я читал её блокнот и видел её последний путь. Она не пропала без вести, что бы ни писали Вам извещения. Она держалась двести тридцать четыре дня. Она писала Вам каждый из них. Её последнее письмо дошло до адресата — я был свидетелем. И последним словом, которое она сказала этому миру, было "спасибо" — я думаю, оно тоже Вам...» Дальше строчки обрывались. Некоторые вещи не заканчиваются словами. Симм решил: отправит как есть. Мия одобрила бы — она понимала в письмах, которые важнее своей доставки.

И ампула чернильной синевы, перемотанная амортизирующей плёнкой.

Последняя. Из рук Майры, через смыкающееся «ничего», через семь лет блока, через восемнадцать циклов — сюда, в круг света настольной лампы. Симм смотрел на неё и думал о словах, сказанных сегодня: про подписи, которые теплеют. Про руку с мелким почерком, которая дважды ставила его на доску. Про Луиса с нешутейными глазами. Про то, что где-то на «Европе-одиннадцать» стоит капсула с человеком, который был дверью, и девятому кораблю уже подобрали имя.

«Оно ничего не выбрасывает».

Он потянулся выключить лампу — и замер.

На самом дне идеально тихой головы, там, где семь лет пролежал заблокированный год, что-то шевельнулось. Не голос. Не счёт. Тень счёта — как тень звука за стеной, как память о ритме, который тело выучило раньше разума. Симм сидел неподвижно, прислушиваясь к себе с холодным, инженерным вниманием, которому научился у одной женщины с тёмными глазами совы, — и тень растворилась. Тишина. Живая, честная, выздоравливающая тишина.

Почти.

«Ты порвал поводок, а не зверя», — сказал в памяти голос старого Джека.

«Мы дождёмся, пока тебя допишут», — сказал в памяти другой голос, и Симм усилием воли закрыл эту страницу архива.

Он поднялся, плеснул в лицо водой — и выпрямился перед зеркалом.

Зеркало на «Эйлтене-6» было старым, станционным, с еле заметной волной по стеклу — Симм изучил эту волну за три месяца до последнего изгиба, как изучал всё. Свет лампы ложился слева, тень — справа; за спиной, в отражении, лежала маленькая честная каюта, стол с натюрмортом выжившего, дверь с исправным замком. Всё на местах. Всё как всегда. Архив, безотказный и проклятый, машинально сверил кадр с тысячей предыдущих и не нашёл расхождений.

Из зеркала на него смотрел Рейсер Симм: усталый, живой, с восемнадцатью белыми засечками на левом предплечье и с целым миром, который снова шёл вперёд, день за днём, честно и в одну сторону. Он смотрел на себя долго — и вдруг, впервые за три месяца, почувствовал что-то, похожее на покой. Они справились. Петля мертва. Экипаж свободен. Письмо почти дописано. Жизнь — вот она, за переборкой, гудит магистралями и пахнет кофе.

Симм улыбнулся своему отражению.

И отражение улыбнулось ему в ответ.

На полтакта раньше.