Тридцать минут ночи

Глава 1

Памяти Mad Architect (2020)

Я построила дом, я вырастила дерево. Я родила сына. Ну и где все это теперь?

Где мой сын, сука?

Звездное ночное небо испуганно спряталось от меня за грязно-серыми осенними облаками, только чтобы не отвечать.

Ни дома, ни сына, ни дерева...

Утром в отель при космопорте, где я коротала дни уже иссякающим иждивением сочувствующих моему горю друзей, рыдая все эти ночи с момента катастрофы, мне позвонили и предложили вернуть хоть что-то из того, что я потеряла.

— Климентия? Как ты?

Это оказался мой муж. Бывший. И бывший уже давно... Последний нежеланный обломок моего давно разрушенного дома.

— Я терплю. Зачем ты звонишь мне?

— Мы кое-что нашли тут. У меня группа работает на Земле с людьми из наземной инфраструктуры. И со всем, что от нее осталось: архивы, базы данных — все такое. Ищет предпосылки, что могли привести к катастрофе.

Да. Точно. Проект «Зевс-Громовержец», первый полет к Юпитеру. Корабль с термоядерными двигателями шесть лет собирали всем миром на геостационарной орбите. Все пропало в мгновенном взрыве неясной природы, в момент юбилейного прожига двигателей, на который я как обычно не явилась. Все погибло, ничего не осталось кроме наземной инфраструктуры.

Катастрофа. Обломки корабля и открытого дока до сих пор падают в атмосферу, медленно сгорая в звездной тишине оглушительно одиноких ночей.

Никто не выжил, никого не спасли. Все кого я там знала, в тот момент были на борту, включая идеологов и краудфандеров проекта. Не осталось вообще никого.

У меня не осталось вообще никого...

— Ты можешь короче? — наверное, грубо спросила я.

Он не обиделся.

— У «Зевса» была своя испытательная биоценозная станция, — сообщил он. — Они повесили ее за полгода до катастрофы за пределами земной магнитосферы, чтобы провести тесты устойчивости корабельного биоценоза к условиям глубокого космоса, к солнечному ветру, космическому излучению и так далее.

— Так.

— Мы вычислили ее орбиту. Орбита нисходящая. Станция не отзывается, может, сдохло питание систем связи. Мои ребята попросили чилийцев взглянуть на станцию одним из больших телескопов с плато Чахнантор. Они прислали сегодня снимки. Я пересылаю их тебе. Похоже, та станция — это «Внутренний Сад», целиком. Очень похоже. Та же структура модулей, что ты разрабатывала для них.

— А что ты хочешь от меня?

После недолгого молчания он сказал:

— Возможно, эта часть проекта уцелела. Твоя работа уцелела. Она вся там. Ее нужно только вернуть.

Тут я и начала орать. Орать так же, как тогда, когда мы только расстались и вовсю еще судились за то, с кем останется наш общий ребенок.

— Я не буду разговаривать с тобой так, — спокойно бросил он сквозь мои вопли, — пока ты не успокоишься.

И разорвал связь. Без предупреждения. Как обычно. Как тогда. Как всегда.

Я посмотрела снимки, после того как перестала выть и смогла выбраться из ванной, залитой слезами, наверное, по колено...

Это действительно был он. Мой «Внутренний Сад». На исходно мутных снимках низкого разрешения, аппроксимированных алгоритмом улучшения четкости до нормально различимого, я могла ясно увидеть знакомые структуры, что я разрабатывала для проекта «Зевс-Громовержец» все эти годы.

Это была странная, горькая, нечеловечески пронзительная надежда.

Дерево. Мое дерево, возможно, не погибло.

И теперь оно было последним, единственным, что у меня еще оставалось.

И я не колебалась ни секунды.

*

Мой отлет к станции, оставшейся от «Зевса», удалось организовать не сразу. Но я сносила все бюрократические и технические препятствия со слепой яростью берсерка и напористостью танка.

Мне никто не хотел и никто не мог помочь. Все команды спасателей Министерства катастроф второй месяц работали на орбите, стараясь не дать еще оставшимся там радиоактивным обломкам корабля упасть в океан и засрать все окончательно.

А я собиралась на орбиту. Я потребовала выдать из консервации мой прежний скафандр в модификации «бодишаттл», в котором я участвовала в монтаже «Внутреннего Сада», и думала, как, почему они отогнали его от «Зевса», подняли за пределы магнитосферы, а я ничего не знала об этом? Чем я была занята все это время?

Собирала сына в дальнюю дорогу и собиралась с силами сама...

Похоже, это был стресс-тест для созданного мной биоценоза. Да, это был целый краш-тест для моего дерева! Они хотели убедиться, прежде чем улететь, что собранная мной экосистема, предназначенная снабжать экипаж воздухом и пищей три календарных года, достаточно надежна. И бросили ее в радиоактивный ад открытого космоса.

Могу понять, но не могу простить. Сволочи. Жаль, что они погибли все до единого.

Надеюсь, мое дерево уцелело...

Радиационная ситуация за это время не давала никаких надежд на это — год активного солнца, и лишь недавно улеглась очередная вспышка, но мне было плевать, я отправляюсь туда. Вот только выбью для этого заправленный тягач.

— Вы туда в одиночку собрались, что ли? — вяло сопротивлялся начальник космодрома. — Да вы с ума сошли! У нас там робот недалеко, давайте мы его туда поднимем!

— И сколько он будет подниматься туда на своих ионниках? Год? И что толку там от вашего робота? Я все сделаю сама.

