Толика милосердия

Глава 1. Инцидент

И.С. Косарев

Толика милосердия: инцидент.

До причала можно было доехать на электрокаре и оставить его у рыжих гермодверей. Управляемый искусственным интеллектом, он прекрасно находил дорогу обратно к центру станции. Но магистральные пилоты редко пользовались электокаром независимо от расстояния, что предстояло протопать по шлюзовому коридору. Магистральные пилоты шли в своих болотного цвета комбинезонах пешком, потому что, поднявшись на борт судна, они сходили с него только в конце маршрута, через месяц или полтора, почти как межпланетники, и верили в необходимость сделать по станции как можно больше шагов, протоптать тропу домой.

Трое членов экипажа «Звёздочки» тоже шли пешком, не нарушая устоявшейся, но никогда не озвучиваемой традиции, ритуала, потребность в которых человек притащил с собой в космос вместе с фотографиями голубого неба, когда на Земле голубое небо закрыли рекламные экраны, и вместе с желанием заглянуть за следующий поворот дороги, когда все дороги на планете оказались исхоженными. Шестиногий робот-носильщик с багажом на спине следовал за магистральными лётчиками. Капитан «Звёздочки» Михаил Евграфович Степанов, второй пилот Лидия Олеговна Соколицына и штурман Афанасий Евгеньевич Безгусько давно летали вместе и бывали друг у друга в гостях между рейсами, поэтому сейчас Лида, ладная девушка невысокого роста со стриженными в каре чёрными волосами, преспокойно предлагала Михаилу сесть на диету, иначе его комбинезон, туго натянутый в районе живота, мог лопнуть. Михаил рассуждения второго пилота слушал молча, улыбаясь в свои уже присыпанные пылью прожитых лет усы, и думал о жене.

Афанасий хотел присоединиться к обсуждению массо-габаритных характеристик командира и готовил предложение поставить на «Звёздочку» дополнительный топливный бак, потому что штатных объёмов на рейс могло не хватить из-за перегруза, но осёкся. И пилоты, и пассажиры ходили к судам по одному и тому же коридору к одному и тому же причалу, но к разным шлюзовым камерам. Камеры пилотов спускались в пилотный отсек судна, камеры пассажиров – в пассажирский модуль. Они, камеры, располагались по четыре штуки и формировали причал, в коридоре в причальной полосе стояли, сцепленные в тройки, сиденья для ожидающих посадки. Перед самой посадкой здесь собиралась шумная толпа горняков, летевших на пятилетнюю вахту к драгам со своими семьями, у кого семьи были. Они общались, знакомились, искали земляков и попутчиков, будущих коллег, пели песни и травили байки. Они составляли разительный контраст с теми, кого «Звёздочке» предстояло с драг забрать, кто бессловесными тенями поднимались на борт и до самого возвращения на узловую станцию Дежнёв лежали в капсулах, отвыкая от машинных снов. И чьи семьи, у кого они остались, ходили на цыпочках и разговаривали полушёпотом, опасаясь неосторожным словом или жестом разбудить кибербезумие.

Сейчас, за полтора часа до рейса, сиденья почти все пустовали, тем заметнее в причальной полосе были двое: высокий темноволосый мужчина и парень лет двенадцати с волосами пшеничного цвета. Мужчину Афанасий не знал, а вот парня, наверное, знала вся узловая станция Дежнёв. Его звали Антон, в Поясе астероидов он появлялся раз в год-полтора. Афанасию рассказывали, на одной из драг, на Русакове, у Антона жил отец. В своё время родители Антона не зарегистрировали брак, потом его маму свалило кибербезумие. Служба опеки забрала ребёнка у отца, не позволив оформить опекунство, и пристроила приёмным родителям, чтобы они, приёмные родители, получили жилплощадь на Марсе. Само собой, за благодарность автору такой блестящей схемы. В первый же год жизни на Марсе, семь лет назад, Антон удрал к отцу, и с тех пор сбегал регулярно. У парня был талант к работе с программами, он доставал нелегальные приложения и с их помощью обманывал пропускные системы в космопортах, но ему, всё-таки, ещё не было шестнадцати лет, и полностью фальшивую личность себе написать Антон не мог, не хватало опыта. Поэтому рано или поздно всё тайное становилось явным, его ловили и возвращали обратно.

Присутствие Антона в служебном коридоре значило, скорее всего, одно: он планировал лететь на «Звёздочке».

Афанасий не подал виду, что узнал парня, лишать сына свидания с отцом штурман не собирался, он не смог бы в таком случае смотреть в глаза собственным детям. Что-то в зрелище паренька и его спутника, однако, выбивалось из привычного порядка вещей. Афанасий не мог понять, что именно, и понёс с собой дальше лишь смутное беспокойство, точившее сознание и мешавшее сосредоточиться. Беспокойство и не позволило ему принять участие в обсуждении размера талии Михаила и его влияния на ходовые качества судна в космическом пространстве.

Беспокойство осталось с Афанасием, когда он, забрав багаж со спины шестиногого робота-носильщика, поднялся на борт вслед за Мишей и Лидой, когда спустился со шлюзовой палубы к каютам, когда в круглом холле подошёл к одной из четырёх цвета бурбона дверей с золотистой табличкой «Безгусько» на уровне глаз. Когда распределял по крючкам и вешалкам, раскладывал по полкам вещи и ставил на прикроватную тумбочку фоторамку, сразу после включения показавшую ему жену и двух дочерей. Когда заправлял койку свежим бельём. Когда разглядывал себя в зеркале в душевой: высокого, худого мужчину с узким подбородком, узкими губами, тонким, чуть задранным носом, большими чёрными глазами, широким лбом и жидкими чёрными волосами, аккуратно зачёсанными на пробор. Когда поднялся на мостик, располагавшийся над шлюзовой палубой, и первым делом, не дойдя до своего поста, посмотрел сквозь прозрачное, расчерченное перемычками на сектора круглое окно, занимавшее почти полностью одну из стен на мостике.

Судно пристыковали довольно далеко от кольца станции, и в окно было видно лишь щупальце ближайшего шлюзового коридора с прилепившимися к нему звездолётами, тянувшееся в чёрной пустоте. Казалось, будто шлюзовой коридор располагался где-то сверху, выше «Звёздочки» и параллельно полу на мостике, зависнув в верхней части круглого окна. Звёзды в пустоте не просматривались, станция слишком быстро вращалась. Скорость вращения не ощущалась из-за достаточного радиуса кольца станции, но о ней можно было получить представление по тому, как быстро вспыхивала поверхность шлюзового коридора в солнечных лучах, как по ней ползла полоса тени, и как долго она пребывала во тьме, расшитая стежками фонарей подсветки.

Ещё один ритуал, личный ритуал Афанасия. Простояв у окна с минуту, он проследовал на свой пост, сел в кресло и через нейроинтерфейс подключился к системе управления навигацией. Над круглым столом перед ним возникла трёхмерная карта астероидного семейства Весты с жёлтыми точками драг, вокруг карты невидимая рука развесила в воздухе таблицы и графики. Беспокойство не уходило.

– Уже на месте, Афоня? – услышал он голос Лидии за спиной.

– Ага, – ответил Афанасий, не оборачиваясь, – Мишка всё ещё ходит?

– По инженерным палубам лазает. Ты же знаешь, пока каждую заклёпку ногтём не ковырнёт, на мостик не поднимется.

– Знаю.

Ещё один ритуал, ритуал командира судна. Афанасий занялся сверкой и уточнением траекторий “Звёздочки”, получением свежих координат и моделей движения драг от навигационной службы Дежнёва, просмотром циклограмм манёвров и вычиткой полётного расписания. Межпланетники, в основном, летали по неизменным трассам с вызубренными манёврами и оптимизированными десятки лет назад траекториями. Для пилотов на магистралях Пояса астероидов новый рейс значил новый маршрут, за который предстояло облететь драги, ползавшие от астероида к астероиду подобно инфузориям за пищей в капле воды. Расстояния между астероидами редко бывали меньше пары миллионов километров, и, пока драга ползла от одного осколка несостоявшейся планеты к другому, её комбайны вытаскивали из космических гор всё сколько-нибудь ценное.

Минут через двадцать на мостик, гулко топая по решетчатым ступенькам лестницы, поднялся Михаил.

– Все на постах? – услышал Афанасий вопрос командира.

– Так точно! – ответили второй пилот и штурман хором.

– Очень хорошо, – сказал Михаил и пошёл к командирскому посту, – Лида, давай проверим с тобой системы, посмотрим отчёты об обслуживании. Афанасий, навигация на тебе, готовность тридцать минут. И с бортпроводником надо связаться.

Около получаса Афанасий занимался навигацией, его глаза бегали между таблицами и графиками, карта вертелась над столом, меняла масштаб и дважды систему отсчёта, после чего объекты в ней занимали другое положение, начинали двигаться с другими скоростями по другим траекториям. Взгляд штурмана то и дело сползал в самый угол видимого пространства, потому что именно оттуда выглядывал какой-то связанный с Антоном факт, впившаяся в сознание заноза, слишком крупная, чтобы остаться незамеченной и слишком мелкая, чтобы её можно было быстро обнаружить.

Потом Афанасий услышал вопрос Михаила:

– Афанасий, готовность есть?

– Есть, – ответил штурман.

– Хорошо. Ну что, сколько у нас времени до начала посадки? Две минуты?

– Ага, – подтвердила Лида.

Михаил вздохнул, пробормотал: «С Богом», постучал по маленькой, с ладонь, деревяшке, прикрученной к его рабочей панели специально для этой цели, и связался с бортпроводником, отвечавшим за эксплуатацию пассажирского модуля.

– Дубровский, это Степанов. К посадке готовы.

– Степанов, это Дубровский, принято. Объявляю посадку, – ответил Михаилу мужской голос через динамики.

– Второй пилот – проекция «Дежнёва», штурман – проекция « Звёздочки», – раздал команды Михаил.

Лида включила вид «Звёздочки» с соседнего шлюзового коридора. В воздухе перед ней повисла голограмма судна, захваченного клещами стыковочной оснастки. Самой большой частью судна был цилиндр пассажирского модуля, над ним располагались гораздо меньший в размерах цилиндр пилотного отсека. За пилотным отсеком тянулся хребет инженерных систем и посадочных мест сервис-ботов, за пассажирским отсеком он спускался к маршевому двигателю, сейчас не работавшему. От места стыковки маршевого двигателя с пассажирским отсеком вверх уходила ферма с антеннами: тарелками направленных передающих и реями принимающих. Вниз уходила ферма с термоядерной энергетической установкой на конце. Ферма с антеннами была длиной в треть корпуса, ферма с установкой – гораздо длиннее, с корпус. На боку пассажирского модуля темнели сопла двигателей выравнивания вращения.

– Ну что, Лидка, как ты? – спросил Михаил.

– Как-как, Миш, хреново.

– Всё не можешь привыкнуть?

– Не могу Миш, не могу.

– Это должно было произойти, – сказал Афанасий, – ты сама говорила, мама больше мучилась в конце, чем жила.

– Да, я знаю, и я по-прежнему так думаю. Но всё равно тяжело. И без неё тяжело, и за своих теперь волнуюсь. Тимофею всего-то третий год пошёл, и теперь он полностью на муже, на Игоре, а я на месяцы буду уходить в рейсы.

– Они справятся, – заявил Михаил уверенно, – поверь мне.

– Я верю. Но волноваться перестать не могу.

– В конце концов, Игорь знал, на что подписывался, когда женился на магистральном пилоте.

– Он мне то же самое сказал.

– Я однажды провёл с детьми два месяца, – вспомнил Афанасий, – когда жена улетала на Марс на переподготовку.

– Да, – усмехнулась Лида, – ты тогда говорил, что вы втроём чудом выжили.

– Это был ад, – кивнул Афанасий, – но твой Игорь, конечно, не такой.

– Да все вы мужики такие. Всякая ерунда у вас отлично получается, а вот что-то важное, вроде ребёнка родить, выходить его, за этим вы к нам бежите.

– Ага, – просто согласился Афанасий.

– Господи, да зачем ты это говоришь-то всё? – вскрикнула Лида, – Мне хочется всё бросить и уйти им звонить прямо сейчас.

– Сам не знаю, – пожал плечами Афанасий, – хотел тебя поддержать.

– Получилось так себе, не делай так больше, пожалуйста.

– Постараюсь.

– Дубровский, – связался с бортпроводником Михаил, – как проходит посадка?

– Проходит штатно, – ответил голос из динамиков, – багаж загрузили, размещаем людей в капсулах. Завершение по графику.

Спустя некоторое время Дубровский сообщил, что посадка закончена.

– “Дежнёв”, это “Звёздочка”, посадка закончена. Начинаем отстыковку, – обратился Михаил к станции по радиосвязи.

– “Звёздочка”, это “Дежнёв”, отстыковку разрешаю, – ответили ему.

– Второй пилот, прогрев маршевого двигателя, двигатели выравнивания вращения – зажигание. Штурман, доложить о совпадении траекторий, – принялся раздавать команды Михаил.

– Модель есть, совпадения нет, – ответил Афанасий.

– Второй пилот?

– На вращении тяга растёт.

– Продолжаем набор мощности.

Поскольку сцепленное со шлюзовым коридором судно вращалось, перед отстыковкой необходимо было двигателями выравнивания вращения и ориентации сообщить ему ускорение, аналогичное ускорению, задаваемому станцией. В противном случае сразу после открытия стыковочных замков оно могло улететь в случайном направлении, вращаясь случайным образом, как выпущенный из пращи камень. Модель виртуальной траектории, приобретаемой судном при одновременной работе двигателей вращения и закрытых стыковочных замках, рассчитывалась на посту штурмана.

– Есть совпадение, – доложил Афанасий.

– Второй пилот, отвод левой консоли.

– Есть отвод левой консоли. Стыковочный замок открыт.

Станция вращалась по часовой стрелке, и сперва открывали стыковочную консоль с левой от судна стороны.

– Отвод левой консоли завершён, – доложила Лидия.

– Отвод левой консоли есть, – пришло подтверждение с “Дежнёва”.

– Штурман, точка выхода?

– Минута тридцать семь до точки выхода.

– Навигационная обстановка?

– Коридор есть, – ответил Афанасий.

– Коридор подтверждаю, – сообщили с “Дежнёва”.

– Контроль каждые десять, – распорядился Михаил.

Афанасий принялся считать вслух тоном пономаря:

– Минута двадцать, минута десять, минута, пятьдесят, сорок, тридцать, двадцать, десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один…

– Правый замок открыт, – доложила Лида.

– Правый замок открыт, – продублировали с Дежнёва.

– Маршевый зажигание, – распорядился Михаил.

– Есть маршевый зажигание.

– Штурман, отклонение от коридора?

– Ноль градусов, ноль минут, двадцать семь секунд.

– Второй пилот, коррекция?

– Коррекция идёт, подтверждаю.

Теперь “Звездочка” кружила вокруг станции по разматывавшейся спирали, с каждым новым витком постепенно гася созданное перед отстыковкой вращение и разворачиваясь в сторону курса. С автоматизированными грузовыми судами всё проходило проще, в случае же перевозки пассажиров необходимо было следить, чтобы суммарное ускорение было всегда направлено перпендикулярно полам в пассажирском модуле для создания псевдогравитации. Пока “Звёздочка” была пристыкована, это обеспечивалось вращением Дежнёва, после выхода на курс псевдогравитацию будет создавать работающий с постоянным ускорением маршевый ионный двигатель.

На мостик опустилась тишина, люди молча следили за тем, как двигалось судно по спиральной траектории выхода на курс, как системы коррекции убирали отклонения фактической траектории от расчётной, как постепенно снижалась мощность двигателей выравнивания вращения и росла мощность маршевого двигателя. Наконец, Афанасий доложил:

– Есть выход на курс.

– Дубровской, есть выход на курс. Открывай капсулы, – сообщил Михаил бортпроводнику и вздохнул, – Слава Богу.

Затем командир встал со своего поста, подошёл сначала к Лидии, потом к Афанасию, и пожал им руки.

Все необходимые ритуалы были соблюдены, полёт обязан был пройти успешно. Тут Афанасий понял, что служило причиной его беспокойства. Антон всегда летал один, избегал попутчиков и вообще общения в дороге. Штурману рассказывали, именно тихая нелюдимость выделяла парня на фоне шумных вахтовиков и прочих пассажиров.

Первыми на вахте остались Михаил и Афанасий, второй пилот ушла отдыхать.

– Лида, – окликнул её командир на полпути от поста к винтовой лестнице, – поспи хотя бы семь часов.

– Да я только немножко с ними поговорю.

– Знаю я ваше женское немножко.

– Не волнуйся, командир. Полчаса – максимум.

– Угу, – кивнул Михаил.

Через пару минут Афанасий пробормотал:

– А мои уже спать будут, когда я с вахты уйду.

– Ещё будут спать, ты хотел сказать.

– Да, ещё будут спать. А когда я проснусь, они уже все разойдутся по своим делам.

– Как они?

– Весело. Дашка, кажется, с мальчиком каким-то встречаться начала. Она скрывает, конечно, думает, мы с женой ничего не видим.

– Ну, теперь у тебя начнётся весёлая жизнь.

– Как будто она раньше была скучной.

– Это да, она вам всегда скучать не давала. Ладно, что там с курсом? Отклонение, коррекция?

– И то и то подтверждаю.

– Отлично.

