Точка невозврата

Вечность. Александр Болотов

— Правильно ли я понял, — Роберто Дисфарси откинулся на спинку кресла, продолжая смотреть на вращающееся голографическое изображение, — что за каждую такую пластинку вы заплатите по тысяче наличными?

— Да, господин Дисфарси, вы поняли меня правильно, — ответил сидевший напротив Роберто мужчина. Чёрный, сшитый по фигуре костюм в полумраке комнаты превращал собеседника в какое-то потустороннее существо.

— И количество… — начал Роберто.

— Сколько сможете привезти, — перебил его собеседник. — Мистер Дисфарси, если вы переспросите меня ещё раз, условия не изменятся: за каждую пластину с «Вечности» вы получите тысячу. Наличными. Каждая. Тысячу.

С этими словами он выключил голопроектор. Вспыхнула осветительная панель на потолке. Полумрак исчез, забрав с собой чувство иррациональности происходящего. Сидевший напротив Роберто мужчина превратился в сухопарого человека с лицом нездорового серого цвета. Кожа так плотно обтягивала его кости, что, казалось, была готова порваться.

— По рукам. — Дисфарси поднялся со стула и направился к выходу из комнаты. — Координаты и необходимую информацию пришлите на корабль. Буду ждать двенадцать часов.

Жать руку заказчику он не стал. Во-первых, тот не ответил на его рукопожатие при встрече, а во-вторых, он по необъяснимой причине хотел отказаться от этого заказа, но не находил достаточно убедительных причин для этого. Заказов, с которыми его поизносившийся «Харон» мог справиться, было не так много, а денег на ремонт или покупку нового корабля всё время не хватало.

Запрошенная информация поступила через три часа. Терминал связи стандартным писком уведомил о входящем сообщении и утрате очередной рациональной причины отказаться от полёта.

— В конце концов, чего тут можно бояться? — вслух спросил Роберто, замерев у приборной панели. С закреплённого на ней прямоугольника полипласта капитану Дисфарси улыбалась светловолосая женщина в обтягивающем комбинезоне космолётчика. Его Вария.

Вария, как всегда, промолчала, но изгиб её бровей яснее ясного говорил о презрении к поразившим Роберто опасениям. Одна пластина там точно есть, а значит, экспедиция не утянет капитана в долги.

Разозлившись на терзавшие его сомнения, он начал готовить корабль к вылету. Путь до Желлада, ледяной луны газового гиганта Вендавала, займёт не меньше пяти дней. Будет время ознакомиться и с присланными данными, и с собственными страхами.

Уже «на автомате» он проверил исправность систем, количество топлива и вручную задраил люк.

— «Харон» запрашивает разрешение на старт. — Ритуал привычной рутины возвращал Роберто утраченное спокойствие.

— «Харон», старт разрешён.

Глухо завыли двигатели, и корабль оттолкнулся от бетона стартовой площадки еле видимыми потоками плазмы.

***

Пять дней перелёта Роберто изучал полученные от заказчика сведения. Исследовательский корабль «Вечность» принадлежал Институту Астроархеологии. Сорок два года назад капитан сообщил, что обнаружил на Желладе техногенный объект неизвестной конструкции, тела людей и золотые пластины. Те самые, которые подписался найти Роберто.

Больше сообщений от экипажа «Вечности» не было.

Причину потери связи не установили. Корабль слишком далеко вышел за пределы обычно посещаемых областей, и отправить спасательную экспедицию сразу не смогли. Затем последовала первая корпоративная война, и казалось, что об астроархеологии забыли.

Помимо куцей хроники «Вечности», присланные заказчиком сведения содержали рекомендации по работе на месте, практически полностью состоящие из многочисленных «нельзя». Часть запретов объяснялась спецификой места упокоения корабля, а вот остальные казались странными. Например, запрещалось трогать энергосистемы «Вечности».

Разве они до сих пор функционировали?

Роберто знал на личном опыте, что практически все содержащиеся в инструкциях и руководствах запреты вписываются посмертно. Кем были сделаны записи в переданном ему руководстве, заказчик сообщать не стал. Кто-то уже пытался обследовать этот странный корабль? Кто это был и что с ним стало? Может, экипаж «Вечности» сообщил что-то, не вошедшее в отчеты? Выглядели они действительно так, словно их проверил придирчивый, но неаккуратный цензор.

Добравшись до Желлада, Роберто Дисфарси вывел корабль на орбиту над местом посадки «Вечности». Планетарный радар практически сразу обнаружил крупный металлический объект, аномальным пятном темнеющий на ледяном панцире.

А затем начались сюрпризы. Рядом с первой аномалией радар нащупал ещё четыре. Дисфарси через оптику разглядел пять полузанесённых снегом и льдом космических кораблей. Отсюда, с высоты нескольких километров, они казались невысокими надгробиями.

— Что там похоронили? Алчность? Любопытство? Страх? — спросил у Варии Роберто.

Та, как обычно, промолчала.

— Зато теперь понятно, кто дополнил инструкцию. Запишу-ка и я несколько строчек в этот талмуд. Вот только, в отличие от этих неумех, я постараюсь остаться в живых.

Он с шутливым прищуром посмотрел в глаза Варии.

— Пока тебя не найду, умирать мне смысла нет.

Динамики системы оповещения отозвались лёгким треском статики. Магнитное поле газового гиганта оказалось способно наводить помехи даже на обесточенную технику. Спонтанно возникающий электрический ток словно наделил корабль способностью говорить на неизвестном языке.

Стабилизировав орбиту, Роберто включил рацию и с деланой серьёзностью запросил в микрофон разрешение на посадку. Эфир ответил треском электрических разрядов, забивая безумной многоголосицей все диапазоны частот. Запрос «Харона» был проигнорирован.

Он ещё раз посмотрел на замершие внизу космолёты. Те продолжали недвижимо стоять на поверхности Желлада, отбрасывая тени на сковавший его поверхность лёд. В какой-то момент свет Вендавала скользнул алым по носовым обтекателям кораблей. Они последовательно вспыхнули красным, словно приветствуя или предупреждая о чем-то.

Роберто зажмурился, сбрасывая наваждение. Когда он вновь посмотрел на выбранное место посадки, оно было скрыто темнотой. Он налил себе кофе и приказал автоматике посадить корабль. Какие бы фантомы ни ждали его внизу, они оставались просто фантомами.

* * *

Желлад встретил Роберто Дисфарси летящими сквозь разрежённую атмосферу ледяными кристалликами. Их удары о скафандр сливались в монотонный гул, создавая ощущение работающей неподалёку мощной турбины. Однако и ветер, и лёд, и создаваемый ими шум имели исключительно природное происхождение. Изделия рук человеческих — пять наполовину скрытых белым панцирем космических кораблей — оставались мертвы.

Роберто принял это обстоятельство как ещё один пункт инструкции, пусть и не внесённый ещё в её текст. Он решил отправить «Харон» на орбиту вокруг Желлада сразу после высадки, дав автоматике задачу ждать его команды. Видеть «Харон» своим надгробием не хотелось.

Выкатив с корабля транспортную платформу и загрузив её инструментами, Дисфарси заехал за ближайший к нему корабль. «Харон» ударил плазмой в поверхность планетоида, и лёд под колесами вздрогнул. Меньше чем через минуту корабль завис в небе Желлада новым спутником, светясь отражённым светом.

Теперь, даже если что-то случится, «Харон» останется в безопасности на орбите. Роберто осмотрел корабль, за корпусом которого прятался. Сквозь покрывавшую носовой обтекатель тонкую ледяную корку проступало название: «Октавиус». Грузовой люк и дюзы двигателя были скрыты несколькими метрами льда. Не подобраться. Овал эвакуационного люка был скрыт только наполовину.

Дисфарси достал плазменную горелку и широким раскалённым потоком выплавил углубление в ледяном панцире, запустив в атмосферу вихрь водяных паров. Металл корабля блеснул серебром, и Роберто вдавил внутрь рычаг открытия люка. Ничего не произошло. Пришлось доставать инструмент и вскрывать люк вручную. Освобождённая от запоров крышка успела примёрзнуть и поддалась с трудом. Вторая дверь шлюза оказалась распахнута, и Роберто увидел неосвещённый туннель коридора, на полу которого поблёскивали ледяные кристаллы.

Корабль был бесповоротно мёртв. Единственным его обитателем казался прорвавшийся с поверхности ветер. Включив налобный фонарь, Роберто вошёл внутрь. Рубка корабля располагалась недалеко от люка: надо было пройти несколько метров к расположенной по центральной оси шахте лифта.

Он преодолел этот путь за несколько секунд и, войдя в центр управления кораблём, замер. Ожидаемо не работал ни один индикатор, а приборную панель покрывал тонкий слой инея. Неожиданным было увидеть закреплённую поверх кнопок и экранов табличку с надписью: «Не включать реактор». Надпись была сделана от руки синей краской, а поверхностью для неё служил фрагмент обшивки.

Он подошёл ближе и попытался взять табличку, но не смог. Она оказалась приварена к металлическому штырю, вбитому в кнопку управления реактором.

Энергии в корабле не было совсем. Быстрый осмотр тоже не принёс результатов. Корабль был брошен. Часть его оборудования была демонтирована, но покрывший всё иней не позволял понять, как давно это произошло. Ограбили «Октавиус» уже на Желладе или его капитан продал последнее, чтобы добраться сюда?

Роберто выбрался на поверхность и взобрался на транспортную платформу. Встав у руля, он заметил, что продолжает держать в руках горелку, словно оружие. Он ослабил хватку и посмотрел вверх на яркую звёздочку своего корабля. Что он должен встретить, чтобы решиться убить «Харон» и, судя по всему, себя?

Он решил объехать все стоявшие рядом корабли, прежде чем входить в «Вечность». Причина? Он хотел понять, почему они замолчали. Ни один из них не имел видимых повреждений и явно прибыл сюда самостоятельно, а вот улететь обратно уже не смог. Хотелось узнать почему. Вдобавок Роберто грела надежда, что нужный ему груз уже найден и хранится на борту корабля одного из его предшественников.

«Сайя», «Сиберд» и «Мару» — все три утонули во льду наполовину, и на поверхности были видны только конусы носовых обтекателей. «Мару» и «Сайя» оказались мертвы, как и «Октавиус». Разбитая приборная панель, запрещающая включать реактор табличка и следы демонтажа в стойках оборудования. Версия о нищебродах-космолётчиках, отдавших всё за прибытие сюда, казалась всё менее состоятельной.

Окончательно она разбилась об исправный шлюз «Сиберта». Проплавив туннель до люка, Дисфарси уже привычным движением ударил по пластине, скрывающей аварийный рычаг. Однако в этот раз корабль не смолчал, а высветил прямо перед оторопевшим Роберто голографический прямоугольник глубокого фиолетового цвета.

От неожиданности он выстрелил из горелки в возникшую голограмму, и комок плазмы пробил в ледовом покрове небольшую лунку. Присмотревшись, он с трудом различил синюю надпись: «Закрой за собой люк». Разница в цвете фона и букв была настолько незначительной, что Роберто не сразу смог прочитать эти несколько слов.

Он потянул за рычаг, и люк распахнулся. Внутренняя дверь шлюза была заперта, а на полу лежала искорёженная груда металла, очень похожая на робота, конструкцию которого определить было невозможно. Неосознанно Роберто выставил горелку вперёд, направив в сторону второй двери шлюза. Корабль больше никак не проявлял себя, внутренняя дверь оставалась заперта, а радиоэфир — пуст.

— Видимо, он не закрыл за собой дверь, — вслух произнёс Роберто. — «Харон», проверка связи. Доложить о состоянии систем.

— Системы работают штатно. Перегрузки в пределах допустимого, — донёсся механический голос «Харона».

— Перегрузки у него, — проворчал Дисфарси и вошёл в шлюз.

Он аккуратно закрыл за собой люк, не желая повторить судьбу погибшего механизма. Оказалось, что внутри не совсем темно: сквозь покрывающую стены изморозь лился синий свет. Он без труда нашёл рычаг, открывающий внутреннюю дверь, и потянул его. С лёгким щелчком люк приоткрылся, и Роберто заглянул внутрь, держа перед собой горелку. Коридор был пуст.

Здесь также блестел иней на стенах, но слой его был тоньше. На полу коридора проходила тёмная полоса, в которой проступали следы ботинок. Оборудование сохранилось, а сам корабль не выглядел таким же разорённым, как предыдущие. Однако он тоже был мёртв. Датчики скафандра сообщали, что во внутренней атмосфере нет кислорода, температура внутри существенно ниже точки замерзания воды, а автоматика ведёт себя словно после тяжёлой болезни — вяло и равнодушно.

Он медленно шёл по коридору в сторону рубки. Идти скрытно в скафандре было невозможно, поэтому Роберто громыхал магнитными подошвами, не скрываясь. Если кто-то ждал его в засаде, он мог не выдержать такой наглой жертвы и напасть раньше, чем планировал.

Прямой участок коридора закончился, и теперь начинался плавный поворот, огибавший рубку и выходивший к осевой транспортной шахте. Датчики продолжали сообщать о холоде и непригодной для дыхания атмосфере. В ней оказалось много сероводорода, неприятный аромат которого Роберто не ощущал только благодаря скафандру.

Впереди показалась дверь в рубку. Капитан Дисфарси остановился. Дверь была приоткрыта, и через щель в коридор падали лучи синего цвета. Светилось что-то не очень яркое, но дающее повод насторожиться. В предыдущих трёх кораблях не светилось ничего. Роберто снова проверил показания приборов, но те не сообщили ничего нового. Держа горелку перед собой, он осторожно подошёл к двери в рубку.

Щель оказалась довольно широкой: сантиметров двадцать. Источник света он увидел сразу — подвешенный к потолку фрагмент обшивки, обмазанный каким-то люминофором. Из-за этого свет был слабым, но ровным. Рубка казалась пустой. Приборная панель — отключена, а пилотское кресло — свободно.

Роберто открыл дверь, касаясь её только горелкой. Ничего не произошло, и он шагнул внутрь. Индикаторы мигнули, отмечая повышение концентрации сероводорода. «Воняет тут как в канализации», — подумал Роберто, почему-то не решаясь по обыкновению произнести адресованную самому себе фразу вслух. А потом он увидел лежащий в углу комок чёрной плоти, из которого лучами расходились восемь щупалец.

От неожиданности он выпустил в обнаруженное нечто заряд плазмы, но пятно осталось неподвижным. В месте попадания заряда плазмы появилось только небольшое облачко пара. Роберто всё равно не стал к нему приближаться и по дуге подошёл к приборной панели. Здесь не было табличек или разбитых органов управления. Вместо этого по всей её поверхности было нацарапано: «Мы здесь не одни, Энрико!»

Роберто обвёл лучом фонаря небольшую рубку. Она была пуста. Никаких следов, указывающих на автора надписи или Энрико, он не видел. Конечно, если в качестве одного из них не выступало мёртвое восьминогое существо. Оставаться здесь не было никакого желания, и Роберто направился к выходу. После секундного замешательства он отрезал часть щупальца и положил в один из изолированных контейнеров скафандра.

Обратный путь он прошёл быстрым шагом, но двери шлюза закрыл, как просил его неведомый автор надписи. Взобравшись на транспортную платформу, он дал «Харону» команду на посадку. Ему требовался отдых, а спать на поверхности этой планеты желание исчезло окончательно.

«Харон» выполнил манёвр с механической точностью, и уже через час капитан Дисфарси смотрел на ледяную пустыню с орбитальной высоты. Фрагмент щупальца он закинул в анализатор, а сам засел в рубке.

Теперь ему стал понятен размер вознаграждения за внешне невзрачные золотые пластины. Плевать, что они золотые! Важно, что «мы здесь не одни». Кто бы ни был автором послания для Энрико, пережитая им встреча оказалась важнее любых металлов и пластинок. До сих пор человечество не встречало представителей разумной жизни. Просто жизни — на десятках планет, а разумной — ни на одной. Встретить что-то подобное на ледяной луне — это по-настоящему удивительно и пугающе!

Он загрузил полученное от заказчика изображение пластинки в голопроектор. Теперь он смотрел на неё иначе. Если его догадки верны, то на ней не полученные астроархеологами сведения о другой разумной жизни. Она сама — результат работы разума.

Пластина была вытянутой, почти прямоугольной формы, а её гладкая поверхность покрыта многочисленными выпуклостями и впадинами, похожими на знаки. Некоторые из них повторялись, а остальные были уникальны.

Если это текст, то он зашифрован либо написан на языке, незнакомом ни Дисфарси, ни словарям бортового компьютера. Кто может быть автором этого текста? Последний вопрос он невольно задал вслух, и ему ответили:

— Распределение знаков может говорить об использовании языка, основанного на восьмеричной матрице символов. Автор не определён. — Произнеся фразу, голосовой помощник ненадолго замолчал. — Система символов не позволяет определить смысловую нагрузку. Нет данных о грамматике и семантике используемого языка.

Роберто задумался. Ещё во время учебы на космического пилота он заучил, что взламывать языковые шифры надо через подбор распространённых слов вроде обращений, приветствий или имён.

— С учётом свежезагруженных данных расшифровка текста может занять около пяти стандартных часов, — снова раздался механический голос.

— Каких данных? — Роберто, не произнёсший за последние несколько минут ни слова и не совершавший никаких манипуляций с бортовым компьютером, насторожился. Кто загрузил эти свежие данные?

— Данные предоставлены штурманом, — сообщил голосовой помощник.

— На этом корабле нет никакого штурмана. Только капитан, и этот капитан — я! — возмутился Роберто. — Остановить загрузку.

Немного подумав, он добавил:

— Отключить все интерфейсы, кроме моего личного.

— Команды приняты к исполнению, — с небольшим опозданием ответил компьютер. — Загрузка данных приостановлена.

Роберто перевёл автоматику корабля в режим молчания, заблокировав систему связи. Работать продолжали только сканеры и контроль внутренней среды, но Роберто и их перевёл в пассивный режим. Только приняв меры предосторожности, он рискнул посмотреть на загруженную информацию.

Она представляла собой массив файлов с названиями из случайного набора символов. Если они и были как-то сгруппированы, внешне это заметно не было. Протокол получения этой информации не содержал указаний на её источник, словно она несколько часов назад загружалась несуществующим штурманом «Харона» напрямую из космического пространства. В системе, где находились Вендавал и его спутники, не было человеческих поселений. Даже размещённый тут когда-то астромаяк вышел из строя, а значит, передать сигнал мог только такой же, как Дисфарси, искатель приключений. Вот только в этом случае передатчик оставил бы свою подпись в каждом файле, а здесь она отсутствовала.

Роберто решил не рисковать. Загруженные файлы он поместил в карантин, поручив изолированному вычислительному блоку провести с их помощью расшифровку таблички. Так ничто не смогло бы навредить корабельной автоматике. Только после этого он лёг спать.

Накопленная за день усталость накрыла сном сразу же.

Он проспал семь часов. Сознание, словно гоночный автомобиль, газовало планами скоростного посещения туалета, столовой и кухни, миксуя направления и последовательность посещений. Роберто пришлось приструнить нейроны, выбрав один маршрут. В рубку он прибыл, держа в одной руке капсулу с кофе, а в другой — безвкусный, но питательный пищевой концентрат.

Приборы показали не изменившуюся поверхность Желлада. Внизу всё так же дул ветер, перенося снежные потоки от одной ледяной скалы к другой. Пять стальных обелисков продолжали тянуться ввысь. «Вечность» ждала его, не пытаясь спрятаться или как-то иначе скрыться.

Роберто пробрался к анализатору, в камере которого лежал кусок обнаруженного вчера щупальца. Углерод, водород, кислород, азот, аминокислоты, белки и на сдачу значительная часть периодической таблицы. Аппарат сделать выводы не мог, но Роберто было понятно — когда-то это был живой организм.

Вряд ли экипаж «Сиберда» возил с собой земных осьминогов.

Некоторое время Дисфарси задумчиво рассматривал результаты анализов. Желлад перестал нравиться ему окончательно, но возвращаться с пустыми руками не хотелось. Отправлять «Харон» на орбиту он не стал — может быть, придётся быстро делать ноги. Вернувшись в рубку, Роберто начал спуск на поверхность, намереваясь посадить корабль как можно ближе к «Вечности».

Разворот, торможение, и «Харон» начал неторопливый спуск. Дисфарси управлял сам, не доверяя автоматике после её вчерашнего общения непонятно с кем. Посадка проходила штатно даже с учётом сильного бокового ветра. Стабилизировать корабль удавалось без особого труда.

Когда до поверхности оставалось меньше двух километров, на приборной панели вспыхнул огонь входящего запроса связи. Роберто быстро оглядел показания приборов: ни один из них не сообщал о появлении новых кораблей. С некоторым опасением он принял вызов, но вместо видеосигнала или голосовых запросов в рубке раздался безумный треск белого шума. Соединение он сбросил сразу же, списав его на происки магнитного поля газового гиганта.

Через минуту «Харон» завис над пятачком возле корабля астроархеологов и грузно опустился в лужу, образовавшуюся на месте растопленного льда.

Поднявшийся пар быстро выпал снегом, а проплавленные плазмой двигателя лужи — замёрзли. Посадочные опоры оказались надёжно вмонтированными в ледяной щит Желлада, закрепив корабль прочнее якоря. Приборы успокаивающе молчали: вокруг был только лёд, снег и ветер. Ни одного осьминога или других неведомых тварей.

Роберто уже внизу надел планетарный скафандр и открыл люк. Аппарель шла почти горизонтально: опоры утонули почти на два метра. Оставь «Харон» здесь неподвижным на несколько недель, и его тоже занесёт снегом. Стоило поторопиться.

«Вечность» была огромна. Исследовательский крейсер возвышался над «Хароном» даже сейчас, будучи занесённым льдом и снегом. Использовать грузовой шлюз Роберто даже не думал, помня опыт посещения остальных кораблей. Зато верхний люк здесь был доступен легко: лёд до него не добрался.

Соскоблив иней с панели управления, Роберто нажал кнопку открытия. По покрывавшей корпус наледи пробежала овальная трещина, и дверь шлюза неторопливо отошла вверх и в сторону. В самом шлюзе горел тусклый свет. Никаких надписей не появилось, и капитан Дисфарси осторожно вошёл внутрь. С плазменной горелкой он решил не расставаться и сейчас. Внешняя дверь шлюза по команде закрылась, и шлюз запустил программу очистки воздуха.

Датчики сообщили о появлении кислорода, но Роберто решил остаться под защитой скафандра. Четыре мёртвых корабля громко намекали на необходимость быть осторожным. Когда открылась внутренняя дверь шлюза, Роберто укрепился в своём решении.

Освещение в коридоре отсутствовало. Свет фонаря скафандра высветил покрывавшую стены изморозь. Иней покрывал всё: температура внутри была ниже нуля, но выше, чем на поверхности. На полу виднелась еле заметная среди непрерывно растущих ледяных кристаллов цепочка следов.

Возможно, здесь проходил неведомый Энрико или автор адресованного ему послания.

«Вечность» была живой. Не буквально, конечно. По проводам шло электричество, двери работали, и даже система жизнеобеспечения демонстрировала дремотную активность. Корабль словно спал, а отсутствующее освещение только усиливало этот эффект.

Дисфарси прошёл в рубку управления. Соответствуя классу корабля, она была значительно больше, чем аналогичное помещение на «Хароне». Полукруглая, она напоминала одновременно свалку и место бойни. На полу рядами было выложено демонтированное оборудование. Явно не только с этого корабля. В некоторых местах сквозь иней проступали бурые пятна, точно не являвшиеся краской.

Панель управления была вскрыта. В ней сначала хотели что-то изменить, но потом бросили. Ленты проводов выходили из электронного нутра, тянулись к расставленным по рубке баррикадам, но были оборваны.

Ни одного тела в рубке не было. Победитель произошедшей здесь схватки почему-то посчитал нужным прибрать за собой.

Роберто подошёл к панели и нажал несколько оставшихся кнопок. Ничего не произошло.

— Капитан вызывает «Харон», — произнёс он в микрофон.

— «Харон» на связи, — раздался механический голос бортового компьютера.

— Запустить протокол подключения к системам законсервированного корабля.

— Цель?

— «Вечность». Доложить о результатах.

В ответ на попытки «Харона» установить связь панель управления разгромленной рубки отозвалась мерцанием выживших диодов. Какие именно системы отреагировали на внешние запросы, понять было невозможно. Замигали огни даже на некоторых расставленных в рубке приборах, прежде казавшихся просто мусором.

— Подключение подтверждаю, — раздался голос компьютера «Харона». — Бо́льшая часть систем не активна. Внешний запуск невозможен.

— Что работает?

— Дальняя связь и реактор. Частично — жизнеобеспечение.

— Экипаж?

— Данные отсутствуют.

— Кто же присматривает за этим корабликом? — спросил самого себя Дисфарси.

Свой вопрос он задал вслух, но бортовой компьютер «Харона» ему не ответил. Видимо, не определил фразу как запрос. Роберто вышел из рубки и начал осторожно осматривать корабль. Заказчик не сказал, где именно на корабле могут храниться золотые пластины, а значит, придётся искать везде.

Несмотря на наличие энергии, корабль был пуст. Его состояние не было похожим ни на консервацию, ни на штатную работу. Снова возникло ощущение дремоты: корабль то ли прилёг отдохнуть, то ли принял снотворное. В его коридорах и каютах не было ни людей, ни следов их деятельности. Конечно, если не признавать таковым сам корабль.

Роберто спускался всё ниже и ниже к грузовому трюму и двигателю. Осматривая ведущий к ним коридор, он увидел на полу полускрытое инеем бурое пятно. Он вообще вряд ли бы его заметил, если бы не провёл по этому месту лучом фонаря. Кровь натекла возле закрытой технической ниши. Он поддел створку двери, и она с трудом сдвинулась. Внутри на полу сидела женщина без скафандра в одном комбинезоне.

Покрывавший её лицо иней не оставлял сомнений, что она мертва. Дисфарси внимательно осмотрел её, стараясь не прикасаться. На правом боку он заметил рану — иней не смог скрыть разрыв ткани. На левой стороне груди находились две нашивки: «Джейн О’Нейл» и «Сиберд». Видимо, именно Джейн сообщала Энрико о посторонних на Желладе. Зачем же тогда она вернулась?

Он прикрыл створку и направился в сторону последней не обследованной им части корабля — грузового отсека. Как это часто бывает, нужная вещь оказывается в том месте, которое проверяешь последним. По дуге коридора Роберто Дисфарси вышел к широкой двери грузового трюма. На ней, в отличие от стен корабля, не было узоров инея, а по нижнему краю шёл неровный сварной шов. Плазменная горелка, которой, судя по всему, и пытались заварить дверь, лежала рядом. Роберто проверил её заряд — батарея была пуста.

— Капитан вызывает «Харон», — произнёс в микрофон Роберто. — Проверь содержимое трюма.

— Трюм для сканирования недоступен, — ответил через несколько секунд «Харон».

— Вот тебе раз, — удивился Роберто.

Бортовой компьютер «Харона» тактично промолчал.

Некоторое время Роберто стоял перед дверью в нерешительности. Обычно грузовые трюмы никто не экранирует. Астроархеологи, конечно, люди не совсем обычные, но в их действиях логика есть всегда. Прятать что-то от внешнего наблюдателя просто так они бы не стали. Это если предположить, что прятали именно астроархеологи.

Дисфарси проверил работоспособность горелки, на мгновение сверкнув струёй плазмы, и потянул за рычаг. Усилители работали исправно, и дверь штатно сдвинулась в сторону.

Трюм был освещён и обогрет. Облако тёплого воздуха хлынуло из открывшейся двери и растеклось по потолку коридора, с которого тут же упало несколько капель воды. Грузовой трюм активно функционировал, перемигиваясь огоньками работающей аппаратуры и подвывая лопастями вентиляторов. В сравнении с провинциальным запустением уже осмотренных коридоров, здесь царила активность мегаполиса. Вот только никого живого заметно не было: это была обитель механизмов.

Дисфарси вошёл внутрь и закрыл за собой дверь. Холодный воздух верхних ярусов втёк сюда туманным облаком, и на полу уже появились первые серебристые узоры. Не снимая скафандра, Роберто обошёл грузовой трюм по кругу. Никакой пригодной для перемещения по планете техники в нём не было, хотя на полу были видны крепления планетарных вездеходов.

Из расположенного ещё ниже реакторного отсека в трюм были проведены пучки проводов, расходившиеся отдельными нитями. Какие-то уходили через потолок, видимо питая оборудование связи в рубке. Несколько нитей тянулись к грузовому люку и через пробитое в броне корабля отверстие выходили наружу.

Около этого отверстия Роберто остановился в недоумении. Дырка была сделана во внешней обшивке, способной выдержать удар небольшого метеорита. Кому и для каких целей понадобилось сверлить корабль? Он обошёл трюм ещё раз в поисках табличек или чего-то, на них указывающего. Пусто. Выйти на связь с «Хароном» тоже не удалось. Экранирован трюм был на совесть.

Капитан подошёл к двери, ведущей из грузового люка наружу. На полу виднелись полустёртые следы обуви в таком количестве, что непонятно было направление движения тех, кто их оставил. Много здесь ходили. Вот только неясно кто: экипажи замерших на Желладе кораблей или неизвестные посторонние. Роберто запалил горелку и проверил висевшую на поясе геологическую кирку.

Потянув за рычаг, Дисфарси заставил дверь приоткрыться. Что-то мешало ей распахнуться во всю ширину, и для выхода оставался доступным проход чуть шире метра. Фонарь высветил ведущий от входа вглубь ледяного панциря широкий туннель. Освещения здесь не было, а по дну туннеля тянулся пучок проводов. Роберто направил луч фонаря вперёд, и свет, многократно отразившись от ледяных стен, загнал тьму вглубь ледяной толщи. Дисфарси осторожно вошёл в туннель.

Игра света создавала ощущение присутствия кого-то внутри ледяного панциря, ставшего стенами туннеля. Лучи отражались от ледяных граней в случайные стороны: часть улетала в направлении движения, часть — возвращалась за спину. Возникавший калейдоскоп порождал стайки полутеней, которые словно подсматривали за капитаном.