Убедить их оказалось нелегко, почти невозможно. Но я с мясом выцарапала один из резервных кораблей Министерства. Бывший посодействовал, порадел. Мол, я единственный доступный специалист такого класса для этой операции — восемь орбитальных полетов за плечами, восемьсот часов в открытом космосе на монтажах, сама автор проекта. Автор половины того на чем вы сейчас летаете, человек-космическое агентство! Что еще вам надо? Он лично будет вести меня с Земли.

Администрация космодрома сдалась и выделила мне место на первый же челнок. Наверное, даже рады были, что я номер в их отеле освободила...

Челнок закинул меня на низкую орбиту, где нас подхватил перехватчик орбитального космодрома, с которого снабжалась стройка «Зевса», а сейчас поддерживались ликвидационные работы последствий катастрофы. Там ждал меня тягач, орбитальный ишачок, проверенный и заправленный для дальнейшего небыстрого пути.

Я не теряла времени. Я отчалила сразу же.

Два гомановских перехода спустя связь с Землей пропала. Но прежде чем она пропала окончательно, со мной связался бывший.

— Климентия, — прошипел он голосом из помех. — Я знаю, ты меня не послушаешь, но прошу тебя, не лезь на рожон...

Редкий случай, когда он был прав. Я его не послушала.

А вскоре искусственный радиационный пояс оставленный погибшим "Зевсом" прервал всякую связь.

Дальше я уже одна.

**

Она была там.

Помню, сынок, голубушка, хвастался своим участием в проекте, звал поддержать. Вот я поддержала, изо всех сил, да так, что его взяли в основной экипаж из резерва, сама добилась, чтобы его отправили на смерть, дура, дура, дура...

Без меня — может же так быть? — все утихло бы само собой. Но нет. Я спроектировала и построила им все это, использовала мощности института, свои личные наработки, отдала им все, что имела, дала возможность сделать следующий шаг в никуда...

И вот — он здесь, мой «Внутренний Сад», стометровый оранжевый шар двойной пластиковой оболочки, раздутой давлением инертного газа на северном полюсе станции. Над ним диск противорадиационного щита, под ним сегментная башня, собранная из отдельных модулей, как это повелось со времен «Мира», с многоэтажками солнечных батарей. В конце конструкции, на ее южном полюсе — тягач, который отогнал эту временную конструкцию за пределы магнитосферы.

А сейчас станция падает. Если бы бывший не нашел ее, она сгорела бы через несколько тысяч оборотов.

Здесь Земля занимает лишь четверть небосферы, солнце яркое и опасное. Станция все еще ориентирована щитом в сторону Солнца, прячется в его тени, от лучей жестокого светила. Там, где ее не защищает мощь земной магнитосферы, это более чем оправданно.

Сейчас в рентгеновском диапазоне относительная тишина, а две недели назад все беззвучно ревело, щит бомбил поток заряженных частиц так, что вокруг него поднималось собственное северное сияние.

А здесь, на нисходящей орбите в глубине магнитосферы спокойно. Станция молчалива, безмолвна, огни погашены, что-то там пошло не так...

Все пошло не так. Оставленная без присмотра, без внешнего управления, станция потеряла правильную ориентацию батарей на световой поток, аккумуляторы разрядились, и она умерла.

Но биоценоз, мое дерево, может еще выжить. Я смогу начать все сначала.

Занятно, но мое дерево никто не звал просто деревом, кроме меня. Только Древо. Ну, оно заслуживало того.

Дерево там, внутри шара, который сняли с главного корпуса «Зевса». Репродуктивных мощностей дерева должно хватить на снабжение воздухом и биомассой десятка членов основного экипажа. Занимает почти весь объем «Сада».

Всю жизнь я шла к этому проекту и еще пять лет выращивала его, балансировала ярус за ярусом, настраивала газообмен, высаживала колонии насекомых-симбионтов.

Мой тягач, оказавшийся на более высокой орбите, начал торможение маневровым двигателем, спускаясь к станции. А я выбралась из грузовой камеры тягача в своем бодишаттле на его оболочку, уцепилась дополнительными лапами-манипуляторами и своими глазами через забрало наблюдала сближение.

***

После стыковки я с помощью импульса газа из маневровых сопел на бодишаттле перебралась на корпус станции, подключилась через технический лючок и провела первичную диагностику. Системы станции мертвы, бак маневровых двигателей сух.

Протянув от своего тягача заправочную магистраль, я начала наполнять бак тягача станции топливом. Мне понадобятся его двигатели, чтобы успешно управлять стабилизацией станции.

Огромная Земля висела надо мной. Ослепительный глаз Солнца коснулся ее края и моргнул. Начали быстро накатываться угрюмые багровые сумерки — свет Солнца, прежде чем скрыться за Землей, стал сумрачно алым.

Каждые полчаса станция заходила в тень Земли через багрово-грозные сумерки в полную орбитальную ночь длиною в тридцать минут.

Зрелище было как всегда титаническим и тревожным, как взрыв вулкана над беззащитным городом.

Земля поворачивалась ко мне ночной стороной, стянутая светящейся паутиной городских агломераций.

Земля бросала на нас свою неподъемную, как планета, непробиваемую тень.

И вот тогда я заметила краем глаза мимолетное движение за одним из редких маленьких иллюминаторов станции. Отблеск какого-то слабого света. Падение легкой тени.

Я резко развернулась на корпусе к иллюминатору, но движение света уже угасло.

Я не сомневалась в том, что видела. С восприятием у меня все в порядке. Внутри станции что-то двигалось.

Как неожиданно.