Афанасий уходил отдыхать вторым. Каждому члену экипажа отводились на отдых восемь часов, отдыхать ходили по очереди, чтобы на мостике всегда оставались два человека. Спустившись в каюту, штурман записал короткое видеописьмо и отправил семье, затем попытался уснуть самостоятельно, но ничего не вышло. Мысль об Антоне не позволила. Любое отступление от устоявшегося порядка вещей рождало неизвестность в будущем, неизвестность вела за собой страх, страх мешал заснуть. Проворочавшись на койке около получаса, Афанасий вздохнул, пальцем поднял вверх бежевую пластмассовую шторку в стене над головой. За шторкой скрывался блестящий штекер на тонком чёрном шланге. Афанасий вытащил его из гнезда и вставил в разъём под правым ухом, поморщившись от щелчка. Затем через нейроинтерфейс активировал закачку раствора с гормонами сна.

Смена потянулась за сменой, наполненные приятной рутиной. Фиксация координат, проверка коррекции, переписка с родными по видеопочте. Радиообмен с Дежнёвым и с первой на маршруте драгой – Пермью-три. Дважды во время отдыха Афанасий загружал курсы французского, он учил язык, потому что хотел прочитать Аполлинера в оригинале.

На третий день полёта Афанасий проспал меньше положенных восьми часов. Его разбудили с мостика. «Есть дело, поднимись», – прочёл Безгусько в сообщении от командира. Пересекая шлюзовую палубу с головой, наполненной всякими on ira и nous voulons, штурман опять заметил это: нарушение заведённого порядка. Шлюзовая палуба имела два выхода напротив друг друга: для стыковки и для открытого космоса. Перед гермодверями во второй в четырёх нишах, по две с каждой стороны двери, размещались рыжие и пухлые, словно набитые ватой скафандры. На полках за стеклянными дверцами лежали шлемы. Одного шлема не хватало. Заметив это, Афанасий ускорил шаг.

– Коррекции нет, – сообщил Михаил, развернувшись в своём кресле навстречу поднимавшемуся по лестнице Безгусько.

– Как долго? – ведомый штурманским инстинктом, спросил Афанасий.

Задавать следовало совсем не этот вопрос, но Афанасий притворился, будто ничего, кроме штурманского инстинкта, не слышал.

– Около двух часов, – ответил Михаил.

– Отклонение? – и опять не тот вопрос, но тот вопрос задавать было страшно, потому что пугал ответ на него, пугал с того самого момента, как Афанасий увидел Антона в шлюзовом коридоре на Дежнёве.

– Вот, гляди, – Михаил развернулся и вывел навигационную схему на голопроектор.

На посту штурмана она, как основной рабочий инструмент, визуализировалась над рабочим столом, большим и круглым. Пост капитана, находившийся в центре мостика на небольшом возвышении, был оборудован по кругу экранами вывода полётной информации, способными менять прозрачность, и для трёхмерной визуализации места не было. Она проецировалась под потолком, поэтому командир и штурман задрали головы и всмотрелись в две протянувшиеся из пустоты в пустоту нити: золотую траекторию по полётному заданию и лазоревую фактическую, постепенно уходившую от золотой влево и вниз, к наблюдателям. По лазоревой медленно ползла изумрудная бусина – «Звёздочка».

– Не так уж и плохо, – покачал головой Афанасий, – лишних полчаса лёту.

Теперь поводов не задавать главный вопрос не осталось, и Афанасий, набрав воздух в лёгкие, спросил:

– Как это вышло?

– Нас взломали, – выпалил Михаил таким тоном, будто стыдился своих слов.

Он показал на один из экранов. Там светилось сообщение: «Уважаемый пользователь. Ваша система навигации и двигательная заблокирована. Для разблокировки переведи сто тысяч рублей на номер, указаный ниже. В целях экономии времени направленые антены наведены на ретранслятор, оптимальный для совершения транзакции».

– И что за ретранслятор? – поинтересовался Афанасий, дочитав.

– Обычный международный. Счёт, видимо, не в советском банке.

– Наш антивирус «лёг», капитулировал, – подала голос Лида, – а запросить Дежнёв прислать нам посильнее мы не можем, антенны на него не наведены.

– От Дежнёва пеленг есть, а мы молчим, – кивнул Михаил.

– Ох, лучше бы я не просыпался, – притворно вздохнул Афанасий.

– Мы пытались вернуть контроль над антеннами, но без толку, – продолжил говорить Михаил, – нашими силами это сделать не получится. Но есть идея. Антенным модулем можно управлять снаружи.

– Да, настройщики так делают во время техобслуживания у причала, – кивнул Афанасий.

– Идея в том, чтобы тебе через аватара добраться до модуля и нацелить антенну на Дежнёв.

– А почему мне? – удивился Афанасий.

– Потому что ты последним проходил на нём тренировки. Потому что Лиде сейчас машинные мысли совершенно ни к чему. Да и по регламенту, сам знаешь, на мостике всегда должны присутствовать двое. Я тебя за этим и разбудил.

– А почему в аватаре? Нельзя бота послать?

– Команды боту может перехватить «троян» и заблокировать.

– А меня он не перехватит?

– Нет. Откуда он знает, что у тебя в голове? Ну, то есть человеку не составит труда тебя понять, но программа тебя не перехватит, потому что ей не поставили задачу запретить движение снаружи судна. То есть, я, конечно, слышал о программах, которые знают людей лучше самих людей, но я не думаю, что мы имеем дело именно с такой. У нас для неё не хватит оперативной памяти.

– А выходил в скафандре кто, если вас здесь всегда двое было? – взъелся Афанасий.

– Я выходил, – ответил Михаил, потупив глаза, – смотрел, не прилепился ли к нам кто.

– И как?

– Не прилепился, атаковали изнутри. Дубровский ищет.

– Миш, оставь это, я пойду, – бросила Лида, раздражённая нерешительностью Безгусько.

– Да пойду я, пойду, – засуетился Афанасий, – что я, детали не могу уточнить?

Аватаром называли шестирукого бота на дистанционном управлении для работ снаружи судна. Афанасий ни разу не использовал его при устранении реальных неисправностей, случая не выпадало, но тренироваться с ним на периодической переаттестации не любил. Из-за наличия у аватара шести рук и отсутствия ног управлять им было тяжело.

Все чувства и эмоции куда-то пропали, когда сознание погрузилось в машину. Афанасий не мог сказать, холодно или тепло было за бортом, шероховатыми или гладкими были поручни, за которые держались его руки, не мог определить, стоял он на голове или на руках. Он также не испытывал ни страха перед сложной задачей, ни удивления от бескрайней тьмы космоса. По привычке он покрутил головой с целью убедиться, что находился там, где и предполагал, в боксе для роботов на хребте судна, хотя в этом не было необходимости – камеры аватара обеспечивали круговой обзор. Тут Афанасий вспомнил, что ему, в отличие от аватара, нужно было дышать, и с шумом втянул в себя воздух. Микрофонов на аватара не ставили, не находили смысла слушать безвоздушное пространство, поэтому вместо привычных звуков штурман слышал шуршание радиоэфира. Афанасий скомандовал открыть замки, удерживавшие аватара на месте, затем разжал пальцы рук. Его тут же начало медленно сносить к правой стенке бокса, он судорожно хватанул пустоту верхней парой рук, затем нижними руками вцепился в скобу на полу. Затем медленно разжал пальцы одной руки и перенёс её на скобу рядом, ближе к выходу из бокса. Согнулся пополам, конечности ударились о корпус. Афанасий ничего не почувствовал и не услышал, просто система сообщила, что зафиксировала контакт с поверхностью без повреждений. Он отпустил первую скобу и схватился за длинный поручень, выводивший из бокса. Выгнулся дугой. «Это будет долгая прогулка», – подумалось ему.

Так Афанасий и побрёл по корпусу, окружённый чёрной пустотой с горевшим где-то над правым плечом фонариком Солнца, медленно перенося нижние руки от скобы к скобе, на каждом шаге сгибаясь крючком или выгибаясь дугой, задевая свободными конечностями боксы с роботами, корпус и выступавшие на нём детали. Ферма с антенным блоком, поднимавшаяся в хвосте золотистыми под лучами Солнца кружевами, звала его, как Вифлеемская звезда.

Афанасий не знал, сколько времени у него занял путь до фермы. Даже такие неуклюжие движения аватара требовали большой концентрации, что порядком изматывало. Из всех привычных человеку чувств Афанасию остались только зрение да весьма урезанное осязание, они генерировали слишком скудный поток информации для управления аватаром. Эмоций также не осталось, эмоции рождались из физиологической реакции организма, сейчас Афанасий ощущал механику вместо физиологии.

Оказавшись на стыке между корпусом и ионным маршевым двигателем, распространявшим вокруг себя мерное гудение в электромагнитном диапазоне, Афанасий лёг на ферму, вцепившись в угловые балки четырьмя руками.

– Всё в порядке? – услышал он беспокойство Лиды.

– Да, я просто прилёг отдохнуть. Сейчас соображу, как лучше по ней ползти, и… поползу.

Правда была в том, что он знал, как надо было ползти, просто не хотел. Потому что работать предстояло четырьмя конечностями вместо двух, что было гораздо тяжелее. Афанасий вздохнул, встал над фермой «мостиком», держась за балки верхними и нижними, теперь, скорее, передними и задними руками. Среднюю пару рук он сложил на спине, чтобы они не колотились об ферму впустую. «Они мне ещё понадобятся», – пришла к нему мысль. Поначалу он перемещал одну конечность за раз, затем, приноровившись, перешёл на иноходь, раскачиваясь из стороны в сторону при движении. Несколько раз Афанасий спотыкался или промахивался руками мимо балок и падал на ферму.

Оказавшись у антенного блока, он сообщил, что приступил к перенаправлению антенны и запросил координаты поворота.

– Сейчас, погоди, провееерим, – услышал Афанасий сосредоточенное сопение Лиды.

А потом рассерженное:

– Как ты со всем этим управляешься, понять не могу!?

– Надо меньше спать на штурманских курсах.

– Терпеть не могу разговаривать с людьми внутри машин, – эти слова, вероятно, предназначались Михаилу, – вот как узнать, он сейчас шутит или бесится? Если машина убрала все его эмоции?

Афанасий и сам не знал.

– Это же наш друг и коллега Афанасий Безгусько, – усмехнулся Михаил, – Скорее Солнце потухнет, чем он взбесится.

– Будем считать, что он пошутил. Помоги мне проверить цифры, пожалуйста. Все эти повороты плоскости, движения и отражения всегда вгоняли меня в тоску.

Координаты всё равно оказались неверными, и Лида ещё дважды пересчитывала их. После третьей попытки, наконец, Афанасий услышал радостное:

– Есть отклик! Запрашиваю антивирь!

А потом Михаил коротко, будто стрелял:

– Шесть часов, Безгусько.

– У меня круговой обзор, командир, я не понимаю…

– Из боксов вылетает робот. Наверное, собрался развернуть антенну обратно.

– Он меня не поколотит?

– Не знаю. Синяков боишься?

– У меня не может быть синяков. Ага, вижу его.

– Ох, я и забыл, смеяться ты тоже пока не можешь, – пробормотал Михаил, скорее всего, для себя.

Афанасий всмотрелся в горб поднимавшихся над цилиндром пассажирского модуля боксов и заметил, как от него отделился блестящий шарик и полетел к нему, к Афанасию, быстро увеличиваясь в размерах. Штурман отметил оптимальную безошибочность, с которой машина строила траекторию, тем более явную по сравнению с его собственным путём. В самом деле, учитывая ускоренное движение судна, достаточно было оттолкнуться от его поверхности под правильным углом, и инерция сама принесёт тебя к антеннам, но человеку, тем более такому неопытному оператору аватара, как Афанасий, ни за что не рассчитать ни угол, ни усилие, ни направление, потому что он, Афанасий, управлял аватаром раз в два года и опыта не хватало. Машина не знала, что такое опыт, не боялась неудач и обладала гораздо более точным математическим аппаратом. Но машина, при всём при этом, вернее, программа, которая думала за машину и командовала ею, не понимала, что проблема была не в антенне, а в Афанасии, потому что ей, программе, никто об этом не сказал. Здесь и скрывался единственный для Афанасия шанс.

– Что за робот ко мне летит? – спросил штурман шуршание радиоэфира.

– Сервисный, – ответил ему эфир голосом Михаила, – со стандартным набором инструментов. Сверление, сварка, клёпка, резка. Мы попробуем подключить тебя и к нему тоже по первому приоритету. Ручное управление выше машинного.

– Я с одним-то аватаром еле справляюсь. Попробую его так удержать.

– Попробуй. Антивирус нам уже закачивают, минут двадцать тебе надо продержаться.

Афанасий отполз от антенного блока и принялся ждать. Подлетевший робот не уделил аватару внимания и завис над ящиком с оборудованием, одним манипулятором схватился за его край, а другим открыл крышку, за которой находился разъём для подключения. Тогда Афанасий, судорожно вцепившись средней парой рук в перекладины фермы, передними конечностями схватил робота и потянул на себя. С равновесием штурман не справился и шмякнулся на переплетение стальных балок, не шелохнувшееся под ним. Потерявший ориентацию робот включил двигатели маневрирования на полную тягу, пытаясь вырваться из захвата. Аватар Афанасия вытянулся в струну, система безопасности заголосила о надкритическом усилии на суставах манипуляторов.

– Он активирует резак! – услышал Афанасий крик Михаила.

– И? – не понял штурман эмоциональности командира.

Это не имело значения. Даже если робот не сможет воспользоваться резаком, через уже подсчитанное время суставы аватара не выдержат, и робот освободится. Афанасий ясно видел исход поединка.

– Тяни время! Тяни время, туда твою растак! – орал Михаил.

– Зачем?

– Я твой командир, выполняй приказ!!!

– Есть.

Афанасий принялся водить робота из стороны в сторону, не позволяя сервисной машине развернуться и применить засверкавший на конце короткого манипулятора лазерный резак. Она, машина, попыталась достать руки аватара другими манипуляторами, но всё было тщетно. Противоборство продолжалось, пока суставы аватара не лопнули, отсалютовав в пустоту правильные сферы золотистых искр, и робот не отлетел на некоторое расстояние от фермы с антеннами. Он тут же развернулся и направился обратно, к ящику с приборами.

– Закрой ящик аватаром! – скомандовал Михаил.

– Он всё равно меня разрежет.

– Выполняй!

– Есть.

Афанасий, сколь мог шустро, заполз на ящик и вцепился оставшимися руками в перекладины под ним. Подлетевший робот завис над распластанным на приборном ящике аватаром, облетел его слева и справа, осмотрел, затем активировал резак и принялся резать манипуляторы в самых тонких местах. Много времени это не заняло, и после отсечения всех правых манипуляторов Афанасия просто отборосили в сторону, оставив болтаться с левой стороны фермы. Потом робот открыл крышку, потом Афанасий подключился к антеннам, но вращать их не стал, потому что не знал нужного угла поворота. Он пробыл в задумчивости некоторое время, пока не услышал Михаила:

– Повиси пока так, мы почти закончили.

«Всё-таки, они меня переподключили», – догадался штурман.

Отключившись от машины, в себя Афанасий приходил тяжело. Он снова оказался на мостике, вернее, его сознание снова уверилось, что он находился на мостике. Подошла Лида, спросила:

– Как ты?

– Как обычно, – проскрежетал в ответ штурман и вдруг, глядя на её стройное, упакованное в комбинезон тело Лиды, ощутил приступ звериного желания овладеть ею прямо здесь, на посту.

Афанасий отвёл глаза из страха, что Лида прочтёт в них сдавивший ему горло инстинкт и испугается, также из уверенности, что чем дольше он будет смотреть на неё, тем больше будет истончаться его воля. Ещё он вцепился в ручки кресел, чтобы удержать себя на месте.

– Я бы побыл у себя в каюте, – прохрипел Афанасий.

– Конечно-конечно, – кивнула Лида.

Афанасий не двинулся с места, пока второй пилот не вернулась на свой пост, затем встал и побрёл к лестнице, шаркая ногами и глядя в пол.

За время подключения к аватару эмоции не поступали в сознание, и сейчас оно не могло справиться со всеми ними, нахлынувшими скопом.

В каюте он подключил инфузию гормона сна и доспал положенное время. Вернувшись на мостик, обнаружил там Михаила, хотя по графику дежурить предстояло Афанасию с Лидой.

– Я отпустил Лиду отдохнуть, вся эта история здорово вымотала её, – пояснил Михаил.

Афанасий решил, что командир говорил неправду, потому что командир тоже подключался к машине и знал, что сейчас безопаснее было подежурить им вдвоём.

– Вы всё вычистили? – поинтересовался штурман.

– Нет, не всё, – покачал головой Михаил. – Мы прошерстили системы по максимуму, но жизнеобеспечение трогать не стали. Я не рискну перезагружать систему жизнеобеспечения в тридцати трёх часах пути от ближайшей станции.

– Значит, там могла остаться «спящая» копия.

– Значит, могла. Зато Дубровский локализовал атаку.

– И что это было?

– Андроид, сопровождающий одного паренька. Парень летит до Русакова. Их обоих заперли в капсулах до прибытия на Пермь-три, андроида экранировали, паренька усыпили.

Теперь в голове Афанасия всё сошлось. С этого года детям до четырнадцати лет запретили летать на межпланетниках в одиночку, после того как ведьмы взломали трёх ребят и хотели продать их на импланты за пределы Орбитальной Советской Республики. Антон раздобыл андроида и программными средствами обманывал системы контроля. Вероятнее всего, андроид, в отличие от всегда безотказных программ Антона, оказался не совсем «чистым», с зашитым «трояном». Этот «троян» и устроил экипажу «Звёздочки» «весёлую» жизнь.