Туннель уходил вниз широкой дугой. Каким бы ни был его конечный пункт, он располагался где-то внизу. Роберто прошёл не менее двадцати минут, а затем путь ему преградила чёрная плита. Энергокабели уходили в плохо различимое отверстие ниже уровня пола. Дисфарси попытался вызвать «Харон», но ответа не последовало.

Он осмотрел плиту. Сквозь покрывающий её тонкий слой инея проступал контур двери. Рядом с ней монотонно мигала зелёным кнопка. Роберто осмотрелся, освещая фонарём стены, пол и потолок. Вокруг был только лёд. Никакого намёка на происхождение плиты, её предназначение или ожидающее его по ту сторону. Даже эта кнопка: если нажать её, то откроется дверь или с ним кто-то заговорит?

Немного успокаивало, что рядом не было ни трупов, ни крови, ни других следов насилия. Те, кто был тут раньше, проходили через эту преграду без каких-либо проблем. Значит, сможет пройти и он.

Роберто проверил работу горелки и нажал на кнопку. Она перестала мигать и загорелась ровным зелёным светом. Ледяная корочка на плите треснула, и часть перекрывающей путь плоскости ушла внутрь, а потом отъехала вбок. Открывшееся помещение очень сильно напоминало шлюз. В отличие от тёмного коридора здесь на освещении не экономили. Свет был ярким настолько, что разглядеть его источник не получалось.

Шлем скафандра с запозданием включил поляризацию, но Роберто ещё некоторое время видел световые круги. Дав глазам восстановиться, он осмотрел открывшееся перед ним пространство. За дверью оказалось квадратное помещение размером с небольшую комнату. Лившийся с потолка свет позволял увидеть, что оно пусто. В противоположной стене виднелась хорошо различимая дверь, рядом с которой мигал зелёный огонёк.

Полноценный рабочий шлюз. Видимо, из-за него инструкцией запрещалось трогать энергосистему корабля.

Дисфарси шагнул в шлюз и нажал расположенную внутри кнопку закрытия двери. Дверь встала на место, и в помещение хлынули белёсые струи газа. Шлем сразу же покрылся непрозрачной корочкой, лишив Роберто обзора. Он попытался счистить наросший иней со шлема, но полностью убрать его не получилось: на прозрачном прежде материале остались разводы.

По спине капитана Дисфарси побежала струйка пота от возникшего ощущения беспомощности. На внутреннем экране скафандра отобразилось, что воздух насыщается кислородом, а количество метана снижается. Шлюз работал исправно. Однако возможность видеть не восстановилась: разводы с забрала исчезать категорически отказывались. Тогда Роберто рискнул и открыл шлем.

В нос ударил резкий медицинский запах. Скафандр и окружающее пространство покрывало что-то белое, стремительно испаряющееся. Вторая дверь начала открываться сама, не дожидаясь действий со стороны Дисфарси. За ней располагался короткий коридор, выходивший в большое помещение, полностью не видное из шлюза.

Роберто осторожно пошёл вперед. Внезапная усталость требовала от него пройти внутрь и найти место, где можно присесть, а ещё лучше — прилечь. Это показалось странным, ведь ещё минуту назад никакой усталости он не чувствовал. Однако тревожная мысль быстро пропала, уступив место апатии.

Помещение оказалось большим залом в форме вытянутого эллипса, в одном из фокусов которого стояла колонна из прозрачного материала. Над колонной медленно вращалась та самая золотая табличка, на поиски которой он отправлялся. Он двинулся в её сторону, одновременно оглядывая зал.

Идти становилось всё тяжелее. Зрение перестало быть чётким, и ему всё никак не удавалось рассмотреть колонну, к которой он приближался. Уже дойдя до неё, он протянул руку к табличке, но схватил лишь воздух. Голограмма. Он медленно, опираясь на колонну, стал опускаться вниз. Ноги перестали держать, а голова словно наполнилась туманом. За секунду до потери сознания он заметил смотрящие на него сквозь стекло колонны восемь глаз со звёздчатыми зрачками.

* * *

Пробуждение было внезапным. Мгновение назад он находился в пустоте без времени, а теперь — сидит в мягком кресле в белом пижамоподобном костюме. Как давно он тут? И кто он такой?

— Здравствуйте, мистер Дисфарси, — поприветствовала его женщина, выглядевшая точной копией его Варии. Только что он никого не видел, и вот теперь перед ним стоит мечта его юности во плоти.

— Где я? И как ты… вы… Вария? — Роберто чувствовал некоторую заторможенность.

— Скоро вы всё узнаете. Насчёт Варии, — девушка улыбнулась, — конечно же, я не могу быть ей. Никто не может, так ведь?

— Так, — согласился Роберто.

— Этот образ показался нам наиболее удачным для первой встречи. — Девушка села в копию занятого капитаном кресла, появившуюся из пустоты. — Одобряете?

— Даже не знаю, — растерянно ответил Роберто. — А это место? Тоже образ, выбранный для первой встречи?

Вария засмеялась, и обстановка вокруг начала меняться. Сначала они оказались в кают-компании «Харона», затем — на ледяной поверхности Желлада. Образы менялись так часто, что перестали определяться. Наконец визуальное безумие остановилось, и Роберто оказался всё в том же кресле, висящем в космическом пространстве. В кресле напротив сидела улыбающаяся Вария.

— Визуальное отображение мира определяет не мир, а инструмент, через который вы на него смотрите. Хотя ваша раса считает иначе.

— Наша раса? А какая раса у вас?

— О! Повторю — скоро вы всё узнаете. Ведь ваше путешествие к тайнам Желлада завершено. — Произнеся эти слова, Вария изменилась, став копией сухопарого старика, пославшего его сюда.

— Вот чёрт!

Его собеседник снова принял образ Варии и мелодично засмеялся:

— Хотите сказать, что полетели бы в неизвестную даль, чтобы встретиться с представителем иного разума?

— Это вряд ли. С сумасшедшими не работаю, — согласился Дисфарси.

— Поэтому и маскировка. Кстати, тот человек искренне верил, что отправил вас за древним золотом. Заказчик ему неизвестен. Простите его?

— Ещё чего.

— И всё же. Мы встретились, — девушка искоса посмотрела на капитана, — и расстанемся, только если это будет безопасным для нас. Ваша раса нам представляется излишне агрессивной.

— За похищение с вас спросят! — возмутился Роберто.

— Вот! — грустно ответила Вария. — И вас необходимо принуждать к разговору.

Дисфарси вздохнул и закрыл глаза. Мысль, что он попался в смертельную ловушку, грызла его мозг, перебивая страх перед совершенно непонятным существом, сидевшим напротив. Был ли это представитель другого разума или очередной мошенник? Хотя зачем мошенникам столько с ним возиться? Красть у него практически нечего.

— Хорошо, я согласен на… разговор, — ответил капитан Дисфарси после нескольких минут раздумий, — но у меня есть несколько условий.

— Хорошее начало.

— Как вы выглядите? Покажите мне ваш истинный образ. Мой-то вы видите.

— Боюсь, что это невозможно, — с грустью проговорила Вария. — Ваши органы чувств не способны его воспринять.

— С чего это?

— Ваш облик описывается тремя пространственными координатами, а наш — состоянием электромагнитного поля.

— А эти осьминоги?

— Интересные экземпляры, согласны? Это аборигены Желлада. Назвать их вполне разумными сложно, но у них есть шанс.

Дисфарси замолчал. Он незряче смотрел перед собой, пытаясь уложить услышанное в сознании. Всё оказалось слишком невероятным. Слишком невероятно для человечества, убеждённого в своём одиночестве во вселенной. Вот только он уже знал, что решение принято.

— Я согласен… на разговор с вами, — произнёс Роберто, — но не во вред своей расе.

— Разумно, — с улыбкой ответила Вария.

— Что же вы хотели обсудить? — после недолгой паузы спросил Роберто. — Количество колонизированных людьми планет? Их координаты?

— Нет. Вам надо будет закончить работу, начатую экипажем первого спустившегося корабля.

— «Вечности»? — уточнил Дисфарси и, дождавшись утвердительного кивка, тут же спросил: — Какую работу?

— Создать космический корабль. Для нас. Как вы понимаете, он будет специфичен, ведь должен сохранить внутри себя сложную электромагнитную структуру.

— Понимаю… наверное…

* * *

Роберто несколько недель возился с оборудованием астроархеологов, пытаясь разобраться в их задумке. Решение, которое позволяло упаковать магнитное поле с постоянно меняющейся структурой и энергонасыщенностью в металлическую капсулу, было где-то близко. Профиль оказался не совсем его, а потому работа шла тяжело.

День за днём он штудировал книги из библиотеки «Вечности», обсуждая прочитанное с «Варией», и предложенное ему дело казалось всё менее выполнимым. Всё-таки Роберто Дисфарси был сначала космолётчиком и лишь потом — инженером и физиком. Совсем не этим он планировал заниматься, когда соглашался лететь на Желлад.

Вендавалиан можно было сравнить с шаровой молнией, живущей в магнитном поле родной планеты. За его пределами они быстро теряли энергию и умирали. Капсула, способная сохранить этим существам жизнь, должна поддерживать магнитное поле, по характеристикам схожим с полем родной планеты. Воссоздать его оказалось непросто. Хорошо, что нехватку оборудования компенсировали добровольные испытатели: вендавалиане охотно участвовали в проверках созданных Дисфарси прототипов.

Ему понадобился год. Даже чуть больше, но несколько дней не в счёт. Он разместил на «Хароне» изготовленную им капсулу, которую занял вендавалианин. Наверное. Увидеть скопление силовых магнитных линий человек действительно не в состоянии. Они взлетели, и Роберто Дисфарси направил корабль прочь от гигантского шара Вендавала.

— Послушай... Вария, — обратился Роберто, когда «Харон» вышел за пределы магнитного поля планеты, — зачем вам лететь в космос?

Динамики капсулы, в которой пульсировали силовые линии магнитного поля, некоторое время молчали.

— Думаю, за тем же, зачем и людям. Нам любопытно. — Преобразованные техникой импульсы были лишены эмоций, но Роберто был уверен, что расслышал радость ожидания встречи с неизведанным.

Человечество ещё не знало, что утратило монополию на разум.

Внеклассное чтение. Дмитрий Гартвиг

They'll laugh as they watch us fall

The lucky don't care at all

No chance for fate

It's unnatural selection…

Muse

— …Таким образом, — продолжал распинаться учитель, — мы можем заметить, что идеи технократии, а также морального и этического превосходства рационализма зародились задолго до основания Конклава и уж тем паче задолго до появления Концепции. Виктор, потрудись объяснить, каким образом то, о чём я сейчас говорил, отражено в повести Михаила Афанасьевича Булгакова?

Этот вопрос обращался ко мне. И даже несмотря на то, что сегодняшнюю лекцию я слушал достаточно внимательно, обращение учителя застало меня врасплох.

— Не могу ответить на ваш вопрос, Владислав Сергеевич, — чётко и без запинки произнёс я, поднимаясь.

— Вот как? — удивлённо хмыкнул наш преподаватель по гуманитарному развитию. — Что же, тогда объясни причину. Почему ты не можешь ответить на простой вопрос, заданный по существу прочитанного материала?

— Владислав Сергеевич, я не выполнил задание, так как в приоритете моего домашнего образования была подготовка к олимпиаде по математическому развитию, — всё так же без тени смущения или стыда продолжил я.

Я прекрасно запомнил тот день, весенний и тёплый, один из самых важных дней в моей жизни. Я стоял, вытянувшись по струнке, чуть в стороне от небольшой квадратной парты, чьё пространство принадлежало только мне одному и которое не приходилось, как в стародавние времена, делить с лоботрясом-соседом. Майское солнце, пробиваясь сквозь завесу купола и неплотные бежевые жалюзи кабинета, било мне в левый глаз тёплыми, чуть синеватыми лучами. Где-то в груди поднималось нечто клокочущее, непоседливое и азартное, страстно нашёптывало мне в нагретое ухо, что место моё — не здесь. Что оно там, за окнами, за невысокой оградой школы, в чистом и опрятном городском парке, среди зеленеющей травы, под голубеющими всполохами энергетического щита, прямиком в беспорядке раскиданных вокруг бутербродов и беззаботных мыслей, которые так приятно дополняют друг друга.

Возможно, будь на моём месте ученик из какого-нибудь двадцатого века, ровесник того самого Булгакова, меня бы тут уже не было. Колени аккуратно выглаженной чёрной ученической формы давным-давно были бы вымазаны зелёным травяным соком, а под глазом сиял бы фингал, полученный в какой-нибудь бессмысленной и тут же напрочь забытой драке.

Но на моём месте был я сам, а не кто-то другой. И потому я стоял в жарком кабинете навытяжку, по существу отвечая на вопрос учителя.

А ещё потому, что беспричинное насилие — первый признак деградации разума. Как, впрочем, и безделье. Это общеизвестный научный факт.

— Что же, — вновь хмыкнул Владислав Сергеевич, звонко пискнув небольшим пультом, включающим кондиционер. — Похвально, когда ученик даже в таком юном возрасте обладает способностью расставлять приоритеты. Особенно радует, когда высшим из них для него становится математика. Скажи, пожалуйста, Виктор, ты уже задумывался о будущей профессии?

— Мне бы хотелось попробовать свои силы в фундаментальной физике, — без тени сомнений ответил я.

Учитель хмыкнул снова, чуть пригладив густые усы.

— Вот как? А поточнее? Фундаментальная физика достаточно обширное направление…

— Атомная физика и теория холодного синтеза.

— Прекрасно. — На лице немолодого уже преподавателя расцвела улыбка. Он медленно встал и размеренными, широкими шагами прошёлся мимо белого прямоугольника настенного экрана. На желтоватые кадры из древнего фильма тут же упала объёмная тень. — Ядерная отрасль — невероятно важный фактор развития всего Конклава. Особенно здесь, в Поволжье, где мы, в силу природных причин, не можем полностью полагаться на другие возобновляемые и невозобновляемые источники энергии. Сможешь ответить, почему?

— Конечно, учитель, — уверенно кивнул я. — Возобновляемые источники энергии в Поволжье недопустимо использовать потому, что Волга после Последней войны до сих пор заражена поражающими элементами боевых отравляющих веществ. Очистительные мероприятия, проводимые для городских канализационных сооружений, невозможно реализовать в том объёме, который требуется для нескольких ГЭС, а значит, механизмы станций будут медленно выходить из строя. Электростанции других типов, кроме атомных, затруднительно использовать из-за большой удалённости от других городов-куполов, а также горнодобывающих районов. Следовательно, АЭС, а тем более АЭС с реакторами холодного синтеза, — единственный возможный вариант для Нижнего Новгорода.

Всё время моего монолога Владислав Сергеевич простоял прямо напротив меня, то и дело перекатываясь с носка на пятку и чуть вытянув голову в мою сторону. Это была его любимая поза, которая означала, что ответ ему нравится и учеником он доволен.

— Отличный ответ, Виктор, отличный, — произнёс он, едва я закончил. — По крайней мере, теперь я точно вижу, что тобой действительно руководила грамотная расстановка приоритетов, а никак не банальная лень.

— Лень является основой регресса, — нисколько не сомневаясь в своих словах, ответил я. — Именно лень, нежелание ответственных за судьбы нашего вида рассуждать, выстраивать логические цепочки и рационально мыслить и привели человечество к Последней войне. Только из-за этих низменных качеств остатки цивилизации вынуждены жить под защитными куполами.

— Хорошо, хорошо. — На лице учителя вновь заплясала улыбка. — Я понял, Виктор, что мой предмет вы всё-таки учите…

Где-то над правым ухом раздалась мелодичная электрическая трель. Сигнал, въевшийся в подкорку мозга настолько, что, перейди образовательная система Конклава на какое-либо другое обозначение окончания занятий, всё наверняка бы посыпалось прахом.

— Все свободны, — тут же завершил урок Владислав Сергеевич.

Лишь после его команды ученики начали размеренно и неторопливо складывать учебные планшеты и стилусы в ранцы. Сборы происходили почти в полной тишине, без каких-либо перешёптываний или разговоров: учитель всё ещё находился в классе, а значит, любая несдержанность была под запретом.

Конечно, спустя пару минут инстинкты и здоровая подростковая жажда физической активности возьмут своё, но… Но это будет уже спустя несколько минут. Спустя несколько тяжёлых минут, во время которых ученикам девятого класса, шестнадцатилетним, уже почти оформившимся юношам и девушкам, необходимо учиться властвовать над собой. Держать инстинкты в кулаке.

— Виктор, кроме тебя, — негромко, так, чтобы услышал я один, окончил фразу мой учитель. — Я хочу, чтобы ты ненадолго задержался. Нам, как мне кажется, есть, что обсудить…

***

— Виктор, разреши поинтересоваться… — негромко произнёс Владислав Сергеевич, как только мы остались вдвоём.

Он старался делать одновременно два дела: что-то набирать на компьютере, очевидно составляя отчёт о двух прошедших академических часах, и вести диалог со мной. Как и у любого нормального человека, что не тренировал навык многозадачности специально, получалось у него это не очень хорошо.

В конце концов решив, что бумажная (а точнее, электронная) волокита подождёт, он с явным наслаждением откинулся на спинку компьютерного кресла и полностью переключил внимание на меня.

— Разреши поинтересоваться — если это, конечно, не секрет — твоими результатами за прошлую олимпиаду по математике.

— Девяносто шесть целых и восемь десятых балла, Владислав Сергеевич, — тут же ответил я, пусть и не без доли самодовольства.

— Лучший результат в классе?

— В школе, — поправил я его.

Я не понимал, зачем он спросил про класс. Мои результаты были общеизвестны, о них в прошлом году говорила вся школа. Мою фотографию даже выставляли на электронной доске почёта, и было, кстати говоря, за что. Хоть общегородской тур в том году не проводился, в неофициальной таблице результатов я занял второе место, уступив только какому-то одиннадцатикласснику из математического лицея.

Учитель кашлянул, вновь пригладив свои усы.

— Это прекрасный показатель, Виктор, ты знаешь? Да что там прекрасный — это высший пилотаж. С такими способностями в прошлом — да что там в прошлом, и в нашем настоящем, — тебе дорога в большую науку. В самую большую, Виктор, в высшие её сферы…

Тут он резко грохнул по шершавому пластиковому столу раскрытой ладонью, словно прихлопывая невидимую муху. От громкого и неожиданного звука я едва испуганно не дёрнулся, но успел взять себя в руки и ничем не выдать своего волнения.

Владислав Сергеевич же внимательным, неотрывным взглядом смотрел на меня, словно оценивая. От этого взгляда мне пусть и было слегка не по себе, однако же разумом, которым и должен руководствоваться в подобных ситуациях цивилизованный человек, я понимал, что подобным отношением можно только гордиться.

Меня испытывают, изучают. А значит — считают достойным.

— …Но это лишь один из вариантов. Один из нескольких, — после недолгого молчания продолжил учитель. — Скажи, пожалуйста, я давно наблюдал за твоими успехами в области гуманитарного просвещения, особенно тех аспектов, что касаются положений Концепции, географии и логики мышления, однако ты никогда не интересовался художественной литературой. Почему?

Я улыбнулся. На этот вопрос ответ у меня был.

— Потому что художественная литература никак не способствует научному познанию мира, Владислав Сергеевич. Строго говоря, если смотреть с позиции Концепции, именно интуитивная манера познания, манера чувств и эмоций, которую культивировало подавляющее число писателей прошлого, и поставила человечество на грань вымирания. Национализм, реваншизм, философские идеи и популистские идеологии — вот что привело к Последней войне. Вот из-за чего наши реки и поля теперь отравлены джиэр-вирусом, а по безлюдным пустыням снуют кочевые толпы деградировавших техноварваров. Иррациональность — путь к гибели, в Концепции это явственно отражено, и очень странно для учителя гуманитарного познания задавать подобные вопросы.

На мои слова, резкие и даже в какой-то степени оскорбительные, Владислав Сергеевич, однако, не обиделся. Напротив, по окончанию моей речи он звонко рассмеялся и приподнял кверху руки, шутливо показывая, что сражён наповал. Его густые усы забавно тряслись в приступе смеха, а ярко-голубые глаза превратились в две узкие щёлочки.

— Хорошо, хорошо, — успокаиваясь, произнёс он. — Я понял тебя, хотя, прямо скажем, это и было несколько эмоционально. Не находишь, что ты обличил бездну, которой и сам подвластен? Впрочем, не переживай по этому поводу, в твоём возрасте это нормально. По правде говоря, на такой ответ я и рассчитывал.

Учитель поднялся и, не обращая на меня внимания, резко обогнул стол, широкими шагами направившись к окну. Он ещё несколько минут стоял неподвижно, не произнося ни слова, сложив руки за спиной и наблюдая в узкую щёлку между планками жалюзи за тонкой вереницей задержавшихся учеников, что размазанной колонной направлялись к общежитию.

— И именно поэтому я хочу, чтобы ты рассмотрел для себя военную службу, — наконец произнёс Владислав Сергеевич.

Я опешил.

— Простите?

Мой учитель тяжело вздохнул.

— Что же, реакция непонимания вполне естественна в твоём случае, — продолжил Владислав Сергеевич, оборачиваясь ко мне. — В конце концов, стереотипы всегда сильны, особенно среди молодого поколения.

— Нет, я всё понимаю, — произнёс я, неторопливо подходя к своему ученическому столу и медленно на него опускаясь против всех правил этикета. — Я и сам об этом думал…

Ложь, конечно. Я никогда об этом не задумывался, по крайней мере, серьёзно. Да и какой образованный человек вообще может всерьёз думать о военной службе? В конце концов, разум дан людям не для того, чтобы бегать с автоматом наперевес и лязгать танковыми гусеницами.

— Просто я не понимаю, — собравшись наконец с мыслями, спросил я, — какая может быть связь между художественной литературой и армией? Вы ведь не просто так об этом упомянули, правда? Возможно, я просто недостаточно знаю о современных вооружённых силах Конклава, но мне казалось…

— Совершенно верно, — кивнул Владислав Сергеевич, перебивая меня. — Связь тут имеется и имелась всегда. Подумай хорошенько, война — это, прежде всего, явление эмоциональное и иррациональное. А ведь именно на иррациональность ты возлагаешь основную вину за то прискорбное состояние человечества, в котором оно находится сейчас?

— Не я, — аккуратно поправил я учителя, — Концепция.

Он оставил это замечание без ответа.

— Но ты должен понимать, Виктор, что времена изменились, — продолжил учитель. — Солдат теперь — это не накачаное адреналином существо, которое демагоги и популисты распалили настолько, что он готов рвать на части себе подобных. Не иррациональность лучший друг деградации, Виктор, но чувства, ею вызываемые. Ярость. Ненависть. Любовь к семье и родственникам, которая напрочь перекрывает всякий инстинкт самосохранения. Нынешний солдат не таков. Им движут не эмоции, не чувства, но точный и холодный расчёт. Результаты которого очень просты: цивилизация и порядок всегда лучше анархии. Рацио, разум всегда лучше хаоса. Именно поэтому он чётко, математически, без каких-либо эмоций, без гнева и ненависти выбирает цели для оборонительных орудий, отражая очередной набег техноварваров. Солдат, Виктор, сегодня не инструмент разрушения, но такой же инструмент созидания, как и физик или биолог. Как агроном. Он призван защищать достижения нашей цивилизации, призван сохранить то наследие, что досталось нам от погибшего мира. Сохранить и расширить. Понимаешь меня?

— Да, да, кажется, да, — невнятно промямлил я.

На самом деле о таком взгляде на суть вещей я не задумывался. Я на самом деле очень мало знал о том, как организована оборона городов-куполов Конклава. Мне это было не слишком интересно, и хоть я и слышал о регулярных набегах техноварваров, никогда не придавал значения тому, как подобные рейды купируются. Всегда полагал, что, как встарь, пушками, танками и крылатыми ракетами.

Кто же был носителем всех этих смертоносных орудий, меня не слишком занимало. Своим юношеским жестоким умом я почти бессознательно ставил на эту позицию тех, в ком общество не сильно нуждалось, разного рода отребье и отбросов.

Тех, например, кто не прошёл Испытание.

После слов Владислава Сергеевича моя уверенность в понимании устройства окружающего мира несколько пошатнулась. И это нужно было осмыслить. В спокойной обстановке.

Правда, учитель не дал мне такой возможности.

— Я знаю, что несколько смутил тебя, поверь мне, ты не первый. Власти Конклава сознательно не дают широким массам понимание того, как именно их жилища защищаются от дикарей. Просто иначе желающих вступить в Корпус Обороны было бы слишком много, а мы, в свою очередь, снова затянули бы порочную петлю. Понимаешь? Гнев, насилие… именно поэтому предложение такое делается очень и очень немногим. Только тем, кто уже в юном возрасте ставит разум превыше эмоций. Только тем, кто пусть и эмоционально — это присуще возрасту, — но всё же отвергает животные инстинкты. Именно поэтому я прошу тебя, Виктор, не только подумать о моём предложении, но и прочитать одну книгу. Да-да, ту самую, «Собачье сердце», о которой мы говорили сегодня на уроке. Она небольшая и, я уверен, много времени у тебя не займёт.

— Зачем? — удивлённо спросил я, искренне недоумевая о причинах такой просьбы.

— Затем, что мысли, заложенные в этом произведении, суть подлинное торжество разума, — терпеливо пояснил Владислав Сергеевич. — Это настоящий манифест, настоящее Бусидо для солдата нового, разумного человечества. Ода логике и здравому мышлению, поэма превосходства высшего над низшим. И, конечно же, сатира над глупостью и невежеством. Прочитай её, Виктор. Обязательно прочитай. Я почему-то полностью уверен в том, что она поможет тебе сделать правильный выбор. Загрузи её на свой планшет, доступ к сети нашей библиотеки у тебя есть?

Я коротко кивнул.

— Вот и славно. А теперь иди. Не смею больше задерживать.

Ещё раз кивнув, то ли чисто механически, то ли прощаясь в ответ, я на негнущихся ногах покинул кабинет. Мысли роились в голове, накладывались одна на другую и завязывались тугим узлом так, что у меня никак не получалось выстроить из них правильную и чёткую структуру. Впервые в жизни я оказался в той ситуации, когда я не мог явственно сформулировать причину, следствие и определённый вывод из этих двух переменных.

Но одно, я помню, в тот момент знал точно. Книгу эту самую, умершего уже давно, за два века до моего рождения, писателя, я прочитаю обязательно.

Сразу же, как только доберусь до своей комнаты.

***

Я сдержал обещание.

Спустя полтора часа, что были потрачены на неторопливую прогулку вокруг ученического общежития и долгие размышления, я наконец-то вернулся в свою комнату. Небольшое помещение, которое я был вынужден делить с соседом, учеником параллельного класса, дохнуло на меня тёплым, чуть затхлым воздухом. Приветливо качнулись плотно задёрнутые шторы — мой товарищ терпеть не мог работать при дневном свете, предпочитая голубоватому оттенку белую яркость электрической настольной лампы.

В голове почему-то мелькнула мысль, что этого мне будет не хватать, когда через каких-то два года я сменю нынешнюю жилплощадь на отдельную комнату. Пусть тоже в общежитии, но уже во взрослом, где никто не будет задёргивать шторы.

Он как раз возился со своими записями, пытаясь, наверное, одолеть ещё один параграф анатомического атласа, когда я вошёл. Нас сложно было назвать друзьями или приятелями, хотя и неудобств мы друг другу не причиняли. Просто старались не общаться, общих тем у нас не было. Неукоснительно соблюдали правила человеческого общежития, молчаливый регламент двух людей, против своей воли запертых на ограниченном пространстве.

Поприветствовав соседа коротким кивком, который он оставил без ответа, я аккуратно поставил рюкзак у изголовья кровати и тут же рухнул лицом в подушку. Синтетическая ткань послушно приняла очертания моей физиономии, оставляя мне небольшую щёлочку для дыхания. Мысли роились в голове, жужжали, требовательно дёргали меня то в одну, то в другую сторону, и даже долгая прогулка — проверенное уже не раз средство — не помогла привести их в порядок. Предложение Владислава Сергеевича не давало мне покоя, а в груди, я чувствовал это, поднималось что-то тёплое и возбуждающее, что-то отдававшее напряжением в руках и взъерошивающее аккуратно остриженные волосы на затылке.

Военная служба, подумать только! Высшая степень научного развития, высшая степень рациональности и разумности. Не бездумная животная ярость, не низменные эмоции, но холодный и точный расчёт.

Я был в смятении.

Ещё с час повозившись на кровати, переворачиваясь то на один бок, то на другой, а также приготовив себе нехитрый ужин в виде куска вырезки из батона соевого мяса и небольшой порции гречневой каши, я понял, что математическим анализом мне сегодня не заняться. Слишком беспорядочно я соображал, слишком многое нужно было осмыслить.

Недолго думая, я достал из рюкзака ученический планшет и двумя почти механическими нажатиями на сенсорный экран подключился к школьной сети.

Сосед не обратил никакого внимания на то, что я не приступил к домашним занятиям. Ему было абсолютно всё равно, что я весь вечер провалялся в кровати, не раздеваясь и не снимая ученической формы. Мне, если говорить начистоту, тоже.

В тот вечер я резко сменил давно и прочно расставленные приоритеты. Словно пловец, стоящий на краю бассейна, я решительно и с небывалой готовностью нырнул в новую, ещё неизведанную мне область. Буквально с первой строчки, с первого прочитанного предложения я погрузился в дикую, древнюю историю, кончиками пальцев прикасаясь к давним и неведомым конфликтам ушедшей эпохи.

И это было откровение. Какая разница, кому вообще могло быть дело в наше время до политической и исторической подоплёки повести, о которой подробно распинался невидимый редактор в своих комментариях? Как вообще можно рассуждать о давным-давно забытых «большевиках», чёткое представление о которых я так и не смог вынести из текста, когда шахматные фигуры расставлены, когда партия ясна и понятна?