Но мне придется выяснить обстоятельства этого движения прежде, чем я начну спуск. Не должно быть никаких неожиданностей.

Значит, мне придется попасть внутрь.

****

Я проникла на станцию через шлюз тягача на ее южном конце. Для этого мне пришлось выбраться из бодишаттла, бросив его на внешнем корпусе станции. Я осталась в нательном белом облегающем комбинезоне с маской-рециклером на лице, и все.

Поежившись, оглянулась на темную громаду Земли над собой, моргающую многокилометровыми разрядами молний в кольцевых ураганах, и полезла внутрь.

Полезла фактически голая и задраила шлюзовой люк за собой.

Брошенный бодишаттл ругался мне вслед всеми доступными ему предупреждениями, так что мне пришлось это все убрать с монитора внутреннего видения.

Атмосферное давление и газовый состав внутри станции почти отвечали стандарту для космических населенных объектов. Взрывоопасно многовато кислорода.

За откатившимся люком темный тоннель центрального ствола станции уходил, казалось, за горизонт, хотя тут от силы сотня метров...

Далеко в глубине мерцал, удаляясь, призрачный оранжевый огонек.

Движение в невесомости — отдельное высокое искусство. Опасное, если двигаешься в темноте. На бодишаттле был прожектор, но бодишаттл не пройдет в эти люки между модулями, он для космоса, личный нательный корабль.

Я отдала бодишаттлу удаленный приказ включить прожектор, и станцию снаружи окатила волна голубого света. Свет ворвался в редкие иллюминаторы, стали видны частицы пыли, кружившие в лучах света.

А тут относительно неплохо. Я бы не удивилась увидеть в центральном стволе станции мусор и биоостатки, сбитые в невесомости потоком воздуха из станционных вентиляторов в медленно вращающуюся грязную спираль. Доводилось, знаете ли...

И я бы не сунулась туда, если бы не знала станцию как свою ладонь. Я ее придумала, я ее построила.

Следовало ожидать, что это меня и погубит.

Я увидела его, когда забралась уже достаточно глубоко.

Оранжевый огонек возвращался.

Это оказалась огромная сияющая бабочка. Мерцая крыльями, бросая на стены оранжевый отблеск, она приближалась ко мне.

Я протянула малышу палец, и он цепко ухватился за него лапками.

Сидя на моем пальце, он сложил крылья, погаснув, почти исчезнув в темноте, потом развернул их, засияв опять.

— А ты кто такой? — прошептала я, затаив дыхание. — Я тебя не делала.

Огненная бабочка. Светящиеся крылья. Я не узнавала ни исходный вид, ни назначение мутации. Кто-то сильно умный внес изменения в мой биоценоз! Интересно-то как!

Бабочка сорвалась с моего пальца и уплыла в темноту.

Я, увлекаемая убегающим светом, последовала за ней.

Проволочную колючую спираль, перегородившую коридор на глубину в десяток метров, я потому и не заметила и влетела в нее со всей дури, мгновенно и безнадежно запутавшись.

Кто же ожидает встретить колючую проволоку на космической станции? Вот и я не ожидала. Запуталась, как бабочка в паутине. С каждым движением в комбез впивался очередной проволочный крючок.

Я сначала даже не испугалась.

А потом взошло солнце, ствол станции озарился светом из иллюминаторов на всю глубину, и я увидела кровавый отпечаток на стене.

Он напоминал снежного ангела, какого делают, падая в снег и размахивая руками-ногами. Только из застывшей на переборке станции крови.

Кто-то бился тут так же, как я сейчас, только размазывая кровь по стене, разбрасывая вязкие алые шарики в невесомости, где они, кстати?

Тут-то я и струхнула. Замерла, молча уговаривая себя не двигаться. Замереть. Затаиться. Я только глазами двигала...

Если я тут запутаюсь, мне никто не поможет.

Скосив глаза изо всех сил, я разглядела, что пространство прямо за мной свободно от проволоки. Вот если бы выбраться из комбеза прямо туда...

Ну, я сделала это. Расстегнула движением пальцев комбез и вывалилась из него, уже действительно голая, в одних гигиенических фундоси и коммуникационном обруче на голове, кувырком назад, оставив комбез на колючей проволоке, как змея кожу, как ящерица хвост.

Холодно-то как...

Только напоследок проволока полоснула меня по голой голени хищным когтем, и за мной потянулась цепочка мелких алых капель.

И тогда проступили огненные узоры на стенах.

Это сотни огненных бабочек, сидевшие на стенах, повторяя спиральный узор колючей проволоки, раскрыли сияющие крылья. А затем разом взлетели огненным вихрем.

Клубок бабочек сбился вокруг капель моей крови, и до меня внезапно дошло, почему в стволе так чисто. Вид-мусорщик. Бабочки-падальщицы. Огненные кровососы.

Стараясь удрать от липкого роя, отталкиваясь от стен, я бросилась туда, откуда явилась, и так они и загнали меня в этот модуль, в котором я и отсиживалась, пока бабочки снаружи не успокоились.

Здесь, похоже, складировали мусор. Было холодно, теневая сторона станции без подогрева остывала почти до нуля.

Я нашла среди летающего внутри мусора полотнище зеркальной фольги и замоталась в него. Тепло тела начало отражаться от фольги, и мне стало не так зябко.

Бабочки. Сборщики мелкого биомусора. Красивое решение... Понятно, почему ствол станции свободен от сотен постоянно летающих мелких частиц, отпавших от дерева; с этим у меня были проблемы при монтаже, приходилось защищаться от постоянных столкновений с роговицей глаз — вечный бич безгравитационных обитаемых станций. Заметила, но не соотнесла.