Дальнейший полёт до Перми-три прошёл без происшествий. За сорок минут до стыковки Михаил связался с Дубровским.

– Готовность сорок минут, – сообщил он бортпроводнику.

– Готовность подтверждаю. Пассажиры в капсулах.

– Как там эти двое: парень и андроид его?

– Лежат смирно, не шевелятся.

– Отлично.

Экипаж «Звёздочки» присутствовал на мостике в полном составе, но никто не подал вида, что знал что-то об Антоне, что знал хотя бы его имя. В инциденте будет разбираться транспортная милиция, и все стремились оставить служителям закона минимум поводов для вопросов.

Визуальный контакт с драгой появился через пятнадцать минут. Один из экранов вокруг поста Михаила показал, как на прежде пустовавшем клочке тьмы народилась новая звезда, и, подобно плоду человеческому, тут же принялась расти. Она и была плодом человеческим, и жизнь самоутверждалась в ней так же, как и в каждом младенце, приходившем в полный опасностей нечеловечный мир вот уже не первую тысячу лет.

– Ну, с Богом, – пробормотал Михаил, постучал по деревяшке и связался со станцией, – Пермь-три, это «Звёздочка», запрашиваю стыковку.

– «Звёздочка», это Пермь-три, стыковку подтверждаю. Принимайте коды и номер причала.

– Коды получены, ведём обсчёт траектории, траектория определена, передана на причал, – рапортовал Афанасий.

– Коридор? – спросил командир.

– Коридор подтверждаю, – ответил штурман.

– Коридор подтверждаю, – продублировали с драги.

Над столом Безгусько возникло пурпурное веретено станции с колесом жилого радиуса посередине и венчиком шлюзовых коридоров между жилым радиусом и осью. Станция быстро вращалась, спицы колеса сливались в сплошной диск, а шлюзовые коридоры образовывали стенки цилиндра без крышки и дна. Вокруг колеса в несколько витков закручивалась золотая спираль подлётной траектории, над ней сестрой-близнецом тянулась лазоревая нить траектории расчётной. По лазоревой нитке ползла изумрудная бусина «Звёздочки».

– Манёвр? – спросил командир.

– Манёвр запущен, зажигание двигателей вращения есть, – доложила Лида.

– Отклонение?

– Минута двадцать три, – отозвался Афанасий.

– Коррекция?

– Минута ноль семь.

На экране перед Михаилом драга из звёздочки превратилась сначала в иглу с утолщением посередине, а затем в спицу с надетым кольцом. Судно подходило к ней со стороны Солнца, и профиль станции был хорошо освещён.

– Дубровский, манёвр запущен, – зачем-то сообщил бортпроводнику Михаил.

– Принято.

Через некоторое время Афанасий сказал:

– Заход на траекторию вращения.

Он сменил систему отсчёта на привязанную к оси вращения станции и снизил скорость визуализации. Пурпурное веретено стало вращаться гораздо медленнее, по обороту в пятнадцать секунд, рядом с ним ещё медленнее, но постоянно набирая скорость и сокращая радиус, кружила изумрудная бусина.

– Пять минут до точки стыковки, – отрапортовал штурман, затем, – четыре минуты...три...две, пятьдесят секунд, сорок, тридцать, двадцать…

– Тяга на вращении растёт! – внезапно закричала Лида.

Перед Афанасием, загородив голопроекцию, выскочил белый с красной окантовкой баннер: «Ваша система ориентации и двигатели заблокирована…»

Афанасий не стал читать до конца, он помнил надпись. Переполняясь паникой, он посмотрел на Михаила и увидел, как тело командира мешком сползало с кресла. В следующую секунду пол ушёл у штурмана из-под ног, и Афанасий полетел к левой стене и круглому окну в ней. Но до окна он не долетел, оно неожиданно сменилось потолком, затем полом, затем рабочим столом, затем чьим-то постом, затем перилами лестницы, затем потолком, затем опять полом, затем он, наконец-то, долетел до окна и ударился о стекло, но боли не почувствовал, бионические импланты блокировали импульс. В течение последовавших нескольких минут его, штурмана, беспорядочно швыряло по всему мостику. Кажется, он разбил экраны вокруг командирского поста, пролетев сквозь них.

Когда кутерьма закончилась, Афанасий обнаружил себя висевшим над постом второго пилота и медленно опускавшимся на круглый рабочий стол. Очевидно, судно двигалось, но с совсем небольшим ускорением. Лиды нигде не было видно. Помещение погрузилось в полумрак, разбавленный аварийным освещением. «Мостик, доложите обстановку! Мостик, доложите обстановку!» – орали динамики. Афанасий подплыл к посту командира, вызвал на связь бортпроводника.

– Ефим, как у тебя там? – спросил он не по протоколу.

– Афанасий, ты? А где Михаил? – ответил вопросом на вопрос Дубровский.

Афанасий обвёл мостик взглядом, затем, услышав какое-то кряхтенье в перерыве между воплями динамиков, опустил глаза вниз. Командирский живот виднелся из-под приборной панели.

– Он здесь, на мостике лежит. Кряхтит чего-то. Так как у тебя?

– Хреново. Удар пришёлся на четвёртый отсек. Восемь человек выбросило в космос. Остальные в капсулах, вроде, живые, но надолго кислорода им не хватит. Переборки были задраены, так что другие отсеки не пострадали.

– Ефим, я сейчас перезапущу систему жизнеобеспечения. Готовься.

– Зачем?

– Надо убить «трояна». Иначе мы не сможем управлять «Звёздочкой».

– А подождать?

– Нет, не выйдет.

– Ну хорошо. Надолго?

– Не думаю. Ребята говорили, они быстро справились.

– Ладно, валяй.

Афанасий запустил проверку системы жизнеобеспечения на вредоносные программы. Полученное вчера приложение быстро нашло угрозу и разобралось с ней.

Потом пришла в себя Лида. Подключившись к своему посту и просмотрев логи, она сообщила:

– За три секунды до столкновения Миша взял управление на себя. Воспользовался первым приоритетом и подключился к судну напрямую. И увёл нас в сторону, насколько успел.

– Он в себя-то придёт после такого?

– Не знаю, время покажет.

– Обо что нас?

– Об левую консоль. Мишка поднял «Звёздочку», удар пришёлся в нижнюю часть модуля, и мы просто перевалились через консоль.

– Страшно подумать, что было бы, останься мы на ней висеть с работающими движками.

– Ага.

– А где мы сейчас?

– Летим за драгой.

Пока шёл разговор, Афанасий вытащил командира из-под приборной панели и оставил медленно опускаться на пол рядом с командирским креслом. Потом они вдвоём, штурман и второй пилот, направили «Звёздочку» к драге на самом малом ходу. Там, ближе к станции, роботы ремонтники через пробоину в борту вытащили капсулы с пассажирами из повреждённого отсека и перенесли их в «сухой» док.

Экипаж «Звёздочки» ждало разбирательство аварийной комиссии, и, если вскроется, что командиру, второму пилоту и штурману было известно о нелегалах на борту, уголовное преследование. Но это не волновало Афанасия, так же как и не волновало удивление, отобразившееся на лице Ефима Дубровского, когда бортпроводнику сообщили, что пропавших в космосе людей оказалось десять вместо восьми. Ефим клялся на логах, что правильное количество – восемь, логи подняли и выяснили, сразу после аварии система, и правда, насчитала восемь жертв, но потом, у драги, уточнила значение. Расхождение списали на перезагрузку системы и очистку от вируса, но Афанасий не был в этом так уверен, потому что двумя «добавочными» жертвами оказались Антон и его андроид.

Что по-настоящему волновало Афанасия, так это осталось у него право смотреть в глаза собственным детям, или убийце девятерых человек не позволялась такая роскошь.

Глава 2. Звёздный мальчик

Толика милосердия: Звёздный мальчик.

– Наших кораблей были миллионы! Они заслонили небо! – посол Лондо Малари рассказывал о знаменитой военной операции, сидя за столиком, а шеф службы безопасности Гарибальди слушал его, разместившись на стуле напротив.

Внезапно время замерло, пришёл сигнал о письме. Рыков вздохнул и вышел из сима. Сим "Вавилон 5" был одним из его любимых. Пусть его создателям не хватало бюджета, и настоящего чувства голода там Рыков так, например, и не испытал, зато история каждого персонажа, в которого можно было поместить своё сознание, была уникальной и тщательно проработанной. Шеф службы безопасности Гарибальди нравился Рыкову больше всего.

В середине дня Рыков закончил рапорт об инциденте со "Звёздочкой" и вот уже третий час бродил по виртуальным коридорам виртуальной космической станции, расследовал происшествия и разрешал конфликты. По его расчётам, сегодня писать было некому, родители и невеста свои письма уже прислали, начальство на рапорт должно было ответить только завтра. Конечно, ему могли сообщать о повышении в связи с блестяще проведённым расследованием, но вероятность была невелика. Письмо пришло нежданно, а нежданный гость редко приносил хорошие вести.

Рыков, не вставая с кресла, открыл почту. В воздухе перед ним повисла таблица со входящими письмами, он выбрал самое свежее и принялся читать.

"Степану Валерьевичу Рыкову,

следователю отдела семь спецпрокуратуры Орбитальной Советской Республики.

Для служебного пользования.

Ты хочешь устроить новый тридцать седьмой год? Завтра принимай психослепок Ефремова, запрос во вложении. Надо найти парня.

С уважением, начальник отдела семь спецпрокуратуры Орбитальной Советской Республики

Иванов Олег Анатольевич".

Рыков почувствовал, как чёрная космическая бездна заполнила гостиничный номер и заползла в капилляры его души. С инцидентом "Звёздочки" он, молодой и честолюбивый, как ему говорили, следователь, связывал много надежд. То есть, сперва никаких надежд не было, командировка на транспортную катастрофу в окрестности Весты с орбиты Марса, пусть и на сверхбыстром спидере, не представлялась началом удачного эпизода в карьере.

Дело выглядело простым. На борту магистрального лайнера летел несовершеннолетний нелегал-рецидивист Антон с ворованным андроидом. На андроиде стоял "троян". "Троян" заблокировал управление лайнером во время стыковки с Пермью–три, в результате судно налетело на стыковочную консоль, лёгкий и тяжёлый корпусы получили пробоины, погибли десять человек. Присутствие следователя, считал поначалу Рыков, требовалось здесь только для осенения процессуальных действий благодатью формальной легитимности. Но, во-первых, дед Рыкова служил в государственной безопасности, а отец трудился участковым милиционером, так что не честолюбие гнало Рыкова на работу, как полагали некоторые коллеги, но фамильная гордость, чувство, что он в своих мыслях называл чувством породы, стремление не превзойти предшествовавших ему, но подтвердить своё право с достоинством стоять в их рядах. И там, где честолюбие пасовало, потому что не видело перспектив, фамильная гордость толкала Рыкова вперёд, потому что по-другому не умела. Во-вторых, государство снабдило его самыми передовыми инструментами для ведения следственных действий. Его личная память хранила программы распознавания эмоций и анализа достоверности речи по движениям глазных яблок и могла выдавать рекомендации по линии поведения прямо в момент разговора, его база данных была предусмотрительно укомплектована досье едва ли не на каждого жителя узловой станции Дежнёв и драг в семействе Весты, импланты его пальцев позволяли проводить спектральный и химический анализ материалов простым прикосновением к ним, а алгоритмы государственного дешифрования делали возможным подключение к любой легальной и практически к любой нелегальной информационной системе.

Так что, оказавшись сперва на Дежнёве, затем на Перми-три, Рыков начал делать гораздо больше, чем требовало формальное руководство следствием, и довольно скоро пришёл к неизбежному для человека с его мотивацией и техническими средствами открытию: они все были в курсе. О нелегале на борту знал весь экипаж "Звёздочки", всё полётное управление Дежнёва вообще и полётная смена во главе с начальником, работавшая в день отлёта "Звёздочки", в частности. Знал личный состав транспортной милиции и службы входного контроля, знали готовившие судно к полёту техники и работавшие на Дежнёве доктора. Аналогичная ситуация вскрылась на Перми-три, и, Степан не сомневался, обнаружилась бы и на следующих по маршруту драгах вплоть до Русакова, где жил отец Антона, но катастрофа произошла на первой точке магистрали, копать на остальных драгах формальных оснований не находилось. Хотя, и без них список допустивших преступную халатность, повлекшую смерть двух и более человек, граждан вместил в себя около двух сотен фамилий, при том что Степан не касался персонала станций марсианского кольца и экипажа межпланетного лайнера, пропустивших и доставивших Антона к Дежнёву. Санкцию на разработку экипажа межпланетника Степан запросил в рапорте, рассчитывал её получить, а вместо этого прочёл про новый тридцать седьмой год.

Степану захотелось напиться. Всё, что он сделал на Дежнёве и на Перми-три, было уничтожено, всё его расследование признано неверным, значит, непригодным признали его самого. Но там, где обычному человеку не оставалось ничего, кроме отчаяния, Степану астральные проекции стоявших позади отца и деда не позволили упасть духом. Рыков вздохнул и связался с главным инженером.

– Андрей Евгеньевич, добрый вечер. Не разбудил?

– Нет, Степан Валерьевич, только из кабинета вышел, – ответил ему густой и низкий мужской голос.

– Андрей Евгеньевич, мне прислали запрос на установку психослепка. Моего коллеги Ефремова. Нужно завтра к утру подготовить андроида. Дайте команду.

– Андроида… надо посмотреть, какие у нас в порядке. Класс первый ведь нужен, так?

– Да, первый. В полной исправности.

– Хорошо, Степан Валерьевич. Вас понял. Завтра к девяти утра всё будет готово.

– Замечательно. Скажите, куда мне подойти?

– Так в механическую мастерскую. Там ставить будем. Я пришлю карту.

– Благодарю, не стоит. Я уже бывал там, найду.

Главный инженер не стал ничего спрашивать. "Всё он понял, старый хрыч, – со злостью подумал Рыков, – всё он понял и посмеялся про себя, как смеялся про себя в конце допроса, когда говорил, что моё расследование не имело перспектив". Многие считали, действия Рыкова не принесут результата, некоторые, особо смелые, в открытую предлагали остановиться и не тратить время зря. Степан никого не слушал и заносил очередную фамилию в список.

Ещё на орбите Марса у Степана был разговор о деле с Ефремовым, Олегом Сергеевичем. Прочитав биографию Антона, Рыков глубокомысленно заявил:

– Вот что получаешь, если отрываешь человека от родовых связей.

Ефремов, уже пожилой следователь, облысевший и с покрытым морщинами лицом, посмотрел на Рыкова из-под светлых кустистых бровей и спросил:

– Поясни?

Рыков смутился, полагая, что говорил об очевидных вещах.

– Ну, семья помогает человеку закрепиться в обществе. Парня вырвали из семьи в таком возрасте, ничего удивительного, что он пошёл по наклонной. И, самое печальное, ему уже ничем не поможешь, потому что когда-то ему никто не объяснил, что правильно, а что – нет. А теперь он по-другому не умеет.

– Поживём-увидим.

Олег Ефремов, служивший на своём месте уже третий десяток лет, напоминал Рыкову старого охотничьего пса, гнавшего добычу больше по памяти, поскольку зрение, слух и обоняние начинали отказывать. И тогда, на орбите Марса, Степан решил, что Ефремов просто не услышал его, что слова не смогли пробиться сквозь толщу разделявшей коллег разницы в возрасте.

Пить Степан так и не стал, но самостоятельно заснуть не смог, пришлось подключать инфузию гормона сна. Утром долго соображал, что же надеть, выбрал, внезапно, мундир. "Проигрывать надо с достоинством", – решил. Наверное, именно мундир позволил Степану сохранить рассудок, когда он спустился в мастерскую. Он опаздывал, поэтому первый зал с верстаками и лежавшими на них узлами машин пробежал, не поднимая головы. В гардеробе перед чистыми комнатами, в которых хранились андроиды, спешно накинул белый халат, натянул на голову шапочку, одновременно засовывая ноги в автомат для надевания бахил. Одним прыжком перемахнул тамбур и оказался в лаборатории по установке психослепков.

Здесь, в чистых комнатах, в отличие от остальных помещений мастерской, в воздухе не висел бархатный запах машинного масла, не щёлкали механизмы, не жужжали свёрла и фрезы, не хрустела стружка под ногами. Здесь было тихо, и попавший сюда человек ощущал себя скорее в медицинском учреждении, операционной или стоматологическом кабинете, нежели в вотчине главного механика. В центре круглой комнаты под прозрачным потолком, за которым к шлюзам внутреннего радиуса тянулся сухой док, и ярким светом ламп стояло кресло, похожее на зубоврачебное. Вокруг него Рыков увидел шестерых человек в белых халатах, сквозь которые просвечивали служебные костюмы и рабочие комбинезоны. Директор, главный инженер, главный механик, начальник полётов, начальник первого отдела и начальник службы безопасности. Все они попали в список Рыкова. Слева и справа от кресла в воздухе висели голоэкраны с таблицами, графиками и диаграммами, показывавшими ход установки психослепка. Степан протиснулся к креслу между главным инженером и главным механиком в зелёных комбинезонах, и вот тогда-то его рассудок едва не пошатнулся. В кресле лежала гиноид. Она выглядела высокой блондинкой, и всё в ней было хорошо: стройная фигура, длинные волосы жемчужного цвета, красивое лицо с широким, прямым носом, большими глазами и сочными, но не слишком, губами, пиджак и юбка кораллового цвета, в которые её нарядили, – всё кроме того факта, что управлять ею будет цифровой слепок с сознания пятидесятишестилетнего следователя Олега Сергеевича Ефремова.