Как можно говорить о художественных достоинствах, когда на одной чаше весов — Шариков, деструктивный и отвратительный, воплощение всей той мерзости, который был болен старый мир, а на другой — профессор Преображенский, последний рыцарь знания, изо всех сил пытающийся перевоспитать, пытающийся поднять своего протеже на собственный уровень, к своим вершинам?! И в конце концов проигрывающий в этой борьбе, выбирая сохранить тот порядок вещей, которого он достиг, к которому привык, которого добился собственным трудом.

Это действительно было Бусидо. Новый кодекс воина, устав солдата двадцать третьего века. Эта книга, увлёкшая меня полностью, заставившая неподвижно просидеть в одной позе до двух часов ночи, была предтечей. Была буревестником всего того, что составляет теперь наш мир, того, о чём говорила Концепция, когда поясняла, почему Конклав не ведёт экспансию в пустоши, не расширяет площадь городов-куполов и не оттесняет варваров от наших границ.

Это бессмысленно. Воинственное невежество невозможно переучить, невозможно воспитать. Только защищаться от него всеми доступными методами.

Едва встав на следующее утро по будильнику, я, сонный и невыспавшийся, направился на занятия. Над головой мерцал голубоватый купол, своей матовой, непроницаемой для человеческого глаза завесой ограждающий меня и всех остальных жителей Нижнего Новгорода от внешнего безобразного мира, полного слюнявых и невежественных Шариковых, что когда-то, много поколений назад, были такими же людьми, как и мы.

В тот момент, когда в моей голове от недосыпа вспыхивали и угасали разноцветные всполохи, зеркальное отражение вспышек благословенного защитного купола, я уже знал, какой ответ дам Владиславу Сергеевичу.

Ядерные реакторы и холодный синтез за одну ночь остались позади, где-то в далёкой и мальчишеской жизни. В то утро я окончательно выбрал свой путь.

Оставалось только по нему пройти.

***

— Оператор номер три, приготовиться, — раздался резкий металлический голос, лишь отдалённо напоминавший женский.

Наверное, по задумке конструкторов и инженеров подобный звук речи должен был настроить меня на умиротворённый и благостный лад. Получалось, правда, зачастую наоборот. Голос скрежетал, гудел и рявкал электронами так, что на ум приходил не ласковый оклик матери, которую я никогда не знал, но скорее злобный говор мачехи, отчитывающей меня за очередную мелкую провинность.

В любом случае, даже если представить на секунду, что задумка неведомых мне проектировщиков удалась, а механик оборонительной станции всё-таки соизволил починить раздражавший динамик, успокоить меня в данный момент могло мало что. Испытание, ежегодная, рутинная процедура, которую я уже четыре раза проходил успешно, вновь надвигалась. Медленно и неотвратимо. И по предварительному тестированию я недобрал целых десять баллов.

Колоссальный разрыв. Особенно между жизнью и смертью.

Конклаву не нужны дураки. Не нужны лентяи и идиоты, те, кто за целый год, за триста шестьдесят пять дней не смог научиться чему-то новому, освоить новую дисциплину и достигнуть в ней определённых успехов. Отсеять таких людей как раз и было призвано Испытание. Что происходит с теми бедолагами, которые не смогли пройти тестирование, не смогли доказать беспощадной и бесстрастной системе оценивания, что достойны ещё на год продлить своё существование под безопасным голубоватым куполом, я не знал. Никто не знал. И, понятное дело, проверять не хотели.

Но исходя из того, что таких людей больше никто и никогда не видел, можно было рискнуть предположить, что ничего хорошего.

Такая система изначально была порочна. Понять я это смог только тогда, когда получил диплом об окончании школы. И, как и обещал Владиславу Сергеевичу, а также с его молчаливого патронажа, поступил на военную службу. Мальчишеские иллюзии о бесконечном самосовершенствовании рассеялись, превратились в прах и песком заскрипели под тяжёлыми сержантскими сапогами.

Проблема состояла в том, что тебя банально не хватало. Какую бы ты профессию ни выбрал, какой бы путь ни избрал, твоё развитие на этой стезе будет поступательным. Эволюционным. И очень медленным. Куда более медленным, чем того требуют с каждым годом всё сильнее и сильнее возрастающие критерии для прохождения Испытания.

Я стал хорошим солдатом. Прекрасным оператором орудия смертоубийства, едва ли не на интуитивном уровне понимающим свою машину, с отличной реакцией, горячим сердцем и холодной головой. Как раз тем человеком, что видит на экране шлема управления лишь россыпь схематических точек и отметок, но никак не живых и ревущих людей (людей ли? Разве кто-то вообще видел этих техноварваров?), бегущих в безнадёжную атаку на фортификационные сооружения города. Я учился, да. Очень быстро учился. Я в кратчайшие сроки понял, как рассекать огнём атакующие цепи, изучил от корки до корки строение крупнокалиберных орудий, которыми управлял, и достиг почти стопроцентного слияния с нейроинтерфейсом станции, моими руками и ногами в деле этой странной и почти односторонней войны.

И эти знания помогали мне снова и снова успешно проходить Испытания. Аж четыре раза подряд. Ровно до сегодняшнего момента.

Система была порочна. Она превращала человека не в мастера своего дела, не в носителя бесценного знания, как утверждала Концепция, но лишь в сумасшедшее животное-грызуна, что из года в год бежит по горящему пластиковому колесу, надеясь на то, что где-то там, за горизонтом, его ждёт вкусный и сочный орешек. Награда за многолетние труды.

Наверное, так и задумывалось изначально. Ресурсы городов-куполов Конклава были весьма ограничены и просто не позволяли содержать с каждым годом всё увеличивающееся население. Наверное. А может быть, отцы-основатели Конклава, выйдя тогда, сразу после Последней войны, из-под развалин комплекса ЦЕРН, говорили совсем о другом, кто знает? Факт остаётся фактом: огонь погас, а на его место пришло невразумительное тление готовых вот-вот погаснуть угольков.

И я не знал, о ком я сейчас говорю, о себе самом или о тех немногих учёных, лучших умах человечества, что подарили новому, насквозь отравленному бактериологическим оружием миру, идею Концепции.

Все эти мысли пронеслись в моей голове как раз в те несколько мгновений, что отделяли появление первых звуков из хриплого динамика от того момента, как я надел шлем нейроинтерфейса.

Перед глазами тут же взорвалась радужная вспышка, пестрящая всей палитрой цветов одновременно. Гипнотическая программа запустилась одиночным щелчком, после которого в ушах осталась лишь молчаливая цифровая тишина, отсекая меня от всего остального мира. Теперь для меня существовала только чернеющая пустота программного кода без сторон и направлений, полная додекаэдрических структур, отчерченных тонкими бирюзовыми линиями друг от друга. Мои органы чувств слились с органами чувств оборонительной турели, с её датчиками движения и звукоуловителями, чьи показаний аналогово преобразовывались в схематичные условные изображения.

— Подключение прошло успешно, — хрипло произнёс я, отчитываясь перед системой.

— Принято, — всё тем же грубым голосом ответил невидимый динамик, что по ощущениям находился теперь везде, даже внутри моей головы, но по факту раздавался лишь по бокам шлема, как из наушников.

Впереди, а точнее, в том направлении, что в моём случае можно было назвать передом, рассыпались калейдоскопом пиксельные линии, складывающиеся в бесчисленные квадраты, круги и прямоугольники. Линии были зелёного цвета, чётко сигнализирующие о том, что хоть вблизи от купола и замечена биологическая активность, но на том расстоянии, что можно считать безопасным.

Тем не менее количество целей напрягало. Обычно такое оживление свидетельствовало только об одном: варвары в очередной раз готовятся нападать и как раз выстраиваются в атакующий строй. Устав никак не регулировал действия оператора в такой ситуации, однако мой горький опыт говорил о том, что лучше всего перестраховаться и дать очередь разрывными, с самого начала смешав боевые порядки.

Одна короткая мысль, вычлененная из бесконечного потока, из того беспорядка, что обычно творится в голове у человека, — и спаренная автоматическая пушка двенадцатого калибра тут же посылает очередь в цель, указанную оператором, отрывая ноги и сминая фугасной волной внутренности. В тело отдаёт приятным толчком, словно любящая женщина толкает тебя на постель, сигнализируя о том, что выстрел прошёл успешно, а перед глазами гаснет определённое количество зелёных нарисованных фигур. Остальные же разбегаются в беспорядке во все стороны, отчаянно цепляясь за свою пиксельную жизнь.

По крайней мере, так происходило всегда. Но не сегодня.

Я повторил мысленный приказ.

Орудие молчало.

— Система, — произнёс я уже голосом, — доложить о состоянии.

— Докладываю, — произнёс дребезжащий голос. — Показания нейроинтерфейса: норма. Показания жизненных показателей оператора: норма. Показания системы наведения: норма. Боезапас: норма. Внимание! Обнаружен механический клин орудия. Стрельба невозможна. Инициирован вызов штатного механика станции…

— Система, выход, — коротко приказал я.

Россыпь точек тут же погасла. Исчезли и додекаэдры, и бесконечная несуществующая пустота. Перед глазами остался лишь погасший экран шлема управления, а по ушам тут же ударили звуки жизни, от которых я вновь успел отвыкнуть. Мирно гудел вентилятор в углу помещения, а под потолком что-то скрипело и лязгало.

— Открыть второй выход, — произнёс я.

— Внимание! — задребезжала неживая женщина. — Выход за территорию купола может быть согласован только…

— Открыть второй выход, — я терпеливо повторил приказ.

И гермодверь по левую руку от меня с громким шипением открылась. Оставив меня один на один с молчащим ассистентом и длинной лестницей наверх, прямиком к площадке, на которой располагалась турель.

Слова оператора на боевом дежурстве — закон для этого примитивного голосового помощника. Конечно, он обязательно наябедничает, обязательно отразит мои действия в логах, но с начальством я как-нибудь разберусь. Учитывая то, что при прорыве техноварваров никакого начальства уже не будет, я решил, что меня всё-таки оправдают.

Твою мать, как же не вовремя этот проклятый механик заболел!

Я знал, как исправить этот несчастный клин. Делов-то: всего лишь открыть кожух, дёрнуть ленту подачи боеприпасов, вынуть и снова вставить. Три минуты работы. Проблема только в том, что за эти три бесконечно длинные минуты те самые точки, ещё недавно бывшие просто пикселями, а теперь неожиданно превратившиеся в вооружённых людей, могут стать сперва жёлтыми, а затем и красными.

Успею ли я до этого момента всё исправить?

Дыхание сбилось окончательно уже на последней ступени, как раз перед тем, как я несильно толкнул квадратный металлический люк. По глазам тут же ударил яркий, обезоруживающий цвет, которого я никогда не видел под куполом, где сохранилась лишь его блёклая матовая копия. Внешний мир, который мои учителя и наставники раз за разом называли отравленной пустыней, играл буйством красок. Травяное море раскинулось до самого горизонта, обрываясь лишь на широком берегу Волги, а над головой яростно-синим цветом горел чистый небосвод с небольшим вкраплением белых кучерявых облачков.

«Пустошь» дышала жизнью.

Несмотря на то, что увиденное меня поразило (я всё-таки ожидал увидеть ржавое солнце, багровые небеса и хрипящие пылевые вихри), у меня не было времени хоть как-то осмыслить эту картину. Я пулей рванулся к прямоугольнику заряжающего механизма турели, рывком сорвал защитный кожух с петель и с силой дёрнул ленту. Смачный металлический щелчок был мне наградой, был звуком победного горна, триумфом ещё одного дня жизни.

В тот же момент я бросил взгляд куда-то в сторону востока, с направления которого и ожидалась атака…

И обомлел.

Никаких атакующих порядков не было и в помине. Вдоль реки медленно и размеренно шла длинная процессия, больше похожая на какой-то кочевой караван, как их описывали в учебниках истории. Тяжёлые, гружёные деревянными ящиками повозки медленно тащили вперёд крупные быки, которые то и дело фыркали и громко ревели, жалуясь на свою незавидную судьбу. Мужчины, вооружённые чем попало, внимательно выхаживали вдоль процессии, высматривая в поволжской степи несуществующего врага. И, что самое странное, не обращали никакого внимания на громаду города, застывшую гигантским голубоватым прыщом на берегу древней реки.

Мне стало дурно.

Я не страдал угрызениями совести, когда безнаказанно расстреливал прущих в атаку варваров, но вот так, когда напротив тебя не пиксельные фигурки, а настоящие люди, что не сделали тебе никакого зла и которых ты готов был разорвать на части снарядами двенадцатого калибра…

Живые люди! Размеренно бредущие куда-то в никуда, идеально вписанные в ловкий круг жизни, что призывает рождаться, продолжать род и умирать, освобождая место для своих детей. Им была чужда бесконечная гонка за знаниями, чужда беспощадность Концепции и судьба всего остального человечества. Они на самом деле и были настоящим человечеством. Тем самым, бредущим в никуда и этим движением наслаждающимся. Мало того, несмотря на то, что все логические приёмы и философские суждения для них не работали, именно у них и была настоящая цель.

Какая-то маленькая девочка, радостно размахивая руками, подбежала к улыбающейся женщине лет тридцати.

А я вдруг осел, чувствуя слабость в подкосившихся коленях. Осознание накатило разом, липкой и вязкой волной накрыло с головой.

Я вдруг всё понял.

Мой манифест, моё Бусидо, моё «Собачье сердце» острым стилетом укололо меня прямо в сердце. Это был я! Это был я! Я был тем самым Шариковым, уродливым гибридом человека и собаки, гомункулом, которого не должно существовать по законам природы. Я им был, я, я, именно я, никак не те люди, что размеренно брели по выжившему назло всему миру. Я был человекопсом, в своей гордыне обвиняющим в недочеловечности других. Уродливым экспериментом, что проводили мрачные и невидимые профессоры Преображенские в стерильных и неживых лабораторных халатах.

Уже не слишком человеческим.

Как минимум потому, что ни разу не смог вот так же, честно и открыто подбежать к своей матери и обнять её за талию. Пренатальный инкубатор, в котором я провёл девять первых месяцев жизни, не дал мне такой возможности.

— Кто моя мама? — ломающимся голосом бросил я в пустоту. — Кто мой папа?

А по щекам текли слёзы, тут же сдуваемые лёгким поволжским ветерком.

***

— Прекрасный результат, юноша, просто прекрасный, — седобородый пожилой профессор радостно тряс мне руку. — Очень рад, молодой человек, что даже на такой должности, очень слабо связанной с освоением новых знаний, вы не бросаете попыток саморазвиться и всё равно стремитесь к свету!

Я ничего ему не ответил. Просто молча улыбался и тряс рукой в ответ.

В небольшой сумке, перекинутой через плечо, лежал мой планшет, на котором ещё каких-то жалких пятнадцать минут назад высветилось уведомление об успешном прохождении Испытания.

***

Все эти три несчастных недели я готовился. Действительно готовился. Перелопатил кучу литературы, обсуждал интересующие меня вопросы со знакомыми химиками и технологами, смотрел документальные фильмы и короткие информационные ролики.

Готовился я усердно, основательно. И плевать я хотел на это поганое Испытание, прохождение которого мне дало лишний год жизни. И на год этот я тоже плевать хотел.

Пользоваться им я всё равно не собирался.

Наконец, в тот радостный для меня день, когда всё было готово, я чуть успокоился. Беготня и нервный недосып, красные глаза усталого силуэта, сидящего в форме знака вопроса на кровати, закончились, и осталось только нетерпение, загнанное куда-то под кожу, где оно бурлило и шкворчало, отчаянно рвалось наружу.

Но я его сдерживал. Пока — сдерживал. Сил ещё хватало.

Та атака, слава богу, началась как раз в мою вахту. Зелёные точки стали вдруг жёлтыми, а затем и красными. Человеческая, по-настоящему человеческая волна упрямо шла вперёд, надеясь раз и навсегда разрушить мерзкий пластиково-металлический бастион, отравляющий землю своим голубым свечением. Шла безнадёжно, в полный рост, не считаясь с потерями и не надеясь на подмогу. Потому что не могла иначе, потому что это — в природе человека.

Но подмога у них всё-таки была.

Я галопом поднимался по ступеням, сжимая в руках тонкий картон самопальной шашки. Всё очень просто, куда проще, чем фундаментальная физика: гексоген, алюминиевая пудра и парафин. Туда же — небольшой цилиндрик грубо сделанного взрывателя с длинными волосками тонких проводов.

Защитный кожух механизма заряжания вновь отлетел. И со звуком куда более громким и яростным, чем в прошлый раз.

Должно хватить. Один взрыв запустит цепную реакцию, и тогда…

…Я забился в угол, чутко вслушиваясь, как сквозь металлические стены и мои громкие всхлипы раздаётся радостный клич людей, пробивающихся сквозь купол. Рвущихся вперёд, к победе, победе фиалки над машиной. Вслушивался и чувствовал, как отпадает смердящий собачий хвост, как распрямляется позвоночник и выпадает жёсткая пёсья щетина, знаменуя рождение нового человека.

Я чувствовал, как падают оковы беспощадной, почти машинной логики. Тиранической логики существования Конклава и Концепции.

А по моим щекам текли слёзы. Радостные и живые, солёные до невозможности, слёзы.

Абсолютно человеческие слёзы.

Одиночество Мистера Счастливчика. Из цикла «Истории Мистера Счастливчика». Григорий Завьялов

Глава 1. Жизнь в одиночестве

Люди бывают разные: одни умеют ловить удачу за хвост, у других она выскальзывает сквозь пальцы. Кто-то может выбрать из пачки лотерейных билетов выигрышный, а кто-то достанет ключ и тут же уронит его в сточную канаву.

Конечно, бывают и уникумы. Человек смог победить неизлечимую смертельную болезнь или выжил в горячей точке, окруженный врагами. Это очень везучие люди.

Но к некоторым леди фортуна всегда стоит спиной. На ум приходит грустная история погибшего, которого обнаружили на самодельном плоту посреди океана. Как выяснилось, он попал в авиакатастрофу, но сумел выжить на необитаемом острове и даже построил плот. Увы, он умер в открытом океане не от жажды или голода. Нет. Ему в голову попал осколок метеорита, убивший его на месте. Да, бывает в жизни и такое.

Здесь же речь пойдёт об очень удачливом человеке. Такой удаче позавидует каждый. А впрочем…

***

Сухая ветка хрустнула под ногой. Мистер Счастливчик остановился и, нагнувшись, поднял её. Подумал: «Прекрасно подойдёт для растопки камина». Мистер Счастливчик, чьё настоящее имя не так уж и важно, очень любил огонь в камине. Он давал чувство спокойствия, будто всё шло своим чередом и всё было в порядке.

Пройдя ещё несколько сотен метров и собрав хвороста, Счастливчик повернул в сторону дома. Мужчина поселился здесь недавно, но успел обжиться. Пристанище представляло собой одиноко стоящий фермерский домик. Стены, выкрашенные бледным жёлтым цветом и крыша с серой черепицей. У дома были большой отдельно стоящий гараж и, что немаловажно, отличный погреб. Машины, которые Счастливчик выгнал из гаража, ржавели рядом. От них не было толку, так как топливо кончилось. Просто памятник продвинутой аграрной технике. Малолитражный автомобиль стоял неподалёку. Теперь он тоже стал памятником. И всё также — из-за отсутствия горючего.

Конечно, можно было сходить в ближайший городок и раздобыть горючку там. Но туда два дня пути пешком. Вот тут бы пригодилась лошадь или, на худой конец, осёл. Но таких у Мистера Счастливчика не было, да и ездить верхом он не умел. Он был городским жителем, поэтому не обладал навыками, которые пригодились бы в дикой природе. Ну кто же мог знать?

Дом и двор освещались желтоватым светом. Аккумулятор на солнечных панелях заряжался за день и мог обеспечивать жилище электричеством всю ночь. Вот только ночи становились всё длиннее и длиннее. И дело было не в приближающейся зиме. О нет.

Мистер Счастливчик распахнул дверь ногой, ибо руки были заняты, и зашёл в дом. Было прохладно, так что розжиг камина стал первоочередной задачей. Повозившись со спичками, Счастливчик зажёг огонь. Тот сразу же добавил пустому помещению уюта, тепла и света. Мистер Счастливчик любил треск дров, поэтому несколько минут грел руки и с упоением слушал звуки очага, которые разгоняли плотные покровы тишины, окутывающие жилище.

Переодевшись в домашнее, Мистер Счастливчик отправился на кухню. Она была захламлена разными припасами: консервами, крупами, макаронами, приправами — всем тем, что может храниться длительное время без холодильника, который из-за нехватки энергии был превращён в шкаф. Хорошо хоть имелся погреб, сберегающий скоропортящиеся продукты: овощи, фрукты и мясо. Выбрав макароны и говяжью тушёнку, Счастливчик направился к камину, чтобы сварить себе скудный ужин и успокоить безумно ворчливый желудок. Наевшись, Мистер Счастливчик сел в кресло, предусмотрительно поставленное рядом с камином, и взял в руки книгу.

***

Сын улыбался во весь рот. Он впервые наблюдал за зебрами в заповеднике, и его это очень впечатляло. Конечно, пятилетку может впечатлить что угодно. Эх, невинное детство. Отец приблизился к сыну и взял за руку. Мальчишка улыбнулся ему и продолжил глазеть на зебр. Сзади подошла жена и обняла мужа за талию.

— Хорошо, что ты настоял на походе в этот заповедник. Иначе мы бы наслаждались днём рождения сына в очередном кафе или ресторане. Но это, — женщина окинула взглядом территорию заповедника, — лучший подарок ему, да и мне. Я люблю тебя, дорогой!

— И я люблю тебя, дорогая! И сынишку нашего!

— Папа! Папа! — радостно закричал сын. — А пошли смотреть на бегемотов? Говорят, у них большие пасти и они могут прожевать целый арбуз! Это правда?

— Видно, жирафы отменяются, — подмигнула жена мужу.

— Да, сын, могут, — ответил мужчина, подмигивая жене в ответ. — Бегемоты и не такое могут!

Сынишка взглянул в сторону вольера с бегемотами и побежал к большим, но грациозным животным. Жена радостно устремилась за ним. Муж двинулся за семьёй.

Поворачиваясь, он случайно задел деревянную ограду, сколоченную из неотёсанных брёвен и зацепился предплечьем за торчащий гвоздь.

«Получше бы забили его, а то дети могут пораниться», — подумал мужчина. Он даже и не заметил, что эта небольшая травма не вызвала у него боли. Совсем-совсем.

***

Счастливчик вздрогнул. Читая книгу, он задремал и чуть не выронил её. Похлопав глазами, он осмотрелся, не понимая, где находится. Уж очень ярким был сон. Таким ярким и манящим, что даже не хотелось возвращаться в реальность. Но он уже проснулся. И теперь сожалел, что его семья была с ним не взаправду, а всего лишь в очень натуральном сне.

Мистер Счастливчик поворошил кочергой угли и подбросил поленья в угасающий огонёк. Чтобы не околеть ночью, необходимо было постоянно подкармливать очаг дровами. В попытке согнать сонливость Счастливчик встал и вышел на крыльцо. В небе светили звёзды, складываясь в причудливые созвездия с не менее причудливыми названиями. И полнейшая тишина вокруг. И это было очень печально, ведь тишина напоминала о прежних временах — до катастрофы.

Привыкшему к постоянному шуму города Счастливчику было нелегко переносить загородную тишину. Отчего-то становилось беспокойно. Природа, даже в самой глуши, обычно наполнена разными звуками. Птицы, насекомые. Но не сейчас. Сейчас было очень тихо, даже кузнечики не слышались, и это нервировало Счастливчика и слегка пугало.

Чтобы отогнать давящую тишину, он включил радио, которое поставил на крыльце именно ради таких случаев. Из динамика послышался белый шум. Хоть какой-то звук в море тишины. Крутить ручку приёмника было бесполезно. Никто ничего не передавал. Ни на длинных волнах, ни на коротких. Ничего, кроме белого шума. Ещё бы. Кому теперь передавать хоть что-то по радио? Людей-то больше нет…

Несколько лет назад случилась катастрофа. Мистер Счастливчик точно и не знал, какая именно. Но вероятнее всего — техногенная. Ядерных взрывов не было. Следов вируса тоже. Просто что-то случилось, и люди стали умирать. Один за другим. Быстро и безболезненно. Пока не умер предпоследний. И остался лишь один — Мистер Счастливчик.

Ирония судьбы. Сказочное везение, если так можно выразиться. Мистер Счастливчик не умер. Всё было крайне сложно и крайне печально. Хотя… это как посмотреть.

***

Мистер Счастливчик обладал острым умом. Потому он работал с передовыми технологиями. Будучи высококлассным инженером, успел поучаствовать во множестве интересных проектов. До Вымирания, естественно. Так он называл катастрофу. И именно последний проект, над которым он работал, и спас ему жизнь.

Он работал в передовой лаборатории, занимавшейся изучением стазисного поля. Перспективная разработка для отправки людей в длительные космические перелёты. Эта технология могла заменить криогенику. И была намного удобнее. Не нужно замораживать людей — достаточно просто поместить их в стазис, где все биологические процессы организма останавливались. Затем, после выхода из стазиса, процессы возобновлялись, как будто бы и не прерывались. Словно человек застывал на длительное время между двумя ударами сердца.

Естественно, довести технологию до ума получилось не сразу. Но в итоге она стала безопасна. Её протестировали на животных, а затем и на людях. Предстояло финальное испытание технологии на большой группе людей разного возраста и даже с некоторыми заболеваниями. Эксперименту пророчили успех.

И тут случился инцидент. Когда Мистер Счастливчик настраивал одну из стазис-капсул, та случайно активировалась и замуровала его внутри. И всё бы ничего, но поломка повлияла на таймер капсулы. По идее, он должен был отключить стазис-капсулу через несколько дней, как резервный выключатель в эксперименте. Но таймер не сработал, и Счастливчик застрял в капсуле на долгий срок.

Что было во время его пребывания в стазисе — он не знал. Но выйдя из него, благодаря сдохшей батарее, питающей камеру, — обнаружил мир без единого человека. Он сразу помчался к семье, чтобы удостовериться, что с ними всё в порядке. И пока он бежал домой — ведь общественный транспорт уже не функционировал, — ему открылась ужасающая картина. Людей не осталось. Лишь их разлагающиеся останки. От чего у выжившего помутилось сознание и желудок скрутился в узел. Счастливчик ещё долго дрожал при виде останков бывших соплеменников. Городского зверья тоже не было. Ни собак, ни кошек, ни птиц, ни даже крыс. Хотя последние должны были пировать на останках человечества.

Мистер Счастливчик ворвался домой — семьи больше не было. И всё счастье покинуло его…

Он искал выживших, но не смог найти никого…

Глава 2. Сложный выбор

Наступил полдень. Но часы, стоящие на каминной полке, не издали ни звука. Кому-то это могло показаться странным, но только не Мистеру Счастливчику. Часы — злейший враг человека. Они управляют им. Порабощают его. Отмеряют время, когда ему есть, когда спать, когда работать и отдыхать и даже когда размножаться. Они щёлкают стрелками, словно погонщик кнутом. А человек просто этого не осознаёт. Человек привык к этому. Привык за все те века, что люди отсчитывали время с помощью часов — солнечных, песочных, механических или атомных.

Лучшее, что могло случиться в постапокалиптическом мире одиночества, — это отказ от часов. Мистер Счастливчик остановил все часы в доме: ему некуда было спешить. В отсутствие постоянной погони за временем он научился прислушиваться к собственному ритму и ритму природы.

Прошло несколько дней после похода в лес. Дрова были на исходе и скоро нужно было идти снова их собирать. Но сейчас Мистера Счастливчика заботило совершенно другое.

Дни становились короче, а на улице холодало. Небо омрачилось тучами. Они всё чаще и чаще закрывали солнце. Причины этому Счастливчик не знал. Это точно не было нормальным сезонным явлением. Но разобраться в происходящем выживший не мог — для этого ему бы потребовались бы всякие сложные машины из какой-нибудь лаборатории, в которых он не смыслил. Кроме того, им не хватало самого главного элемента — питания. Энергии.

Вскоре после того, как люди вымерли, вся инфраструктура, так бережно и кропотливо выстраиваемая человечеством, пришла в негодность. Электростанции перестали давать энергию. Электричество исчезло. Конечно, оставалось ископаемое топливо, но в середине двадцать первого века его сильно потеснили зелёные технологии. Нельзя сказать, что это было плохо. Просто так шёл прогресс. Потому преобладающее большинство источников энергии было или на новых солнечных батареях, или на старых атомных и угольных электростанциях. А последние перестали функционировать.

Конечно, были ещё и гидроэлектростанции, но, к несчастью Мистера Счастливчика, их рядом не оказалось. Да и нельзя было с уверенностью сказать, что и они не вышли из строя без заботы человеческих рук.

Потому уменьшение количества солнечного света сильно осложняло жизнь единственного выжившего. Понаблюдав несколько дней за светом и тучами и произведя несложные расчёты, Счастливчик понял, что скоро солнечного света ему перестанет хватать даже на такие небольшие энергозатраты, как освещение, подогрев воды и радио. А когда придут холода, нужно будет отапливать дом. А суперлитиевая батарея, спасавшая в прошлые зимние периоды, на днях вышла из строя. Мистер Счастливчик использовал её для накопления энергии, которой хватало на все зимние нужды прошлых сезонов. Теперь зимовка начинала серьёзно пугать его. Да и сама ферма не была приспособлена, как в древности, к отоплению посредством камина. Он был скорее декоративный, чем функциональный. Ну кто мог знать?

Счастливчик оторвал зубами кусок вяленого заячьего мяса и со вздохом направился в сторону леса. Кроме сбора дров ему предстояло решить один важный вопрос. Оставаться ли в этом месте, которое стало ему почти родным? Или направиться в другое, в поисках необходимых ему условий для выживания?

***

— Дорогой! Он толкается! Приложи руку!