Я заклеила порез на ноге клеем, найденным в бортовой аварийной аптечке, и осторожно выбралась обратно в ствол.

Бабочки не появлялись.

И вот я здесь, голая, а сад на другом конце станции. Системы управления станцией в саду. Мне нужно двигаться туда. Или бросать все и поворачивать оглобли назад.

Чтобы преодолеть проволочное заграждение, мне нужно бы чем-то перекусить проволоку...

Я начала искать подходящий инструмент в модулях, которые уже миновала, открыла люк в отсек, забитый наполненными герметичными мусорными мешками.

Я не нашла там подходящий инструмент.

Но я нашла самодельный топор из согнутого клюшкой куска обшивки с примотанным изолентой к изогнутому лезвию фонарем.

В инструментальном наборе станции не было предусмотрено никаких топоров.

Он плавал, неприметный, среди прочего мусора, заполнявшего этот модуль. Я протянула руку и взяла его. Топор! Лезвие было грубо заточено, словно его об стенку терли. На зазубренном лезвии — кровь.

Твою же мать...

Я щелчком включила фонарь, он бросил в темноту модуля слабый лучик света. Садится аккумулятор.

Особо здоровый мешок мусора пихнул меня в спину, я раздраженно оттолкнула его. Мешок развернулся и врезал мне словно ногой. Я дернулась, оглянулась, свет фонаря метался по модулю.

Тут-то я поняла, что толкаю.

Это был труп.

Черный, голый, словно обуглившийся, покрытый запекшимися ранами, свернувшийся калачиком как эмбрион, он медленно вращался среди мусорных мешков, как потерянная деталь, как кусочек пазла, как символ внезапного понимания — на станции кто-то был до меня.

И это был его топор. И его кровавый ангел на стене.

Выживших на станции никто не ожидал найти — полагали, что они погибли при взрыве на «Зевсе». Но тут точно кто-то был. Вот он. Покрытый мелкими порезами. Вот кто бился об стену, запутавшись в проволоке. Он смог вырваться, и укрылся здесь, и умер тут.

Разложением не пахло, пахло антисептиком, которым обрабатывали мусор в мешках.

Господи, да чем они тут занимались?!

Оставался же еще как минимум кто-то, кто поставил проволоку в коридоре. Ловушку на человека.

Проволока была такая же крафтовая, самодельная. Я даже знала, из которого агрегата ее вытащили, чтобы разрезать, согнуть и скрутить в острые пучки.

Они тут охотились друг за другом, что ли?

Вот тут-то я и задумалась...

*****

Да. Я такого не ожидала.

Не ожидала, что придется биться за жизнь так внезапно.

Но я не чувствовала в себе неуверенности или желания повернуть назад. Или позвать помощь.

Это возбуждало. Это бодрило. Я ощутила азарт.

Кто-то захватил мою станцию и мой сад.

Ну, если потребуется, я вытащу этого кого-то наружу и отправлю в последний полет, если не одумается.

Топор я взяла с собой. Такие изогнутые топоры отливали в свое время додинастические египтяне. Только из меди, не из титана...

Пальцы вздрагивали от предвкушения на обмотанной синей изолентой рукоятке.

Мой комбинезон висел там, где я его бросила, мерцая пустым гермошлемом, посреди центрального ствола станции, раскинув пустые рукава с перчатками, словно распятый на невидимой в полутьме проволоке, словно современная скульптура, тщета и жертва, плод вымершей субкультуры, громко сообщающая непередаваемую жуть этого места.

Я осветила спираль из колючей проволоки, металл отразился в свете фонарика.

Если я застряну внутри этой спирали, я стану еще одним трупом на этой станции.

Как же мне хотелось об этом поговорить. Хотя бы и с бывшим. Да с кем угодно.

Но я стиснула зубы и полезла внутрь спирали. Молча. Чего теперь болтать-то...

Бабочек со сложенными крыльями не было видно на темных стенах.

Внутри спирали как раз хватало места для меня голой. Все изогнутые острые крючки твердой трёхмиллиметровой проволоки, — каждая! — казалось, касались моей кожи. Касались, не цепляли, но оставляли на коже ледяной след.

Я отталкивалась лезвием топора от стен, просовывая руки между витками спирали.

Так я прошла эту спираль насквозь, словно зубастую матку, словно родилась заново.

Я прошла ее. Что дальше?

Дальше опять лежала темнота. Солнце вновь зашло. Изо рта начал вырываться водяной пар.

Я оттолкнулась от стены, направляясь к саду, оставляя люки в примыкающие модули закрытыми. Все, что мне нужно, — там, в саду.

И я достигла люка в сад незадолго до рассвета. Края люка покрывал иней, значит, его открывали не так давно и внутри было влажно.

Я взялась за него рукой, раскрутила вал ручного запирания и откинула люк.

Там оказалось тепло. Чуть выше температуры тела.

Пахнуло запахом тропического дождевого леса. На лице сразу осели капельки влаги.

Сад был жив. В нем шла циркуляция вод, как и было спроектировано.

Я проникла во «Внутренний Сад» с первыми лучами солнца, озарившими светопроницаемый пластик огромного шара.

Древо было здесь. Дерево было живо. Оно уходило в алеющие небеса бесконечными огромными ярусами. Воздух слабо циркулировал, огромные мохнатые лапы сосен тундрового яруса истекали влагой, взлетавшей миллионами блистающих капель обратным хиральным дождем к широколиственному ярусу умеренного пояса, пробивая который, оседали где-то в высоте на буйной тропической растительности. Вода собиралась там и спускалась капиллярным движением по металлическому стволу.