– Что это? – возмутился Рыков осипшим вдруг голосом.

–Андроид, – спокойно ответил Андрей Евгеньевич шёпотом.

– Это гиноид. Это саботаж.

– Других андроидов первого класса у нас сейчас нет. Вышли из строя. Мы подумали, лучше пусть так, чем безо всякой мимики.

– Акты дефектации мне на почту. И инвентарные карточки.

– Конечно.

Главный инженер отвечал Рыкову со спокойствием человека, пережившего не одну прокурорскую проверку.

– Он просыпается, – шепнул Степану в другое ухо главный механик.

"Комедия какая-то, – подумал Степан, – и я ещё в мундире".

Средних размеров грудь гиноида медленно поднялась и опустилась, открылись карие глаза. Она слегка приподняла голову, обвела взглядом окруживших кресло людей, затем опустила глаза и осмотрела себя. Отразившееся на её лице удивление через мгновение преобразовалось в слова, произнесённые глубоким грудным голосом:

– Ну вы, блин, даёте!

Делегация встречавших в полном составе, во главе с директором, коренастой пожилой женщиной, и Рыковым далеко в замыкающих проводила Ефремова до выделенного следователю номера. Андроиду, конечно, не требовались сон или еда, но цифровой копии сознания, сидевшей в нём, могли понадобиться уединение, тишина да и вообще приватность. По второму разу выслушав заверения в готовности сотрудничать с видом скорее покорным, нежели довольным, дождавшись, когда все, кроме Рыкова, уйдут, Олег улыбнулся Степану чужими губами и сказал:

– Ну, теперь, когда с официальной частью покончено, давай поговорим о деле.

– Сейчас, – предупредил его Степан жестом, достал из кармана кителя маленького угольно чёрного паучка и поставил его на стеклянный журнальный столик.

Паучок принялся ходить взад-вперёд, постукивая стальными лапками, затем его брюшко засветилось зелёным.

– Комната экранирована, – сообщил Степан Ефремову.

– Всегда начеку, молодец. Во-первых, шеф просил передать, чтобы ты не писал заявление об отставке, а, если уже начал, то удалил файл. Работа, которую ты проделал – нужная, она никуда не пропадёт. Когда вернёшься на марсианское кольцо, мы с тобой твой рапорт маленечко переработаем и отправим в транспортное управление за официальной подписью. Чтобы оптимизировали меры безопасности. Во-вторых, сейчас наша с тобой задача номер один – Антон. Найти парня надо, неизвестно, какие ещё вирусы и "трояны" он таскает на себе.

– Как же мы его найдём, если его выбросило в космос?

– Вспомни, сначала система не досчиталась восьмерых пассажиров.

– Да, а потом увеличила число до десяти. После того, как штурман Безгусько перезагрузил жизнеобеспечение.

– Не-ет, не совсем. Я взял твой рапорт с собой, сейчас я выведу его на проектор.

Ефремов принялся размахивать руками, работая в нейроинтерфейсе гостиничного номера, случайно он задел правое ухо Степана тонким пальцем.

– Прости, – извинился Олег и виновато пояснил, – не могу привыкнуть к этим длинным рукам. Мои-то культяпки раза в полтора короче. Хорошо хоть они не догадались обуть меня в туфли.

Голопроектор вывесил перед следователями таблицы с записями работавших после аварии систем. Ефремов продолжил:

– Вот, гляди. Вот тайминг сообщений системы.

– Так.

– Вот система пишет, что пропали восемь человек, вот их фамилии. Потом Безгусько перезагружает её, вычищает "трояна". Потом система долгое время ничего не пишет. В это время штурман и второй пилот избавились от "трояна", подвели "Звёздочку" к станции. И вот, сначала идёт запись о том, что первая капсула, с Лаврентьевым, вынута из гнезда и транспортируется в сухой док, в мастерскую механиков. А затем появляется сообщение, что отсутствуют десять капсул вместо восьми. Что же в это время происходит на станции?

– Ремонтные роботы отлетели от сухого дока и добрались до судна.

– Правильно. Но, если ты посмотришь на время внимательнее, то увидишь, что первый робот, номер РБ601, отстыковался от своего причала гораздо раньше остальных. Но "Звёздочки" первым достиг не он, почему-то, а робот номер РБ355. Теперь, если мы посчитаем среднее время рейса робота от станции к судну и обратно…

– Всё, я понял. Хоть записей об этом и нет, но у "шестьсот первого" было достаточно времени, чтобы забрать капсулу с Антоном, доставить её в док и вернуться к судну.

– Верно, молодец.

– Но это только вероятность. Робот мог просто зависнуть, подчиняясь приказу маршрутизатора. Или по другой какой причине.

– Правильно. Но, во-первых, такого приказа не было, он нигде не отражён. Во-вторых, ты в своём рапорте писал, если помнишь, о низкой культуре безопасности на драге и приводил пример: вскоре после инцидента один из ремонтных роботов, находясь в сухом доке, включил маневровые двигатели и едва не сжёг инженера, проводившего регулярное техобслуживание. А номер этого робота ты не помнишь?

– "Шестьсот первый"?

– Ага. Совпадение? Не думаю. Парень жив и опасен. Не потому что он задумал худое, но андроид, которого он где-то достал, заразил его вирусами и "троянами", которые сам Антон обуздать не в состоянии. И теперь он, этот двенадцатилетний мальчуган, разрушает всё, к чему прикасается. Действовать будем так: я попробую отследить его путь на драге, твоя задача – изучить досье на Антона. Кроме того, утром я, в смысле, настоящий я на марсианском кольце, отправил отцу Антона несколько вопросов и попросил его прислать ответы в форме видеописьма. Тебе его тоже надо отсмотреть.

– Хорошо, но зачем? Что я должен найти?

– Между вами не такая большая разница в возрасте, тебе будет проще понять паренька.

– Чтобы сэмулировать его поведение после катастрофы: куда он пойдёт, что будет делать?

– Да, у тебя же есть для этого программа?

– Есть.

– Хорошо. Кроме того, надо нам с тобой ответить на вопрос: как у него получалось сбегать раз за разом через такие короткие промежутки времени? Он слишком молод, чтобы реквизировать его вычислительные мощности на биржу мощностей, но все воспоминания, связанные с совершением правонарушения, у него должны были удалить.

– Скорее всего, он копировал их на сетевое хранилище, когда оказывался на Русакове, а потом забирал, оказавшись на Марсе.

– Я тоже думал об этом, но проблема вот в чём: воспоминания об этом хранилище должны вычищаться вместе со всеми остальными.

Из номера Ефремова Степан вышел в смешанных чувствах. С одной стороны, переход ответственности за расследование на кого-то другого принёс облегчение, с другой стороны – бесил.

Спустившись на этаж ниже и пройдя в свой номер, Степан, включив для фона какой-то необязательный, латинский, кажется, джаз, засел за досье. Рыков расположился в кресле, документ вывел перед собой на голопроекторе. Читая досье, он движениями рук выделял нужные участки и копировал их в программу эмуляции поведения. Программа работала по принципу самообучающейся нейросети, анализировала текстовую, аудио и видео информацию, составляла психологический портрет объекта и предсказывала его поведение. Побеги Антона описывались в документе не только на основании свидетельских показаний и других следов, оставленных мальчиком во внешнем мире и потом заботливо собранных компетентными людьми, но и из воспоминаний парня, записанных перед повторявшимися раз за разом процедурами очистки памяти. Степан отметил, что каждый побег проходил по новой схеме, в новый момент времени и в новых обстоятельствах, но все три первых эпизода объединяло одно – с самого начала Антон знал, что делать. Он не приходил к мысли, что можно обмануть средства контроля в космопортах с помощью программ, после долгих и мучительных размышлений, не рыскал по теневым ресурсам в поисках нужных приложений, он сразу обращался по определённым адресам, заходил на сайты, как будто они были уже известны ему. И потом, очевидно, просто ждал, усыплял бдительность своих тюремщиков, но фактически мог сбежать от них на следующий же день после возвращения домой. Рыков задумался, каково это было – день за днём, год за годом жить с людьми, которых ненавидишь. Невольно он сравнил Антона с собой. Степан рос в обычной семье, родители, конечно, скандалили время от времени, но, всё-таки, любили друг друга или, во всяком случае, верили, что не могли друг без друга жить, и под сенью этой уверенности очень просто складывалось будущее Степана. Он всегда знал, кем будет работать, и, когда после школы захотел поступать на юридический, решение показалось ему настолько очевидным, что он удивился, как не принял его раньше. Тогда-то в первый раз он и подумал о породе, что направляла и поддерживала помимо его собственной воли. Он всегда был уверен, что сначала отучится в школе, потом получит высшее образование, затем устроится на работу, женится, будут дети. А какое будущее видел Антон? Терпеть несколько месяцев, чтобы сбежать к отцу, провести с ним недели две, и опять терпеть, чтобы опять сбежать? И так до совершеннолетия, когда парень, наконец, станет официально и полностью свободным от приёмных родителей? А что он будет делать дальше с такой биографией? И ещё один вопрос пришёл Степану на ум: Как Антон до сих пор не убил своих приёмных родителей? Парень, наверняка, обладал необходимыми техническими средствами для этого или, во всяком случае, мог их найти на тех же ресурсах, откуда скачивал свои программы цифрового камуфляжа. От размышлений Рыкова отвлёк сигнал о входящем сообщении. "Пришло интервью отца Антона", – подумал он и оказался прав. Следователь вывел его рядом с текстом досье и поставил на паузу. "Надо отдохнуть от чтения и посмотреть видео. Но сперва надо размяться", – решил Степан и выбрался из кресла. Он ходил кругами по комнате, когда позвонил Олег.

– Как успехи? – спросил Ефремов.

– Три эпизода отработал, сейчас буду смотреть интервью, – ответил Рыков, – Он действительно вёл себя так, будто ничего не забыл.

– Кто?

– Антон, когда его возвращали на марсианское кольцо.

– До завтра оставшиеся эпизоды сможешь отсмотреть?

– Смогу.

– Хорошо. Тогда завтра утром, часиков в девять, переговорим с тобой по итогам. А я, кажется, нашёл ещё один след.

Степана внутренне передёргивало, когда гиноид говорила о себе, как о мужчине.

– И… что это за след?

– Семья Урусовых, пять человек, обратились к докторам с отравлением.

– И где здесь след?

– Они отравились, потому что пищевой принтер напечатал им токсичный белок. В чай добавил.

– Хорошо, что я предпочитаю пиво.

Ефремов, оставив реплику Степана без внимания, продолжал:

– Думаю, это тоже влияние нашего друга. Я только пока не могу понять, как он, или один из его вирусов добрались до их квартиры. Связь, конечно, есть, одна из девчонок урусовских, старшая дочь, стажируется в сухом доке, но, тем не менее, это связь формальная. Никаких других следов я пока не обнаружил.

– А следы должны быть, без следов этот случай, может, и вовсе перестаёт быть связанным с нашим делом, – веско заметил Степан.

– Да–а, чтобы привязать его к Антону, нужна цепочка. А цепочки пока нет, – покачал головой Ефремов и поднял восхитительные карие глаза на Рыкова, – Ладно, продолжай читать про парня, посмотри интервью с его папашей, а я продолжу рыть носом землю. Может, и накопаю груздей.

Степан не знал, что такое грузди. Когда Ефремов отключился, Рыков задумался, откуда взялась внешность гиноида. Скорее всего, её придумала дизайнерская нейросеть, но она, нейросеть, должна была полагаться на какие-нибудь данные, на банк визуальных изображений настоящих людей. Значит, женщина с такой же, как у гиноида, внешностью, существовала, причём была не одна, их, похожих на гиноида, было достаточно много, чтобы программа посчитала использование такой внешности статистически обоснованным. В разум Рыкова закралась крамольная мысль, не поторопился ли он со свадьбой, вдруг можно было найти спутницу ещё лучше, ещё красивее. Оглушённый этой мыслью, он не стал записывать родителям и невесте видеописьма, решил сегодняшний вечер полностью посвятить делу. "Напишу завтра и сошлюсь на занятость. На новые обстоятельства", – решил он.

Включив автоматическое копирование видеозаписи в рабочий банк эмулятора поведения, Рыков запустил интервью отца Антона. Параллельно он активировал модуль психологического портретирования, чтобы анализировать личность родителя мальчика.

Голопроектор явил Степану почти полностью лысого, полностью седого мужчину в клетчатой рубашке и чёрной футболке. Ему можно было дать лет пятьдесят семь, пятьдесят восемь на вид, по факту ему было сорок девять. Внешность его говорила о давно и прочно укоренившемся пренебрежении к самому себе, а повадки: взгляд, тембр голоса, мимика, жестикуляция, осанка, – выдавали многократно и страшно битого пса, теперь каждый шорох принимавшего за летевший лично в него камень. Пса, который, тем не менее, не переставал лаять на прохожих.

– Меня зовут Первушин Владимир Акимович. Я – отец Антона Владимировича Первушина.

Голос мужчины дрожал, речь выходила невнятной, пальцы рук постоянно сцеплялись в замок и расцеплялись.

Степан подумал, что визиты сына, несмотря на чудовищное влияние на будущее самого Антона, стали для мужчины единственной причиной открывать глаза каждое утро.

– Следователь отдела семь спецпрокуратуры марсианского кольца Ефремов Олег Сергеевич попросил меня ответить на несколько вопросов об Антоне, – продолжал, меж тем, Первушин. – Вопрос первый: Предупреждал ли меня Антон о своём… появлении. Нет, не предупреждал, он всегда появлялся внезапно. Вопрос второй: как он проводил время на Русакове? Здесь он проводил время, в основном, со мной. Мы… играли, смотрели… симы…Вавилон 5 был одним из наших любимых...

Владимир, не сдержавшись, прикрыл глаза рукой и заплакал, его тело затряслось от подавляемых всхлипов.

– … Он… привозил мне подарки на Новый Год и день рожденья, хотя я говорил, что не надо. Вот, в последний раз подарил мне бритву…

Степан вспомнил, что тоже подарил отцу бритву, когда начал бриться сам и узнал, каким полезным был этот прибор. Владимир, тем временем, справился с собой и продолжил рассказывать спокойнее.

– Я тоже дарил ему подарки, но он не брал их с собой. Он говорил, они всё отберут, его приёмные родители. И он складывал подарки здесь, у меня. В коробке в углу. У меня в комнате есть его угол, туда я перенёс его вещи, которые смог, когда у меня забрали его комнату. Вопрос четвёртый: где жил Антон. Я на него, в общем, уже ответил, у меня в комнате. Вопрос пятый: сколько времени он проводил отдельно от меня. Я хожу на работу по графику сутки-двое, вот это время, когда я работал, он проводил без меня. Всё остальное время мы проводили вместе. Вопрос шестой: как он его проводил. Я не знаю, я за сыном не шпионил. Вопрос седьмой: оставлял ли Антон какие-то носители информации, цифровые аккаунты. Нет, не оставлял. Для игр и симов мы использовали мой аккаунт, он у меня семейный. Меня после каждого раза достаточно подробно обыскивали, если бы что-то было, это давно бы уже нашли. Вопрос восьмой: сообщу ли я о его прибытии сейчас.

Владимир набрал в грудь воздуха и выдохнул:

– Да, – в камеру он, тем не менее, не посмотрел. Прикрыл глаза ладонью.

Программа сигнализировала Степану, скорее всего, Владимир врал.

До поздней ночи Рыков читал отчёты о побегах Антона, его глаза бегали по буквам, скакали по строчкам, руки экономными движениями перебрасывали важную информацию в буфер эмулятора поведения, но его душа оставила просторную комнату гостиницы на драге Пермь-три. Она, душа, погрузилась в пучину минувшего, отыскав там тот день и тот час, когда отец Степана, Валерий Никанорович, впервые взял сына с собой в сим. Детей до пяти лет запрещено было подключать к виртуальной реальности, пока комплекс физических и ментальных ощущений не сформируется полностью и не станет для них надёжным разделителем между иллюзией и жизнью. Степан не помнил точно, сколько ему было на момент первого подключения, но полагал свой возраст между пятым и шестым днями рождения. "Космический странник", так назывался сим. До подключения Степан смотрел эту историю на экране, как простой мультфильм, отец дал ему возможность продолжить рассказ по-своему, конечно, в обозначенных сценаристами пределах. "Космический странник" повествовал о роботе, залетевшем в Солнечную систему из внешнего космоса. Степан стал его пилотом, бесстрашным и находчивым Дмитрием Соловьёвым, Валерий Никанорович взял роль командира Дмитрия, умудрённого опытом и украшенного сединами Ипполита Кожемяко. Следующие после первого подключения полгода каждый выходной Степан ждал, когда проснётся отец, чтобы отправиться вместе с ним в странствия по Солнечной системе, пока мать убирала квартиру и готовила завтрак. Маму они тоже иногда брали с собой, но "Космический странник" ей не очень нравился, куда с большим удовольствием она проводила время в виртуальном Простоквашино.