Жена была в восторге от беременности. Как, впрочем, и её муж. Он нежно положил ладонь на живот супруги. И о чудо! Он не почувствовал, как младенец двигается в утробе матери. Сын.

— Какой же он непоседа! Весь в отца, — сказал муж жене и, улыбнувшись, поцеловал её.

— Ничего, вырастет, так вообще разойдется! — игриво ответила жена.

— Обязательно! Но мы справимся, — поддакнул муж.

***

Ходьба по лесу освободила разум Мистера Счастливчика от грустных мыслей. Так ему было проще принять непростое решение — уйти. Обстоятельства вынуждали покинуть насиженное место и найти новый дом.

И в подтверждение его решения показался знак. В полной, почти гробовой тишине леса вскрикнул ворон. Это было странно, так как в этой части леса Счастливчик давно не встречал животных. Только шелест листьев и хруст веток.

И крик ворона разнёсся по лесу, словно гром. Затем ещё раз, но уже ближе.

Мистер Счастливчик увидел чёрную, как нефть, птицу. Она грациозно приземлилась на ветку ближней сосны. Пернатая показывала себя со всех сторон и явно хотела, чтобы выживший хорошенько её разглядел. А затем, сочтя, что представление закончено, ворон с криком взмыл в небо и полетел на юг. Мистер Счастливчик проследил за его полётом и понял, что птица летит к Мегаполису. Ну чем не знак?

Вернувшись в дом, Счастливчик наскоро приготовил себе ужин и быстро съел его, даже не почувствовав вкуса. Все его мысли были сосредоточены на Мегаполисе. А ведь он знал его. Знал, но почему-то не мог вспомнить.

Вдруг выживший вскочил с кресла и бросился в другую комнату. Там он распахнул дверцы комода и достал свёрнутые карты. Смахнув рукой вещи со стола, он разложил карты и начал водить по ним пальцем, бормоча себе под нос.

— Мегаполис… Он рядом. Ну, не то чтобы совсем, но дойти до него вполне можно. А если повезёт, по дороге я могу найти транспортное средство. И оно точно поможет мне добраться до цели. Но почему меня так туда тянет? Почему? — задался вопросом Счастливчик. А потом сам же на него и ответил: — Да потому, что там есть завод робототехники!

Мистер Счастливчик наконец-то понял, почему Мегаполис показался ему знакомым. Он вспомнил, что какое-то время работал на этом заводе. А точнее, участвовал в его строительстве. И в памяти всплыло самое важное воспоминание о его работе.

***

Инженер подошёл к руководителю и сунул ему в руки планшет. Руководитель от неожиданности принял планшет и посмотрел на экран.

— Это совершенно никуда не годится! Вы что, хотите всё тут угробить? А может, вас интересует не строительство, а лишь страховые выплаты? — начал с обвинений инженер.

— Да о чём вы, чёрт возьми, говорите? — непонимающе, но защищаясь, воскликнул руководитель.

Инженер ткнул пальцем в схему завода, изображённую на планшете. Повинуясь команде, схема слегка увеличилась, приблизив выбранный участок.

— Я об этом! Если вы проложите коммуникации рядом с силовыми кабелями, да ещё и без защиты, то может произойти скачок напряжения. И он точно взорвёт части производственных линий от «А» до «Д». И это запустит цепную реакцию на всех остальных линиях! — бушевал инженер.

— Да что вы говорите! Тоже мне, умник нашёлся! Весь завод питается от миниатюрного реактора холодного синтеза! Это надёжная технология! Он не даёт сбоев и может работать веками, без подзарядки! — начал злиться руководитель.

— Вы уверены в этой технологии? Ведь на кону — безопасность всего производства! — не унимался инженер.

— Без сомнений. А вашего мнения вообще никто не спрашивал! Ваша задача какая? — Руководитель укоризненно посмотрел на инженера. — Правильно! Монтировать сборочную линию «мозгов» для роботов. А тут — линия по сборке ног! Не лезьте, куда вас не просят!

Разозлившись, инженер пнул ногой разграничительный столбик и, вырвав из рук руководителя планшет, направился в свою секцию завода.

***

Миниатюрный реактор холодного синтеза! Вот что было в том Мегаполисе. И он должен был работать веками. Так что его энергии хватит Мистеру Счастливчику до конца жизни. Вся надежда была на то, что реактор и вправду такой живучий. Хотя выбирать было не из чего.

Счастливчик изначально не хотел жить в пустом городе. Это наводило на него ужас. Ещё бы! Каждый день видеть пустые улицы и здания, которые были построены для людей. Один в джунглях из бетона и стекла. К тому же в городе были проблемы с провизией. Потому выживший выбрал домик поближе к лесу. Но если сейчас не уйти жить в Мегаполис, наступив на горло своим страхам, то можно умереть. И скоро, от холода.

На следующий день Мистер Счастливчик стал собираться. Он взял большой туристический рюкзак и наполнил его одеждой и припасами. По его расчётам, до Мегаполиса было несколько дней пути пешком. Провизии хватит, тут нет проблем. Всегда найдётся место для ночлега. Не нужно опасаться грабителей или полиции, которая может согнать с места. Можно вообще ничего не опасаться, кроме одиночества.

Осмотревшись в гараже, Мистер Счастливчик нашёл пару нужных вещей и сунул их в рюкзак. Затем, повинуясь странному чувству, он проверил погреб и взял оттуда все запасы сушёных грибов и ягод. Хоть какое-то напоминание о лесе. Последним на очереди был дом. Счастливчик обошёл все комнаты и с некоторой грустью осмотрел оставленные вещи. В такой поход их нельзя было взять. Придётся искать им замену в Мегаполисе.

Когда финальный осмотр дома был завершён, Счастливчик запер за собой дверь и, ещё раз оглядевшись, направился в дорогу.

Глава 3. Поход

Человек с незапамятных времён подстраивал планету под свои нужды. Вырубал леса ради посевов. Осушал реки ради строительства. Копал землю ради ископаемых. В редких случаях насаживал леса или переводил реки в другие берега. Но, если подсчитать, получается, что человек нанёс природе больше урона, чем оказал помощи. Это наглядно продемонстрировано в музеях. В экспозициях с вымершими по вине человека животными. И не было ни одной экспозиции с выведенной человеком живностью. Конечно, чтобы успокоить свою совесть, если такая и была, человек называл себя не «разрушителем» природы, а «архитектором». Некоторые даже пытались придумать оправдания такому разрушительному поведению.

Теперь же, когда все люди исчезли, природа потихоньку забирала своё обратно. День за днём её отростки заходили всё дальше в города, руша всё то, что человек возвёл для себя. Это может показаться жестоким, но на деле у природы нет такого понятия. Она просто живёт и развивается. И нет никакого замысла, стоящего за этим. В отличии от деяний рук человека.

Мистер Счастливчик шёл по шоссе. Хотя теперь это нельзя было так называть. Теперь это было… Такого слова люди не успели придумать. Дорога поглощалась природой, день за днём. Зелёные ростки пробивали асфальт и тянулись к солнцу. Плющ и мох решили, что теперь они тут хозяева и плодотворно заполняли всё вокруг. На останках старого мира зарождалось нечто новое. Счастливчик не мог не отметить, сколько красоты и грусти в этом было. Это напоминало ему о том, что больше некому заботиться о человеческих постройках.

Выживший шёл уже второй день. И пейзаж вокруг почти не менялся. Природа окутывала зеленью серые строения. Автозаправки, поросшие плющом. Сгнившие остовы автомобилей, дающие новым росткам место для зацепа. Какие-то жилые здания, разваливающиеся изнутри и зарастающие сорняками снаружи. А вокруг — лес. Большой и почти необъятный. Люди просто вырубили полосу леса и построили шоссе, чтобы добираться из точки А в точку Б. Хорошо хоть весь лес не вырубили.

Небывалый свежий воздух наполнял лёгкие Мистера Счастливчика. Размеренный шаг нёс его к цели. А мысли витали вокруг природы. Какие-то странные, причудливые ассоциации. А ведь раньше он никогда особенно не обращал на природу внимания. Только в заповедниках, да и те были сконструированы людьми. А сейчас вокруг него была «архитектура», построенная природой. И крайне разнообразная.

Не хватало только животных. За всё время своего похода Счастливчик ни разу не встретил ни одного представителя фауны. Это давило: без живности мир казался ещё более унылым и одиноким. Выжившему просто не везло.

Впереди замаячили силуэты старых зданий. Солнце клонилось к закату, и Мистер Счастливчик решил сделать привал в одном из них. Ему не хотелось идти ночью, чтобы не покалечиться. К тому же ночные прогулки никогда не вызывали у него радости, и он старался избегать их.

Пройдя ещё несколько сотен метров, выживший увидел строение неподалёку. Раньше тут был одноэтажный придорожный отель. Вывеска и столб давно упали, а парковка потрескалась и заросла сорняками. Но вот само здание, обвитое плющом, выглядело нетронутым.

Стоя снаружи, Мистер Счастливчик поискал взглядом самый лучший из номеров на первом этаже. Точнее, самый сохранившийся. Найдя такой, двинулся в его сторону. Дверь была заперта, и он запрыгнул в разбитое окно. Приземлившись, поскользнулся на чём-то. Потеряв равновесие, Счастливчик упал на пол, машинально подставляя руки. И попал ладонями прямо на осколки разбитого стекла.

Выругавшись в пустоту, выживший сбросил рюкзак и занялся своими ранами. Не хватало ещё подцепить какую-нибудь инфекцию и слечь. Это было равносильно смерти. Ведь еды у него было не так много. А больным новой не добыть. Достав флакончик с перекисью водорода, Счастливчик плеснул жидкость на руки, и те защипало. Перебинтовав раны самодельными повязками из рваной одежды, Счастливчик начал обустраиваться и расчистил место для отдыха.

***

Костёр стрелял искрами в разные стороны. Мужчина подбросил ещё дров и уселся на пенёк. Ночь была прохладной, поэтому вся семья придвинулась поближе к костру. Резвившийся целый день сын слегка утомился, но пока не мог унять возбуждение.

Мужчина достал пачку сосисок и насадил их на шампуры. Жарить сосиски над костром было очень приятно — это уже стало традицией в походах на природу. Когда сосиски покрылись аппетитной корочкой, мужчина передал один шампур сыну, а второй жене.

— Папа, папа! Расскажи сказку! — попросил сын.

— И какую же ты хочешь послушать? — спросил отец.

— Про отважного рыцаря, дракона и принцессу-жабу! — заявил сын и впился зубами в лакомство.

Жена искоса посмотрела на мужа. Сказка ей нравилась, но вот принцесса, похожая на жабу, вызывала у неё некоторое отвращение. Муж лишь пожал плечами, как бы говоря, что не может отказать сыну.

— Всё началось в далёкой-предалекой стране. Ею правил один король, по имени…

Мужчина рассказывал сказку не в первый раз, так что научился делать это очень театрально. Сынишка с интересом слушал, но в середине заклевал носом. А под конец вообще забрался на колени к матери и засопел.

Женщина аккуратно встала и передала сына на руки мужу, а сама, включив фонарик, направилась к палатке. Муж последовал за ней. Он нёс сына очень аккуратно, чтобы не разбудить того. Глядя на умиротворённое личико, отец улыбнулся и чмокнул дитя в щёку. Подойдя к палатке, он уложил ребёнка спать, подмигнув жене.

***

Что-то громко скрипнуло. Мистер Счастливчик проснулся и резко поднялся с лежанки. Его жены и сына рядом не было. Всего лишь сон. Или воспоминание. Но очень яркое, так что выживший на время забыл про своё одиночество. А когда сон развеялся, на него нахлынула апатия. Он так и просидел полночи, пялясь в окно.

Рассвет вывел Счастливчика из дурного настроения. Он перекусил на скорую руку и стал укладывать вещи обратно в рюкзак. Нужно было пройти ещё много километров, прежде чем он достигнет Мегаполиса. И как назло, пока ни одного рабочего транспортного средства на пути не встретилось. Видимо, весь путь Мистеру Счастливчику придётся пройти пешком. «Зато разомнусь!» — подумал он. Изнутри заклинившую дверь удалось отпереть без особых усилий, и Счастливчик вышел из номера.

Большую часть дня он шёл по шоссе. Но в какой-то момент наткнулся на препятствие. Шоссе по мосту поднималось над рекой. Вот только мост когда-то рухнул. И теперь перейти на другую сторону по дороге было невозможно. Пришлось спускаться в овраг и заходить в воду. К счастью, течение было несильным и неглубоким.

***

Мистер Счастливчик свернул в лес, потому что шоссе стало совсем непроходимым от мусора: ржавеющие остовы автомобилей, какие-то погнутые знаки и другие продукты жизнедеятельности человека.

Вскоре выживший наткнулся на свежий помёт. Куча была довольно большой, что указывало на крупного зверя. Редкость в эти времена. Редкость и опасность. Предупреждающий звоночек заголосил в голове Счастливчика. Если он ненароком забрёл на территорию большого зверя, а тот её охраняет, то может случиться всё что угодно.

Зверем оказался лось. С большими рогами и проплешинами на боках. Неизвестно, почему он обосновался тут, но вторжение человека ему явно было не по душе. Стук копыт этого большого и очень грациозного животного Счастливчик почувствовал издалека. Он не был уверен, кто именно бежит в его сторону, но встречаться не хотелось. Потому выживший припустил в сторону Мегаполиса. Но зверь его догонял. Внезапно земля ушла у Мистера Счастливчика из-под ног, и он полетел с обрыва. Хорошо, что лететь оказалось невысоко.

Приземлившись на рюкзак, выживший быстро пополз к куче деревьев и веток, сваленных рядом. Он забился под них и спрятал рюкзак в надежде, что лось не станет искать его внизу. Всё же это не медведь, который с радостью бы покопался в деревяшках в поисках мясца. Лоси травоядные и к мясу не проявляют интереса. Так себя успокаивал и подбадривал Мистер Счастливчик.

Зверь вышел на край обрыва и огляделся. Выживший не знал, чует ли его лось, но это была неплохая возможность рассмотреть животное. Зверь постоял некоторое время на обрыве и издал громкий рёв. Счастливчик понял: это предупреждение — сюда не суйся! После этого животное развернулось и скрылось в лесу. Человек ещё некоторое время полежал в своём укрытии, а затем вылез. Он решил, что не будет испытывать терпение местного хозяина, и постарался побыстрее покинуть лес. Больше звуков лося он не слышал, хотя ощущал его присутствие где-то рядом.

На третий день Мистер Счастливчик вышел к Мегаполису. С небольшого возвышения вид на Мегаполис был отличным. Город выглядел заброшенным, хотя ничего другого выживший и не ожидал. Света нигде не было: ни рекламы, ни фонарей, ни горящих окон. Просто торчащие в небо железобетонные отростки. Некоторые здания хорошо сохранились, но в пустых тёмных окнах всё равно не было жизни.

Зрелище было зловещим. Оно вызывало у Счастливчика плохие ассоциации и иррациональные страхи. Но ему нужно было тут поселиться. И потому нужно было привыкнуть к пустому Мегаполису. Пересилить себя.

Выживший ещё немного постоял, слушая тишину и наблюдая за непривычным спокойствием мёртвого города, а затем двинулся в Мегаполис. С каждым шагом в душе нарастала тревога. Но он должен был идти дальше.

Глава 4. Мегаполис и завод робототехники

Ручной труд. Он всегда был отвратителен для одних и обязателен для других. Но когда человек достиг определённого уровня технологического развития, ручной труд перестал быть необходимым. Сначала автоматизировалось всё, что было связано с производством пищи. Затем простые действия, вроде перекладывания коробки с полку на полку. А затем дело дошло и до труда средней сложности. Всё, что было связано с сантехникой, электричеством, строительством, изготовлением грубых предметов. В общем — обслуживание жизнедеятельности.

И этому процессу сильно поспособствовали роботы. Конечно, на заре их появления было множество споров о том, как жить дальше. Как выстроить экономику так, чтобы высвободившиеся люди не стали умирать в канавах от голода. Не вышло.

Всё потому, что роботы были идеей фикс капиталистов. Куда выгоднее было производить свои товары в огромном количестве с помощью роботов. Это было эффективнее и дешевле. Роботы не устают. Роботы не спят. Роботы не требуют прибавки и не болеют. Всё, что им нужно, — это энергия. И немного смазки для их механизмов. Но в этой стратегии по замене людей на роботов есть один недостаток. Всё возрастающее производство перестаёт находить спрос. У человека, лишившегося работы из-за робота, просто нет денег на дорогой новый девайс, который нужно обновлять каждый год. Значит, производство товаров в огромном количестве даёт лишь огромные их запасы на складах. Товары лежат и не приносят прибыли.

Но к тому моменту, когда «прозорливые» капиталисты это поняли, — было слишком поздно. Роботы внедрились в общество и стали выполнять за людей много неприятной работы. И остановить процесс интеграции роботов в человеческое общество был не способен никто. Чтобы сделать роботов доступными, их сделали дешёвыми — никаких излишеств, только функциональность.

Чтобы удовлетворить растущую потребность в роботах, человеку пришлось создавать специальные заводы. Заводы робототехники. Некие колыбели творения механических помощников. А вокруг этих заводов разрастались города. И одним из таких городов был Мегаполис.

Мистер Счастливчик осторожно пробирался по улицам пустого города. Можно было подумать, что он крался, боясь издать слишком громкие звуки. Ирония ситуации была в том, что эти звуки было некому услышать. Разве что лосю или какому другому животному. И Счастливчик это знал. Но всё равно крался, ступая с носка на пятку. Иррациональные страхи на то и иррациональные, что они не вызваны чем-то настоящим.

А Мегаполис молчал. Молчал и наблюдал за выжившим, что соизволил прийти к нему на порог. Мистеру Счастливчику казалось, что Мегаполис тянет к нему свои железные лапы. Столбы как будто наклонялись к нему, когда он подходил к ним близко. В темноте пустых магазинных витрин ему мерещились призраки этого места. Они наблюдали и ждали, когда же выживший подойдёт поближе, чтобы схватить его и утащить в посмертие.

Счастливчику не стоило идти по улицам Мегаполиса ночью. Но раз уж он совершил такую ошибку, ведомый страхом, то ему приходилось вкушать все последствия. Ему и в голову не пришло, что лучше было переночевать на границе Мегаполиса и продвигаться по его дебрям днём. Когда человек боится, то совершает странные и необдуманные поступки.

На удачу Мистера Счастливчика улица, по которой он пробирался, была относительно чистой. Остовов машин почти не было. Фонари стояли ровно. Флора не поглотила весь асфальт и прилегающие здания.

Счастливчик был напуган. Его пробирал ледяной ужас, хотя вокруг ничего страшного не было. Он стрелял глазами направо и налево, пытаясь предугадать засаду монстров, притаившихся вокруг. Монстров, которые существовали лишь в его голове.

***

Муж с женой шли по переулку, чтобы сократить путь домой. Был уже поздний вечер, и темнота окутывала их. Жена прижалась к мужу и слегка подрагивала. А подворотня была не из чистых и потому пованивала всяким. В основном, содержимым мусорных баков.

— Ну и дорогу ты выбрал, — севшим голосом сказала жена.

— Ничего, так быстрее! — ответил муж, обнимая жену покрепче. — Ещё пара кварталов, и мы выйдем на проспект. А там будет светло…

Внезапно им навстречу выскочил бомж и преградил путь. В его руке был ржавый нож, которым он нервно помахивал из стороны в сторону.

— А ну-ка гоните мне все деньги! — рявкнул грабитель. Из его пасти воняло похлеще, чем из мусорных баков.

— Погоди, погоди! — Муж выставил руки вперёд, закрывая собой жену. Та начала всхлипывать. — Мы всё отдадим. Нам не нужны неприятности!

— А ну быстро гоните кошельки и коммуникаторы! — снова рявкнул грабитель и направил острие ножа на мужчину.

Муж не был героем и потому потянулся к кошельку, чтобы отдать всю наличность. Лишиться пары купюр было лучше, чем испробовать нож грабителя на себе. Жена тоже закопошилась, пытаясь найти свой кошелёк.

— А ну живо! — Грабитель начал приближаться. В его глазах читалось безумие.

Муж дрожащей рукой протянул свой кошелёк. В тот самый момент, когда грязные пальцы коснулись кошелька, бомжу в спину ударил ослепительный свет.

— Нарушитель! — прогремел синтетический голос, усиленный громкоговорителем. — Бросьте оружие, отойдите и поднимите руки!

Это оказался человекоподобный робот-полицейский. У него не было лица, лишь две прорези для видеодатчиков и узкая прорезь для голосового динамика. Он был покрашен в полицейские цвета и не выглядел внушительным. Но все знали, что вступать в схватку с таким роботом без серьёзного оружия бесполезно. Сверху над грабителем завис полицейский дрон-разведчик. Преступнику ничего не оставалось, как бросить оружие и повиноваться.

Муж сделал пару шагов назад, увлекая за собой жену. Его сердце бешено колотилось в груди. Его колени и руки дрожали, а по спине стекал холодный пот. Но он не чувствовал страха…

***

Мистер Счастливчик сбросил морок воспоминания и огляделся. Кажется, он почти достиг центральной площади Мегаполиса. Отсюда, насколько он помнил, рукой подать до завода робототехники. Будь здесь электрокары и метро, как когда-то, можно было бы добраться до завода за десять-пятнадцать минут. А теперь этот путь мог занять куда больше. Да ещё и в полной темноте. Тени опять стали окружать выжившего и тянуть к нему свои корявые лапы. И тогда Счастливчик не выдержал. Он ринулся в ближайшее здание. Это оказалась библиотека. Полки, наполненные книгами, возвышались над ним, словно титаны, подпирающие небосвод. Не разбирая дороги, Мистер Счастливчик ломанулся в самый дальний и тёмный угол.

Тот оказался пустым, не считая большого стола, обставленного стульями. Выживший бросился под стол. Ему мерещилось, будто его преследуют демоны этого города. Потому он прижался спиной к стене и, нащупав крышку стола, стал считать до десяти, чтобы хоть как-то успокоиться.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Сердце стало стучать чуть медленнее, а дыхание начало выравниваться. И опять — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. И снова, и заново. Так Мистер Счастливчик досчитал до ста, пока не успокоился. Успокоился до такого состояния, чтобы обхватить руками колени и уткнуться в них лицом. Он всё ждал, что стол отлетит в сторону, отброшенный демоническими руками теней. Но этого не происходило. Чуть позднее Счастливчик провалился в беспокойный сон.

Проснувшись утром, выживший вылез из-под стола и огляделся. Библиотека была почти не тронутой, но чертовски пыльной. Почти все бумажные книги, успевшие стать редкостью до Вымирания, — стояли на местах, ожидая, что их когда-нибудь возьмёт рука человека.

Проклиная себя за трусость, Счастливчик вышел на улицу и вздохнул полной грудью. Солнце уже встало, но ещё не успело войти в зенит. Улица была совершенно обыденной. Никаких призраков или демонов. Всё как обычно. Не считая отсутствия людей. В остальном — обычная улица. Поправив рюкзак и ещё раз обругав себя, Мистер Счастливчик двинулся в сторону, как ему казалось, завода робототехники.

***

Здание завода хорошо сохранилось: его проектировали профессионалы. Даже остались невредимыми солнечные батареи — резервная система, которой скоро придёт конец, если её не наладить. Но внутри как будто ощущалась жизнь. Ну, возможно, не жизнь в обычном понимании этого слова… Механическая жизнь… И главное — была энергия. А энергия — это тепло и некоторое подобие комфорта. Может быть, даже уют. Если приложить к этому руку и постараться.

Мистер Счастливчик огляделся в поисках входа. За большими стеклянными дверями была навалена куча хлама, а потому он подозревал, что отсюда в здание не попасть. Порывшись в памяти, он прошёл стороной и обнаружил технический вход.

Пришлось сбросить с плеч рюкзак, чтобы протиснуться в наполовину открывшуюся дверь. И судя по тому, что индикаторы внутри здания всё ещё мерцали, — тот работал. Это был успех! Значит, были рабочие компоненты, которые можно починить.

Мистер Счастливчик осторожно, стараясь не поднимать пыли, пошёл в сторону главного технического пульта. Тысячи датчиков окутывали завод робототехники, который должен был стать автономным и лишь подавать сигналы о неполадках оператору-человеку, в случае чего. И сейчас эта система была очень кстати. Следовало тщательно изучить всё внутри, чтобы выбрать наилучшее место для ночлега.

Добравшись до пультовой, он сбросил рюкзак и запустил диагностику завода. Это заняло несколько длинных минут. В это время Мистер Счастливчик достал из рюкзака остатки вяленого мяса и флягу. Можно было отпраздновать завершение успешного похода. Пока он возился с продуктами, выпивал и закусывал, компьютер завершил диагностику. Результаты обрадовали Счастливчика. Завод был на восемьдесят процентов дееспособен. И даже мог выпускать роботов, если бы только Мистер Счастливчик нашёл для них детали. Но сама мысль окружить себя роботами огорчала выжившего. Потому он решил использовать ресурсы завода более целесообразно. С его точки зрения.

Выживший отправился в отсек обслуживания реактора, чтобы убедиться, что с тем всё в порядке. Конечно, компьютер говорил, что всё в порядке, но Мистер Счастливчик хотел проверить лично. Какой-то бзик на нервной почве.

Добравшись до отсека, выживший почувствовал неприятный запах. Запах разлагающейся плоти. «Странно! Наверное, тут какое-то животное погибло. Иначе и быть не может. Ведь останки всех людей давно истлели…» — подумал Счастливчик. Он провёл ладонью по сенсору у двери отсека, и та послушно скользнула в сторону, издав неприятный скрип.

Открывшаяся картина поразила Мистера Счастливчика. Он замер как вкопанный. Нет, это было не животное. Труп принадлежал человеку, и останки были довольно свежими. Уж точно свежее всех тех, что он встречал после катастрофы. На трупе была потрёпанная одежда и белый халат. В черепе — большая дыра, прямо на виске, явно оставленная пулей.

В истлевших пальцах мертвец сжимал револьвер. Рядом лежал лист бумаги, который успел выцвести. Но на нём ещё можно было различить рисунок красного пятилистного цветка сакуры.

Пустые глазницы смотрели точно на Счастливчика, как будто знали, что сюда кто-то придёт. И выживший не мог отвести взгляда.

Глава 5. Страшная правда

Что такое смерть? Смерть — это загадка. Вещь, происходящая с другими. Наверное, единственная вещь, которую человек постигает только на чужом опыте. Смерть. За долгие тысячеления существования люди придумали множество объяснений смерти. Религиозные люди считают её порталом в новые миры. Миры злые или добрые, в зависимости от того, как человек вёл себя при жизни. Философы сильно расходятся во мнениях, споря о природе смерти. А некоторые религиозные философии вообще считают смерть лишь перерождением во что-то новое. Новым началом.

Проблема в том, что никто ещё не возвращался после смерти в мир живых, чтобы рассказать, что же там такое. Что скрывает этот порог?

Мистер Счастливчик сделал шаг назад. Затем второй и третий, пока не упёрся в стену. А пустые глазницы мертвеца так и смотрели ему в душу. И выжившему было от этого не по себе. На время он даже забыл, зачем пришёл сюда. Все его мысли были сосредоточены на мертвеце и его холодном взгляде.

Прошло некоторое время, прежде чем Мистер Счастливчик взял себя в руки. Он аккуратно обошёл останки, стараясь не касаться их. Ему было не столько противно, сколько страшно потревожить этого усопшего. Выживший подошёл к компьютеру отсека и запустил диагностику реактора. Но озноб и мокрый пот на спине не проходили. Было ощущение, что мертвец внимательно наблюдает за каждым его действием. Оценивает. Хотя этого и не могло быть, но Мистер Счастливчик так и не смог отогнать это чувство.

Его отвлёк компьютер, оповестив о том, что диагностика завершена. Реактор был в порядке. Теперь можно было спокойно использовать его возможности, чтобы наладить быт. Что Счастливчик и хотел сделать незамедлительно.

Он уже двинулся к выходу из этой неприятной комнаты, как вдруг ему пришла в голову навязчивая мысль. Она никак не покидала его, как бы он ни старался её отогнать. Подойдя к трупу, Счастливчик аккуратно, даже брезгливо, протянул руку к бейджу на халате. Сняв его и протерев рукавом, выживший попытался прочесть надписи, точнее, то, что от них осталось.

Наконец-то Мистер Счастливчик разобрал имя на бейдже и смог различить человека на фотографии. Он ничего не понял и, помотав головой, перечитал снова. На бейдже были его фотография и его имя.

***

Гроб опускался в вырытую яму. Муж стоял, понурив голову, и наблюдал, как тело его отца опускают в землю. Жена стояла рядом и держала мужа за руку. Но тот не замечал этого. Он был весь поглощён своими мыслями. Тёмными мыслями. О жизни и смерти.

— Мы предаём тело усопшего земле… — начал священник свою грустную речь.

Мужу не хотелось слышать эти слова. Но таков был обычай. И слова эти повлияли на мужа. Он переключился с мыслей о смерти на воспоминания. Грустные и радостные. Отец молодой, отец взрослый, отец старый.

— И пусть душа его упокоится в объятьях Господа нашего… — продолжал священник.

Муж сжал руку жены покрепче. На его глазах выступили слёзы. Но почему-то горечи он не испытал.

— И примет Господь душу его в свои бесконечные райские сады…

***

Мистер Счастливчик замер как вкопанный, пытаясь осознать происходящее. Бейдж выпал из его пальцев. Выживший опустил взгляд на труп и ещё раз осмотрел его.

Как же тут мог оказаться его бейдж? Его имя, его фотография, хоть и выцветшая. «Невозможно», — думал Счастливчик. Ведь он не был на этом заводе робототехники после Вымирания. Он это точно знал. Знал так же, как и то, что солнце встаёт на востоке и садится на западе. Кто же это?

Это был очень хороший вопрос. Что за человек лежал перед ним? Он сам? Но как? Братьев-близнецов у него не было. Технология клонирования так и не была доведена до ума. «Кто ты?» Выжившего начала бить мелкая дрожь.