Мое дерево. Абсолютное Древо, универсальный кибербиологический организм, оно жило, когда станция умерла. Переизбыток кислорода кружил голову. Так и отравиться недолго... Недостаточно производителей углекислоты в текущей конфигурации.

Я выключила фонарь и засунула топор рукояткой за спину, в фундоси.

Потом я оттолкнулась ступнями и взлетела над деревом, к пластиковому небу, с ярким бликом от Солнца, сдвигавшимся по куполу со скоростью, явно заметной для глаза.

Солнце грело воздух, вода циркулировала, фотосинтез продолжался. Все работало, как задумано.

Наверное, потому, в восхищении от масштабов собственных трудов, я не сразу заметила людей почти под самым куполом у вершины дерева, соединенных с ним каналами жизнеобеспечения, висевших над ним в невесомости, вокруг оси, как дивные плоды, как плененные боги викингов, как жрецы майя, из животов которых вырастало их мировое дерево.

Их было трое, они были неподвижны.

Я сразу подумала, что такого числа потребителей недостаточно для полноценного газового цикла.

И только потом я поняла, что вижу.

Это были люди с «Зевса». Выжившие. Выжившие на этой станции, они были тут все это время, а их даже не искал никто, считая погибшими.

Жестокая, испепеляющая надежда обожгла нутро отчаянием и неверием...

Сынок...

******

Его там не было. Среди них его не было... Я не узнала никого из них.

Слезы взлетали с моих век, присоединяясь к водному циклу «Внутреннего Сада».

Мужчина и две женщины. Вместе с погибшим на колючей проволоке — четверо. Сбалансированная минимальная партия для полного теста функций биоценоза. Я и представить не могла, что они загнали сюда и людей. Как они все пошли на это? Почему согласились? Безумие?

Они дышали едва заметно, бледные, изможденные тени людей. Сколько времени они провели здесь, раз пришлось пойти на консервационную кому? Это отчаянный метод полной экономии ресурсов. Древо питает их, получая драгоценный углекислый газ.

Они дошли до края отчаяния и пересекли его. И далеко углубились в долину смертной тени...

Я склонилась над мужчиной: здоровенный дядька со сложением лесоруба, даже не похож на моего сына, рядом коротко стриженная девица с пропорциями валькирии, и девочка-эльф с дальневосточным разрезом глаз и тонкой кожей. Все бледные, едва вдыхающие через трубки воздух, слепые глаза под натянутыми веками мечутся в поисках забытья, сна, покоя...

Сиплый хрип заставил меня обернуться, девочка-эльф открыла огромные белые глаза и посмотрела на меня.

А потом начала биться во всей этой сбруе, вырывая из себя трубки, тяжело дыша, медленно моргая, слезы отрывались от ее век, отправляясь в полет вверх с остальной водой.

Ее стон разодрал мне сердце.

Я кинулась ей помогать, причитая:

— Господи, деточка, сейчас! Сейчас я помогу тебе!

Я освободила ее от трубок, она протянула ко мне бледные руки, и я, рыдая, обняла ее как родную дочь.

А она воткнула мне в шею отравленную иглу.

Я сначала даже не поняла, что это такое.

Я ухватилась за шею, там кровь запузырилась сквозь пальцы.

В глазах потемнело.

А. Это Солнце скрылось за тенью Земли. Снова начинаются полчаса ночи...

Лицо, губы словно уже не мои, онемели; лицо — как чужая маска на черепе.

Неверной рукой я извлекла из-за спины топор мертвеца и, вяло махнув, швырнула его в ее сторону, она даже не отклонилась, таращась на меня огромными, как у лемура, глазами. Да я и не пыталась в нее попасть. Действие, равное противодействию: ровно по закону Ньютона меня понесло в противоположную сторону, прочь от нее, к люку отсюда. Добраться бы до него.

Ох, что-то мне совсем нехорошо, хотя крови вышло мало.

Краем глаза вижу, что девица-эльф следует за мной, перебираясь с горизонта на горизонт Древа, как какой-то огромный паук.

Я вплыла спиной в распахнутый люк, неощутимо, безболезненно шарахнувшись головой о его твердый край. Но никуда я уже от нее не делась, конечно. Она поймала меня, уже совсем безвольную, за лодыжку ледяными цепкими пальцами и потащила назад, внутрь. А потом обратно, вверх по Древу, словно паук-птицеед добычу.

Пока она подключала меня к аварийной системе жизнеобеспечения, втыкала в меня все нужные трубки и катетеры, я пыталась вяло размышлять.

Что это было на ее отравленной игле?

Я не могла сосредоточиться, паралич леденил конечности, в голове замерла одна мысль: кураре или аяхуаска? То или другое? Лианы, пригодные для выделения обоих веществ, росли на одном из ярусов дождевого леса.

Умру я в ближайшие пять минут от паралича дыхательной системы или сойду с ума от болезненных видений?

*******

Пришли видения.

********

Я говорила со своим сыном.

— Что тут было? Какой кошмар они пережили, прежде чем я их тут застала?

— Ну, давай подумаем, мама. Труп в мусорном модуле, сколько ему? Недели три? Динамика изменения газового баланса при падении производства углекислого газа на четверть? Совпадает вроде? Деградацию среды обитания можно рассчитать. Месяц они тут висят, не меньше. Началось отравление кислородом, и кто-то из них принял меры. Да эта девчонка и приняла, что подвесила тебя сюда в качестве генератора углекислого газа и удобрений.

— Ты всегда хорошо соображал...