С воспоминаниями об отце Степан и заснул, снились ему родители, и старые, и, одновременно, молодые.

Утром Рыков первым делом связался с Андреем Евгеньевичем и попросил распорядиться, чтобы заправили спидер, на котором он прилетел в Пояс астероидов с марсианского кольца. Затем позвонил Олегу. Голопроектор показал ему гиноида на том же месте и как будто в том же положении, что и во время предыдущего разговора, словно Олег и просидел, не двигаясь, всю ночь.

– Привет, Степан.

– При...вет, – ответил Рыков, запнувшись на миг. На свежую голову вся история с гиноидом опять выглядела невообразимой дичью, – Удалось найти ещё что-нибудь?

– Да, ЧП случилось в ангаре комбайнов. Похоже на нашего друга.

– Значит, отравление Урусовых, и в самом деле, – случайный эпизод?

– Не совсем. Парк комбайнов расположен рядом с их квартирой, а вот сухой док ремонтных роботов находится на противоположной стороне жилого кольца. То есть, он мог добраться от квартиры Урусовых до ангара комбайнов, но как он прошёл половину драги, я до сих пор взять в толк не могу. Сегодня поговорю с Урусовыми, вчера уже поздно было. Может, они заметили что-то, что мне поможет. А у тебя как дела? Какие подвижки?

– Я всё просмотрел, думаю, надо искать на Русакове. Все его секреты уж если не храняться там, то точно оттуда выросли. Ещё я заметил одну странность: воспоминания Антона, хранящиеся в деле, очень скудные. Я загрузил их в эмулятор поведения, и он не смог выдать прогноз даже минимально приемлемой точности. Хотя это семь эпизодов.

– И что ты думаешь?

– Думаю, он мог редактировать воспоминания. И в дело пошло далеко не всё. А все воспоминания тоже лежат где-то там.

– На спидере полетишь?

– Ага.

Отстыковался от станции Степан через час после этого разговора. В салоне он был один, крепко-накрепко зафиксированный в кресле ремнями безопасности, поэтому он не стал аккуратно разматывать веретено траектории из заботы о псевдогравитации, он круто положил корабль на курс. "Звёздочка" должна была добраться до Русакова через две недели после старта, Рыков не располагал таким количеством времени, поэтому он, достаточно отойдя от драги, дал зажигание на импульсный двигатель и позволил резко подскочившей тяге вдавить себя в кресло. Спидер полетел с ускорением, намного превышавшем орбитальный стандарт псевдогравитации в один метр в секунду в квадрате, и обычный житель марсианского кольца или Пояса Астероидов таких перегрузок бы не вынес. Но Степан не был обычным жителем, промышленность и медицина советской республики славно потрудились над его телом и сохраняли не только его жизнь вообще, но и способность думать в частности. Пока летел, Рыков запустил эмулятор поведения и моделировал свой разговор с Владимиром Первушиным. Программа никогда не давала однозначного ответа, но всегда показывала вероятности того или иного исхода, той или иной реакции. По её расчётам выходило, наибольшие шансы на успех были у Рыкова, если он занимал однозначно жёсткую позицию. Программа посчитала Первушина и без того достаточно покалеченным жизнью, любой открытый конфликт с формально более сильным оппонентом, таким как явный представитель власти, должен был сломать его окончательно. Проигрывая варианты беседы, Степан всё больше и больше ругал свою забывчивость, синий китель он оставил на Перми-три.

Степан не уведомлял официальный Русаков заранее о своём прибытии. Не хотел тратить время на формальный приём, рассчитывая получить разрешение на стыковку только лишь благодаря своему статусу. Так и произошло, в порту его никто не встречал. Некоторое время Рыков провёл в местном кафе, пустовавшем между рейсами магистральных судов. Пил кофе, ел бутерброд с ветчиной и яйцом, отпечатанный на местном принтере, разогретый и доставленный автоматоном до его стола. Привыкал к постоянной псевдогравитации драги после перегрузок и невесомости, попеременно сменявших друг друга во время полёта на спидере. Рыков ждал конца рабочего дня, чтобы застать Первушина дома. В половину седьмого вечера следователь через местную корпоративную сеть удостоверился, что Владимир Акимович покинул рабочее место, и направился к нему. Квартиры на драгах не выделялись в обособленные дома, как на станциях марсианского кольца или том же Дежнёве, но у каждого жилого комплекса был свой внутренний двор, колодец глубиной в три этажа, на галереях которого разноцветными фишками стояли входные двери. В коридорах по пути в этот двор на настенных экранах светились реклама и объявления из местной жизни: кто-то что-то потерял, кто-то что-то нашёл, кто-то кого-то куда-то звал, кого-то о чём-то предупреждали. В центре внутреннего двора зеленел зимний сад.

Дверь в квартиру Первушина находилась на втором ярусе, четвёртая справа от входного коридора. Встав перед ней, Степан запустил цифрового переговорщика, загрузил в неё данные отца Антона и позвонил. Спустя минуту, Владимир Акимович открыл дверь и, смерив Рыкова недоверчивым взглядом, коротко и не очень приветливо спросил:

– Вам чего?

Он оказался выше Рыкова ростом, по видео этого не было заметно. Встречал Владимир Степана в той же одежде, что и отвечал на запросы Ефремова.

– Здравствуйте, – ответил Степан.

Взгляд Первушина, выражение его лица и тон вопроса навели Рыкова на мысль, что рекомендациям программы лучше не следовать. Он представился полуофициально:

– Меня зовут Степан Рыков, я – следователь, занимаюсь делом Антона. Хочу поговорить с Вами о сыне.

– Мой сын мёртв, мне сообщили с Перми-три. Ваша власть его убила.

– Мы… я так не думаю.

– Мне некогда.

– Я думаю, Антон жив.

Владимир застыл в молчании, потом начал раскачиваться взад-вперёд, переваривая слова Степана. Рыков решил обменять надежду на откровенность и сейчас наблюдал, как семя веры прорастало в душе Владимира. Наконец, Первушин спросил:

– Смеётесь?

– Отнюдь. Разрешите войти.

Владимир раздумывал недолго, пожав плечами, он шагнул в сторону и пропустил Степана в квартиру.

Похожие квартиры Степан видел. Небольшая прихожая с гардеробом, небольшая кухня, небольшая комната. Пламя жизни почти потухло здесь несколько лет назад, лишь маленькая искорка, раздуваемая нечастыми визитами сына, освещала быт хозяина тёплым светом шедшего в нужном направлении времени. Левую часть комнаты скрывала ширма цвета орехового дерева, в правой вдоль тянувшейся от входа стены стояли узкая незастеленная койка со смятым бельём, за её изголовьем – журнальный столик с лампой и задвинутым под него стулом. Вдоль стены напротив входа под потолок упирался шкаф с закрытыми дверцами. Лампа на столике была единственным источником света, вокруг неё клубился мрак. Тот самый мрак, что только стучался в душу Степана в самые тяжёлые минуты, здесь поселился давно и прочно.

Первушин закрыл дверь и бросил в спину следователя требовательный вопрос:

– Что с моим сыном?

– Я думаю, он жив. После аварии ему удалось незаметно эвакуироваться со "Звёздочки" на драгу. Теперь мы его ищем.

– Вы его не найдёте! – проворчал Первушин. – Он умнее и лучше вас всех!

– С Вашей помощью найдём.

– А зачем мне вам помогать? Что вы с ним сделаете на этот раз? Упрячете в тюрьму? Он и так провёл в ней последние семь лет.

– Антон в беде.

– Из-за вас!

– Нет, в другой беде.

– У моего сына всё в порядке, я уверен.

– В этот раз ситуация другая. В этот раз Антон взял с собой андроида, потому что детям до четырнадцати запретили путешествовать без сопровождающих. С помощью своих программ он выдавал андроида за родственника. Но андроид оказался заражён вирусами и "троянами".

– Мой сын наверняка удалил их.

– Нет. Один из этих "троянов" заблокировал управление "Звёздочкой" во время стыковки, и произошла авария.

– Чушь и ерунда! Вы просто хотите повесить на моего сына чей-то косяк. Прикрыть блатного начальника.

– Владимир Акимович, у меня в списке двести человек ответственных за эту аварию. И это только на Дежнёве и Перми-три, без учёта марсианского кольца. Уж наверное я бы нашёл, на кого спихнуть ответственность, и не потащился бы на Русаков, чтобы издеваться над отцом ребёнка.

– А зачем Вы сюда притащились?

– Потому что Антон в беде. Андроид заразил его вирусами, и мы не знаем, какими, андроида мы не нашли. Но вирусы опасны как для него, так и для окружающих, на драге уже произошли ЧП из-за этого. Мы не знаем, в каком Антон состоянии, не знаем, где он. Но мы точно знаем, что он может причинить вред себе и другим, такие случаи уже есть. И здесь никакого списка из двухсот фамилий нет, здесь отвечать за всё будет только он сам.

Владимир слушал Рыкова, меняясь в лице, недоверие уступало место серьёзной озабоченности.

– Насколько всё серьёзно?

– Для окружающих – очень. Две угрозы жизни и здоровью, три причинения тяжкого вреда. Для Антона – не могу сказать, к сожалению.

– Вы обманываете меня, – пробормотал Первушин сомневающимся тоном.

– Зачем мне это? Зачем лететь сюда и рассказывать всё это? Чтобы найти сбежавшего подростка? До этого его особо никто не искал. Сколько раз он сбегал к Вам, хоть один следователь потом приходил? Не приходил, я читал рапорты. Приходила местная милиция, потому что до неё, наконец-таки, через все бюрократические препоны доходил запрос из марсианского кольца. И шёл этот запрос так долго, что сын успевал прилететь сюда и провести с Вами неделю-другую, потому что все понимали: сбежавший подросток – это не уголовник-рецидивист. А теперь пришёл я. Почему я пришёл? Мы выяснили, не за тем, чтобы назначить виноватого. Тогда зачем?

– Что ему будет? Когда его найдут?

– Зависит от того, когда его найдут. Чем раньше найдём, тем меньше будет.

– И… как я могу вам в этом помочь?

– Мне нужно найти воспоминания Антона. Где-то здесь, у Вас или на Русакове вообще Антон записывал свои воспоминания.

– Которые ему должны были удалить? И зачем они вам? Чтобы и их удалить?

– Нет, не думаю, что в этот раз будут что-то удалять. Виновным в причинении -вреда жизни и здоровью воспоминания не удаляют. Они должны помнить.

– Тогда зачем?

– Чтобы понять, как он действует. Тогда будет проще его найти. Вам он не говорил, что редактирует свою память?

– Нет, не говорил.

– Мне надо осмотреть его вещи.

Владимир вздохнул:

– Хорошо. Он жил за ширмой.

Договорив, Первушин встал, подошёл к ширме и сдвинул её в сторону. Затем сел на кровать и кивнул:

– Вот.

– Будете за мной смотреть?

– Да. Может, Вы что-то ему подбросите.

– Ну, Ваше право.

За ширмой стояла кровать с высокими спинками, застеленная детским постельным бельём с красными ракетами на синем фоне. Рядом с кроватью стоял стол, под столом темнела коробка с игрушками. На столе сидел синий плюшевый медведь. У стены напротив кровати стоял шкаф с полками и дверцами. Перед ним – ещё две коробки с игрушками.

– Он любит синий цвет, Антон? – спросил Степан, взяв медведя в руки.

– Да.

– Я тоже.

Степан положил медведя на стол, дотянулся до шкафа и открыл его дверцы. Спросил:

– Одежда?

– Да. И бельё.

– Храните с переезда?

– Не могу выбросить.

– А игрушки?

– Какие-то старые, какие-то докупал.

– Медведь старый?

– Медведя подарила ему жена. Мама, то есть.

Степан опять взял медведя в руки, повертел, пощупал. Медведь как медведь. Рыков посмотрел на Владимира:

– Вы говорили, что проводили много времени в симах.

– Да, нам больше особо нечего было делать. Драга маленькая, и здесь все на глазах друг у друга. Поэтому Антон старался особо не выходить из квартиры.

– Что за симы?

– Разные самые. Новинки и серийные.

– Можете показать?

– Да, конечно.

Владимир взмахнул рукой, прошептал что-то, и голопроектор под потолком ожил, пополз по рельсу и завис над центром комнаты. Затем спроецировал большую, от пола до потолка таблицу древнего файлового менеджера, с серыми символами на синем фоне, с именами файлов, собранными в узкие столбцы. Раскрыв левую ладонь и словно прижав таблицу к невидимой стене, правой рукой, большим и указательным пальцами её Первушин "схватил" изображение за правый верхний угол и потянул на себя. Первичное изображение при этом осталось на месте, но от него будто отклеилась копия меньших, с голову Владимира, размеров. Он растянул её до размеров первой таблицы, уперев верхний и нижний светящиеся края в потолок и пол, стукнул по левому краю, развернув к следователю, и легонько толкнул ладонью, чтобы таблица "подъехала" к Рыкову ближе.

– Вот, смотрите, – сказал Первушин.

– Не так уж и много, – пробормотал Степан, пробегая глазами список.

– Ваша власть давала нам не слишком много времени, – ответил Владимир с горечью.

– А вот это что за симы? Я не помню, чтобы такие выпускали.

– Это Антон сделал, – в голосе Первушина к прежней горечи добавилась гордость.

– Про что они?

– Это его воспоминания о семье. О "старой" семье... когда Лиза была ещё жива, – теперь Владимир говорил с нескрываемой болью.

– Та-ак, интересно. Файл создан семь лет назад, последний раз обновлялся в прошлом году. Я присяду… вот, хотя бы, на стул и запущу его? – поинтересовался Рыков как можно мягче.

– А по-другому не можете? Обязательно надо в душу залезть? Это наш последний вечер вместе. После Лиза… а, неважно, – обиделся Владимир.

– Работа такая.

– Ладно, чёрт с вами со всеми. И так всю жизнь в астероидную пыль превратили.

Степан, усевшись поудобнее, вошёл в сим. Он сразу оказался в похожей квартире, только предметы выросли. Стол поднялся до уровня глаз и даже немного выше, сиденье стула оказалось на уровне пояса. Степан повернул голову налево и увидел проход в другую комнату. Он пошагал туда, на ходу заметил, что ноги двигались немного странно и шаги получались маленькими. Рыков опустил глаза. Его ноги были одеты в синие штаны, ботинки превратились в салатовые сандалии на липучках. Степан вздохнул и зашагал дальше, хотя уже понял, что увидит в комнате. Кровать, застеленную бельём с красными ракетами на синем фоне. Так и случилось, Рыков дошёл до порога, просто чтобы подтвердить догадку. Затем, довольный своей сообразительностью, развернулся.

Комната, куда он попал, была гораздо больше той, где он беседовал с Первушиным. Она вмещала в себя и двуспальную кровать, и большой стол, окружённый тремя стульями, и диван, и даже пластмассовую ёлку в углу. "Новый Год! – догадался Степан, – они празднуют Новый Год!" Люди за пределами Земли считали время такими же земными сутками и такими же земными годами, и раз в триста пятьдесят пять или триста пятьдесят шесть суток собирали пластмассовые ёлки в память о деревьях, что остались на третьей от Солнца планеты, и ждали Дедушку Седое Небо, который оставлял детям под ёлкой подарки, а взрослым – напоминание о голубом небе, под которым рождались, жили и умирали их предки. Степан подошёл к ёлке поближе. Подарков под ней не было, только фигурка Дедушки Седое Небо, статного старика в голубом балахоне с белой бородой, стояла под пластмассовыми лапами. На ёлке висели украшения: голубые, красные, жёлтые и белые шары звёзд, разноцветные планеты, миниатюрные копии древних средств выведения. Кроме того, на зелёных лапах сидели Бельчонок Джок, Лиса Патрикеевна, Кот Матроскин, Пластилиновая Ворона и ПсайДак. Рыков знал их всех по именам, он смотрел про них мультфильмы, и они были, в общем, похожи на тех, что расселял по ёлке он сам. Как и планеты со звёздами, хотя игрушки, что вешала его семья в квартире на марсианском кольце, были сделаны лучше, тщательнее. Степан поднял глаза, на верхушке ёлки светилась комета, разбрасывая свой хвост по лапам, под этим хвостом, словно на страже сокровища, стоял "Звёздный странник". Точно такой же, как у Степана, в этом следователь не сомневался. Он даже решил пододвинуть к ёлке стул, чтобы забраться на него и рассмотреть героя детства получше, но шум открываемой двери отвлёк его. Он заранее знал, кто пришёл, он ждал их.

Антон побежал к прихожей. Первым он увидел отца, снимавшего ботинки, а за ним стояла она.

– Мамочка пришла! – закричал он.

– Привет, сынок, – ответила она таким тоном, словно просто вернулась с работы, и улыбнулась.

Дальше вечер прошёл чудесно. Антон и без того считал Новый Год особенным днём, потому что можно было не спать всю ночь и лопать всякие вкусности, и ещё ему дарили подарки, а сегодня, к тому же, маму отпустили из клиники. Дедушка Седое Небо, как всегда, заглянул почти сразу после полуночи и оставил под дверью великолепного синего медведя. Антон сразу назвал его Косолапычем и посадил с собой за стол. Часам к двум ночи, мальчик, конечно, устал.

– Иди-ка ты спать, – сказала ему мама.

– Мамочка, а можно, сегодня я с тобой посплю, а папа – завтра?

– Можно, сынок, – ответила она и, почему-то, отвела глаза.

Переодевшись в пижаму, Антон забрался под одеяло на большой кровати и крикнул:

– Мамочка, приходи!