Это был его труп. Но ведь это невозможно. Доппельгангер1? Вряд ли. Никто не смог доказать существование параллельных миров.

«Может, проверить камеры или записи компьютера безопасности? Может, так удастся выяснить, кто это такой?»

Мистер Счастливчик сорвался с места и побежал на пост охраны. Там должны быть записи с камер наблюдения, если они ещё сохранились. Но записей не оказалось. Камеры вышли из строя уже очень давно. А все видео, что были до этого, показывали лишь смену дня и ночи, а также перемену сезонов. Никакого движения. Никого. Только растения понемногу росли на полу и на стенах. Вот и вся «жизнь».

Но тут ему на глаза попался видеофайл с пометкой «Обязательно к просмотру». «Странно», — подумал Счастливчик и запустил его. На большом экране заплясали помехи. Затем они превратились в изображение. Это был человек. С экрана на выжившего смотрел он сам.

— Если ты смотришь это, значит, всё пошло не по плану, — сказал человек с лицом Мистера Счастливчика. (Для удобства в дальнейшем он будет именоваться Мистером Не-Счастливчиком.) — Если ты смотришь это, значит, всё очень плохо!

Мистер Не-Счастливчик погладил подбородок, давая Счастливчику время осмыслить происходящее. Затем он продолжил:

— Да-да. Ты — это я! А я — это ты! И не делай квадратные глаза — они никогда нам не шли!

Мистер Счастливчик и вправду смотрел на запись квадратными глазами. Он сделал глубокий вдох. Кажется, он вообще не дышал с той секунды, как включил запись. А его двойник продолжал:

— Как я уже сказал — всё пошло не по плану. Планов у меня было огромное множество, и у каждого своя развязка. Свои трудности. Но все они были жизнеспособными. Хотя каждый предполагал экстренную ситуацию, в которой ты приходишь в этот комплекс раньше времени. Я не хотел, чтобы ты без крайней необходимости узнал обо мне. Особенно таким образом.

Мистер Не-Счастливчик развёл руками и посмотрел Мистеру Счастливчику прямо в глаза. Выжившему стало не по себе. Как будто он опять смотрел в пустые глазницы трупа.

— Но раз уж ты здесь, придётся тебе узнать несколько неприятных моментов. Да что там, неприятных… Мозговзрывательных! Ведь это я тебя создал…

Мистер Счастливчик отшатнулся от экрана и поставил запись на паузу. «Ты меня создал? Что ты несёшь? Кто ты, человек с экрана? Это что, шутка? Вот только шутить некому. Я тут один. Или нет? Я уже запутался…» — мысли Счастливчика были хаотичны. Это не добавляло ему спокойствия. Наоборот, он испытывал страх, ужас, замешательство. Но где-то в глубине было и любопытство. И было что-то ещё. Что-то, чего он пока не мог понять. А потому продолжил просмотр.

— Да, ты не ослышался. Это я тебя создал. Хотя тут не всё так просто, как может показаться. Чёрт, я записываю посмертное видео своему двойнику. Тут вообще нет ничего простого. Но что-то я отвлёкся. Итак, мы оба помним чувства, которые испытали после выхода из стазиса. Бррр…

Мистер Не-Счастливчик передёрнулся. Тоже самое, синхронно, сделал и Мистер Счастливчик.

— Непонимание. Одиночество. Гнев. Страх. Ну, чего это я тебе буду рассказывать. Сам знаешь. Так вот, когда «пыль улеглась», я начал задумываться о будущем. Не только о своём, но и о будущем человечества. Забавно звучит, когда ты единственный выживший представитель своего рода. И это не давало мне покоя…

Мистер Счастливчик не понимал, к чему ведёт его доппельгангер. Его такие мысли особенно не посещали. Он просто жил, не думая наперёд.

— Целый вид вдруг исчез без следа. И нет ни запасного плана, ни новой надежды. Лишь конец. Но я с этим не смирюсь! — конец фразы Мистер Не-Счастливчик гневно выкрикнул куда-то в пустоту. — Я не могу так жить. И умереть теперь тоже не могу, зная, что после меня не останется никого. Вот только породить новых людей я тоже не могу. Смог только себя. Или тебя, как угодно. И дал свои воспоминания, слегка их подкорректировав. Неважно как, даже не заморачивайся! Но и тут есть одна маленькая, но большая загвоздка.

«Что он несёт? Да кто же я? Ещё утром я был уверен в своём существовании. Я знал, кто я. А теперь?.. Теперь я сомневаюсь…» — думал Мистер Счастливчик, продолжая смотреть эту странную запись-разоблачение.

— Проблема в том, что ты будешь жить долго. Очень долго. Намного дольше, чем смог бы выжить я. Или любой другой. И в жизни твоей будет большая горечь… Я не знаю, как мне воскресить человечество, да и времени на это у меня не так много. Но вот ты! Ты можешь что-то придумать. У тебя есть время… Вот я и решил, что ты должен пожить в одиночестве. Чтобы ты успел всё обдумать, смириться и, возможно, придумать решение. Чтобы ты созрел, как созрел и я. Наверняка ты жутко боялся приходить в Мегаполис? Страх и ужас, так?

Не-Счастливчик пронзительно смотрел в глаза Счастливчику. Тот машинально кивнул, даже не задумываясь о том, что человека на экране уже нет в живых.

— Я сделал это намеренно. Чтобы ты не совался сюда раньше времени и не узнал всю правду. Чтобы успел созреть. При этом есть шанс, что ты преодолеешь себя и вернёшься сюда из-за большой нужды. Но тогда ты столкнёшься со своим самым большим страхом… Если это так, то извини. Судьба та ещё сука…

«Что происходит? Как он, или я, может контролировать меня… его… Чёрт подери…» — Мистер Счастливчик был в замешательстве.

— Короче, не буду тебя грузить раньше времени. В файлах завода записаны разного рода инструкции и мысли, которые меня посетили. Ты разберёшься, я уверен.

Мистер Счастливчик обречённо огляделся. Всё происходящее казалось ему ещё большим сюром, чем вымирание людей на планете.

— А теперь к главному. Тебя, поди, мучает вопрос — кто ты? Я отвечу на него. Ты — робот. Шедевр имитации человека. Машина, не знающая, что она машина. Хотя теперь…

Мистер Счастливчик не дослушал. В его голове как будто произошёл взрыв. И картинка наконец-то сложилась. Он не человек. Машина. Имитация. Выживший отступил от экрана. Его создатель продолжал что-то говорить, но Счастливчик его уже не слушал.

«Так вот почему в своих воспоминаниях я как будто ничего не чувствую, хотя знаю, что должен. Эти воспоминания не мои. Получается, я — не я. И никогда не был. Но это… это же…» Мистера Счастливчика начал бить озноб. Он огляделся и поднял с пола осколок трубы с заострённым концом. Воткнул его себе в предплечье, у локтя, и с силой дёрнул в сторону кисти.

Было больно, но Счастливчик лишь посильнее сжал зубы. Хлынула кровь, но он не обратил на это внимания. Отбросив осколок трубы, он пальцами раздвинул кожу и мышцы.

Его взгляду предстала кость. Из металла. Да и внутренности руки не были похожи на картинки по анатомии, которые Счастливчик когда-то видел. Имитация.

«Я робот, и я буду жить вечно… робот… жить вечно…» Мысли пронеслись в голове Мистера Счастливчика и долго не утихали, словно эхо.

На негнущихся ногах Счастливчик добрался до трупа своего создателя. Нагнувшись, он выдернул старый револьвер из рук мертвеца. Трясущимися руками взвёл курок и поднёс дуло к своему виску.

«Робот… Машина… Имитация жизни… Жить или не жить? Хотя точнее сказать — быть или не быть? Я не знаю…» — подумал Мистер Счастливчик и положил дрожащий палец на спусковой крючок.

Секундой спустя Счастливчик отбросил пистолет в сторону и тяжело вздохнул. Он чуть не совершил то же самое, что его создатель. А ведь у него появилась важная миссия: воссоздать человечество. Это ли не цель, ради которой стоит жить?

— Ну что же, приступим! — воскликнул выживший и направился к компьютеру.

Исключение Вячеслава Викторовича и его друзей. Реваз Качарава

1

Склизкие лапки скользнули по песчаной стене, и тело снова оказалось на дне.

Уже который раз? Сотый?

Не выбраться!

Песчаная стена до неба, огромная, неприступная. Если глянуть вверх — там другое дно, небесное. Облака плывут в синеве так же, как на глади родной реки.

Как же хочется туда! Плюх — и ты в прохладной воде! Круги разойдутся по небу, а ты уже в глубине, внутри!

Огромная кучерявая голова перекрывает небосвод.

Смотрит сверху вниз внутрь песчаной ловушки.

Циклопический чудовищный голос вибрациями отдаётся по стенам песчаной ямы и заставляет жужжать внутренности организма:

— Не бойся! Вон же там проход!

Славик сидел перед системой подземных ходов в песочнице и наблюдал за лягушонком.

Малюсенький, почти головастик. Чёрный, и хвостик на жопке ещё остался.

Он подтолкнул его к одному из тоннелей.

— Ну же! Вон туда тебе надо!

Ямы соединены друг с другом подземными проходами, некоторые из них заканчиваются тупиком, но в одном — пологий подъём и выход на свободу.

— Ну же! Давай, глупенький!

Лягушонок запрыгнул в тоннель и скрылся из виду.

Славик подошёл к выходу из тоннеля и затаился, с предвкушением глядя на тёмную дыру.

— Ну! Да!

Лягушонок выпрыгнул и продолжил путь вперёд.

Теперь только два варианта — вперёд и назад. Не ошибёшься!

Небо всё ближе.

Конец страданиям!

Славик задержал дыхание в ожидании лягушонка на выходе из тоннеля…

— Нет! Стойте!

Что-то пошло не так.

Лягушонок останавливается и прислушивается.

— Не-ет! Это моё! — истерически завопил Славик.

С глухим ударом вверх взметается рассыпчатая стена и перекрывает небо.

А потом вдруг сдавливает, хватает со всех сторон.

И ничего не слышно.

Темнота.

Старшаки скакали по песочнице, оставляя глубокие следы от кроссовок там, где ещё недавно, вот только что, был целый песчаный город.

Славик впился в руку одного из них с диким криком.

Шлепок — и он в стороне держится за лицо.

Печёт, больно, а сверху слёзы — тоже горячие. Лицо само по себе становится таким жалким, уродским, но нет сил сдержать эту перемену. Остаётся только плакать.

Хулиганы встали перед ним, издевательски смеясь.

«Чудовища!»

А ведь где-то там лягушонок.

Он почти справился.

Почти спасся!

Славик заплакал навзрыд, с рёвом вдыхая.

— Как годзилла рычит, смотри! — сказал один из ребят, и все они втроём рассмеялись.

Славик смотрел на них исподлобья.

Слёзы размывали картинку.

Обида.

Злость.

Ненависть.

Картинка сильно исказилась.

Нет.

Это не люди.

Он перестал выть и шмыгнул носом.

Дыхание прерывалось.

Подбородок дрожал.

«Это не люди. Этих мне больше не жалко».

Он вытер рукавом лицо и пошёл прочь с детской площадки резким широким шагом.

— Иди-иди, мамочке пожалуйся! — прилетело ему в спину, но он не собирался жаловаться.

Он твёрдо решил когда-нибудь отомстить им.

2

Вячеслав Викторович сидел на диване в кабинете, балуясь пироженкой с чаем.

Пока никто не видит, он игриво обгрызал края из печенья, чтобы напоследок осталось самое вкусное — тонкое хрустящее дно, слой джема и нужное количество взбитых сливок сверху.

По-другому это пирожное и есть не хотелось.

Пиджак висел на спинке высокого кожаного кресла около массивного деревянного стола, и, оставшись в рубашке, Вячеслав Викторович мог позволить себе расслабить живот, отчего он стал карикатурно круглым.

Зазвонил рабочий телефон.

Как раз в тот момент, когда пришла пора запить последний кусочек пирожного чаем. Хоть Вячеслав Викторович и проигнорировал звонок, а всё равно рассердился — в тихое редкое удовольствие брызнули чем-то неприятным.

Будто нежное мягкое тесто в сладком, политом розовой глазурью, с начинкой из варенья, пончике пересолили.

Есть-то можно, но уже не идеально!

И всё из-за чьей-то тупости!

Он разозлился собственным мыслям и резко вскочил на ноги.

Глянул на часы.

Без трёх минут одиннадцать утра.

«Сказал же этой дуре, чтобы до одиннадцати меня не трогала!

Три минуты не дотерпела! И из-за этого всё удовольствие, всё настроение испортила!

Уволю!»

Он нервно схватил пиджак.

Снова зазвонил телефон.

Вячеслав Викторович нервно усмехнулся, приводя себя в порядок.

Нарушила договор уже два раза!

Бросил короткий взгляд на часы: ещё целая минута!

Поправив одежду и удостоверившись, что нигде не осталось никаких следов пирожного (ни на диване, ни на лице), он наконец нервно схватил трубку.

— Надежда, который час? — с ходу спросил Вячеслав Викторович. — А ты ведь не сейчас начала звонить, правда? Более того — это уже второй звонок…

Брови поднялись от удивления.

— Ладно. Я тебе чуть позже продемонстрирую ценность этих пяти минут. Пусть заходят.

И он поспешил усесться за огромный внушительный стол, на высокое троноподобное кресло точно напротив длинного панорамного окна, за которым виднелось только небо.

Грузно посмотрел вниз перед собой, наливая лицо привычной хмурой энергией делового и жёсткого руководителя.

Тяжёлый взгляд.

Сжатые челюсти.

Чуть выпяченная нижняя губа.

Нет, со стороны он выглядел, конечно, жалко, но самому-то ему казалось, что очень даже внушительно.

Уже скоро пять лет как на должности, а до сих пор продолжал оттачивать это фирменное выражение лица во время одиноких попоек дома перед зеркалом по выходным.

— Здравствуйте, — послышался робкий, но низкий голос в дверях. — Поздоровайся...

— Здрасьте...

Хм.

Так небрежно.

Вячеслав Викторович медленно поднял взгляд и посмотрел исподлобья.

Коротко кивнул и указал на стулья, предназначенные для посетителей.

Медленно и властно, держа руку костяшками вверх (в книге по психологии было написано, что это властный жест).

Ну и что надо двигаться медленно, чтобы излучать уверенность, тоже в той книге узнал.

Не заторможенно, как глубокий старик, которому просто трудно сделать элементарный жест, но тут грань очень тонка.

Вячеславу Викторовичу ещё нужно было немного попрактиковаться.

Два красивых статных мужчины прошли и сели на предложенные места друг за другом.

Оба высокие, выправленные, широкоплечие.

Один в строгом костюме-двойке, второй — в джинсах и чёрной рубашке.

Папа и сын. Даже если первый раз их увидишь — сразу это поймёшь по одинаковым походкам, фигурам и очень похожим лицам.

Они не читали книг по психологии, не тренировали выражения лиц перед зеркалом, двигались довольно быстро, но отчего-то выглядели куда увереннее, чем Вячеслав Викторович.

Он заиграл желваками и сложил руки перед собой.

— Вот он, мой охламон, Слава.

— Я уже догадался.

— Похожи, да?

— Внешне — да. Но у нас же тут не модельное агентство, правда?

— Он парень неглупый, Слав. Алмаз! Но ещё не бриллиант, огранка нужна.

— А я, получается, ювелир?

Гость льстиво улыбнулся:

— А что, нет? Ювелир, конечно! Потому и хочу тебе доверить самое ценное своё сокровище! — Он потрепал сына по голове, тот нервно закатил глаза.

— Давай серьёзно, Сергей. Без театральщины, ты же знаешь, я это не очень.

Сергей резко изменил позу на более сдержанную: сложил руки на стол перед собой и чуть подался вперёд, изображая на лице крайнюю серьёзность.

— Да, да, дело ведь и правда серьёзное.

— Как зовут? — обратился Вячеслав Викторович к потенциальному протеже.

— Валера, — самоуверенно ответил тот.

— Вот я смотрю, Валера, ты красивый статный парень. Наверное, и девочкам нравишься, и друзей полно, так?

— Не жалуюсь, — он ответил, не глядя на Вячеслава Викторовича: осматривал кабинет, поводя взглядом по кругу, чуть закинув голову назад.

— Вот-вот, именно что — не жалуешься. Тебе разве хочется работать?

— Это, вон, папе хочется за меня.

Хлёсткий подзатыльник заставил Валеру встрепенуться и подскочить на стуле. Он выпучил глаза и глянул на отца.

— Ты как себя ведёшь?

— Как?

— И что, Сергей, вот так ювелиры работают?

— Да нет, Слав, это он просто сейчас выпендривается, нервничает. А так-то он нормальный парень…

Вячеслав Викторович встал, громко отодвинув стул, и пошёл вокруг стола:

— Я эту породу знаю, Сергей. У него в жизни никаких сложностей не было, для него мир — кладовка удовольствий. Это не его вина. И не твоя. Просто так вышло. Он здоровый, красивый, богатый. Весь его опыт — получать быстро и легко всё, чего захочется. С самого детства. Другие люди — помехи или тот же повод для удовольствия. Да?

Он глянул на Валеру.

— Вот смотришь на меня и что думаешь? Низкий стрёмный дядька, не то что ты, да?

— Да ничего я такого не думаю…

— Себе-то не ври. Такие, как ты, рождены, чтобы брать от этого мира. Это классно, спору нет. Но вы не годны для того, чтобы что-то создать. Вы пользуетесь, но ничего взамен дать не в состоянии.

— Слава, я бы попросил…

— Да ты и так просишь! — Он перевёл взгляд на Сергея. — Ты и сам такой же! Что, нет?

— О чём ты?

— Получил всё готовое на блюдечке. И думаешь, что так и делаются дела! Нет, Серёжа! Пришло время для вас услышать отказ! И знаешь почему?

— Почему же?

— Место своё знайте! Имеете этот мир — так имейте, но не лезьте туда, где вам делать нечего!

Сергей вскочил так, что стул опрокинулся на спинку.

— А ты не оборзел, пузатый? Что там о себе возомнил, а? Может, тебя пора на место поставить?

Вячеслав Викторович в миг покраснел.

— Пошли вон! Оба! — крикнул он, срываясь на писк.

— Пойдём, сынок! А ты, пузо, пожалеешь!

От удара дверью с потолка побелка посыпалась.

Через мгновения в кабинет заглянула секретарша с перепуганным лицом:

— Вячеслав Викторович, всё хорошо?

Он перевёл на неё бешеные глаза:

— Ты уволена!

— Что? Почему?

— Вон! Пшла с глаз моих!

И снова дверь шандарахнула с размаху.

Вячеслав Викторович подошёл к окну и глянул в небеса.

— Знайте своё место, твари несчастные, — с ненавистью прошептал он. — Вы не люди. Ненавижу вас, насекомые.

Он часто задышал.

На лбу проступил пот.

Закряхтел.

Хихикнул.

Достал телефон из кармана, суетливо и быстро что-то набрал пальцами на экране.

— Ещё посмотрим, кто пожалеет.

Он рассмеялся:

— Жалкие твари! Жизнь всё расставит по своим местам!

Смех его стал похож на суперзлодейский.

3

Вячеслав Викторович шёл по улице в центре города на границе между утром и днём в будний день.

Он любил прогуляться именно в это время: уже нет безумной суеты раннего утра, но большинство людей, которых можно встретить на улице, по-прежнему чем-то заняты, спешат, идут куда-то с чётко определённой задачей. Из-за того, что они поглощены изнутри какими-то заботами и спешат, — их можно откровенно, почти нагло, рассматривать и изучать, чем и занимался Вячеслав Викторович.

Сквозь серое небо кое-где пробивались яркие лучики солнца, будто это столбы света из тарелок инопланетян и если зайти внутрь — можно улететь вверх, в небеса.

На взмокшей от мороси мостовой уже появлялись островки сухости, и Вячеслав Викторович старался идти по этим островкам: он терпеть не мог грязную обувь.

Его блестящие чёрные туфли должны оставаться идеально чёрными и блестящими.

Всегда.

Людей было мало.

Они проходили мимо с отсутствующими взглядами — были погружены в себя, зачастую даже слегка шевелили губами — разговаривали сами с собой. Ну или с кем-то внутри себя.

Вячеслав Викторович завернул на узкий спуск к набережной и чуть замедлил шаг.

Он проходил в тех местах, где раньше часто гулял в одиночестве — коротал время в ожидании рейсового автобуса в родной пригород после учёбы в университете.

Ирония судьбы — тогда он очень переживал, что одинок, что одногруппники собирались после пар вместе и шли жить студенческую весёлую жизнь шумной компанией, а он оставался один и бессмысленно бродил по узким неприметным улочкам, в ожидании своего автобуса.

Теперь же он очень дорожил этим своим одиночеством.

Где вы, одногруппники?

А всё там же — сидите все вместе, шумной компанией, только где-нибудь в офисе или на заводе. А я так и остался один. Так и брожу здесь.

И это роскошь, которую мало кто может себе позволить!

Он спустился к набережной, точно под огромным массивным мостом.

Пустые детские площадки, рестораны, скверы.

Возле воды у парапета несколько рыбаков, в бесцветных одеждах — как ожившие памятники.

Сколько ни приходил сюда Вячеслав Викторович — они всегда здесь, и, что самое удивительное, — всегда разные.

Может, у них там какая-то важная секретная миссия? Какое-то тайное общество рыбаков, которые всегда стоят на посту на набережной во всех городах и делают что-то важное, неясное для непосвящённых?

И компания смешливых громких девочек на лавочке.

Что-то воображают там.

Снимают друг дружку на телефон.

Смеются.

Смех их отчётливо слышится в монотонном городском гуле, потому что других живых отдельных звуков и нет.

Прогульщицы!

Что их ждёт?

Проститутки!

Вячеслав Викторович устроился на лавке со спинкой рядом со старинной, ещё советских времён, белой скульптурой, изображающей трёх атлетов: один метает диск, второй — копьё, а третий — толкает ядро.

Вячеслав Викторович посмотрел на памятник с кислым выражением лица. Внимательно оглядел развитые рельефные тела.

Бычьё!

Это ж надо так! Такое совершенное и сложное создание, как человек, довести до состояния, когда важны только мышцы и внешний вид!

Он перевёл взгляд на прогульщиц.

И эти туда же! Обтянули задницы, вывалили грудь в декольте и думают, что они личности!

Не это в человеке ценно!

Совсем не это!

Такое уродское извращение сути человека надо вообще запретить!

Он достал из кармана пиджака телефон и посмотрел на себя через фронтальную камеру, выводя изображение своего лица на экран.

Он был старше тех прогульщиц лет на десять-пятнадцать, а вполне мог бы сойти за их отца.

Потолстел.

Полысел.

Глаза грустные, как у обиженного, брошенного родителями, ребёнка.

Вот как выглядят люди!

Вот что работа мозга с внешностью делает!

Снова глянул на девушек — одна из них сексуально извивалась, пока другая записывала это на камеру телефона.

Они тоже нужны.

Вон, какая красивая!

Ноги полные, а в талии — тоненькая.

У каждого своя роль: кто-то меняет мир, управляет. А кто-то обслуживает творцов.

Так что оно и всё справедливо.

Он посмотрел на себя на экране телефона и попытался улыбнуться: линия губ округлилась, а глаза так и остались обиженными.

Сделав недовольное выражение, Вячеслав Викторович убрал телефон обратно в карман, но тут же вытащил его.

Сколько там времени?

Уж не опаздывает ли этот загадочный Геннадий?

Пять минут осталось!

Вячеслав Викторович тревожно оглянулся по сторонам и увидел Геннадия, быстро идущего к назначенному месту.

Вроде уже общаются давно, да и виделись не раз, но всё как-то мимоходом, вскользь, какими-то загадками, ребусами, намёками. И непонятно до сих пор, что за человек вообще такой этот Геннадий.

Ясно только, что представляет он силы большие и властные, но какова его собственная роль среди этих сил — так и остаётся тайной.

— Здравствуйте! — громко сказал он бархатным низким голосом, протягивая широкую ладонь.

Вячеслав Викторович привстал и пожал её.

Они оба сели.

Пухлые, неказистые, но чрезмерно ухоженные.

Если бы у людей были породы — то этим бы больше всего подошла какая-нибудь выставочная. Все бы считали их милыми и тем милее, чем толще бы они были.

— Погода не балует, — сказал Геннадий.

— Осень в свои права входит, — ответил Вячеслав Викторович.

— Верно, но всё равно жаль.

— А я люблю осень.

Какое-то время сидели молча.

С моста слышался монотонный гул, из которого изредка выскакивали сигналы и визг тормозящих шин.

По широкой реке вдали медленно плыли баржи.

Сквозь дымку виднелись очертания портовых кранов, будто лапы гигантских ракообразных чудовищ.

Девушки ушли, и стало совсем тихо.

Все звуки — фоновые, обезличенные.

— А хорошо здесь, — протянул Геннадий, глядя на рыбаков.

— Да, но только в это время дня и недели. Вечером и по выходным здесь — хуже, чем на рынке.

Ещё помолчали, как бы смакуя одиночество и тишину.

— Перейдём к делу? — Геннадий резко обернулся.

— Давайте.

— Вы же знаете, кто я и чем занимаюсь?

Вячеслав Викторович кивнул:

— Да, меня ввели в курс.

— Тогда давайте я немного узнаю про вас. Уточню имеющуюся у меня информацию.

Он опять кивнул.

— Среди прочего вам принадлежат водоочистные сооружения в нескольких городах, верно?

— А скоро будет принадлежать ещё больше. Я поставляю реактивы для химической очистки и установки для электролиза. Наша технология очистки дешевле, скоро у нас будет монополия по всей стране, а может, и больше.

— Что ж. Прекрасно. Вода — это хорошо. Это то, что нам нужно. Вот. — Он достал визитку и протянул её Вячеславу Викторовичу. — Там контакты проверенного человека. Он введён в курс дела. С его помощью вы сделаете вашу технологию очистки ещё эффективнее. — Он подмигнул.

— Слушайте, у меня есть свои лаборатории, мы и так постоянно улучшаем технологию…

— Но вы очищаете воду, верно? — перебил его Геннадий.

— Да, что за вопросы…

— А нам надо очистить кое-что другое. И загрязнения там совершенно иной природы. Понимаете? Вы же говорили, что вас ввели в курс дела.

— В таких масштабах? Но это же… — Вячеслав Викторович запнулся, покраснел. — Я должен отравить воду в городах? — добавил он шёпотом.

— Каждый делает то, что надо для общего дела, на своём месте. Не переживайте, у нас свои люди везде. Вам ничего не угрожает, только если…

— Что?

— Если вы согласитесь — назад дороги не будет. Захотите выйти из дела на ходу — вот тогда все и узнают, что вы травили народ. А то и чего похуже. В этом и смысл. Вы должны показать делом, что настроены серьёзно, что вы один из машинистов, а не пассажир. Вы же не пассажир?

Вячеслав Викторович убрал визитку в карман:

— Я всё сделаю, можете быть уверены.

— Хорошо. Думаю, объяснять, что со своими играют по-честному, излишне?

Вячеслав Викторович кивнул.

Геннадий посмотрел вдаль и глубоко вдохнул.

— И будет здесь всегда так. Даже по выходным. Это же прекрасно, что скажете?

— Конечно, — неуверенно ответил Вячеслав Викторович.

Девушки вернулись на лавку с баночками энергетиков в руках.

И снова стало шумно.

Геннадий глянул на них, поднимаясь с лавки.

Задержал взгляд, а потом повернулся к Вячеславу Викторовичу:

— Нужна хорошая очистка, Вячеслав Викторович. Очень хорошая. Качественная. Это не такая простая задача. Займитесь этим. А мы сделаем всё остальное. Идёт?

Он протянул ладонь.

Вячеслав Викторович пожал её.

— До встречи! Я позвоню, когда придёт время! — сказал Геннадий.

4

Маленький вертолёт летел над бескрайними зелёными просторами тайги, будто насекомое над травой.

Хоть полёт продолжался уже несколько часов — Вячеслав Викторович никак не мог расслабиться: пилота не было, внутри был только он один и даже никаких инструментов для управления.

Оказалось, довольно страшно летать, зная, что никто из людей не берёт на себя ответственность за этот процесс.

Пытаясь унять тревогу, Вячеслав Викторович всматривался в тайгу через окошко.

Неизменная зелёная масса уже несколько часов — вот насколько огромная!

Целый океан!

И внутри точно так же скрыты свои тайны.

Что там на дне?

Какие невероятные существа могут объявиться, когда человека нет поблизости?

Сплошной лиственный и хвойный ковёр до горизонта в любую сторону.

Планетарные масштабы.

И вдруг — огромная проплешина.

Будто остров в океане — почти ровный овал без зелени.

Вертолёт накренился и пошёл полукругом прямо туда.

Вячеслав Викторович тяжело вздохнул и потёр руки.

Кажется, прибыли.

Сердце забилось чаще.

Щёки раскраснелись и налились жаром.

Сегодня всё решится!

Островок среди тайги, такой маленький, далёкий, внезапно приблизился, стал огромным. Сплошное зелёное покрывало превратилось в мощные деревья, показались отдельные листочки.

Вертолёт летел низко над кронами.

Ряды вертолётиков внизу стояли рядами, будто набор игрушек в магазине.

Приземление.

Дверь открылась сама по себе.

— Добро пожаловать! — сказал низкий приятный голос в салоне.

Вячеслав Викторович вылез наружу и огляделся.

Вертолёты стояли ровно и красиво друг за дружкой по краям дорожки, выложенной булыжником, по которой уже кто-то спешил навстречу новому гостю.

Статный выправленный мужчина в старомодном смокинге.

Не по погоде, всё-таки прохладно.

Сам Вячеслав Викторович стоял в длинном пальто и шляпе, и то ему было зябко, а на этого и смотреть было холодно.

Да и походка у него какая-то странная.

Слишком идеальная что ли.

Что-то с ним не так.