— Ну так есть в кого, мам.

— Месяц. И еще столько же до того. Они пережили радиационный шторм в саду. Тонны воды, циркулирующие под оболочкой, защитили от излучения. А человек, покинувший сад, погиб, зажарился, когда не смог вернуться. Зачем он выходил?

— Скорее, почему его выгнали...

— Господи, страшно подумать, что здесь происходило в полной изоляции. Дефицит ресурсов, ожидание смерти.

— А чего думать. Есть записи.

— Я не буду их смотреть. Не сейчас. Понятно, что там. Раз дело дошло до взаимного смертоубийства.

— Остальные выжили. Потому, что кто-то решился отправить всех остальных в медикаментозную кому.

— Да сколько ей лет, чтобы такое решать?

— Самый молодой участник проекта, биолог, судя по решительной переделке твоего проекта.

— Сучка. За это я зла на нее больше, чем за укол ядовитой иглой.

— Да. Наверное, это очень обидно.

— А то. Меня одолел какой-то ребенок!

— Весьма решительный ребенок. Ну, да не ты первая. Думаешь, остальные висят там по своей воле? Она всех их заставила.

— С ума сойти! Как она всех одолела? Она же весит меньше меня.

— Ну, положим, она такая же жесткая сука, как ты. Она это придумала, чтобы выжить. Ты поступила бы так же. Талантливая юная Рипли.

— Ты знаешь, как ее зовут?

Кажется, он смутился.

— Ну, знаю. Я всех тут знаю. Это ты тут пять лет не появлялась. Сделала свои дела и бросила нас...

— Я думала, я хотела дать вам возможность проявить себя самим.

— Да уж. Проявили. Все заметили.

— Господи, откуда тебе это знать? С кем я разговариваю? Я же с собой говорю! Ведь так? Я это понимаю! Ты же часть меня!

— Ну конечно, я часть своей матери, как и любой ребенок. А вообще, ее имя прописано в доступе к внутреннему интерфейсу Древа. Ты его уже видела, когда она тебя подключила к контролю жизненных показателей, просто не осознаешь еще.

— О! Действительно!

Растительного электричества еще хватало на поддержку процессоров дерева, управлявших системой полива, воздушной циркуляцией и подкормкой. Все остальное на станции было мертво.

— Солнечные батареи развернуты ребром к солнцу, мам. Так они пытались их сохранить до конца шторма, но заряд в системе управления иссяк раньше.

— Я так надеялась, что ты будешь среди них. Среди выживших.

— Это было бы слишком уж невероятно, мама, ведь так? И ты и так знала это сама. Все время.

— Ты живой?

— Ну что ты. Я умер в десятках тысяч километров отсюда. Я теперь пыль над морем.

— Господи, как жаль... Как мне жаль...

— Мама.

— Да, сынок.

— Не будь к ней жестока.

— Да ты что? И почему бы это?

— Я прошу тебя.

— Я даже не знаю, доживу ли до утра, а это через полчаса всего.

— В конце концов, ты сильнее ее. Ты создала это место. Ты старше и мудрее.

— Действительно? Она хорошо себя тут показала. Многое переделала. Бабочек этих вывела.

— Это так. Но какие-то фундаментальные, корневые вещи никто без тебя переделать не мог.

Он умолк, а я задумалась.

Что-то тут есть, какая-то правота...

Я думала и поняла. Поняла! Корневой доступ! Мои права на управление станцией, права основателя старше, главнее и шире.

Когда я поняла это вполне, то немедленно отдала Древу приказ выделить антидот к психомиметику, отравляющему мое сознание.

— Как хорошо было тебя увидеть, сынок, хотя бы так. Как жаль, что я не смогла раньше...

— Прощай, мама. Помирись с папой.

— Прости меня... Я не смогу. Не сейчас. Не теперь. Прости меня.

*********

Я очень скоро пришла в себя, но не спешила это показывать.

На станции снова царила ночь, солнце только что зашло, минут пять назад.

Что сейчас может делать юная Рипли?

У нее травма, бред преследования или нечто в этом роде. А если и нет, то и я на спасателя, голая, с этим своим топором, действительно была не слишком похожа.

Так что делает она то же, что и всегда. Сражается за выживание своего мира, что сжался до размеров этой станции. Сметая все и любого, бросая каждого и жертвуя всем вплоть до самой себя на этом пути, словно осатаневший друид.

Не могу не уважать ее за это. Я, пожалуй, поступила бы так же.

И привести ее в чувство будет нелегко, если вообще возможно. Меня она без разговоров в наркокому отправила! И других спутников. Одного вообще, может, убила лично. Не самое адекватное поведение.

Только это моя станция и мой сад. Я здесь главная. Я здесь мать. И ей придется скоро в этом лично убедиться, хотя будет больно.

Только ты и только я. Один на один.

Я не спешила открывать глаза, ждала, когда совсем отпустит паралич. В иные времена я могла бы подключить к внутреннему видению камеры станции, но сейчас они обесточены.

Нужно приоткрыть глаза, только осторожно.

Три тела, включая мое, неподвижно колыхаются на пучках проводов и трубок вокруг центрального ствола дерева, образуя правильную трехлучевую звезду, словно тела инков вокруг священного столба, исполняющих ритуал нисхождения мирового Орла.

Рипли нигде не видно.

Я не спеша извлекла из своего тела, как из чужого, затекшего до потери ощущений, все иглы и катетеры, рачительно закрыла все магистрали, чтобы система не теряла реанимационные жидкости. Могут еще пригодиться.

И, медленно подтянув себя к дереву, начала спуск. Или подъем. Как посмотреть.