– Сейчас приду, малыш, – ответила мама, а папа погасил в комнате свет.

Антон заснул почти сразу, как комнату заполнил приятный полумрак, а родители, убрав со стола всю посуду, ушли в детскую. Посреди ночи мальчик проснулся в панике, думал, что потерял мать. Но она спала рядом, удостоверившись в этом, Антон заснул и проспал до позднего утра. Проснувшись во второй раз, он увидел сидевшего за столом отца и сразу понял, мама ушла. Совсем ушла. Мысль принесла за собой страшную, удушающую боль, и Антон сразу вспомнил, что он – Степан Рыков. Это был единственный способ избежать боли. Рядом с ним на кровати лежал синий медведь.

– Доброе утро, – сказал отец мягким голосом, ожидая детской истерики.

Но истерики не последовало, вместо этого Степан слез с кровати, стащил с неё медведя и пошёл в свою комнату, волоча плюшевого зверя за заднюю лапу. Закрыв за собой дверь, Рыков тщательно ощупал медведя, ничего не обнаружив, задумался на секунду, затем схватился пальцами за правый глаз медведя и оторвал его. Перевернул, на обратной стороне болтались белые обрывки ниток. Тогда Рыков оторвал левый глаз, перевернул. На обратной стороне к чёрной пластмассе была прикреплена крохотная квадратная карта памяти.

"Мальчик сделал не сим, мальчик сделал фальшивые воспоминания и спрятал в них настоящие,” – понял следователь, но вместо удовлетворения испытал страх перед тем, что было записано на карте.

Данные Ефремову он отправил ещё с Русакова, сам же просматривал воспоминания Антона, пока летел в спидере.

"Советская система обещает всё лучшее детям. Независимо от того, кто является родителями ребёнка, где они работают, сколько зарабатывают, дети имеют равные права на детство. Тогда почему детство Антона длилось только пять лет, в отличие от моего?" – думал Степан, находясь в кабине спидера. На последней трети пути, после фазы активного ускорения, когда корабль развернулся носом по ходу движения и включил импульсный двигатель, Рыков понял, что не хотел искать Антона. Что должен был написать рапорт о самоотводе, как только прибудет на Пермь-три. Ещё он невыносимо сильно захотел увидеть невесту, он открыл личную почту в надежде найти видеописьмо от неё.

Глава 3. Поиск истины

– Это чушь, – начальник седьмого отдела спецпрокуратуры Орбитальной Советской Республики Иванов Олег Анатольевич говорил спокойно, словно о каком-то пустяке.

Но, было бы дело пустяшным, он не прислал бы видеописьмо, которое смотрел Степан в своём номере на драге Пермь-три.

– Я понимаю, тебе стало жалко парня, – продолжала вещать гигантская, раздутая голопроектором до половины человеческого роста голова Иванова, – но твоя работа не про жалость. Так уж устроено, доктора защищают людей от вирусов, болезней. Инженеры – от вредного воздействия открытого космоса. А мы защищаем людей от других людей. И был бы твой самоотвод про это – я бы без вопросов подписал.

Степан смотрел видео третий раз подряд, потому что не мог принять решение, потому что, как ему казалось, не до конца понимал смысл произносимой начальником речи. Значение каждого слова по отдельности он знал, но, когда складывал их вместе, общей идеи не улавливал.

– Но твой самоотвод, он про другое. Он про защиту личного душевного спокойствия, – терпеливо объяснял Иванов. – Ты же понимаешь, мы парня всё равно найдём. Потому что найти его надо. Ну вышлем тебе замену, того же Ефремова, настоящего Ефремова, если он освободится от других задач в ближайшие дни. Ну, затянется всё на неделю-другую, но принципиально ничего не поменяется. Только ты станешь не при чём, грех с души снимешь. А почему кто-то другой должен брать на себя твой грех? Чем ты лучше? Нет, если ты против таких грехов в принципе, пиши заявление «по собственному», потому что в этой работе они валятся нам на плечи регулярно. Вот такое заявление я приму и подпишу, скрепя сердце, правда, но подпишу. Зачем человека мучить? А самоотвод не подпишу, имею право ввиду отсутствия формальных причин. И, если ты, в самом деле, хочешь сделать что-то правильное, то, после того как вы найдёте Антона, возвращайся на марсианское кольцо и выясняй, как так получилось, что при живом отце мальчик попал к чужим людям. Если это какая-то схема, а скорее всего, это какая-то схему, то такой случай не один, и разобраться там будет с чем. Вот это уже – про нашу работу. А отвод я не подпишу. Думай.

Степан думал уже битый час, придумать ничего не мог. Гигантская полупрозрачная голова начальника застыла, словно замороженная. Номер наполнила тишина, но колыхалась в его стенах она недолго – прозвенел сигнал о входящем сообщении. Степан вывел звонок на проектор.

– Стёпка, оклемался после перелёта? – с ходу спросил Ефремов сочными губами гиноида, – или нет? Что-то ты грустный.

– Я в порядке.

– Пошли Урусову брать.

– Зачем?

– А ты воспоминания пацана до конца досмотрел?

– Почти.

– То-то и оно, почти. Там в конце самое интересное. У нашего мальчика случилась любовь.

– С кем?

– С Урусовой этой, Аглаей. Которая у механика стажируется.

– Он разве не слишком мал для этого?

– Получается, что нет. Ему же только по паспорту двенадцать, а по факту – без двух месяцев тринадцать. А во время прошлого эпизода было почти двенадцать. Нормальный возраст для первой любви.

– И?

– Она ему помогла, провезла в тележке с запасными частями ремонтных ботов до своей квартиры. Якобы, работу на дом взяла.

– Для самых удивительных фокусов всегда нужен ассистент. Так мой дед говорит.

– Твой дед абсолютно прав. Ну, что, идём?

– Идём.

– Только китель не надевай, девчонке пятнадцать. Испугается ещё.

Рыков понял, у него не было выбора. Порода не оставила.

Квартирный блок, где жило семейство Урусовых, тоже имел внутренний двор-колодец, только стены были выкрашены в кремовый цвет. Вместо зимнего сада в центре журчал фонтанчик. На входе также светились объявления и афиши. Разноцветные двери стояли на галереях в случайном порядке.

Дверь в квартиру Урусовых следователям открыла высокая и худая женщина с длинными русыми волосами, одетая в серые тренировочные штаны и майку на полтона светлее.

– Елена Урусова, я полагаю? – спросил Ефремов.

– Да, – кивнула женщина.

– Скажите, пожалуйста, Ваша дочь, Аглая, дома?

В присутствии Аглаи можно было удостовериться, просто подключившись к общедомовой сети. Но Ефремов предпочёл задать вопрос, чтобы не причинять Елене Урусовой лишнего психологического дискомфорта.

– А зачем она вам?

– Мы – следователи, занимаемся аварией "Звёздочки". Хотели бы задать Вашей дочери пару вопросов, – вступил в разговор Степан.

– Я думала, там уже давно всё выяснили.

– Почти. Осталась пара мелочей. Ваша дочь работала в тот день, может, она нам поможет их прояснить, – объяснил Рыков.

– Ну, хорошо, она здесь. Позвать её?

– Мы бы хотели побеседовать внутри, – улыбнулся Ефремов.

По удивлённому взгляду Елены Рыков, не видевший лица коллеги, догадался, что улыбка вышла так себе. До конца с мимикой гиноида Олег так и не освоился.

– Мы можем войти? – задал вопрос Степан, отвлекая внимание на себя.

– Да, конечно, входите, – кивнула Елена и пропустила следователей внутрь квартиры.

Степан сразу заметил, насколько сильно жильё Урусовых отличалось от квартиры Первушина. Конечно, семье с тремя детьми выделили значительно большую площадь: четыре комнаты, не считая кухни и санузла, – но дело было не только в этом. У Первушина время словно умерло или, скорее, впало в кому, приходя в сознание только на две недели в году, когда прилетал сын. В квартире Урусовых время, полное сил и молодой крови, носилось вихрями и крутилось ураганами.

В прихожей было полно вещей, здесь и в гостиной дальше горел яркий свет, голоса из телевизора перемешивались в воздухе с детскими криками и басовитым ворчанием взрослого мужчины. Первой в гостиную вошла хозяйка, Рыков и Ефремов – за ней. В большой комнате на диване сидел мужчина, а на нём сидели двое мальчишек девяти и шести лет, оба с русыми и прямыми, как у мамы, волосами.

– Кто там? – спросил мужчина Елену, подняв голову над спинкой дивана.

– Следователи, – ответила ему жена, от чего-то смутившись.

Мальчишки, до этого выяснявшие отношения на плечах у отца, замерли и замолчали, уставившись на вновь вошедших.

– Здравствуйте, – сказал Олег, – мы – следователи Ефремов Олег и Рыков Степан. Мы бы хотели поговорить с Аглаей.

– И… кто из вас кто? – удивился мужчина, переводя взгляд с Олега в коралловых пиджаке и юбке на Степана в чёрном пиджаке и джинсах.

– Я – Олег, а это – Степан, – пояснил Ефремов.

– А, понятно, – кивнул мужчина, хотя лицо его выражало полнейшее недоумение, – А я – Борис.

– Это гиноид, – добавил Степан, – А в нём психослепок Олега. Других андроидов первого класса на станции не нашлось.

Борис усмехнулся:

– Узнаю родную Пермь-три. Так, ребята, – это уже к сыновьям, – Соберите игрушки и посидите в своей комнате.

– А динозавром ты больше не будешь? – спросил младший, пока старший слезал с отца на пол.

– Пожалуйста, Семён, – ответил ему отец твёрдо.

Понурив голову, мальчик последовал за братом. Елена принялась помогать детям, Борис встал на ноги. Он оказался невысоким, коренастым мужчиной с коротко стриженными чёрными волосами. Он подошёл к следователям, они обменялись рукопожатиями, после чего хозяин дома задал вопрос, глядя на гостей с внимательным прищуром:

– О чём вы хотите поговорить с Глашей?

– Об аварии "Звёздочки", – сказал Степан.

– А какое отношение к этому имеет Глаша?

– Она работала в тот день. Может, поможет нам прояснить пару моментов, – повторился Рыков.

– Каких моментов?

– Мы бы хотели, всё-таки, ей вопросы сперва задать, – вступил Олег.

– Но я буду присутствовать, – предупредил Борис, посмотрев на следователей исподлобья.

– Конечно, – пожал плечами Ефремов, – Вы же – её законный представитель.

Борис кивнул, развернулся, обошёл диван и постучал в дверь комнаты, очевидно, Аглаи. Ответа не последовало, тогда Урусов позвал тихо:

– Глаша.

– Да? – донеслось из-за двери.

Борис приоткрыл дверь, заглянул в комнату и сказал:

– К тебе пришли. Следователи.

Затем быстро прибавил, возможно, увидев реакцию дочери:

– Всё в порядке, я буду рядом.

Елена, загнав детей в их комнату, закрыла туда дверь и встала за спиной мужа. Через секунду Борис сделал шаг назад, Аглая вышла в гостиную.

Внешностью девушка удалась в отца, такого же невысокого роста, с такими же чёрными, прямыми и жёсткими волосами, только у девушки они были длинные и собраны в простой, "домашний" пучок. В гостиной она сделала два шага, робея приблизится к следователям и предпочтя остаться рядом с отцом.

Изменения лица девушки, которые фиксировала программа Степана: расширение зрачков, растягивание губ, побледнение кожи, – кроме того, учащение пульса вместе с ослаблением дыхания, говорили о страхе, захватившем Аглаю.

– Здравствуйте, – проговорила она.

– Здравствуй, Аглая, – ответил как можно более приветливо Степан, – меня зовут Степан Рыков. Это – мой коллега Олег Ефремов, вернее, его психослепок в теле гиноида. Не спрашивай, как так вышло. Мы хотели поговорить с тобой об Антоне.

– О каком… Антоне?

– Мы всё знаем о…

Олег начал отвечать, но Степан увидел: переключатель "дерись или беги" сработал, и теперь осознание решения проступало на лице девушки. Взгляд Аглаи явно сфокусировался на следователях, голову она слегка наклонила вперёд и втянула в плечи, будто ожидая удара. Рыков мог бы включить какие-то защитные импланты, но он не знал, какой опасности ждать от пятнадцатилетней девчонки, последние два года безвылазно прожившей на драге.

А потом он понял, что лежал на полу, и гиноид, весившая гораздо больше настоящей женщины, лежала на нём и мешала дышать. Кряхтя, Степан выполз из-под неё, встал на четвереньки, покрутил головой. Поднялся на ноги, опираясь о спинку дивана. Елена полусидела-полулежала в углу, Борис стоял перед женой на коленях и хлопал ладонью по её щекам. "Дети", – мысль сверлила сознание Степана. Он обошёл диван, подошёл к двери в комнату мальчишек и толкнул её кулаком. Испугавшиеся ребята повскакивали на ноги. Рыков прислонился к дверному косяку и пробормотал:

– Дети в порядке. Значит, у этой хреновины был небольшой радиус действия.

Перед следователем возник Борис.

– Что произошло? – пробормотал он в растерянности.

– Она сбежала, – ответил Рыков.

Рыков сразу связался с начальником службы безопасности Перми-три, полковником Деньдобренко, и попросил объявить Аглаю в розыск с третьим, самым низким классом опасности. Теперь драга будет блокировать все двери, к которым приблизится девушка, и сигнализировать милиционерам поблизости о её местонахождении. Для более серьёзных мер вроде принудительного усыпления Степан не нашёл оснований, всё-таки, это могло причинить вред и ей, и тем, кто будет находиться рядом. Дистанционно "выключить" Аглаю он тоже не мог, предусматривающие такую возможность импланты девушке ещё не установили.

Поговорив с Деньдобренко, Рыков принялся ждать, пока придёт в себя Ефремов. У гиноида не было биологического сознания, только цифровое, и такие атаки проходили для неё тяжелее. Чтобы не терять времени, Степан решил сэмулировать поведение Антона. Воспоминания мальчика хранились у Степана в локальной памяти, и он загрузил их в программу, одновременно с этим объясняя Урусовым, зачем, на самом деле, следователи пришли, и что теперь ждало их дочь.

После того, как Олег оклемался и следователи вышли из квартиры, программа выдала Рыкову результат.

– Я подгрузил воспоминания Антона в эмулятор поведения, – сообщил Рыков коллеге.

– И что он показал?

– Что Антон предпочтёт затаиться где-нибудь и будет ждать, пока всё не успокоится. А потом попробует добраться до отца.

– Логично. Он последние семь лет только и занимался тем, что ждал и выбирал момент.

– Думаешь, система найдёт Аглаю?

– Не уверен. В любом случае, всё зависит от Деньдобренко.

В кабинет полковника Деньдобренко следователи пришли в конце рабочего дня. Посреди комнаты вращалась огромная голографическая модель драги с вырезанной четвертью объёма, рабочее место хозяина скрывалось за ней.

– Михаил Васильевич? – позвал Степан с порога.

– Да? – прилетел к нему ответ.

Рыков и Ефремов прошли сквозь изображение и увидели полковника, полного и лысого, с оплывшим флегматичным лицом, сидевшего в мышиного цвета кителе за своим столом.

– Михаил Васильевич, есть новости по Урусовой?

Деньдобренко вздохнул.

– Нет, Степан, никаких новостей. Система её не видела, люди её не видели. Я разослал патрули и вывесил оповещения о розыске на всех публичных экранах, но результата нет. Видимо, она заползла в какой-то угол, какую-то щель, технический коридор или шахту, и затаилась там.

– Долго она там может сидеть?

Полковник так сильно пожал полными плечами, что погоны на его плечах дотянулись до мочек ушей.

– Кто же знает? Наверное, она рано или поздно проголодается и выползет. Скорее всего, ночью, когда все коридоры опустеют. Имплантов у неё немного, так что в анабиоз она не впадёт. На всякий случай я распорядился взять данные о потреблении кислорода по секторам и о распределении массы. Дадут послезавтра вечером.

– Распределение массы по быстрой модели или по медленной? – уточнил Ефремов.

– По медленной. По быстрой инженеры корректируют вращение постоянно, но там меньше точность. И лишний человек в другом секторе там не будет заметен. Медленная рассчитывается гораздо дольше, но там есть крохотный шанс что-то заметить. Ну и, само собой, если сегодня ночью где-то внезапно уменьшится количество пищевого аддитива в кулинарных принтерах, мы это тоже заметим.

– Ладно, спасибо, – кивнул Степан, – держите нас в курсе, пожалуйста.

– Конечно, коллеги, – кивнул Деньдобренко.

Вернувшись в номер Олега, следователи сели за журнальный столик, в глубокие кресла друг напротив друга. Чёрный стальной паучок ходил взад-вперёд по стеклянной поверхности стола, отбивая дробь своими лапками.

– Что думаешь? – спросил Ефремов Степана.

– Думаю, она не просто спряталась где-то. Думаю, она сбежала к нему. Он оставил ей комплект программ на случай, если всё раскроется, а не просто так, на память. С их помощью она должна добраться до него, чтобы ждать вместе. Он сам, Антон, находится в таком месте, где, как он считает, его не найдут.

– В таком случае он считает неправильно. На драге нет мест, где человек, тем более, два человека, могли бы прятаться достаточно долго, больше двух недель. И он должен отлично это знать, потому что его самого неоднократно ловили на Русакове.

– А что, если его нет на драге? И она тоже покинула Пермь-три?