Стало видно его лицо — гладко-выбритое, вытянутое, с острыми скулами и большими глазами.

Он улыбнулся, и улыбка замерла на его физиономии неестественно и немного жутко.

— Здравствуйте! Как долетели? Всё хорошо? — тот же голос, что и в вертолёте.

— Всё хорошо, — замялся Вячеслав Викторович.

— Изволите сначала к себе или провести вам небольшую экскурсию?

— Давайте сначала к себе, надо немного перевести дух.

— Как скажете! Прошу за мной! — Он развернулся и направился обратно по дорожке.

Вячеслав Викторович последовал за ним.

Они вышли с вертодрома и угодили на более широкую дорогу, окружённую статуями.

Античные боги с разных уголков света.

Белоснежные идеальные фигуры работы древнегреческих и римских мастеров соседствовали с грубыми каменными изваяниями из Индии и тёмными деревянными страшилищами из Африки.

Вячеслав Викторович ахнул:

— Это что, оригиналы?

— Разумеется. В наших убежищах собрано всё лучшее со всего света. Концентрат культуры и истории человечества.

Вячеслав Викторович замедлил шаг, проходя мимо огромных каменных истуканов:

— А эти откуда? Я даже и не знаю таких!

Сопровождающий резко развернулся и взглянул, что так заинтересовало гостя.

Трёхметровые белоснежные скульптуры, чуть искрящиеся от солнечного света.

— А, эти. Антарктида.

— Что? Антарктида? Там тоже раньше жили люди?

— И до сих пор живут. — Он развернулся и пошёл дальше, в арку, за которой начинался парк.

На ветвях сидели странные диковинные птицы, которых Вячеслав Викторович раньше не встречал ни в одной книге или зоопарке. В небольшом озерце он заметил неестественно огромные лотосы, а у корней одного из деревьев дети игрались с пушистыми рыжими обезьянами.

Или показалось?

Такое вообще возможно?

Он глянул в спину идущего впереди него.

Это же не человек?

Вдали, на выходе из парка, показались крыши каких-то дворцов.

Или что это?

Замки?

Каждый достоин заставки Диснея, но все разные.

Они вышли из парка и пошли налево по рельефной ухабистой дороге мимо поляны, покрытой сочным зелёным газоном в окружении белоснежных беседок, мимо большой оборудованной сцены, перед которой стояли рядами кресла с вычурными резными спинками.

«Что происходит?

Где я?»

— Эй! А как тебя зовут?

Сопровождающий вмиг остановился и резко развернулся:

— Вы можете дать мне своё имя, я запомню. Но большинство здесь зовут меня Джек.

Вячеслав Викторович прыснул нервным смехом:

— Джек? Ты ведь не человек, да, Джек?

— Да, вы правы, я не человек.

— А кто же ты?

— Биокибернетическая система будет лучшим определением.

— Понятно…

— Можем идти дальше? Всё хорошо?

— А? — Вячеслав Викторович чуть отшатнулся с глупой улыбкой на лице.

— Понимаю ваши чувства. Слишком много новой и неожиданной информации. Думаю, вам надо вздремнуть у себя. Мы уже почти пришли. Идите за мной.

Вячеслав Викторович глупо кивнул и повиновался.

Они вышли в коттеджный посёлок.

Здесь мозг немного пришёл в себя — более привычное место.

Домики, деревца, лавочки, лужайки для барбекю, белоснежный единорог пасётся чуть поодаль…

Что?

Ну точно! Вот же рог! Большой, скрученный, фактурный.

— Это что? Единорог? — ошарашенно спросил Вячеслав Викторович.

— Хотите себе такого же? — Джек свернул с общей улицы к одному из домиков.

Добротный двухэтажный сруб, будто со страницы русской народной сказки.

Теремок, в котором не один медведь поместится.

— Даже не знаю…

Джек толкнул дверь:

— Проходите! Вы дома!

Вячеслав Викторович нырнул внутрь, и его встретила просторная прихожая.

Приятно пахло древесной смолой кедра и цедрой апельсина.

— Вот! — Джек протянул маленький плоский девайс с одной-единственной кнопкой посередине. — Это пульт управления. Он с микрофоном. Если что-то будет надо — нажмите на кнопку и скажите. Я всё услышу и исполню в кратчайший срок. Хотите чего-то прямо сейчас?

Вячеслав Викторович взял девайс и машинально сунул в карман.

— Пожалуй, только отдохнуть.

— Что ж, не буду мешать! Адаптируйтесь, привыкайте, Вячеслав Викторович. Это ваша новая жизнь!

Он улыбнулся и вышел, закрыв за собой дверь бесшумно, но плотно.

Вячеслав Викторович не глядя небрежно разулся и скинул пальто со шляпой на пол.

Вышел из прихожей в гостиную и побрёл вдоль комнаты, как тот ёжик в тумане.

Огромная картина на стене. Кажется, Левитан.

Добротный кожаный диван, а рядом с ним — дизайнерский журнальный столик, похожий на барабан. Обтянут кожей со всех сторон, а погодите-ка — так это же лапа слона!

Настоящая!

На столике стоял поднос, полный любимых пирожных Вячеслава Викторовича.

Он сел на диван, захватывая одно из них, и только сейчас увидел, насколько высокий потолок и какая огромная люстра под ним.

Как в театре!

Всё, как в мечтах из детства.

Они всё про него знают.

Он откусил пирожное, и на вкус оно оказалось тем самым, идеальным, ни на что не похожим.

«Это ваша новая жизнь!» — пронеслись в голове последние слова Джека.

Пронеслись и зациклились.

Вячеслав Викторович откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Новая жизнь!

Новая жизнь!

Это ваша новая жизнь!

А перед глазами сменялись картинки:античные статуи, играющие у корней дерева дети и обезьяны, огромные лотосы, настоящий единорог…

Откусанное пирожное выпало из руки.

Тяжёлый болезненный храп заставил толстый и дряблый второй подбородок завибрировать на шее.

5

Вячеслав Викторович сидел в беседке, чуть на высоте перед коротко стриженой поляной.

Недалеко музыканты играли джаз.

Люди танцевали парочками и поодиночке.

А Вячеслав Викторович наблюдал за ними, спрятавшись в тени беседки.

Было так странно видеть все эти лица сейчас: привычнее они смотрелись на экране телевизора или смартфона, теперь же, когда он видел их вживую, — возникало странное и неприятное ощущение искусственности, иллюзорности происходящего.

Обычно в центре внимания, посередине кадра — а сейчас просто скромные музыканты, чуть ли не обслуга.

Вячеслав Викторович перевёл взгляд на танцующих: толстозадая голливудская негритянка откровенно и вульгарно тёрлась телом о низкого, пухлого и лысого мужичка в белой рубашке. А он только идиотски вскидывал руки кверху — не знал, что надо делать в такой ситуации.

Это было так отталкивающе.

Так нелепо.

И вместе с тем — прекрасно.

Ведь так теперь можно и самому Вячеславу Викторовичу, правда ведь?

Он жадно осмотрел тело известной на весь мир певицы с ног до головы.

Лоснящаяся блестящая кожа.

Мультяшные невероятные формы.

«Ох, вот это я понимаю!»

Вячеслав Викторович потянул себя за галстук и вздёрнул головой.

Мирового уровня актрисы, певицы, спортсменки… Не верилось, что он видит их сейчас перед собой на полянке в соблазнительных вечерних платьях.

Видит в объятиях таких же неказистых, как и он сам, самцов.

Ну и кто теперь неудачник, а, Серёга?

Вячеслав Викторович широко улыбнулся, обнажая кипенно-белые ненастоящие зубы.

Ещё один дяденька, похожий на распухшего сверчка в своём фраке, подошёл к музыкантам и жестом указал им остановиться. С поляны донеслись раздосадованные крики и стоны.

— Да погодите вы! Секундочку!

В центр вышли двое — изящные и точёные силуэты. Один мужской. Второй — женский.

Видно, что немолодые, но держатся с таким достоинством, что невольно ему повинуешься.

Кто же это?

Пусть повернутся уже, в конце концов!

И таинственный мужской силуэт вдруг вскинул на плечо скрипку, а дама скинула накидку с плеч и развела в стороны голые руки.

Такие руки бывают только у балерины.

Нет, не может быть… Это же!..

Виртуоз-скрипач и лучшая балерина всех времён давали представление, своим мастерством вмиг заставив всех позабыть о недавних сальных танцах.

Гордость нации… и они здесь!

Вячеслав Викторович смог внимательнее оглядеть людей, когда они остановились и молча наблюдали за прекрасным танцем старой балерины под аккомпанемент лучшего в мире скрипача.

Главы мировых корпораций.

Банкиры.

Звёзды шоу-бизнеса.

Учёные.

Художники.

Все известные лица!

Почти всех знаю!

И я — среди них!

— Здравствуйте!

Вячеслав Викторович вздрогнул и подпрыгнул на стуле.

Ему протягивал руку Геннадий:

— Осваиваетесь потихоньку?

Вячеслав Викторович нацепил глупую улыбку и часто закивал, пожимая руку.

— Составлю компанию, не против?

Вячеслав Викторович замотал головой из стороны в сторону.

Геннадий по-доброму улыбнулся и сел рядом.

— Да вы не переживайте! Я всё понимаю, шарашит такое поначалу! Я для того вас и искал — ввести в курс дела.

— Да, вопросы, конечно, есть. — Вячеслав Викторович понемногу приходил в себя.

— Сейчас отвалятся. Первое: сразу вас огорошу, домой отсюда вы больше не вернётесь. И никто не вернётся.

Глаза Вячеслава Викторовича округлились, а брови поднялись на лоб.

— Как же это? А… а… а дела? А…

— Главные дела уже сделаны! Мы всё проверили — вода на ваших заводах отличная! Как раз то, что надо! И анализы в поликлиниках в последние месяцы это прекрасно подтверждают. Вы не подвели — и вот вы здесь. Мы тоже слово держим!

— Да… Но если бы я знал…

— Никто не должен был знать. Многие, — он указал на полянку, где к балерине уже присоединились остальные и танцы стали скорее смешными, игривыми, чем красивыми, — и до сих пор не знают.

— И что же, мы тут навсегда?

Геннадий рассмеялся:

— Нет, конечно! Здесь нам будет слишком опасно. Это временное убежище. После начала проекта очищения мы все переберёмся уже в полноценные индивидуальные жилища.

— Понятно… И что это за жилища?

— О! — Геннадий откинулся на спинке стула. — Вам понравится! Этого я пока не могу вам сказать! Всё узнаете по факту.

— Что за проект по очищению, можно узнать?

— Конечно. Как непосредственный участник — имеете полное право. Он идёт уже давно. Добавление специальной химии в воду, которым занимались в том числе и вы, — это лишь малая часть. Подготовка физическая и психологическая всего населения. Изменения на генном уровне!

— Подготовка к чему?

Геннадий серьёзно посмотрел на Вячеслава Викторовича:

— К очищению. Слушайте, ну давайте без игры в дурачка.

— Ядерная война? Пандемия? Что это будет за очищение?

— Всё, везде и сразу! Мы проводили много тестов на квантовых компьютерах. Оказалось, что не так и проста наша задача, знаете ли. Мы заранее подорвали здоровье и психику людей, стерилизовали большую часть из них. Всех, увы, невозможно. Дело осталось за малым — всё как в Библии. Чума, война, голод и…

— Смерть?

Геннадий театрально развёл руки в стороны.

— В Библии за этим следует страшный суд и второе пришествие Христа… — задумчиво произнёс Вячеслав Викторович.

— Вы верите в это?

Вячеслав Викторович перевёл взгляд на Геннадия:

— Больше я верю вашим квантовым компьютерам.

И они оба рассмеялись.

— Я так полагаю, они придумали, как нам самим всё это пережить?

— Сразу видно человека с системным мышлением! Конечно, придумали. Проблема будет решена элегантно и красиво — мы просто весь этот апокалипсис проспим.

— Анабиоз?

Геннадий кивнул.

— Но это же невозможно?

— А единороги возможны?

Вячеслав Викторович замолчал с лукавой ухмылкой.

— Я начинаю понимать, насколько новая моя жизнь!

— Это уже другое дело, дорогой друг! Вижу, вы приходите в себя!

— А знаете что, Геннадий?

— Ну?

— Я счастлив! — Вячеслав Викторович глянул вперёд, на лужайку, с улыбкой. — Мне всё это очень нравится! Я об этом и мечтал!

Геннадий понимающе кивал.

— А ещё, знаете, что?

Геннадий жестом показал, что не знает.

— А мне их всех не жалко! Они не люди, вот что! — Вячеслав Викторович рассмеялся. — Мы победили эту погань, Геннадий! Я победил!

Геннадий чуть опешил и сконфуженно смотрел на Вячеслава Викторовича, не зная, что сказать.

— И вообще! Я хочу танцевать! Вон с той пантерой! — Он бросил короткий встревоженный взгляд на Геннадия. — Она же мне не откажет?

— Не должна. Здесь же все свои, почему бы ей отказать?

— Вот и отлично!

И он тяжело затопал вперёд, хищно глядя перед собой.

Со стороны-то, конечно, это выглядело нелепо и смешно, но самому Вячеславу Викторовичу в тот момент показалось, что он даже стал чуточку сексуальным.

6

Вячеслав Викторович прогуливался вдоль пляжа в шикарном лоснящемся чёрном халате с античным орнаментом на воротнике и плюшевых тапках в виде пушистых милых львов.

Иногда ветер вскидывал ткани, демонстрируя обнажённое тело.

Ну а что? Кого стесняться на своём личном острове, запрятанном посреди Тихого океана?

Большие волны разбивались о песок и, жалобно шурша, тащились обратно, в бесконечные воды.

Будто из бесформенной массы появляются живые существа и отчаянно пытаются своим самоубийством привлечь к себе внимание, поведать о чём-то важном, рассказать главную тайну бытия.

Вот и люди также — выныривают из бытия, разбиваются своей жизнью, а потом их затягивает обратно — в безмолвную и бессмысленную пучину.

Вся жизнь — лишь вылет волны на берег.

Вячеслав Викторович грустно, но довольно улыбнулся своим мыслям.

Надо бы их запомнить, чтобы потом поделиться с кем-нибудь.

С тем, кто сможет оценить всю их глубину.

В руках у него был чай в изящной бело-синей чашке и пирожное.

Ветер хоть и был тёплым, но порывистым, заставлял щуриться, щекотал песчинками и капельками. Оттого чаепитие на пляже не удалось: чай быстро остыл, а на белоснежный крем пирожного налипли песчинки.

Вячеслав Викторович шёл, всматриваясь в горизонт: вдали над водой виднелись тонкие полоски других островов — личные убежища остальных, — а Вячеславу Викторовичу хотелось побыть наедине перед голым океаном.

Наконец он нашёл такое место. Пришлось чуть ли не половину острова по периметру обойти.

Вячеслав Викторович отпил чая, закусывая пирожным, и на зубах заскрипел песок.

— Э-эх, — выдохнул он с досадой и бросил лакомство.

Такое странное и инородное это пирожное на далёком искусственном острове посреди океана.

Будто инопланетное.

Вячеслав Викторович достал из кармана халата старинные позолоченные часы на цепочке, открыл их со щелчком и посмотрел на циферблат.

Оставалось несколько минут.

Он сунул часы обратно и посмотрел перед собой.

Вблизи шкура океана косматая, буйная и щетинистая.

В зоне прибоя настоящий хаос.

Взрывы.

Брызги.

Шум.

Он перевёл взгляд дальше.

Гребни волн сменяют друг друга, словно спины неведомых морских существ. Иногда, у самых матёрых волн, на горбу виднеется белая полоса.

А чем дальше — тем ровнее и спокойнее, превращаясь в идеально ровную линию на горизонте.

— Да уж… Дела… — загадочно протянул Вячеслав Викторович.

Огромное небо.

Не менее огромный океан.

Будто лицо самой Земли смотрит на Вячеслава Викторовича.

И как она на него смотрит?

С материнской любовью?

Вячеслав Викторович достал часы и снова посмотрел на время.

Началось.

Где-то там, с другой стороны шарика, уже поднялись первые грибы ядерных взрывов.

Вячеслав Викторович прислушался к ощущениям.

Может, он почувствует следы ударных волн?

Землетрясение какое-нибудь?

Ничего.

Сладко шуршит пена по песку, пока океан вдыхает силу, чтобы в следующий миг выдохнуть новой волной.

Ровная линия горизонта между небом и водой.

Так как Земля смотрит на Вячеслава Викторовича?

Он спрятал взгляд в песок.

Стало страшно.

Холодно.

И стыдно.

Грудь начало бить мелкой дрожью.

По рукам поползла слабость.

Ноги начали сгибаться в коленях сами по себе.

Всё!

Началось! И назад уже ничего не воротишь!

Вячеслав Викторович вскинул голову и посмотрел в лицо Земле.

В небе плывут облака, хмурые, словно брови.

Вода вдали блестит и искрится, будто божественные слёзы собираются, прежде чем пролиться.

С грохотом свалилась волна, будто с бранью.

И с возмущением.

И с отчаянием.

Вячеслав Викторович почувствовал тяжесть, сгорбился, округлил спину, будто панцирь.

Снова спрятал взгляд в песке и поспешил прочь с пляжа.

Но брань и крики волн по-прежнему доносились до его ушей.

Небо лезло в нос, такое вкусное и чистое.

Он ускорил шаг.

Быстрее!

Поднялся от пляжа на площадку по каменной лестнице.

Мимо сада, пытаясь не взглянуть ни на одно деревце: чувствовал, как все они его осуждают, — в здание, в коробку, скорее!

Скорее!

Но и там никакого облегчения: Земля заглядывала через шедевры живописи на стенах, через зеркала, через огромные окна, словно мальчуган через щель в коробку с пауком.

— В капсулу! Быстрее! — крикнул он, чуть завидев внутри Джека.

— Всё готово, Вячеслав Викторович! — И Джек направился быстрой походкой через зал с высоченными потолками в угол, к пологому спуску в подвал.

Вячеслав Викторович нелепым бегом спешил за ним.

Они спустились довольно глубоко под землю и зашли внутрь тёмной тесной комнаты.

Здесь не было ничего, кроме странного аппарата, напоминающего огромное яйцо муравья, экранов и устройств ввода вроде клавиатур и сенсорных панелей вокруг него и всяких шнуров и шлангов между ними.

Вячеслав Викторович скинул халат, пока Джек что-то настраивал, с невероятной скоростью орудуя пальцами одной руки по сенсорному столу, а другой — по клавиатуре.

Крышка капсулы медленно и изящно открылась.

— Готово! — радостно сказал Джек.

Голый Вячеслав Викторович подошёл ближе и посмотрел внутрь.

Похоже на огромную тесную ванную, только вместо воды внутри что-то бурое и неприятное на вид.

Вячеслав Викторович потрогал пальцем — тёплое.

— Что ж, Вячеслав Викторович! До нескорой встречи! — энергично сказал Джек, улыбаясь.

Но хозяин никак не отреагировал на слова своего помощника.

Не до того.

Ладно!

И он засунул внутрь ногу, тяжело кряхтя.

Ступня скользнула вниз, засасывая остальное тело. Вячеслав Викторович едва успел закинуть вторую ногу и даже слабо ударился затылком.

Его затянуло полностью, с головой и так быстро, что он едва успел сообразить, что произошло.

Крышка капсулы медленно закрылась.

Жидкость затекала во все щели, липкая и вязкая.

Панический ужас пронзил Вячеслава Викторовича из паха через грудь в макушку. Он разинул рот в беззвучном крике. Начал биться руками и ногами внутри тесного тёмного пространства, но движения его быстро ослабли.

Конечности перестали слушаться.

Сердечный ритм затухал, как пламя на догоревшей свече, растворялся в груди.

Ужас и панику сменяло блаженное расслабление.

В голову хлынули образы и картинки: прошлое вперемежку с фантазиями.

Лягушка в песочнице, рабочий кабинет, огромное, как гора, пирожное, а под ним — озеро из чая. Булькает. Горячий источник! А на берегу этого озера голливудские толстоногие негритянки играют с рыжими обезьянами.

Они манят.

Зовут к себе.

Обезьяны уже в костюмах.

А негритянки такие огромные.

Одна из них схватила Вячеслава Викторовича рукой и закинула на свою великанскую грудь.

Он утонул в тёплой мягкой субстанции.

Ничего нет, кроме тёплой мягкой груди.

И божественный мамин голос откуда-то сверху:

— Мой хороший!

7

Джек стоял в комнате управления перед десятком больших мониторов.

Как всегда, выправленный и статный, в неизменном старомодном сюртуке.

Показатели загрязнения воздуха радиацией, уровень ультрафиолета над поверхностью Земли, температура, объём массы фитопланктона в океане…

По всем уголкам планеты были разбросаны летающие, шагающие и плавающие дроны, которые передавали сюда информацию.

Сон Вячеслава Владимировича ещё очень далёк от завершения, но некоторые улучшения показателей уже начали прослеживаться.

Джек чеканным, почти армейским, шагом вышел из комнаты управления и пошёл вниз по широкой лестнице.

Спустившись в холл, он пошёл вдоль стен, включая роботов-уборщиков: часть из них тут же поехала по полу, оставляя за собой влажный чистый след, другая — взлетела роем и закружила вокруг стен и потолка, распыляя едва заметную водяную взвесь.

Джек вышел через широкие резные ворота на улицу.

В кромешной тьме страшно ревел ветер.

В небе зримо перемешивались разноцветные тёмные облака, будто грязная вода в ведре.

Перед Джеком раскинулся зелёный сад из разнообразных растений.

Деревья, кусты, цветы — всё было живым и благоухающим.

Вдоль растений ровным рядом стояли белые цилиндры, излучающие ультрафиолет и тепло, и Джек быстро прошёлся мимо них, проверяя каждый аппарат на исправность.

Всё хорошо.

Джек прошёл сад, широкую круглую площадку, окружённую беседками, и спустился по лестнице к пляжу.

Небо придавало океану свой грязный болезненный цвет, и оттого казалось, что волны сейчас неизбежно запачкают белоснежный песок.

Но он оставался чистым и белоснежным, будто издеваясь.

Джек пошёл вдоль береговой линии, внимательно осматривая зону прибоя, чтобы никакая потенциально опасная тварь не забралась в убежище из воды.

За воздухом следили радары ПВО и чётко отрабатывали любого незваного гостя ещё вдали, на подлёте, а вот воду приходилось проверять лично, и Джек даже один раз поймал и утилизировал какую-то огромную рыбину, выкинувшуюся на берег.

Биокибернетическая система дошла до установки опреснения и очистки воды, стоявшей на берегу в отдалении от жилища, и зашла внутрь.

Гул насосов заглушал все звуки.

Здание беспрерывно слабо вибрировало.

Джек проверил уровень нароста накипи на механизмах, уровень износа ключевых узлов и деталей, химический состав готового продукта — всё в норме.

И он продолжил свой путь.

Ядерный реактор в подземелье в другом конце острова, питающий всё предприятие энергией и теплом; мини-ферма под саркофагом, где в одной части из воды растут овощи и фрукты, а в другой — из питательного бульона формируются сразу мышечные белковые волокна, которые потом пойдут в пищу вместо мяса; ну и в конце — хранилище, где находились на сбережении не только продукты в гигантской морозилке, но и произведения искусства, предметы антиквариата, а также просто важные личные вещи Вячеслава Викторовича вроде его детских тетрадей, в которых он рисовал свои мечты.

Закончив обход и дела, Джек вернулся в комнату управления и замер перед экранами с открытыми глазами до следующего утра.

Всё повторялось день изо дня.

Неделя в неделю.

Месяц от месяца.

Год от года.

Десятилетие от десятилетия.

Век от века.

Прошло почти три сотни лет, когда датчики Джека подали сигнал, что уровень износа его тела приближается к критическому.

В тот день Джек, завершив все привычные дела, обошёл особняк и зашёл в дверь, ведущую в подземелье с другой стороны от главного входа.

Здесь, в огромном, как стадион, помещении, стояли прозрачные цилиндры на сложных механизированных подставках, почти доставая до потолка. Они были заполнены чем-то белым, похожим на молоко.

Словно баллоны с закрутками на зиму в кладовой.

Джек подошёл к ближайшей, наклонился и нажал на единственную кнопку.

Колба зашипела, жидкость внутри неё начала бурно перемешиваться, клубясь и закручиваясь.

Не дожидаясь конца процесса, Джек захватил лопату, что стояла у выхода, и пошёл с нею прочь.

Он отдалялся от особняка, но не в привычном направлении.

Нет.

Он шёл туда впервые.

Перед ним встал умерший лес, напоминающий сваленные в кучу объедки и кости на чьей-то гигантской тарелке, и он уверенно занырнул туда.

Ловко пробираясь мимо валежника, Джек углубился на несколько километров в лес, пока не вышел к широкому ровному полю.

Не давая себе и секунду на передышку, он начал копать точно с краю поля и очень быстро вырыл аккуратную прямоугольную яму.

Спрыгнул в неё и перевернулся на спину.

Видно было только грязное мутное небо в прямоугольнике могилы, будто в экране телевизора.

Новый Джек вышел из колбы и встал на месте, давая остаткам жидкости стечь на пол и высохнуть. Он простоял так несколько часов и, как только последняя капелька испарилась, тут же зашагал вперёд, повторяя последний путь своего предшественника.

Разница была лишь в том, что он захватил перед уходом не лопату, а красный флажок, один из тех, что были расставлены вдоль стен.

Выйдя к полю, без секунды промедления новый Джек выхватил лопату, воткнутую в землю возле ямы, и начал её закапывать.

Дело шло очень быстро, буквально несколько минут — и остался небольшой холмик.

Джек воткнул в навершие флажок, развернулся и ушёл прочь с поля.

Если бы взлететь вверх и посмотреть на это поле сверху вниз, да ещё ускорить время — можно было бы увидеть, как оно всё постепенно заполняется этими флажками.

Будто в какой-то игре.

Равномерно заполняя пустоту и по горизонтали, и по вертикали.

И вместе с тем становится всё светлее и светлее.

8

Джек недвижимо стоял в комнате управления перед мониторами в ожидании шести утра, чтобы провести обход.

Показатели на экранах уже почти сравнялись с желаемыми, запрограммированными для пробуждения. Осталось совсем чуть-чуть — какая-нибудь сотня лет.

И вдруг сирена затянула тревожную трель во всех помещениях и голове Джека одновременно.

— Прорыв общей системы ПВО архипелага убежищ, — говорил низкий и приятный женский голос из системы оповещения, будто сказку на ночь читал. — Неопознанный летающий объект. Неопознанные летающие объекты. Общая система ПВО архипелага убежищ получила критические повреждения…

Джек развернулся и поспешил к капсуле Вячеслава Викторовича.

— Общая система ПВО архипелага убежищ уничтожена. Просьба сохранять спокойствие, мы собираем информацию для решения этой проблемы…

В глазах Джека мигал красным значок: сработал протокол номер сорок два: «Кто в доме хозяин?» — и Джек спешил его исполнить.

— Объект номер четыре архипелага убежищ подвергся напа… Объект номер четыре архипелага убежищ уничтожен.

Вячеслав Викторович лежал в опорожнённой капсуле, тупо смотря на Джека.

Стены сотряслись от мощной ударной волны.

По-прежнему выла сирена.

Голос из динамиков рассказывал об очередном уничтоженном острове-убежище.

А Вячеслав Викторович мило и глупо улыбнулся.

— Привет, Джек, — сказал он. — Всё? Земля восстановилась?

Вячеслав Викторович сильно исхудал, ноги и руки стали тоненькими и узловатыми, только в области живота остался небольшой запас жирка. Лёжа на спине, с раскинутыми по сторонам руками и ногами он напоминал лягушонка.

Джек воткнул ему в шею шприц резким движением и ввёл содержимое.

Лицо Вячеслава Викторовича вмиг перестало быть блаженным и расслабленным.

Он услышал сирену.

Услышал слова, которые разносятся из динамиков.

Попытался встать, но начал смешно скользить руками и ногами по скользким стенкам капсулы.

— Помоги мне! — Он протянул руки, как малыш к маме, и Джек помог ему выбраться.

Ноги не слушались. Вячеслав Викторович остался стоять, опираясь на Джека, и тяжело задышал.

— Что происходит? — задыхаясь, спросил он.

— Объект номер один архипелага убежищ уничтожен. Просьба сохранять спокойствие.

Взрывная волна заставила стены подземелья дрожать, будто сверху началась дискотека.

— Скажу прямо — я не знаю, — дружелюбно ответил Джек. — Поэтому я вас и разбудил чуть раньше времени. Сработал протокол номер сорок два.

— И что это за протокол? — испуганно, заикаясь, спросил Вячеслав Викторович.

— Этот протокол срабатывает тогда, когда все остальные не подходят. В небе со скоростью, в разы превышающей сверхзвуковую, летают неопознанные объекты. Они применяют неизвестные источники энергии и уничтожают острова. По косвенным данным можно сделать вывод, что это живые существа. Видимо, кто-то пережил ядерную зиму. А раз так — то этот кто-то не просто её пережил, но ещё и эволюционировал. Я в этой ситуации бессилен. Протокол номер сорок два — это протокол передачи контроля человеку, то есть вам, Вячеслав Викторович.

— Мне?

Джек кивнул.

— И что мне делать?

Джек пожал плечами.

— Объект номер семнадцать архипелага убежищ уничтожен. Просьба сохранять спокойствие, мы собираем информацию для решения этой проблемы и скоро вернёмся с решением.

— Где на острове самое безопасное место? Здесь?

И снова стены загромыхали.

— Согласно моему анализу, в текущей ситуации безопасного места на острове нет. Они уничтожаются быстро и полностью.

— Как это? Это ведь невозможно! — истерически завопил Вячеслав Викторович, брызгая слюной в лицо Джека.

— Они исчезают с карты. Как это происходит технически — мне неведомо.

Лекарство, введённое Джеком, действовало. Ноги и спина наливались силой.

Он отпустил Джека и отошёл на пару шагов.