В оболочке сада я ее не нашла. Значит, она спустилась ниже, за ее пределы.

Я нашла ее около проволочного заграждения, она висела посреди ствола станции и созерцала мой комбинезон, запутавшийся в ловушке. Спрашиваешь, как я могла просочиться сквозь твое заграждение?

Поговорить? Или просто дать по башке без политесов?

Хотя надо бы поговорить. С другой стороны...

С другой стороны, она тут же решила все за меня. Рипли крутанулась на месте, как русалка в омуте, я даже и не думала, что так можно, сунула в рот пластиковую трубку и, глубоко вдохнув, плюнула в меня короткой стрелой с оперением из листа камыша.

Отравленная! Точно!

Вот и поговорили!

Я едва увернулась. Нахрен! Нахрен переговоры. Бьем сначала по башке, да побольнее!

Пока я кувыркалась, Рипли сунула в рот еще одну стрелу, раздула грудь в глубоком вдохе и плюнула в меня через трубку, противодействие вылетевшей стрелы откинуло ее назад.

Стрела шевельнула ежик волос у меня на темени.

Твою мать! Охренеть!

Пора с этим кончать, от третьей стрелы я могу уже не увернуться!

Я видела, как она зацепилась ногами за скобу в стене станции, чтобы ее не качнуло противодействием следующего выстрела, — ну сейчас ты об этом пожалеешь!

На такой дистанции связь с моим бодишаттлом стала устойчивой, и я приказала ему включить маневровые двигатели тягача на южном полюсе станции.

Стены завибрировали, и ствол станции крутанулся вокруг меня, утащив взвизгнувшую Рипли с собой.

Вот так, сучка. Не зря я двигатель заправляла!

Еще одним импульсом я остановила вращение почти до нуля. Весь ствол заполнили взбесившиеся огненные бабочки. Рипли болталась как кукла на сломанной в нескольких местах ноге, застрявшей под скобой.

Я уцепилась за стену, к которой меня отнесло потоком воздуха, и поползла по знакомым пазам, выемкам, лючкам. А мимо меня неслась огненная стая бабочек, спиралью втягиваясь в укрытие Сада, словно стая летучих мышей в пещеру.

В стволе станции легла глубокая тьма.

Рипли, громко всхлипывая, извлекла из сложной косы на голове, что использовала вместо карманов, тот самый титановый топор с фонарем, включила свет — белый узкий луч метался по стенам, пытаясь захватить жуткое чудовище, подкрадывавшееся к ней в темноте. Она резко дергалась, разворачиваясь на любой звук, что ей чудился, и, конечно, пропустила мой бросок, когда я изо всех сил оттолкнулась руками от стены и всеми шестьюдесятью килограммами обеими ногами прилетела ей прямо в грудину.

Даблшот!

Ее голень с хрустом кости вырвало из-под скобы, топор с фонарем остался кувыркаться на месте, а она улетела во тьму, где и запуталась в колючей проволоке.

Я протянула руку и взяла топор за пролетающую мимо рукоятку. Приблизилась к ловушке, осветила ее фонарем.

Запуталась она безнадежно. Даже я не взялась бы сейчас ее оттуда извлекать без анестезии.

С краешков ее огромных глаз отрывались и улетали в темноту слезы.

Я держала над нею топор и едва сдерживала все повторяющийся импульс всадить ей изогнутое лезвие прямо между глаз.

Станция словно покачнулась, солнечный свет ворвался лучами в иллюминаторы один за другим, с самого дальнего конца, озарив ствол станции по всей длине.

Тридцать минут ночи кончились.

Я отвернулась и отправилась обратно в сад, оставив Рипли там, куда ее завели сука-судьба и мой гнев.

Никуда она уже не денется, а у меня полно других дел...

**********

Я вывела из медикаментозной комы этих двоих за полчаса. Солнце еще не зашло. Влила в них стимуляторы мышечной активности. Им еще придется поработать руками. Оба успешно очнулись.

— Кто вы? — словно не своим языком пролепетал мужчина, разлепив веки. — Вы... как это по-вашему? Спаситель?

— Нет, — саркастично ответила я. — Создатель. Просыпайтесь, делайте зарядку. Мне срочно требуется ваша помощь.

Я оттащила обоих к мотку колючей проволоки, в котором запуталась Рипли, и поручила им вытаскивать из нее крючья. А сама снимала колючую проволоку со стен, чтобы попасть обратно в свой бодишаттл.

Нужно начать подготовку станции к стабилизации орбиты. И давно пора выйти на связь. Нас уж, наверное, заждались внизу... Бывший, наверное, места себе не находит...

Не скажу, что справлялись они успешно, но для меня главным было их чем-то занять, прежде чем я загоню их в противоперегрузочные кресла в тягаче.

Рипли истошно и неразборчиво вопила, а членораздельно только материлась.

В конце концов ко мне приблизилась та женщина, валькирия героических пропорций, и спросила:

— Неужели нельзя дать ей обезболивающее?

— Его нет, — коротко ответила я, кромсая проволоку топором. — Можно изготовить, но некогда.

Женщина прищурилась и произнесла:

— Я знаю, кто вы, — она обвела вокруг рукой. — Вы построили все это.

— А я что говорила? — сварливо удивилась я.

— Вы Климентия. Космобиолог.

— Точно. Это я.

— Это Борк, он наш медик. Я Солвиг, радиофизик. Ваш сын работал с нами на этом проекте.

— Да, я знаю.

— Когда мы поняли, что нас потеряли, мы решили парами уходить в кому, чтобы экономить ресурсы. Он был в паре с Рипли. Где он? Что с ним?