– Маловероятно. Человек без пилотажного опыта не покинет причал вращающейся с большой скоростью станции. Конечно, у тебя в спидер загружен психослепок пилота, но у Антона такого нет, иначе бы он угонял суда, а не прятался на магистральных лайнерах под цифровым камуфляжем.

– Согласен. Тогда остаётся просто ждать.

– Да, ждать. Я думаю, завтра-послезавтра меры Деньдобренко дадут результат.

– Хочется верить.

Степан вышел из номера Ефремова и направился к себе. Он спустился на ярус ниже и подошёл к своей двери, когда внезапная мысль заставила его развернуться. Мысль была столь волнующей, что Рыков поспешил проверить догадку, даже не поделившись ей с коллегой.

Экипаж “Звёздочки” держали в гостиничных номерах “под домашним арестом” за счёт бюджета спецпрокуратуры. Официальных обвинений им не предъявляли, это должно было случиться после рапорта Степана, поэтому милицейские меры пресечения были к ним неприменимы. Но и отпускать их было нельзя. В результате все четверо: капитан, второй пилот, штурман и бортпроводник, – жили в однокомнатных номерах уже второй месяц, сперва ожидая прибытия Рыкова, затем составления рапорта, а теперь вообще неизвестно чего. Четыре двери в номера “аренстантов” располагались совсем рядом с жилищем Степана, развернувшись перед входом в него на каблуках, он отправился к одной из них.

Афанасий Безгусько смотрел очередной сим, когда Рыков постучался в его дверь. Ленивой, шаркающей походкой человека с отравленным будущем штурман добрёл до порога и включил видеозвонок. Увидев на экране стоявшего в коридоре Степана, открыл дверь.

– Здравствуйте, Степан Валерьевич, – проговорил Безгусько без всякого восторга.

– Войти можно? Разговор есть.

– Не могу Вам отказать.

Оказавшись в номере, Рыков достал из кармана пиджака чёрного стального паучка, поставил на стеклянный столик, такой же, как в номере Олега, и паучок принялся так же стучать по нему лапкам взад-вперёд, а потом мигнул зелёным светом.

– Афанасий Евгеньевич, проконсультируйте меня, пожалуйста.

– Чем могу помочь? – удивился Безгусько.

– Как с драги может улететь обычный человек, не пилот?

– Ну, у Вас есть банк траекторий…

– Нет, речь не про меня. Речь про школьника, например.

– Ищете Аглаю? Я видел объявления в розыск.

– Да.

– Что ж. Обычный человек может покинуть драгу, насколько я понимаю, одним способом – на судне, которым управляет кто-то другой. Это может быть магистральный лайнер, но может быть, например, и “техничка”.

– Что за “техничка”?

– Челнок, который возит смену на сортировочную. Там четыре сменные команды меняются раз в шесть часов круглые сутки, насколько я знаю. При этом у разных специалистов сменные графики сдвинуты на час-другой, чтобы можно было обойтись одним челноком, поэтому “техничка” мотается туда достаточно часто. Сортировочная летит совсем близко за драгой, время рейса должно быть небольшое.

– Так, допустим. А с сортировочной можно ещё куда-то улететь?

– Я не эксперт по горному делу.

– Нет времени идти до эксперта.

– Понятно. Думаю, нельзя. Вагонетки свозят на сортировочную клети с рудой от астероидов, от комбайнов. Клети скрепляются в состав, состав отправляется на Дежнёв на обогатительный завод. Вагонетки ждут, когда вернётся другой состав с пустыми клетями, подхватывают их и возвращаются на комбайны. Насколько я знаю, регулярного пассажирского сообщения сортировочной с комбайнами нет.

– Точно?

– Я не специалист, Степан Валерьевич. На комбайнах, конечно, предусмотрены обитаемые модули, но зачем туда летать, если всё в порядке? Ими управляют отсюда, с драги.

– Но туда можно улететь?

– Как? Туда летают только вагонетки по навигационным таблицам, сформированным маршрутизатором сортировочной.

– Афанасий Евгеньевич, мне нужна Ваша помощь. Собирайтесь, мы с Вами летим на сортировочную.

– Хорошо, – пожал плечами Афанасий.

– Если дело выгорит, запишу Вам сотрудничество со следствием.

– Всем нам, – поправил Афанасий.

Безгусько и так полетел бы, уж очень тяготили его восемь покойников, висевших на совести. Но он обрадовался, когда Рыков сказал про запись в рапорте, потому что жена, наверняка, назвала бы его валенком, если бы узнала, что он помогал следствию просто так. А Рыкову было проще обратиться к Безгусько, чем к работникам драги, потому что он думал, все по-прежнему смеялись за его спиной над списком из двухсот фамилий и над молодым следователем, проявившим бесполезное рвение.

Сортировочная представляла собой прямоугольную призму, вписанную в другую призму. Внутренняя призма делилась ещё на четыре, туда рудовозы загоняли составы с местами для клетей. Когда все места заполнялись, тягач вытаскивал состав и гнал к Дежнёву, а потом возвращался с пустыми клетями. Под боковыми рёбрами внешней призмы жемчужными бусами светились резервуары с топливом, в самих рёбрах, и боковых, и рёбрах основания чернели депо сервис–ботов и посадочные места вагонеток. Со стороны, противоположной драге, в пустоту вытягивались красные сопла маршевых двигателей. От нижней грани отходила ферма с энергетической установкой на конце. Установка грозно мигала красными и зелёными огнями, их вспышки были заметны от самой драги. На стороне, обращённой к ней, рыжим пятном выделялся стыковочный узел, за ним белой нашлёпкой по верхней грани тянулся обитаемый отсек, служебные коридоры расходились от него в разные стороны люминесцировавшими щупальцами.

Когда спидер отстыковался от драги и начал плавно разматывать траекторию, Афанасий Безгусько восхищённо пробормотал:

– Вот это аппарат у Вас!

– Дело скорее не в нём, а в программах, – ответил Рыков.

– А что Вы сделаете с парнем, когда найдёте?

– Не знаю. Зависит от его состояния. Но я подготовился, учитывая фокусы Аглаи.

– Всякие ваши спецсредства?

– Да. Думаю, самое правильное – застать их врасплох и вырубить раньше, чем они поймут, что происходит. Тогда никто не пострадает.

– Считаете, это получится? Если даже с Аглаей не удалось застать его врасплох?

– Я надеюсь на это.

– Надежда умирает последней.

– Не совсем понимаю, к чему Вы клоните, Афанасий Евгеньевич.

– Я к тому, что может так случится, что красивой развязки не получится. И Вам придётся выбирать, как действовать. И мне интересно, что Вы выберете.

– Не слишком ли много любопытства для подозреваемого в гибели восьми человек?

– А мне уже ничего не страшно. Жена сказала, что будет меня ждать, дети – что любят, и что я ни в чём не виноват.

“Мне бы его уверенность, – подумал Рыков, – А меня сначала упрекают в отсутствии гуманизма, прочитав список из двухсот фамилий, затем говорят забыть о гуманизме, прочитав рапорт о самоотводе. Но, несмотря на такую неразбериху, я по-прежнему лезу вперёд. Интересно, почему? Может, я и не человек вовсе со своим мнением и волей, а просто фокстерьер, который бросается на того, на кого укажет команда "Фас!"?".

Когда спидер подлетал к шлюзу, тягач загонял состав с пустыми клетями в депо под обитаемым отсеком. Кабина спидера представляла собой прозрачную полусферу, поэтому, слегка наклонившись вперёд, Афанасий наблюдал, как под ним медленно плыли сцепленные в гигантские кубы решетчатые клети, заполненные причудливым переплетением света и теней, отбрасываемых собственными решётками. Сейчас можно было подумать, их толкала гигантская невидимая рука, сверхъестественная сила, о которой рассказывали в храмах и писали в старых книгах, но Афанасий был уверен, дело было не в ней, и также не в тягаче, что шёл за последним кубом. Хотя тягач, состоявший из сцепленных крестом топливных резервуаров, маршевых и маневровых двигателей, вынесенной на штанге энергетической установки и крошечного блока автопилотирования, управлялся без участия человека, Афанасий полагал, что именно люди забросили эту груду металла на расстояние в две с половиной астрономические единицы от Солнца, а сейчас с ювелирной точностью и невообразимой плавностью размещали её на стыковочных местах. Людской труд сначала придумал всё это, затем создал, а сейчас поддерживал в рабочем состоянии, труд, мотивированный простым желанием жить так, чтобы хватало места и себе самим, и своим детям. За минувшие тысячи лет он прошёл большое расстояние от связанных в плот тростинок до беспилотного рудовоза добытой из астероидов породы, но желания, рождавшие его, остались всё те же.

После стыковки Рыков и Безгусько расстегнули ремни, выплыли из кресел и сквозь шлюз попали на пирс. Сверху и снизу на светло-серых стенах помещения чернели ряды рукояток, а влево и вправо тянулись рыжие входы в шлюзовые камеры с красными номерами причалов над ними. Степан, зависнув недалеко от круглого выхода и знаками показав Афанасию держаться рядом, подключился к локальной сети и связался с дежурным администратором.

– Попков, – сказал широколицый мужчина с маленькими, устало сощурёнными глазами и короткой стрижкой, едва имплант спроецировал его изображение на сетчатку глаза Степана.

– Рыков Степан, марсианская спецпрокуратура, – представился, в свою очередь, следователь, – Ерофей Петрович, мы прилетели к вам в гости, ищем беглянку.

– Мы кто?

– Я и Афанасий Безгусько, он… на общественных началах помогает.

– Девчонку эту ищете?

– Да.

– А как она могла сюда попасть?

– Прилетела на "техничке", например.

– Разве розыск допустил бы её на борт?

– У неё камуфляжная программа. Использует идентификаторы других граждан.

– Может, и так, но здесь она дальше пирса бы не ушла. У нас система пускает только тех, кто стоит в сменном расписании. Ну и вас пустит, наверное.

– Вы можете поднять списки пассажиров "технички" за последние двенадцать часов? Пришлите их мне по адресу, который показывает ваша система.

– Хорошо.

– И идентификаторы всех, кто сейчас на сортировочной.

– Хорошо.

– Спасибо, жду.

Закончив разговор, Степан огляделся. Пирс был пуст, если не считать зависшего рядом Афанасия. Отталкиваясь от рукоятей под собой, Рыков поплыл вдоль рыжих гермодверей. Свободных причалов, рядом с номерами которых горело красное перекрестье, он сперва насчитал пять: два с широкими порталами, видимо, для "технички", и три с маленькими, для судов поменьше. Ещё один причал занял спидер, к остальным шести, уходившим от центральных гермодверей по три в обе стороны, были пристыкованы какие-то суда. Монитор рядом с гермодверьми показывал их номера, все начинались с "РШ", но Степану это ни о чём не говорило. Крайний причал слева, однако, оказался свободным.

– Ерофей Петрович, – снова связался Рыков с Попковым, – что это за суда здесь пристыкованы – "РШ"?

– Ремонтные шлюпы. Крохотные посудины на одного.

– Что ремонтируют?

– Вагонетки. В основном, их буксируют и обслуживают роботы, но иногда может понадобиться человеческое вмешательство.

– Сколько их всего?

– Шесть.

– А здесь пять.

– Быть того не может. У меня все операторы на месте, я никому санкции не давал.

– Их пять. Где шестой?

– Сейчас гляну... На боковом ребре "Б", у пятьсот двенадцатой отметки. Но никакой задачи я не ставил!

– Можете переключить управление на центральный пульт?

– Нет, он под первым приоритетом.

– Тогда я сам.

Степан перекувыркнулся в воздухе, с силой оттолкнулся от рукоятей под собой и поплыл к шлюзу на спидер. Афанасию бросил:

– Жди здесь.

Отстыковав корабль, он рывком развернул его вправо и на малой тяге направил к оказавшейся по ходу вершине, призывно мигавшей красным огнём. Все сомнения исчезли, прошлое превратилось в точку, а будущее ограничилось ближайшими минутами. Не счастье, но гармония фокстерьера, сунувшего нос в барсучью нору.

Слегка пошевелив виртуальную ручку управления ориентацией, Рыков заставил спидер перевалиться через ребро основания и увидел ряд вагонеток, заходивших будто на него кавалерийской лавой над пухлыми боками резервуаров с топливом. Инстинктивно он откинул обе виртуальные ручки: ориентации и движения, – резко вверх, и корабль взмыл над всей конструкцией, задрав нос. Спустя секунд пять, глянув по навигатору, что опасные пересечения траекторий отсутствовали, Степан развернул спидер и увидел, как вагонетки, огибая резервуары, устремлялись к клетям на рамах рудовоза. Одни ныряли резко, другие следовали по плавной дуге, но все они двигались по траекториям, заранее рассчитанным маршрутизатором на центральном пульте, что придавало всему процессу содержание глубинной закономерности под внешним хаосом. Степан послал спидер вдоль боковой грани внешней призмы, наблюдая, как вагонетки, словно серые муравьи, разбирали клети и разлетались по назначенным адресам. Когда он добрался до места, где, по его прикидкам, действовали вагонетки с пятисотой по пятьсот двенадцатую отметки, то увидел лишь пустые рамы без клетей. Стальные насекомые обглодали исполинского зверя, оставив лишь серые от рудной пыли кости. Рыков понял, все вагонетки этой группы улетели за сортировочную. Была вероятность догнать их, но Степан не решился лететь напрямую через депо, сохранялась опасность перекрестить траектории. Огибать весь комплекс он также не посчитал нужным, он не знал траекторий вагонеток, и на противоположной стороне депо найдёт, скорее всего, лишь пустоту в окружении звёзд. Маркеры системы захвата целей ставить не имело смысла, все вагонетки превратились в одинаковые точки на радаре. Они уходили к комбайнам, уходили резво, не заботясь о перегрузках, потому что не возили людей. Если к одной из них прицепился шлюп, человеку внутри него, тем более почти без имплантов, было сейчас несладко.

– Попков, – связался Степан с дежурным администратором, – где шлюп?

– Уходит из радиуса действия своих передающих антенн, – мрачно ответил Ерофей Петрович.

– Пытаетесь с ним связаться?

– Да. Молчит.

– Куда уходит?

– Как будто вместе с вагонетками к двести семнадцатому астероиду.

– Сейчас я вернусь на пирс, и мы с Афанасием доплывём до центрального пульта.

Центральный пульт представлял собой восьмиугольный зал, в центре которого стоял восьмиугольник меньших размеров. Вершины внешнего и внутреннего восьмиугольников соединялись перегородками, таким образом, единое пространство делилось на девять обособленных залов – восемь трапециевидных залов операторов и пост дежурного администратора в центральном восьмиугольнике. Рабочие места операторов располагались на разделительных перегородках, на левой, если смотреть сверху, стороне, по три полулежачих кресла в ряд. Операторы соединялись с машиной сетями проводов и кабелей, подключённых к рукам и голове, работали в нейроинтерфейсе. На стене каждого зала, являвшейся большим основанием трапеции, светился экран с общей служебной информацией. Пол, на котором стояли перегородки, был прозрачным, сквозь него угадывались очертания пустых рам рудовоза в депо под обитаемым отсеком. Между потолком и перегородками оставалось достаточно места, чтобы люди плавали здесь из зала в зал. Сам потолок был светло-серого цвета с рукоятками и поручнями для удобства перемещения.

Рыков и Безгусько, выплыв из круглого коридора над экраном одного из залов, направились к центральному восьмиугольнику. Оттуда им навстречу уже поднялся Попков, он оказался мужчиной поистине внушительных габаритов, одним из настоящих обладателей “широкой кости”. Его рукопожатие было крепким, а кожа на ладони – грубой, шершавой.

– Тут вас вызывает э-э...коллега, – предупредил он, находясь в лёгком замешательстве.

– Олег? Ефремов?

– Ну да, так… она представилась.

– Это гиноид. В нём слепок. Ладно, куда подключиться?

– Вот, к седьмому монитору на моём посту.

– Афанасий, сможешь отследить траекторию вагонетки со шлюпом?

– Попробуем, если маршрутные таблицы есть.

– А куда они денутся-то? – возмутился Попков.

– Без обид, – поднял ладони вверх Афанасий, – я просто, сколько мотаюсь между драгами, на сортировочную в первый раз попал.

– Да ещё и на стыковку в депо, – с уважением к своей профессии добавил Ерофей Петрович.

– Впечатляет, – кивнул Безгусько.

Рыков, между тем, подключился к монитору, перевёл связь в закрытый режим и увидел красивое, но испорченное страхом лицо гиноида. Страх сам по себе не красит человека, а в исполнении пятидесятилетнего следователя и красотки-гиноида вообще выглядел противоестественно. Гиноид, очевидно, был на грани истерики, а Ефремов, Степан знал по опыту, пребывал в ярости.

– Степан, ты в своём уме? – спросил Олег дрожавшим голосом.

– А что не так?

– Брать с собой подследственного без сопровождения? А если он тебя в шлюз выкинет или ремнями задушит?

– Всё в порядке, я же эмулировал его поведение, – соврал Степан, – Он не склонен к таким фокусам.

– Мало ли, что ты эмулировал? – вопрошал Олег, почти плача, – Эмулятор показывает лишь вероятность.

– Да всё в порядке. Мне был нужен кто-то, чтобы прочесть маршрутные таблицы. Он оказался ближе всех, а времени было мало.