— Объект номер тридцать семь архипелага убежищ уничтожен.

Новая ударная волна оказалась сильнее предыдущих.

Вячеслав Викторович прокрутился на месте и закинул голову кверху:

— Да что происходит, чёрт возьми!

— Объект номер двадцать один архипелага убежищ уничтожен.

— Нет! Это невозможно! Я сейчас… Я… — И он пошёл прочь из подземелья.

Джек остался там. Недвижимо, с улыбкой на лице.

Пол под ногами сотрясся, когда Вячеслав Владимирович проходил холл своего особняка, и он упал.

Сверху звонко осыпались куски люстры, будто дождь из хрусталя.

Вячеслав Викторович пополз к двери на карачках, после очередного мини-землетрясения встал на ноги и, ускоряясь, вышел за дверь.

— Что там происходит?

Огромные, как в древнем лесу, деревья перекрывали обзор.

В голубом ясном небе виднелись белые полосы, будто от самолётов.

— Ай! — Вячеслав Викторович яростно махнул рукой и пошёл дальше, к пляжу.

Когда он подошёл к лестнице, увидел, что пляж затоплен и вода всё прибывает, медленно поднимаясь по ступенькам.

Сверху что-то пронеслось с ошеломительной скоростью, и Вячеслава Викторовича ударило ветром так, что он едва устоял на ногах.

Он глянул вслед движению.

Над полоской острова вдали что-то вновь пронеслось с невероятной скоростью.

Вячеслав Викторович ахнул.

Сердце будто оборвалось в груди и провалилось в живот.

Остров в один момент взорвался водяным взрывом, и точка тут же скользнула в сторону, оставляя за собой в небе белую полосу.

Взрывная волна долетела через несколько минут и откинула Вячеслава Викторовича на песок.

Он лежал с открытым ртом, с трудом хватая воздух.

Лёгкие сопротивлялись движению.

Голый.

Весь облепленный песком.

Перевернулся на живот и с трудом поднялся на ноги.

— Что происходит, что происходит, что происходит, — шептал он прерывистым голосом, сам того не замечая.

Выпрямился и огляделся.

В одну сторону — ничего. Пустое небо, испещрённое белыми полосами.

В другую сторону…

И замер, снова тупо раскрыв рот и выпучив глаза.

В небе висел огромный, метров двадцать ростом, ребёнок.

Воздух вокруг него перетекал и переливался, как вокруг раскалённого металла.

Огромные глаза сияли золотом.

Тело излучало слабую пульсирующую фиолетовую ауру.

В поднятых и растрёпанных в воздухе длинных волосах часто искрили яркие молнии.

Малыш растянулся в улыбке.

Циклопический чудовищный голос вибрациями отдался по песку и заставил жужжать внутренности организма:

— Надо же! Какой миленький!

Вячеслав Викторович сощурился и закрыл уши руками, продолжая смотреть вверх, как заворожённый.

И вдруг сверхчеловеческий малыш перевёл взгляд назад, и глаза его стали напуганными и возмущёнными.

— Не-ет! Это моё! — истерически завопил он.

Вячеслав Викторович хотел обернуться и посмотреть туда же, куда и малыш, но…

С глухим ударом вверх взметается рассыпчатая стена и перекрывает небо.

А потом вдруг сдавливает, хватает со всех сторон.

И ничего не слышно.

Темнота.

Потери и решения. Аника Колесникова

Жизнь каждого обитателя лунной станции поделена на рабочие и свободные смены, полна обязанностей и забот, но в тот день никто не мог думать ни о чём другом. Ни работать, ни спать, совсем ничего. Всеобщее неверие, что такое могло случиться, и страх перед будущей штормовой волной накрыли всех жителей станции. И бессмертная надежда, что эти слухи, снующие вокруг, — неправда.

Она даже не могла сказать, с чего всё началось. Её рабочая смена наступала намного раньше других, и не нужны были указания, что делать: как начальник отсека гидропоники она всегда знала свои обязанности, контролировала работу других и показатели на экранах.

— Что-то у тебя всё сегодня валится из рук, Фёдор! — воскликнула Ольга после очередного грохота, подходя ближе к подчинённому. — Что-то случилось?.. Переживаешь из-за родных? Мы не первый раз не успели связаться. И не последний.

Причину агроном предположила, потому что и сама чувствовала некоторую тревогу. Традиция говорить с близкими перед сном была почти у всех, и то, что в этот раз семья не вышла на связь, печалило её. Но Луна крутится, сбои бывают, разговоры жителей станции с Землёй — не первоочередная задача, а глубоко второстепенная.

Взгляд Фёдора был не просто встревоженным. Его руки дрожали.

— Вы не слышали, что говорят, Ольга Павловна? — спросил он. — Говорят, связываться больше не с кем. Ядерка…

Такие новости бьют под дых, каким бы собранным человеком ты ни был. Ольге казалось, что её сердце ойкнуло и забилось в три раза быстрее, прежде чем она смогла взять себя в руки.

— Наверняка это всё лишь слухи, — выдала женщина то, о чём мечтала больше всего, — ничего не объявляли.

— Пока не объявляли, — пессимистично добавил Фёдор.

Ольга не могла не заметить, что остальные сотрудники замерли, слушая их разговор. И вздрогнули на последней фразе своего коллеги. У самых впечатлительных задрожали губы и стали влажными глаза.

— Не нагнетай, ты пугаешь остальных! — прошептала она раздражённо. — Если не можешь справиться с эмоциями, завари успокаивающие травы. Если не поможет — бери отгул!

Фёдор молчал. Как и все остальные. Но их взволнованные взгляды были настолько красноречивы, что Ольга сдалась:

— Ладно, завари на всех. Я схожу узнаю, есть ли смысл паниковать, а вы — выпейте по чашечке и возвращайтесь к работе. Растения не прощают ошибок.

Оставив рабочее место, даже не включив робота автоматического полива, Ольга по длинным коридорам и череде лестниц поднялась наверх, к смотровому залу с большим прозрачным куполом. Это была столовая, где она часто проводила время за кружкой чая, любуясь вроде бы близкой, но такой недостижимо далёкой планетой. Сегодня здесь было необычно много людей для этого времени. Видимо, многие подумали так же, как она, и захотели увидеть всё своими глазами. Но смотреть было особо не на что. Планета Земля висела над ними вечно голубым шаром, она не горела в огне, не была покрыта шапками ядерных взрывов, не плакала кровавыми слезами, разве что вся укутана белой пеленой, но, быть может, это просто облачность? Так было уже не раз, в любой другой день Ольга бы не волновалась по этому поводу. Но сегодня… Она смотрела на планету и корила себя за то, что не делала этого чаще. Как будто более пристальное внимание могло что-то изменить, кого-то спасти. Но ей самой было бы спокойнее.

А люди вокруг молчали. Отказываясь верить слухам, Ольга решила отправить неофициальный запрос своему начальнику, но, как только она разблокировала экран смарта на руке, загорелось предупреждение: «Только по рабочим вопросам!» Значит, дело дрянь. Последний раз она видела такое сообщение года два назад, когда самолёт президента не долетел до Москвы. Но тогда всё обошлось, а сейчас…

Ей не хотелось верить, что она не вернётся домой. Не обнимет дочь, не поцелует мужа. Не поедет навестить старушку мать, которая ещё выращивает на балконе помидоры — из этого увлечения Ольга получила целую профессию, но те самые, балконные мамины помидоры были во сто крат вкуснее выращенных ею самой где-либо ещё. Неужели Ольга больше не встретит семью? Не вернётся в свой город, не прогуляется по набережной, не послушает музыку, попивая напиток из любимой кофейни?

— И ты здесь, Ольга. Как ты?

Только услышав своё имя, она оторвалась от мрачных мыслей и посмотрела на собеседника.

— А, это ты, Володя… Всё хорошо, — чуть растерянно ответила женщина. — Ты слышал, что говорят?

Владимир мрачно кивнул. Она знала его с того самого дня, как впервые попала на лунную станцию. Вежливого и внимательного офицера приставили к ней, чтобы провести экскурсию, с тех пор он был тем самым человеком, которому Ольга могла доверять. Она даже обрадовалась, что не пришлось его искать. Но сейчас нужно было выяснить главное. Грусть и усталость в глазах Владимира подсказывали ей, что он ближе к ответам, чем она.

— Думаешь, они правы?

— Думаю, что это первый день за двадцать шесть лет работы, когда командир не поприветствовал нас утром и не раздал отделам планы дня. Они с верхушкой заперлись в связной, и связисты не выходят оттуда даже после окончания смены, — по-армейски сухо констатировал Владимир, но его голос смягчился, стоило ему увидеть взволнованный взгляд собеседницы. — Если тебе дурно, в медчасти всем желающим делают успокоительные укольчики. Особо впечатлительным даже дают отгулы с работы.

— Нет, я не хочу укол или застрять с этими мыслями в своей койке. Я лучше вернусь в сад, — ответила она, качая головой и представляя, как будет напуган её персонал. — И где это видано, чтобы без разрешения командования раздавали лекарства и давали отгулы, надо же…

— А ты думаешь, разрешения не было? — спросил Владимир напоследок, и этот вопрос беспокоил её еще пару часов.

А в пересменку командир станции по громкой связи сообщил, что всё правда.

На Земле началась атомная война. Десятки снарядов поднялись в воздух в первую волну, а за ними ещё и ещё, неся смерть по всей планете. Последние распоряжения лунной станции отданы строжайшие: в контакты не вступать, хранить молчание, наблюдать, фиксировать, ждать приказа. Да только вот связаться с ними никто больше не пытается. Тишина больше суток.

Первым порывом жителей станции было выяснить, с чего всё началось и кто виноват. Винили политиков, альянсы, религии, СМИ… Завязалось несколько драк между особо рьяными противниками с кардинально разными мнениями. Однако те, кто ещё могли сохранить остатки рассудительности, задавали разумный вопрос: а какая разница? Миллионы людей сгорели в огне, и ещё миллиарды умрут от радиации. Из-за какой-то глупости. Из-за того, что человечество не смогло договориться. Кто-то нажал чёртову кнопку и поверг всю планету в ад.

А они здесь, на Луне. Двести тридцать восемь человек русского городка. И всего пятьсот сорок шесть, если считать всё население спутника, вместе с китайской, индийской, американской и японской станциями. Полтысячи из десяти миллиардов.

Они живы и здоровы, у них даже есть системы полного цикла жизнеобеспечения, но какое это имеет значение?

Кто-то замкнулся в себе, кто-то рвался отомстить виноватым, кто-то просто плакал, не выходя из своей комнаты. Ольга ходила на работу. Она не позволяла себе расслабиться, зная, что потом ничто не сможет заставить её собраться и она станет одной из тех, кто живёт в слезах, оплакивая тех, кого потерял. Да и растениям нужны забота, контроль и твёрдая рука. Станция не может себе позволить остаться без еды, без лекарств. Чувством ответственности глуша боль, Ольга прикрывала тех, кто не справлялся. Не ставила прогулы, работала за отсутствующих, приносила к ним в каюты еду. Утешала длинными монологами и служила жилеткой сотрясавшимся от рыданий. И ждала, когда же все смогут пережить своё горе. И боялась, что тогда уже не сможет своё вынести она сама.

Однажды, после вечерней смены, Ольга услышала краткий стук.

— Можно войти? — спросил знакомый голос.

Сидя на кровати, женщина обернулась к двери и увидела старого друга. Владимир стоял у входа, как всегда безукоризненный в своей военной форме. Ольга даже постаралась улыбнуться. Настолько, насколько могла.

— Здравствуй, Володя. Проходи, сто лет тебя не видела…

И действительно — их общение и даже тот самый последний разговор были невыносимо давно, будто в прошлой жизни. А ведь прошло всего несколько месяцев. Как же Володя постарел за это время, на годы, если не десятилетия! Понял ли он это по её взгляду? И как же теперь выглядит она сама? Ольга впервые задумалась о том, что давно не смотрелась в зеркало. Увидит ли она там дряхлую, разбитую старуху?

Но мужчина не подал вида, если его что-то и смутило. Он прошёл к столу, развернул стул и сел напротив.

— Ещё бы. Я-то тебя видел. Вчера и до этого, только ты не здороваешься в ответ, ходишь как зомби. Скажи, сколько месяцев ты уже работаешь на износ?

От изучающего взгляда серых глаз, в которых явно читались жалость и сострадание, Ольге стало не по себе.

— Я… — растерянно протянула она, — я не знаю. Даже не помню, какой сейчас день недели, если честно. Извини, что я тебя не заметила, я…

— Ты пытаешься загнать себя в могилу.

— Я пытаюсь в неё не свалиться, хотя кажется, что мир этого и ждёт… Ты тоже выглядишь неважно, к слову, — добавила Ольга в последней попытке защититься.

Он молча кивнул. Провёл руками по голове, будто проверяя, на месте ли ещё поредевшие и поседевшие волосы. А может, и просто вспомнил о том, что тоже изменился.

— Трагедия Земли больно ударила по каждому из нас. Но нужно жить дальше, слышишь? Мы, быть может, последние люди, значит, не имеем права сдаться.

Она слышала это много раз. Подобные мысли крутили по радио, их не раз высказывали начальники всех мастей. Но Ольга слышала в них не поднимающие дух слова, а фальшь. Какой смысл что-то делать, если будущего нет? И она ответила будто бы невпопад, но на самом деле произнеся самое важное из того, что терзало её:

— Двое из моего отдела покончили с собой.

Владимир протянул руку и коснулся её ладони. Мягко сжал её. Первым порывом Ольги было отшатнуться, убежать, настолько отвыкла она от прикосновений. Но жест был настолько поддерживающим и дарящим тепло, что она внезапно почувствовала, как по щекам потекли слёзы. И призналась.

— Я боюсь, что это моя вина… Я не нашла слов, не смогла утешить… Я не смогла никого спасти.

— Каждый лично несёт ответственность за то, что он делает со своей жизнью. Здесь все совершеннолетние, и все прошли комиссию по психическому здоровью… Тем не менее потери не только в твоём отделе. Мне пришлось занять пост моего командира.

Ольга будто впервые посмотрела на него, только сейчас заметив новые отметки на погонах.

— Ох, прости, я даже не заметила, что тебя повысили! Мне вообще теперь можно сидеть в твоём присутствии? — утирая неуместные при поздравлении слёзы, спросила она.

Военный усмехнулся:

— Тебе — можно! Но, Оль, я думаю, что тебе стоит сходить к врачу.

— Нет-нет! — качая головой, наотрез отказалась она. — Я начальник отдела! Моё руководство решит, что я уже не справляюсь, а уж что подумают подчинённые…

— Им ты послужишь примером, а твоё руководство и само ходит поговорить с доктором, я знаю точно.

Ольга вздохнула:

— Я не хочу говорить об этом. Ни с врачом, ни с кем-либо другим. О том, что потеряла, о том, что думаю. Я пробовала пару раз, честно, я пробовала! Но это лишь бередит мои раны сильнее. После таких разговоров мне снятся кошмары. Тот день снова и снова. Мои родные, сгорающие в огне… Я не могу об этом говорить. Хочу забыть. Занять себя работой. Только когда я занята, я не наедине со своими мыслями.

— И это мешает тебе уснуть, да? Когда ты спала в последний раз?

— Сегодня, наверное, — ответила она не слишком уверенно, — пару часов точно.

Он серьёзно посмотрел ей в глаза. Они оба знали, что она только что пришла после двух смен по десять часов.

— Оль, ты же понимаешь, что нужно выспаться?

— Понимаю! — ответила она со вздохом. — Но мне снятся такие ужасные вещи, что проще не спать.

— С этим я могу помочь, — сказал военный, достав из внутреннего кармана пиджака блистер с капсулами, и протянул ей одну. — Держи. Это для хороших снов.

— Сна без сновидений? — переспросила она.

— Как пойдёт. Но кошмары не снятся. Что-то нейтральное или что-то хорошее, мне часто снятся счастливые воспоминания.

— Какая удивительная пилюля! — с робкой надеждой сказала Ольга.

— Не могли же нас отправить в космос, не подумав, что в запертых зелёных коробках на безжизненном спутнике нас будут одолевать кошмары. Жаль, пилюль на всех не хватит… Но я буду делиться с тобой при встрече. Теперь-то ты будешь замечать меня в толпе, я надеюсь? — спросил он с улыбкой и, не дожидаясь ответа, встал, чтобы уйти.

Ольга резко вскочила на ноги:

— Володя, постой! Я давно хочу спросить, но не знаю у кого… Да и можно ли надеяться. Но скажи, люди там, внизу, они могли выжить?

Какое-то время мужчина молча смотрел на её взволнованное лицо.

— Упало множество снарядов…

— Да знаю я! — почти крича, перебила его Ольга. — Все континенты ввязались в войну, задеты все страны, ещё радиация и ядерная зима, но… Быть может, где-то остались незадетые уголки? Какой-то шанс?..

— На поверхности Земли — не думаю, но ведь не зря мы готовили бомбоубежища, люди могли спастись. Некоторые. Так же закрытые в герметичных городах, как и мы здесь, но могли.

Её лицо наконец просияло.

— А мои родные? Как думаешь, был ли шанс? Моя дочь молода и здорова, мы с её отцом занимаем не последние должности, они же должны были эвакуировать их, спрятать, сберечь… Да?

По её лихорадочному, нездоровому взгляду было ясно, что агроном не примет никакого другого ответа, кроме утешительного.

— Да, шанс невелик, но он есть, — сказал Владимир и обнял Ольгу, чувствуя, как она перестаёт дрожать и успокаивается.

А она впервые за долгое время ощутила себя умиротворённой и защищённой. Сквозь тёплое чувство пробивались неожиданные мысли. Конечно, они с самого начала нашли с Владимиром общий язык и стали хорошими друзьями, но… Однако прежде, чем она что-то сказала, он отстранился и ободряюще улыбнулся ей на прощание.

— А теперь выпей таблетку и ложись в кровать.

Так она и сделала.

Действительно хороший сон пришёл к ней спустя несколько ночей. Первые сны были о полёте в космосе, где она летала меж звёзд, не имея тела, будто невидимый космический корабль. И вот однажды одна звезда показалась ей особенно притягательной, будто подмигивая ярким светом, и Ольга поменяла курс полёта, стремясь к этой мигающей озорнице. Созвездия и галактики проносились мимо размытыми очертаниями, и у женщины захватило дух от великолепия сна, она даже не заметила, как манящая её звезда стала дверью, застывшей посреди космоса. И эта дверь открылась.

После мрака космоса её ослепили солнечный свет и яркие, сочные цвета вокруг. Зелень травы и невероятно лазурный цвет неба. Ольге даже казалось, что она чувствует теплоту солнечных лучей. После нескольких лет жизни в замкнутом пространстве ощущение себя на поверхности планеты вызывало эйфорию.

— Мам, ну ты идешь? — позвал знакомый голос, и женщина обернулась.

Её дочь вяло каталась на качелях и хмуро на неё поглядывала. И захлестнувшее теперь чувство удивления и безмерной радости было ещё сильнее. Ольга хотела броситься к своему ребёнку, обнять, извиниться… Но она осталась стоять на краю поляны, рядом с живописным кустом сирени.

— Лен, не отвлекай маму… — тихо осадил девочку её отец, подходя к ним. — Ты ведь любуешься планетой потому, что в ближайшее время её не увидишь, да?

— В смысле?! — возмутилась девочка, перестав раскачиваться.

— Я видел твои письма, прости, Оля, — будто извиняясь, добавил он и обнял женщину.

А Ольга вспомнила наконец этот момент. Это не фантазия её уставшего разума, а воспоминание. Как жаль, что она не может всё изменить, хотя бы здесь, во сне. Сказать им, что никуда она не поедет, приготовить для семьи что-нибудь вкусненькое и остаток дня смотреть любимые фильмы, смеяться, веселиться, обнимать их, а потом счастливо уснуть. Но она помнила, что разговор был иным, и теперь могла лишь наблюдать со стороны, переживая вновь.

— Да, я… — не слишком уверенно начала женщина, стараясь найти во взглядах родных понимание и одобрение. — Я хотела вам сказать на днях. Меня позвали в лунную программу, их впечатляют мои разработки в гидропонике. Это только на три года. Платить будут колоссальную сумму! Когда вернусь, мы сможем купить себе квартиру, а может, и дом, если захотим! Ленке больше не нужно будет волноваться о поступлении в вуз, мы сможем себе позволить буквально всё! Но нужно будет пожертвовать этими тремя годами…

— Мы с самого студенчества мечтали об этом, Оль. Оба мечтали, но раз уж берут только тебя… Я не посмею тебя отговаривать, — грустно улыбнувшись, утешил её муж. — И я не завидую. Быть может, только чуть-чуть.

— Ну кто-то же должен заботиться о растениях на Земле! — сквозь выступившие слёзы постаралась улыбнуться и Ольга. — Ты выращиваешь намного больше и кормишь сто крат больше людей, чем я буду там, на станции. На Луне — это так, баловство.

— Мой отец выращивает растения на Земле, мама — на Луне… — подала голос до этого молчавшая девочка и продолжила: — А я, значит, до других планет доберусь! По новостям же показывали прогнозы, что ещё пара десятков лет — и начнём колонизацию! Вот, я как раз вырасту, выучусь. Да?

Ольга смотрела в ясные голубые глаза дочери и плакала. Тогда слова дочери безумно её поддержали, женщина радовалась, что не услышала упрёков подростка. Что у дочери тоже грандиозные планы. Сейчас же она знала, что этим планам не суждено сбыться. Человечество потеряло всё, а она сама — потеряла Леночку, и это было для неё сейчас намного страшнее. Дочка прижалась к ней, муж обнял их обеих покрепче, и в какой-то момент Ольга поняла, что, несмотря на боль потери, счастлива в этом воспоминании. Она и тогда была счастлива, благодарна за то, что семья её поддерживает, а не отговаривает.

Потом они ещё смеялись, катались на качелях, говорили о чём-то, но, проснувшись, Ольга уже не могла вспомнить, о чём. Запомнился только этот кусочек её воспоминания. Тогда, до отправления на Луну, этот диалог даже казался ей неловким, а сейчас грел сердце. И помог пережить эти тёмные дни. Родные снились ей еще несколько раз — недостаточно, чтобы разбередить рану на сердце, но именно в те ночи, когда ей нужна была поддержка. Они больше не говорили с ней, просто улыбались, сидели рядом или гуляли по залитым солнцем цветочным полянам. И Ольга смогла справиться со своими страхами и болью, смогла нормально спать, нашла в себе силы улыбаться и, как и раньше, помогала остальным. Но уже не чтобы забыться в заботах, а искренне желая помочь выбраться из тёмной ямы уныния.

Время от времени после окончания смены Ольга приходила в столовую, когда буфет уже не работал и никого там не было. Да ей и не нужны были чай или компания. Она приходила посмотреть на Землю. Планета больше не горела в космосе миллионами огней цивилизации. Развитые страны и города — их так легко было увидеть раньше, а сейчас — лишь мрак. В глубине души Ольге хотелось, чтобы хоть один-единственный огонёк зажёгся и подмигнул ей, но этого никогда не случалось.

Но однажды её уединение нарушил посторонний:

— Не помешаю, Ольга Павловна?

Она оторвала взгляд от купола и увидела рядом своего подчинённого.

— Конечно нет, Федя. Садись, если хочешь. Тебе не спится?

— До отбоя ещё есть время, — отмахнулся мужчина, — даже слишком много времени, на мой взгляд.

— Слишком много? А отчёта о твоём эксперименте я жду уже два дня, — с лёгким укором сказала Ольга, как бы невзначай разглядывая Фёдора. После того как всё случилось, ему пришлось особо тяжко, а она не хотела больше никого терять.

Но сейчас мужчина выглядел вполне счастливым.

— Так то ж работа! Я о свободном времяпровождении, о хобби!

— У нас хорошая библиотека, — предложила она, — книги здорово скрашивают время.

— При всём уважении, но читать то, что написали умершие люди о мире, который больше не существует, — это как-то… — начал мужчина и замялся. А потом сменил тему: — Вы приходите сюда посмотреть на Землю в одиночестве, да? Не можете отпустить? Я давно заметил, что после смены вы часто идёте не в жилой блок, и, честно говоря, проследил. А потом и сам стал приходить, но стараясь не встречаться, чтобы не смущать. Сегодня не уследил, простите. Задумался о своём, и ноги сами повели меня.

Эти слова заставили Ольгу задуматься. Хотелось верить, что Фёдор следил за ней из добрых побуждений, так же, как и она сама следила за коллегами, не раз вытаскивая из петли или уводя в жилую комнату тех, у кого случился срыв. Но неужели она всё ещё выглядит человеком на грани? Ведь прошло уже почти три года с тех пор, как она взяла себя в руки и научилась жить дальше. По крайней мере, ей казалось, что научилась.

— Ты прав, сначала я приходила сюда, чтобы увидеть Землю. Ужаснуться её тёмному мраку и надеяться, что я увижу свет. Жизнь. Надежду, — тихо призналась она. — Но чем дольше я смотрю на тёмную планету, тем сильнее понимаю, что она мертва. Мы можем или вернуться к оплакиванию её и себя, или жить дальше.

— Мы тогда поверили в то, что сможем жить дальше, да, но теперь-то видим, что это всё сложнее. Станция автономна, но нам многого не хватает, мы не сможем выживать вечно. Ходят слухи, что ресурсов не хватит даже на наш век.

— Это только слухи, — ответила Ольга. — Японцы весьма успешно переплавляют и печатают нужные детали на своём принтере. Шахты показывают высокую эффективность… Так что — ты снова веришь любым паническим новостям, Федя.

— Угу, только в тот раз я-то оказался прав.

Женщина вздохнула:

— Тот раз был особенным и больше не повторится. Жизнь налаживается. Мы преодолели кризис. На станции уже даже начали рождаться дети. Всё наладится.

Она говорила абсолютно искренне. Как и в первый раз, ей хотелось верить в лучшее. Только вот…

— Земля… Мы видим её каждый день, мёртвую. Снова и снова вспоминаем те мрачные, панические, обречённые мысли. Но всё кончится хорошо. Как сказал мне один друг — если мы последние остатки человечества, мы не можем сдаться. И мы не сдадимся, понимаешь?

Фёдор кивнул, в последний раз боязливо взглянул на планету и отвёл взгляд.

— Завтра будет большое собрание, я узнаю последние новости и сразу сообщу всему отделу, — постаралась успокоить его Ольга.

— Это хорошо, да… И детали к запасному фильтру бы попросить, а то сами знаете…

— Об этом можешь не волноваться, — кивнула она.

Но она и сама волновалась. На собраниях такого разряда ей бывать ещё не доводилось. Она и в зале управления появится лишь третий раз! Первый был на принятии присяги, когда она только прилетела на Луну, второй — около полугода назад, когда её повысили, а третий — вот сейчас. После разговора с Фёдором Ольга вернулась в свою комнату и проворочалась остаток ночи в кровати, не в силах справиться с волнением. Что там будет, готова ли она? Ольга даже составила список вопросов, связанных с её отделом, которые она хотела поднять, но… Сидя за длинным столом, рядом с главами других отделов и подразделений, женщина не чувствовала себя уверенно. Только спокойный вид Владимира, который появился в зале вместе с главой станции, Андреем Рокоссовским, поддержал её.

— Обойдёмся без официальности, господа и дамы! — сказал Рокоссовский, садясь и обводя взглядом собравшихся. — Вы гадаете, зачем нам большое собрание, а ещё наверняка каждый хочет высказаться и напомнить о невыполненных запросах каждого из отделов. Да, я знаю о них. Да, мы не можем дать нужное всем сразу.

— То есть управление не справляется? — проскрипел глава жилищных ресурсов.

— А зачем тогда разрешили плодить новых жителей станции! — возмутился кто-то. — Мы и сами концы с концами еле сводим…

— Позвольте я закончу? — спросил Рокоссовский, когда вопросы и возмущения наконец улеглись. — Да, лунная станция рассчитана на длительное проживание, но не на постоянное, в связи с этим у нас возникают проблемы, которые мы стараемся решить. Большую часть — силами нашей станции, что-то — по обмену с другими.

— Да нас грабят на этом обмене… — проворчала Светлова, глава отдела медицины.

Она сказала это довольно тихо, казалось, только сидящие рядом и услышали её, но Рокоссовский ответил и на это:

— Не волнуйтесь, они думают о наших обменах точно так же. Такова участь невосполнимых ресурсов — быть практически бесценными. И ресурсов не хватает уже сейчас.

— Мы можем отобрать нужное силой, — предложил сидевший рядом с Владимиром офицер. — Мы на Луне самые многочисленные, никто не сможет оказать достойного сопротивления.

— Наш мир погиб в огне, а вы хотите развязать войну среди остатков человечества? — воскликнула Ольга, не сдержавшись.

— Мы можем назвать это не войной, а объединением жителей Луны, — так же спокойно ответил военный. — Да и, как знаете, историю пишут победители… Если это необходимо для выживания, мы должны проявить силу. Или вы предпочтёте видеть, как вся русская станция вымрет?

— В безвыходной ситуации я попрошу помощи, а не буду требовать отдать последнее под дулом пистолета! — последовал упрямый ответ.

— Не говоря уже о том, что две из пяти станций отказались подписать пакт о безоружном пространстве, — вставил Владимир, — в отличие от нас.

— То есть мы ещё и безоружны? Скоро нас придут грабить? — с неподдельным испугом в голосе воскликнула Светлова.

Гул испуганных голосов заполнил комнату.

— Если мы не предложим что-то получше, — спокойно сказал Рокоссовский, прежде молча давший людям высказаться.

— И что мы можем им предложить? Отдать всё добровольно? — проскрипел жилищник.

— Мы можем объединиться с теми, у кого больше оружия, — предложил военный.