Я просто застыла. Замерла в воздухе, как герой мультфильма.

— Где он? — слабо повторила я. — Что с ним?

А я уже поняла, где он. И я уже знала, что с ним.

Материнское сердце ничего мне не подсказало. Промолчало. Ни малейшего намека, когда я находилась рядом с телом своего ребенка.

Он был здесь все это время. А я бредила разговором с ним и ничего не почувствовала, ничего не заподозрила...

Я не могла сказать ничего. Я просто онемела. Мне хотелось броситься к этой Рипли и пытать ее, мучить, пока она мне все не расскажет, но ведь она безумнее Мартовского Зайца, и что она скажет? Что они убивали друг друга, пока никто не видит? Зачем? Зачем?

Я содрала проволоку голыми руками, я добралась до того модуля. Я нашла его там и опознала наконец...

Я спрятала тело своего ребенка в мешок и унесла с собой.

Тем временем они в основном освободили Рипли от проволоки и залили ее по уши раневым гелем.

Я загнала всех в тягач, уложила тело в мешке в одно из кресел. Рипли, всхлипывая, следила за мной мокрыми глазами. Я ничего ей не сказала. Я ничего уже не хотела знать. Самое страшное уже произошло.

Я молча забралась в бодишаттл и выбралась на корпус. Я вручную развернула солнечные батареи плоскостями к свету, и вскоре аккумуляторы набрали минимальный заряд и системы станции начали запускаться одна за другой.

Я не плакала. У меня была работа.

Я посмотрела на Землю над нами, огромную синюю планету, сияющую собственным светом, и начала в уме обратный отсчет.

Маршевые двигатели обоих тягачей короткими импульсами начали торможение, и мы пошли на спуск. Огромный остров Земли начал увеличиваться, заполняя собой все небо.

Там, внизу, нас уже ждали.

***********

Уже сильно позже, после похорон, когда я развеяла прах над океаном и после безрадостного, формального примирения с бывшим, после того как я вернулась назад, наверх, на орбитальный космодром, Рипли прислала мне вызов с приглашением на встречу.

Я оставила работы по расконсервации станции, отложила переговоры с новой инициативной группой Борка и Солвиг, заинтересованной в перезапуске проекта «Сад», и пришла к ней.

Мне было даже интересно, что она теперь мне скажет.

— Жаль, мы не были знакомы раньше, — произнесла она, сидя в ослепительно белой рубашке на постели в орбитальном госпитале. Бледные руки сложены на коленях, как у мадонны.

Нас придавливало к полу центробежное вращение кольца госпитального корпуса. Я уже знала, что у нее тяжелая форма лучевой болезни и она стерилизована. Меня все это устраивало.

— Почему это? — угрюмо произнесла я.

— Многое бы не произошло.

— А-а, ты об этом... Да кто знает, может, еще и хуже бы было.

— Вы знаете, что мы были очень близко знакомы с вашим сыном?

— Серьезно?

— Да. Вполне серьезно. Я знаю, что вы долго с ним не разговаривали. Что долго были в ссоре...

— Ну и? — мрачно подтолкнула замерший разговор я.

— Наверное, мы вносили в нашу работу слишком много личного, — произнесла она. — Мы пережили солнечную вспышку, сожгли все топливо, стараясь выровнять станцию, посадили аккумуляторы, надеясь выйти на связь. Мы смирились с тем, что о нас забыли. Мы истратили все ресурсы, душевные в том числе. В какой-то момент мы стали чужими друг другу. И это оказалось фатальнее всего остального. Вот тогда, когда снова настала наша очередь остаться вдвоём, он сказал что взорвет «Сад». Что воды достаточно, чтобы придать достаточный реактивный момент тому, что останется. Ориентация станции изменится, орбита изменится, хоть что-то изменится. И у нас будет шанс. Он сам понимал, что это невозможно, но не мог ничего не делать. Он наделся спасти меня.

— Похоже, — проговорила я, — ему это все-таки удалось...

Рипли всхлипнула и ответила, глядя в сторону от меня:

— Я не могла ему это позволить! Все погибло бы и погибло бы зря. Нужно было ждать и жить. А он хотел, что-то изменить. И мы даже не поссорились. Это была война. Я защищалась.

— И что? — спросила я. — Я должна теперь тебя пожалеть?

— Нет, — отозвалась она. — Я позвала вас не за этим. У нас остался один последний вопрос, одно не законченное дело. И я бы могла не говорить вам. Но вас это тоже касается.

— Что... касается? — медленно и настороженно произнесла я

— У меня внизу на Земле хранятся оплодотворенные яйцеклетки... Мы давно планировали, но не хотели рисковать здесь. Сейчас. И вот теперь, когда вернусь, я думаю, я сомневаюсь, что воспользуюсь ими.

Что? Что она только что сказала? В чем она сомневается?

— Я знаю, что вы бы хотели этих детей. Просто я не уверена теперь ни в чем. Хочу ли их сама, в первую очередь. И я прошу вас — убедите меня. Ведь это важно. Хотя бы для вас.

Я некоторое время просто сидела оглушенная, а потом, зарыдав, встала и обняла ее.

************

Через год после рождения моих внуков новый термоядерный корабль «Юный Зевс» отправился в полет, унося к Юпитеру мой «Внутренний Сад». Сейчас я готовлю новый проект.

У меня все хорошо.

Я родила сына, посадила дерево и построила дом.

И все потеряла.

И все обрела.

Кто живет в космосе, умрет в космосе. Все как и должно быть.