– О-ох, повезло тебе, что гиноид трактует мои эмоции именно в таком ключе, – покачал головой Олег, затем вытер слёзы, обворожительно улыбнулся сочными губами и спросил, – Ладно, результат-то есть?

– Ну, не то чтобы совсем результат, но есть.

Степан рассказал, что им удалось выяснить, и что произошло на сортировочной.

– Здорово, – похвалил Ефремов работу Степана, – я сейчас собираюсь и первой “техничкой” лечу к вам. И отправимся к этому астероиду.

Закончив разговор, довольный Степан обернулся и увидел напряжённые лица штурмана и администратора.

– У нас проблема, – сказал Афанасий.

– Что опять не так? Ты не нашёл шлюп? – вздохнул Рыков.

– Пришлось сравнивать идеальную траекторию с фактической по двадцати вагонеткам, – быстро проговорил Афанасий.

– И как?

– Всё получилось. У нашей отклонение заметно больше остальных из-за дополнительной массы. Проблема в другом.

– Комбайны, – заговорил Попков, – довольно специфические устройства. А на двести семнадцатом работает тип К. Это как огромный колодец, ну или банка консервная, только без крышки, с одним дном. Он заглатывает мелкие астероиды целиком и дробит их уже внутри себя. Такие комбайны в принципе не предназначены для нахождения обычных людей.

– Там что, неисправна система жизнеобеспечения? Нет воздуха?

Было заметно, как тяжело Ерофей подбирал слова, чтобы объяснить человеку со стороны то, что посвящённому казалось очевидным.

– Нет, это всё есть, но с такими комбайнами могут взаимодействовать только операторы со специальными пакетами программ, и даже они не выдерживают больше пяти лет, потом всё, конец вахте. Чтобы управлять им, нужно к нему подключиться, аналоговое управление, конечно, есть, но пока дойдёшь до пульта. А неподготовленного человека комбайн...проглотит, закидает операционными запросами.

– Тем лучше. Когда мы прилетим, Антон будет слишком занят, пытаясь выпутаться из машинных мыслей.

– Нет, по протоколу при получении сигнала о прибытии человека комбайн обособит пользователя, так что Антон сможет освободиться.

– Ну, хорошо, тогда это просто ничего не меняет.

– Вы, когда отключаетесь от машины? – вернулся в разговор Афанасий, – ничего странного не чувствуете?

– Нет. У меня стоят специальные блокираторы и поддерживающие циклограммы.

– Вот. А у Антона всего этого нет. А теперь представьте, он впервые за несколько десятков часов обособляется от машины, и тут видит девушку. Пятнадцати лет. К которой неровно дышит. При том, что у него началось половое созревание.

– Как связаться с драгой, со следователем? – быстро спросил Степан Попкова.

– Сейчас устрою, – засуетился Ерофей, – закрытый канал?

– Давай простой, быстрее.

– Секунду… Его нет на месте.

– Ладно, отправлю ему сообщение. Увидит, прочтёт.

"Олег, мы вылетаем к астероиду, времени нет. Попков тебе всё объяснит", – написал Рыков в сообщении. Потом посмотрел на Афанасия, что-то соображая, наконец, решив про себя, сказал:

– Афанасий, полетишь со мной. Будешь следить за маршрутом, пока я подготовлюсь к встрече с Антоном. И с комбайном. Лететь будем быстро, готовься.

– Ничего, – махнул рукой Безгусько, – кое-какие противоперегрузочные импланты у меня стоят. Может, не такие мощные, как у Вас, но, думаю, справлюсь.

– У меня есть защитный пакет. Он, конечно, местный, но там тоже сгодится, – предложил Ерофей.

– Давай, я загружу, – кивнул Степан.

Иногда Степану нравилось летать на спидере. На пассивном участке курса он убирал все голопроекции, гасил мониторы и смотрел в бездну звёзд, куда всё время падал и не мог упасть. Иногда холодная, чуждая бесконечность пугала, отталкивала своей нечеловечностью. Иногда ему было всё равно, как сейчас.

Когда ускорение вдавило Степана с Афанасием в кресла, Рыков, повернув голову, спросил:

– Ты как?

– Нормально, – ответил Безгусько, но Степан заметил, говорить Афанасию было тяжело, просто он не хотел этого показывать.

Едва первый активный участок закончился, Степан занялся защитными имплантами и программами. Разбираясь в настройках загруженного от Попкова пакета, активируя и определяя параметры очередной функции, он словно оплетал себя паутиной колдовских чар, его руки чертили в воздухе печати и руны, способные уберечь от невидимого зла, а губы шептали тайные слова. Закончив с программами Попкова, Степан перешёл к конфигурации собственной, встроенной советским правительством защиты. Он уже не знал, чего ожидать от Антона, поэтому решил подготовиться ко всему, в том числе к самому страшному, и разблокировал команду "шестьдесят три". Команда "шестьдесят три" заставляла аккумуляторы на имплантах цели выдавать напряжение намного выше предельно допустимого. Человек буквально сам себя бил током и чаще всего терял сознание от болевого шока. Проблема была в том, что если в этот момент активно использовались импланты личной памяти, результатом применения команды "шестьдесят три" могли стать нарушения памяти, психические расстройства или даже бессрочная кома.

– Всё-таки, что Вы сделаете с парнем, когда окажетесь там? – задал вопрос Афанасий, заметив, что Степан закончил беспорядочно размахивать руками, что-то бормоча, и просто смотрел на звёзды впереди.

Степан задумался на секунду и сказал:

– Мы все больны фальшивым милосердием. Вы проявили его, когда, узнав Антона на Дежнёве, не выдали его милиции, я – когда поставил Аглаю в розыск с третьей степенью опасности, а надо было ставить первую. Ну, набила бы девчонка синяки, пока валилась на пол от усыпляющего газа в каком-нибудь лифте. Зато сейчас сидела бы себе на драге целёхонькая. А так неизвестно вообще, жива она или уже нет.

– И такие решения нам помешало принять фальшивое милосердие?

– Да.

– А как оно может быть фальшивым?

– Очень просто. Мы думаем, наше решение продиктовано заботой о ближнем, хотя, на самом деле, о нас самих. Мы хотим, чтобы нам спокойно спалось по ночам, чтобы мы могли смотреть в глаза любимым. Вот, например, если бы Вы не пустили Антона на борт "Звёздочки", парня всего-навсего вернули бы на марсианское кольцо. А теперь будут судить за действия, повлекшие по неосторожности смерть двух и более человек. Что для него хуже?

– А без этого, как Вы говорите, фальшивого милосердия, как Вы будете действовать?

– Моя задача, – проговорил помрачневший вдруг Рыков, – в первую очередь обеспечить безопасность заложника. То есть, Аглаи. Если события развиваются там так, как мы предполагали.

– Начинаем торможение, – предупредил Афанасий.

Степан почувствовал, как корабль разворачивался двигателями по ходу движения, а затем следователя вдавило в кресло. Он отвернулся в сторону. Продолжать разговор не хотелось, но и на звёзды смотреть почему-то не хватало смелости. Тогда Рыков вызвал трёхмерную схему обитаемого модуля на комбайне. Перед ним закрутились две соединённые люком сферы, закрашенные в голубоватый цвет. "Места здесь особо немного, – думал Рыков, глядя на схему, – переход в шлюз да командная рубка. Он, наверное, наверху, в рубке. О нашем прибытии ему сообщат, он будет меня ждать. Стыковаться ли в режиме инкогнито? Нет, лучше не стоит. Пусть знает, за ним прибыл следователь. Может, это его немного охладит".

Корабль, оттормозившись, снова развернулся, и люди в кабине увидели комбайн. Освещённый Солнцем, он, действительно, напоминал консервную банку, сверху и снизу от которой время от времени появлялись песочного цвета конусы выбрасываемой каменной пыли. Только энергетическая установка, уходившая вниз на короткой ферме, нарушала сходство. Небольшого размера астероид, должно быть, целиком находился внутри комбайна. Одно из колец машины было окрашено в рыжий цвет, там был шлюз, туда и направлялся спидер.

Со стыковкой пришлось повозиться, причал на комбайне был один, и его занимал шлюп. Степан сначала отправил команду освободить причал, затем они с Афанасием наблюдали, как белый манипулятор подцепил шлюп и отвёл его в сторону, затем Рыков направил корабль на стыковку. Когда все замки закрылись и в кабину поступила информация о готовности шлюзовой камеры, Степан вздохнул, пробормотал "С Богом!" и отстегнул ремни.

– Через пятнадцать минут запроси сеанс связи с комбайном. Если я не отвечу, отстыковывайся и жди подмоги, – сказал Афанасию.

По коридору между шкафами с оборудованием, датчиками и стянутыми в толстые хвосты кабелями, Рыков проплыл к внутренним гермодверям. Нажал на кнопку, открыл дверь. Заплыл в шлюзовую камеру с рыжими стенами. Здесь впервые понял, нет, почувствовал кожей, куда направлялся. Занёс руку над кнопкой, затем убрал. Может, лучше вернуться и дождаться Олега? Один раз неверное решение уже было принято, в результате родился никому ненужный рапорт с двумястами фамилиями. Очевидно, он, Рыков Степан, не обладал ещё достаточной квалификацией, чтобы самостоятельно разбираться со сложными ситуациями, и в таком случае самым разумным было бы действовать совместно с более опытным напарником. В конце концов, если с девушкой что-то должно было случиться, это, наверняка, уже случилось. А если ничего не случилось, то и не случится до прибытия Олега. Вернуться в кабину, сказать, что передумал, что, кроме фальшивого милосердия, есть фальшивая гордость, она же гордыня. И ждать. Развернулся. Закрыл гермодверь. Развернулся. Нажал на кнопку. Лампочка перед глазами, горевшая красным, сменила цвет на зелёный, внешние гермодвери парой: и корабельные, и двери комбайна, – отъехали в сторону, и перед глазами предстала шлюзовая камера комбайна, чуть более просторная и с такими же рыжими стенами. Если там ждал грех, это будет его грех, Степана Рыкова.

Он заплыл в шлюзовую камеру комбайна. Перед круглыми внутренними дверями нажал на кнопку, не аккуратную и круглую, как у него на корабле, но прямоугольную и аляповатую. Двери за спиной закрылись, над дверью перед глазами загорелась зелёная лампочка. Толкнул дверь, она легко открылась, за ней ждала тьма, кромешная тьма небытия, перед которой человек до сих пор испытывал первобытный ужас.

Рыков подключился к комбайну. Перед глазами, закрывая половину обзора, сразу возник полупрозрачный непрерывно растущий перечень направленных машиной и отклонённых защитными фильтрами запросов. Какие-то из них, тем не менее, прорывались в сознание следователя, в перечне они загорались зелёным, и тогда он получал информацию об износе одного из сотен буров, температуре промывочной жидкости, наполненности пылесборников и скорости работы передаточных конвейеров. Сквозь фильтры прорывалась, наверное, тысячная доля всех запросов, но и её было достаточно, чтобы заслонить от человека реальность. Сначала Степан растерялся, потом представил, что это монстр из ночного кошмара, который рычал и колотился в дверь, но ничего не мог поделать, пока Рыков эту дверь держал.

Вновь обретя способность действовать, Степан скрыл перечень запросов, забрался в параметры обитаемого модуля. Система была простенькой, без каких-либо средств безопасности вроде усыпляющего газа и блокировки дверей по идентификатору, даже без видеонаблюдения и мониторинга биологической активности, без возможности узнать, сколько человек сейчас находилось на комбайне. Но можно было включить свет, что Степан и сделал.

По сферическому помещению плавал мусор, в основном, упаковки продуктов питания, в основном, пустые. Рыков заплыл внутрь и закрыл за собой гермодверь. Огляделся. По обе стороны двери, где им и следовало находиться, располагались два скафандра, пристёгнутые ремешками к вогнутой стене. Никаких следов насилия или борьбы. Никаких звуков. Степан поднял голову. Люк в командную рубку был задраен. Степан подплыл к нему, прочёл надпись на дисплее рядом: “Закрыто”. Тут он опять почувствовал это – страх. Там, перед гермодверями, была лишь интрелюдия, настоящая точка невозврата ждала здесь. Может, Антон затаился за краем люка и набросится на Степана с какой-нибудь трубой, едва голова Рыкова покажется в проёме? Может, у парня была припасена какая-нибудь особо хитрая программа, с которой штатные средства защиты следователя окажутся не в состоянии справиться? Этим вообще должна заниматься группа силового захвата, у них есть и импланты, и программы, и оборудование, и опыт. А не следователь, чья задача – разговаривать с людьми и выявлять, кто врёт, а кто говорит правду. Его невеста ждала на марсианском кольце, между прочим.

А там, за люком, ждала Аглая. Может, с ней всё было хорошо. Он просто посмотрит, всё ли с ней хорошо, и, если хорошо, то хорошо, а если нет, то он закроет люк и дождётся помощи. Вот так. Через систему управления Степан открыл замок на люке, дисплей вспыхнул зелёным: “Открыто”. Рыков потянул люк на себя и заглянул в открывшийся круглый проём. Аглая висела прямо над проёмом, прижавшись к вогнутой стене напротив. Её руки и ноги были широко раскинуты, увидев следователя, она зажмурилась и задрожала.

– Почему ты дрожишь? – спросил Степан, а потом увидел блеск пары хищных глаз за её левым плечом.

Потом разглядел руки и ноги, оплетавшие тело Аглаи и что-то отвратительно серое, металлически звериное у её горла, что-то, что сжимала маленькая, ещё мальчишеская ладонь. А потом услышал хрип:

– Моё мясо. Не дам.

Сложно было поверить, что голосовые связки двенадцатилетнего парня могли так хрипеть, и Степан бы не поверил, если бы не присутствовал при этом. Забыв все свои намерения, он сказал:

– Привет, Антон. Можно, я зайду?

– Моё мясо, не дам.

Полминуты Степан смотрел на подростков, затем медленно протянул руку и схватился за край люка. Антон никак не отреагировал. Тогда Степан так же медленно схватился за край люка второй рукой и осторожно втянул себя в командную рубку. Приближаться к подросткам он не стал, завис у стенки рядом с люком на максимально возможном от них расстоянии. От штатного фаервола посыпались сообщения об отражённых вирусных атаках. Аглая захныкала. Комбайн по-прежнему колотился в сознание. На миг Степан вспомнил о команде "шестьдесят три", понял, что не мог применить её, точно так же, как не мог остаться ждать в спидере. Были вещи, которые он не мог себе позволить, пока хотел оставаться человеком. Вот так просто это решалось: один миг, и Степан уже знал, кто он.

– Я следователь Степан Рыков, я искал тебя, Антон.

– Мясо не дам.

– Конечно-конечно. Я не претендую, видишь? Сижу здесь, не пытаюсь приблизится к вам.

– Будь там.

– Как скажешь. Я… виделся с твоим отцом. Владимиром. Он волнуется за тебя.

– С кем?

– С отцом. Помнишь папу? Ты летаешь к нему каждые год-полтора.

– Папа хороший.

– Да, хороший. Я разговаривал с ним. Он не переживёт, если с тобой что-то случится.

– Папа хороший. Я люблю папу.

– Да, я знаю. Я тоже люблю своего папу.

– Ты не знаешь. Твой папа рядом.

– Да. А твой – далеко. Но ты – единственный родной человек, который у него остался. Ты знаешь это?

– Знаю.

– Ты нужен ему. Без тебя он не справится.

– Да, я нужен ему.

– Вот и хорошо. Антон, если с ней что-то случится, ты больше не сможешь видеться с папой.

– Мясо не дам.

Уверенности в его голосе, тем не менее, заметно поубавилось.

– Антон, я всё знаю. Знаю, что ты делал. Знаю, как ты жил на марсианском кольце, как ты летал сюда, на Русаков. Знаю, как ты любил маму и как заботишься о папе. Я знаю тебя.

– Ты ничего не знаешь.

– Нет, я знаю о тебе главное. Ты сам это знал, просто сейчас забыл. Сказать тебе, что ты забыл про себя? Что-то очень-очень важное, самое-самое главное, сказать?

– Что? Скажи.

– Ты никому не причинял вреда, Антон. Ты мог тысячу раз уничтожить свою приёмную семью, ты был на сайтах, я знаю это, где для этого можно найти все средства. Но ты не делал этого. Ты не мстил. Потому что ты просто хочешь быть рядом с отцом, рядом с человеком, который тебя любит. Ты мог украсть личность, убить другого мальчика и забрать себе его идентификатор, этому тоже можно научиться на сайтах, где ты бывал, но ты не делал этого. Потому что ты знаешь, что такое боль, и не хочешь её причинять. Ты не хочешь причинять никому вреда, Антон. И я не хочу никому причинять вреда.

– Даже мне?

– Даже тебе. Хотя могу. Но я не хочу, чтобы кому-то было больно, ни тебе, ни Аглае. Поэтому я здесь. И ты не хочешь, я знаю. Ты не можешь себе этого позволить, так же как я не могу себе позволить применить против тебя спецсредства. Потому что они навредят тебе.

– Я не хочу никому причинить вред, – сказал Антон и разжал объятья.

Аглая перестала хныкать и зависла в растерянности. Тогда Степан, слабо оттолкнувшись от стенки, медленно подплыл к ней и притянул к себе. Она уткнулась в плечо Рыкова и зарыдала, бормоча сквозь всхлипы:

– Он ничего мне сделал… он ничего мне не сделал.

Степан вздохнул и посмотрел на оставшегося висеть на месте Антона.

– Всё будет хорошо, – сказал следователь.