— Или воспользоваться вторым шансом, — предложил глава станции и встал, привлекая внимание. За его спиной зажёгся экран. — Лунная программа была первым шагом освоения космоса. Дальнейшим, как все наверняка знают, планировалось отправить корабль к планетам, где человек потенциально может выжить. Десятилетиями мы отправляли зонды на разведку, получая разные, но не идеальные варианты. Потом… Случилось то, что случилось. Но «Гагарин» — корабль, который строили для межзвёздного путешествия, — на орбите, и он почти готов. Мы можем использовать его по назначению или разобрать на запчасти. Уже посчитали, что ресурсов корабля хватит на несколько поколений.

Ольга с замиранием сердца смотрела на изображение на экране. Стальной гигант был похож на лунную станцию, но весь его вид обещал не вечное заточение, а возможность из него выбраться.

— Тогда почему мы ещё не начали его разбирать? — спросила Светлова.

— И знают ли остальные станции о корабле? — добавил военный. — Его нужно защищать!

— Остальные станции знают о его существовании, но не знают, что он был близок к завершению, — объяснил глава станции. — Что же до того, почему не разобрали… Это наш последний шанс. Спасательная капсула, куда может спрятаться человечество и начать свой путь в новом, не осквернённом старыми ошибками месте.

— Но заслужили ли мы этот шанс?.. — спросил Владимир в абсолютной тишине.

— Интересный вопрос, — кивнул Рокоссовский, — но этого мы не узнаем. В наших силах только решить, что будем делать дальше.

— Из вариантов — использовать корабль для продления нашего выживания на Луне, пока планета не очистится настолько, чтобы мы могли вернуться, или бросить все оставшиеся ресурсы на попытку доделать корабль и полететь на нём в неизвестность, надеясь на чудо? Земля ведь довольно редкая планета по характеристикам! — сказал до того молчавший мужчина, сидевший справа от Ольги.

— Мы не уверены, что продержимся здесь достаточно долго, чтобы Земля успела очиститься. Прогнозы неутешительны, даже ядерная зима проходит не так быстро, как мы надеялись, — пояснил Рокоссовский. — А сейчас посмотрите на экран.

Посреди тёмного космоса, в ярком свете близкой звезды виднелась планета. На какой-то момент Ольге показалось, что это их родная Земля, до того привычными были цвета зелени и синевы океанов. По вздохам и повлажневшим глазам некоторых из окружающих она поняла, что не одна обманулась. Да, другие очертания материков, да, два спутника вместо одного, но мир такой живой и такой манящий, совсем не похожий на серую безжизненную планету, которую они видят каждый день.

— Быть может, это фейк. Фальшь, чтобы заманить нас туда! — недовольно проворчал кто-то позади.

— Если там есть зелень, то есть и жизнь? — спросила Ольга, не отрываясь от экрана. — Другие виды?

— Да, конечно, — подтвердил Рокоссовский, — в океане есть подобия кораллов, медуз и моллюсков. На суше — насекомые и мелкие существа не больше собаки размером, по виду больше похожие на рептилий.

— Кажется, эта планета ещё не добралась до эры динозавров, — подытожил Владимир.

— Видимо, так, — согласился глава станции. — Мы можем рискнуть и попытаться сделать этот мир своим домом. Можем просто переждать там, пока наша планета снова не будет пригодна для жизни. В любом случае, за это время пройдёт жизнь не одного десятка поколений и нам нужно решить, какой путь мы выберем.

— На Луне мы уже обустроились, а что будет там, на планете, — никто сказать не может!

— На планете есть атмосфера, гравитация, близкая к земной, и кислород! — громко сказала молодая женщина, поднимаясь со своего места. — Для тех, с кем не знакомы, — меня зовут Варвара Громова, и я астробиолог нашей станции. Вместе с моей командой мы рассматривали варианты жизни на других планетах ещё до катастрофы, и она лишь подстегнула нас искать идеальный дом. Временный или постоянный, но этот вариант намного лучше лунной станции. Мы тратим колоссальное количество энергии и ресурсов на искусственную гравитацию и выработку кислорода. Мы можем выживать на Луне, но не жить.

— Мы можем отправиться в далёкий космос и бесследно там сгинуть, — проворчал жилищник, — а Земля — она здесь, рядом.

— Вот именно, она рядом! — вступилась Ольга. — Мы видим эту мёртвую серую планету каждый день, и каждый из нас всматривается в её поверхность в надежде! И эта надежда отравляет нас, мы давимся сожалениями и болью. Неужели вы хотите провести так всю оставшуюся жизнь? Жить в этих герметичных коробках, волноваться о воде и воздухе? Смотреть на Землю и бесконечно думать, как же мы это допустили… И на это вы хотите обречь будущие поколения? Выживание на каменной глыбе с видом на огромное кладбище, дело рук человеческих?

Все молчали, кто-то потупил взгляд. Даже воинственный офицер, сидевший рядом с Владимиром, как-то стушевался и выглядел задумчивым. Сам же её друг поддерживающе улыбнулся, впечатлённый такой речью. Одобряюще на неё смотрела и Громова.

— Если мы отправимся на другую планету, мы признаем, что совершили непростительную ошибку на Земле, — сказал военный.

— Мы и совершили, — ответила Ольга, — не смогли договориться.

— А учиться договариваться нам еще придётся, — подал голос Рокоссовский, — как я сказал, «Гагарин» был почти доделан, но не полностью. Чтобы подготовить его к длительному полёту, понадобится разобрать бо́льшую часть станций. Реакторы, топливо, системы жизнеобеспечения… И нам нужно уговорить остальных!

— Мы можем взять их с собой, — сказала Ольга, — все мы в ответе за уничтожение Земли, будет правильно строить новый дом вместе.

— Только все ли захотят…

— Главное — убедить руководство станций! — сказал офицер.

— Или провести выборы, — предложила Ольга, — не так уж нас много осталось. Почему решать должны только те, кто собирается в высоких залах?

Кто-то фыркнул, но многие согласно закивали. Рокоссовский тоже кивнул.

— Тогда не будем спешить, у всех есть время подумать. Я свяжусь с командованием других станций и буду надеяться, что они не откажут сразу. И тогда голос каждого человека определит наше будущее!

— А как же прошлое? — испуганно проскрипел жилищник. — Те люди, которые могли остаться живы там, на планете? На нашей планете! Быть может, в бомбоубежищах…

Эти слова легли тяжким грузом на душу Ольги, которая, казалось бы, только начала рваться в полёт в предвкушении нового путешествия. Как и многие, она понимала, что шансы слишком малы, что надеяться на спасение родных в бомбоубежище — глупо. Но, как и остальные, не могла не мечтать об этом в глубине своего разбитого сердца. Она грустно посмотрела на Владимира, какое-то время он смотрел на неё в ответ, а потом заговорил:

— Когда свяжемся с остальными станциями, стоит провести подробную ревизию и понять, всё ли нам потребуется для полета или сможем оставить хоть одну станцию с минимальным персоналом инженеров и связистов. Чтобы ждать ответа с Земли. Быть ретранслятором, в конце концов.

Этот вариант устроил всех. Вести по станции разнеслись быстро; когда через три дня Рокоссовский по громкой связи объявил о том, что станции пришли к соглашению о сотрудничестве во имя общего будущего, все жители уже спорили о полёте и обсуждали будущую жизнь на новой планете. Голосование прошло быстро, почти все поддержали идею, но были и те, кто категорически захотел остаться на Луне. Ольга радовалась, как ребенок. Конечно, столько всего ещё нужно будет сделать, подготовить, перевезти на корабль… Но хлопоты — потом, а сегодня, после окончания голосования, они с Владимиром просто радовались победе, играли в карты и пили самодельное вино.

— Знаешь, Оля, я был уверен, что ты захочешь остаться. А ты оказалась такой смелой! — с восторгом сказал Владимир.

— Я думала об этом, если честно, — кивнула она. — Остаться ждать — в первый миг это показалось мне правильным вариантом. Провести жизнь в надежде, что смогу увидеть мужа и дочь, что они выжили. А потом… Знаешь, я всегда вспоминаю мой разговор с семьёй, когда я сообщила им, что меня взяли в лунную миссию. Моя дочь тогда сказала, что она будет выращивать растения на других планетах, она действительно хотела этого! И я не смогла отказаться, я хочу исполнить её мечту. Для неё, для себя и для оставшихся людей.

— Да, с твоими талантами колонистам точно не нужно будет переживать о хлебе насущном, ты что угодно вырастишь! — улыбнулся мужчина.

— Скажи, почему ты решил остаться? — тихо спросила Ольга, и то, как неловко она отводила взгляд, выдавало её с головой. — Ты думал, что останусь я?

Какое-то время он очень внимательно на неё смотрел, а потом обнял.

— Нет. Я не такой храбрый, чтобы лететь на другие планеты и преодолевать новые опасности. Мои нервы уже ни к чёрту. Как бы я ни старался, но тот день здорово меня подкосил, и мне уже не оправиться. Как ты и сказала, я останусь вечным пленником мёртвой планеты. Ну а когда рассеется пепел и снизится радиация, я буду искать усерднее всех. Твою семью и мою. Если они живы, я обязательно дам тебе знать.

— Я могу не справиться без тебя…

— Ты стала намного сильнее, чем была. И ты намного сильнее, чем когда-то был я. Ты убедила другие станции, когда они колебались. Вы с Варварой — ух какая бойкая команда! Так что — вперёд, к звездам! Назови там открытые виды в нашу честь и научи людей строить мир без войны. Я верю, ты — справишься. А значит, и человечество выживет.

Второй шанс. Михаил Марк

Необъяснимая аномалия привела к большому выбросу на Солнце и резкому росту объёма светила. Температура на Земле начала стремительно повышаться, провоцируя засуху и пожары. В 2641 году человечество — небольшая часть выживших — переселилось на Марс, ставший к тому времени наиболее пригодным для жизни.

Кто бы мог подумать, что спустя всего две сотни лет жизнь на Марсе станет почти такой же сложной, какой была на Земле, хотя вины Солнца в этом уже не было.

Оскар и Филипп когда-то учились вместе в школе, но не могли предположить, что их новая встреча станет едва ли не решающей в судьбе человечества.

***

Будучи усидчивым любознательным ребёнком, Оскар попал после распределения (проводимого в соответствии с уставом Кодекса Объединённой Федерации) в категорию «И» — инженерия, техническое оснащение, изобретения и прочее. Система ранней оценки навыков помогала выявлять способности, которые ставились в приоритет при обучении. Оскар был слишком мал, чтобы осознанно принять вердикт Системы, а его родителям не было дела до этого. Позже, когда парень возмужал и пошёл работать в Технологический Институт Федерации, он пожалел, что не попробовал себя в другой сфере: его тянуло к созиданию и трансформации, однако Оскара направили в отдел утилизации и переработки, что, понятное дело, не являлось пределом мечтаний. Впрочем, скоро его перевели в Центр управления куполом, но и там дух однообразия не воодушевлял.

Родители не интересовались успехами сына. Переселив его в отдельную квартиру (подальше от себя), они стали звонить только по праздникам.

В отличие от Оскара Филипп никогда не жалел о своём выборе, точнее сказать, охотно принимал решения Системы. Послушание было главной чертой его характера. В детстве он был самым спокойным и податливым — мать, воспитывавшая его в одиночку на крошечную зарплату прачки, всегда говорила, что ей повезло с сыном. В кадетском училище везению радовались уже учителя: пусть Филипп был не самым умным, зато самым дисциплинированным. После поступления в армию Федерации он беспрекословно исполнял приказы старших, за что также получал одобрение.

К сожалению, отца Филипп не имел. Мать воспользовалась специальной программой и родила сына, что называется, «для себя». В детстве Филипп с завистью поглядывал на детей, у которых были двое родителей, но однажды запретил себе думать об отце, и со временем мысли о полной семье перестали его посещать.

Внешне парни тоже были непохожи. Оскар — невысокий, средней комплекции, светловолосый, голубоглазый; тогда как Филипп — рослый, подтянутый, с короткими тёмными волосами и карими глазами.

Сегодня Оскар поднялся без будильника: накануне вечером он был так взволнован, что с трудом заснул и проворочался всю ночь. А наутро проснулся от внезапной мысли: «Это произойдёт сегодня!»

Он откинул одеяло и спустил ноги с постели — носки зависли в нескольких сантиметрах над полом. Поглядев на окно, в которое рвались яркие солнечные лучи, он поднялся и направился к нему.

Воздух над однотипными многоквартирными домами рассекали редкие каролёты: доставщики, дальнобойщики, патрули… На поверхности планеты давно не осталось места для дорог, поэтому транспорт переместили в небо — туда, где гравитация Марса помогала парить без особых усилий. Защитный купол уже отключили. Его включали регулярно дважды в сутки — ночью в самый холодный час и днём в самый жаркий, чтобы уберечь город от замерзания и зноя соответственно. Ещё его приводили в действие, когда к планете приближались астероиды. Механизм купола разработали ещё до «переезда» людей на Марс, и вот уже больше двух сотен лет он спасал от катастрофы. Истории известны были десятка два случаев, когда купол внезапно выходил из строя, но всякий раз специалисты успевали устранить неисправность. С недавних пор к их числу относился и Оскар.

Он знал о куполе если не всё, то очень многое. Собственно, потому к нему и обратилась «Белая Длань» — движение, борющееся с несправедливостью Системы. Федерация, разумеется, считала членов движения преступниками, как считал до поры до времени и Оскар — но после знакомства с их лидером, Германом, изменил мнение.

— Федерация тщательно скрывает подробности переселения людей на Марс, — сказал он в первую их встречу ровным спокойным голосом.

Несмотря на средний возраст, Герман носил на голове почти полностью седую шевелюру. Острый взгляд был плавным и проникал в самую душу. Они с Оскаром сидели на скамье посреди сквера Надежды, — казалось, Герман не замечал снующих повсюду людей, Оскар же, напротив, боязливо озирался по сторонам.

— Не бойся, здесь нас никто не услышит, а уж по видеозаписи к нам не придраться: мы просто беседуем, как и многие, — прочитав страхи собеседника, попытался успокоить его Герман. — Пойми, нас заклеймили преступниками только потому, что не хотят огласки. Люди, даже если захотят услышать правду, побоятся это сделать, ведь за связи с «Белой Дланью» грозит жёсткое наказание.

Во взгляде Оскара отразился ещё больший страх.

— Но ты ведь не относишься к толпе, не имеющей собственного мнения, — подмигнул ему Герман. — Ты понимаешь, что мы по-своему правы и неспроста выступаем против поправок.

— Но ведь их текст ещё не опубликован, — заметил Оскар. — Почему вы решили, что там будут опасные для жизни положения?

— Наша скрытность — иначе нас давно бы схватили — позволяет нам добывать различную информацию, в том числе и секретную. Ты уж меня прости, я не так хорошо тебя знаю, поэтому не могу поделиться всеми данными.

Слова Германа звучали вовсе не обидно, хотя и несколько задевали Оскара. Ему отчего-то хотелось доказать, что он заслуживает доверия.

Они просидели ещё минут пять, потом подошёл человек, что их свёл, и ушел вместе с Германом, оставив растерянного инженера обдумывать предложение. А спустя два месяца Оскар стал едва ли не ключевой фигурой в плане «Белой Длани».

Филипп тоже проснулся непривычно рано. Поглядывая на время, проецируемое на стену дешёвеньким устройством, призванным заменить систему умного дома, он ждал конкретной цифры. Он давно выработал привычку ложиться и вставать в определённый час. До 7:00 было ещё десять минут, вот он и лежал, разглядывая солнечные отблески на створках потрёпанного слайдерного шкафа.

Скоро послышались шаги за дверью, а к тому времени, когда он оделся, квартиру наполнил аромат оладий: у матери Филиппа тоже была привычка — встречать сына на кухне завтраком. Порой, даже болея, она вставала с постели, чтобы накормить сына — даром что он взрослый и сам умеет готовить.

Умяв добрую дюжину оладий, Филипп позволил матери чмокнуть его в выбритую щёку и начал собираться на работу.

Недавно Филиппа перевели в ряды патрульной бригады на особо охраняемый объект. Являться на смену необходимо было заранее: в здание пускали после тщательной проверки, а потому на проходной собиралась очередь. Не то чтобы Филипп хоть раз опаздывал, но как раз для того, чтобы не портить статистику, он выходил заблаговременно и проходил пешком два километра до работы.

Сегодня он вышел на пять минут раньше обычного. Отчего-то не сиделось на месте, будто он уже опаздывал или боялся пропустить что-то важное.

Спустившись с четвёртого этажа по лестнице — он не любил лифты, — Филипп едва не столкнулся на выходе с соседкой Лианой и её пятилетней дочуркой. Кажется, те что-то забыли и на полпути к детскому саду вернулись. Несмотря на раннее утро, молодая женщина выглядела уставшей. Извинившись, она хотела было пропустить выходящего, но тот уже сделал шаг в сторону.

— Хорошего дня! — пожелала Лиана, улыбнувшись.

У Филиппа невольно порозовели щёки. Он знал Лиану давно, но не так чтобы близко. Они жили в одном подъезде сколько себя помнили, но у них были разные компании. Мать Филиппа давно подталкивала его сделать девушке предложение, но сперва та неожиданно вышла замуж, забеременев, а потом овдовела. Это произошло всего полгода назад, поэтому Филипп не представлял возможным оказывать ей знаки внимания.

В остальном же он был не против союза с Лианой. Его вовсе не смущало, что соседка уже использовала право на материнство и больше не могла иметь детей — стало быть, если Филипп решится, ему не испытать чувства отцовства в полной мере. Глядя на уставшую от хлопот молодую женщину, он просто хотел помочь ей — разделить с ней тяготы. В конце концов, ему было это знакомо, ведь мать также воспитывала его в одиночку.

Желая отвлечь мысли от предстоящей операции, Оскар велел голосовому помощнику КРИДу включить познавательную передачу, которая обычно действовала на него успокаивающе. Но сосредоточиться всё равно было не по силам. Диктор рассказывал о самой глубокой марсианской расщелине и найденных там минералах, из которых совсем недавно научились изготавливать инструменты — нержавеющие, острые и не требующие заточки.

«…минералу, отличающемуся стойкостью к разного рода кислотам, дали название белерианд. Как рассказал археолог, открывший месторождение на северо-западе Альтаира, название выбрано из любви к произведениям, которые были популярны у наших предков…»

Оскар не слышал диктора. Стеклянный взгляд упёрся в ТВ-панель, не замечая сменяющихся кадров. В голове молодого мужчины путался клубок из противоречивых мыслей. Сколько всего может пойти не так. И почему он решил, что справится?

Да, он уже почти два года работает в Центре управления куполом и знает каждый угол в здании, но удастся ли провернуть задуманное и остаться незамеченным? Вдруг что-то нарушит план и все приготовления пойдут прахом. Купол не отключится, а самого Оскара и всю компанию смутьянов бросят гнить в марсианских шахтах… добывать белерианд.

Может, стоит попросить Германа найти кого-то более опытного… кого-то более… смелого?

— КРИД, выключи ТВ! — хмуро бросил Оскар, и большая панель погасла, слившись с чёрными фасадами шкафов, которыми была занята целая стена в гостиной.

Зазвенела тишина.

Никогда ещё Оскар так не сомневался. Никогда ещё его сердце не билось с такой частотой и тревогой. И ведь не с кем было поделиться. Родители почти не интересовались сыном и наведывались крайне редко, а друзей у него не было. Оставалось надеяться, что предстоящая встреча с Германом разрешит последние сомнения: предводитель сопротивления умел подобрать слова поддержки.

Филипп шёл вдоль протяжённой улицы привычным неспешным шагом, но поглядывал по сторонам, сохраняя бдительность. Вот уже неделю в городе был объявлен режим повышенной опасности: последователи движения «Белая Длань», или «белоручки», как их звали в народе, то и дело нарушали привычный покой. То устроят пожар, то зальют краской стену правительственного здания или оставят на ней угрожающую надпись… Это были преимущественно молодые люди — на заседаниях они не отрицали вины, а причиной поступка указывали несогласие со многими законами, строго ограничивающими жизнь обычного человека.

Филипп совершенно не понимал недовольства «белоручек» — без строгого законодательства невозможен порядок — и осуждал их деструктивные действия. А уж что их не устроило в предстоящем принятии новых актов, он не мог взять в толк, ведь текст положений ещё даже не был опубликован. Как раз сегодня сенат запланировал обсудить все поправки и выдвинуть законопроект на утверждение, после чего тот отправится на подпись канцлеру.

Мимо на гироскейте пронёсся парень с яркими оранжевыми волосами. Филипп проводил его неодобрительным взглядом. Он не считал себя ханжой, но раздражался, когда кто-то нарушал спокойное течение жизни. В детстве его называли занудой: он был не особо подвижным и часто делал замечания тем, кто не соблюдал правила. С тех пор его характер мало изменился.

До начала смены оставалось каких-то полчаса. Идти до работы — минут пятнадцать, но Оскар мог опоздать, ведь Германа всё не было.

Оскар занял одну из скамеек у клумбы, сплошь покрытой кустами с нераспустившимися красными бутонами. Из середины этого островка торчала на крепком голом стволе краснолистная пальма. Укрывшись в её тени, мужчина вглядывался в лица прохожих, выискивая Германа.

— Здравствуй! — раздалось торопливое приветствие у плеча.

Оскар резко повернулся. Герман выглядел взволнованным, но сохраняющим самообладание. Он несколько запыхался.

— Извини, не мог выбраться к тебе раньше… Последние приготовления… — начал он обрывками. — Ну как ты? Волнуешься?

Он ободряюще улыбнулся. Оскар не смог ответить тем же, лицо будто одеревенело.

— Я переживаю, — выдавил он из себя. — Вдруг что-то пойдёт не так?.. Да и вся эта затея… Стоит ли подвергать город риску?

— Погоди, не береди. Мы это обсуждали. — Герман, как обычно, говорил настойчиво, но с участием. — Ты отключишь купол, а мы тем временем выйдем в эфир и потребуем отказаться от принятия нового закона. Как только правительство согласится — а оно непременно согласится, — мы дадим тебе знать, и ты включишь купол. Никто не пострадает.

— Всё равно я не понимаю: что такого ужасного в этом законопроекте, что мы готовы поставить под удар существование Альтаира? — Оскару всё сложнее было сохранять спокойствие. Он вот-вот готов был отказаться от участия в авантюре.

— Мы говорили об этом, — отвечал Герман, демонстрируя завидную непоколебимость. Он на мгновение смолк и задумчиво поглядел на растерянного Оскара. После чего достал из кармана бумагу и протянул ему. — Это секретная информация, но, думаю, ты должен знать. В конце концов, ты заслужил это право… и скоро оправдаешь доверие.

Оскар развернул сложенную бумагу и вчитался в текст. Отчего-то смысл не доходил: слова все были знакомы, но их комбинация порождала больше вопросов, чем ответов.

— Я не понимаю, — сдвинув брови, признался он.

Герман понизил голос и слегка наклонился к нему:

— Здесь указан текст закона, из-за которого мы и решились на столь радикальные действия… Мало им кучи запретов… Контроль рождаемости, система распределения, жестокие наказания за самые безобидные провинности и многое другое. Теперь они вознамерились закрепить в Кодексе право убивать нас.

Бумага опустилась в руке Оскара. Он смотрел на предводителя повстанцев с ужасом в голубых глазах.

— Ты уверен, что здесь говорится именно об этом?..

— Уверен, — отрезал Герман, и сомнения Оскара в минуту улетучились: настолько первый был убедителен. — Когда-то человечество покинуло умирающую Землю и поселилось на Марсе. Спустя сотню лет стало ясно, что Марс не может обеспечить пропитанием большое население. Контроль рождаемости не шибко помогает. Чего у нас в избытке, так это солнечной энергии и ветрогенераторов. Но, видимо, прогноз на будущее ухудшился, раз они осмелились вынести на обсуждение Сената столь бесчеловечный акт. Узаконив смертную казнь… Ты ведь понимаешь, что они намерены применять её не только в случаях тяжких преступлений… Ничего хорошего нас не ждёт, — заключил он безрадостно.

Лишённый дара речи Оскар глядел на Германа и не мог собраться с мыслями. Внутри боролись страх и негодование, нерешительность и рвение. Почему Герман раскрыл суть законопроекта именно сейчас? Чтобы продемонстрировать доверие? Чтобы воспламенить ненависть к Сенату? Чтобы убедить в доброте намерений?..

— Тебе пора идти, — прервал затянувшуюся паузу Герман. — Как и нам.

Забрав бумагу и сунув её обратно в карман брюк, он поднялся (Оскар машинально встал за ним) и сжал руку растерянного инженера.

— На тебя вся надежда. Я убеждён, ты справишься. Всё, что нужно, — это сделать шаг. Так вперёд!

И, хлопнув Оскара по плечу, Герман растворился в толпе.

У первых ворот на территорию Центра управления куполом собралась небольшая очередь, — видимо, охрану объекта решили усилить. По периметру в полусотне метров отсюда располагался ещё один пропускной пункт — там проходил персонал Центра: руководители, операторы пульта управления, наладчики, программисты, электрики, механики, инженеры. Филипп знал, что среди них мог быть один его одноклассник. Однажды они пересеклись у ближайшего автомата с водой. В тот вечер было невыносимо жарко, — выйдя после рабочего дня, Филипп не стал терпеть жажду до дома. Одноклассник узнал его первым, и они коротко пообщались. Но с тех пор больше не виделись.

Дождавшись своей очереди, Филипп приложил большой палец к сканеру на пропускном пункте и, услышав сигнал, двинулся к рамке — внутри, словно паутина, горели зелёные лучи, способные обнаружить всякий посторонний предмет.

Пройдя вторые двери, ведущие в здание, он отметился в электронном табеле и направился в раздевалку. Оттуда как раз выходил Лев, товарищ, с которым они раз в месяц наведывались в бар на окраине Альтаира. Высокий, широкоплечий, с волевым подбородком, Лев имел на редкость мягкий голос.

— Видал, сколько прибыло? Говорят, весь резерв распределили по важным объектам. Разумеется, больше всего наших братьев сейчас у стен Сената. Видать, боятся провокаций «белоручек».

— Не понимаю, из-за чего столько шума, — выразил искреннюю озадаченность Филипп. — Сенат ведь не впервые принимает новые законы — это его работа.

Лев заговорщически понизил голос:

— Говорят, нас ждёт ужесточение правил. — В его глазах читалась неопределённость. Похоже, он и сам не до конца понимал, к чему всё идёт и как он к этому относится. Отогнав мысли, вызывающие недоумение и лишнюю нагрузку на мозг, он добавил более задорным голосом: — Главное, чтоб не запретили по барам ходить. Где же мы тогда получку будем обмывать?

Филипп усмехнулся, но воздержался от комментариев.

За три минуты до начала смены он уже стоял на посту с заряженным оружием наперевес. Находясь в тени навеса у задней стены энергоблока, он порадовался, что сегодня его направили именно сюда: солнце припекало сильнее обычного.

Оскар прибежал к пропускному пункту впопыхах. Он успел отметиться в табеле буквально в последние секунды. Не хватало ещё писать объяснительную в такой день.

Стараясь не смотреть по сторонам, он отправился к рабочему месту. Мастерская инженеров находилась в юго-западном крыле, куда невозможно было попасть сотрудникам других отделов без пропуска. Иногда в сознание Оскара врывалась едкая мысль, заставлявшая сомневаться в собственной состоятельности: так ли он незаменим, как говорит Герман, или всё могло сложиться иначе, обратись «Белая Длань» к кому-то из его коллег?

На глаза попался старший инженер Давид, шагавший с присущей ему неспешностью. Оскар замедлился, чтобы не поравняться с престарелым руководителем отдела, а в голове снова возникли сомнения. Почему Герман не завербовал, к примеру, Давида? У того тоже есть доступ, причём более высокого уровня. А может, он пытался, но старший инженер не поддался уговорам? Оскар не смел задать подобный вопрос руководителю: последовало бы разбирательство. И не потому, что Давид как-то предвзято к нему относился — у Оскара в принципе не было друзей на работе, — просто того требовал Устав.

Облачаясь в серую форму, он усиленно размышлял над планом действий. Его задачей было вывести из строя блок питания. Оскар не сразу принял такое решение — ему предшествовали долгие вечера раздумий. Центр управления устроен так, что система сигнализирует о любом сбое: на каждом участке установлены различные датчики, в том числе и на блоке питания. Но если отключить его таким образом, чтобы детектор не сработал, из строя выйдет вся система и никто не разберётся, где произошёл сбой. По крайней мере, не сразу.

Блок питания состоял из трёх преобразователей напряжения. На каждом были установлены два датчика: один измерял напряжение и сигнализировал о скачках, второй фиксировал температуру. Трансформаторы выходили из строя чаще всего при перегреве и по одному. При этом два других устройства оставались работоспособными, и благодаря им система продолжала функционировать и сигнализировать о сбое. Оскар понял, что ему придётся отключить все три преобразователя разом, да так, чтобы датчики не зафиксировали повышение температуры во время нагрева. Ну а с поломкой блока питания система отключится, не успев обнаружить точку сбоя.

— Ты как, здоров?

Оскар даже дёрнулся от неожиданного вопроса. Он был так поглощён собственными мыслями, что напрочь выпал из реальности. Пальцы слегка подрагивали, на щеках выступил румянец.

— Всё хорошо, — отозвался он, выдавив улыбку. Давид удовлетворённо кивнул и двинулся дальше.

Выдохнув, Оскар начал перебирать бумаги и раскладывать инструменты по местам: работать ему всё равно не удастся, а так он создавал видимость занятости. Сумка с оборудованием давно была собрана и ждала своего часа в нижнем ящике стола.

Оставалось прождать эти невыносимо долгие минуты, в ходе которых Оскара попеременно бросало то в жар, то в холод: временами его захватывал страх неудачи и желание бросить задуманное и тут же обуревала жажда справедливости и стремление изменить жизнь человечества к лучшему.

Наконец на голографическом табло зажглось: «11:00». До включения купола остался один час — пришло время действовать. Оскар сунул под мышку кожаную сумку с инструментами и, не глядя на коллег, отправился в энергоблок.

Патрулировавший периметр Лев, увидев стоящего в тени товарища, ускорил шаг и стремительно преодолел разделявшее их расстояние. Встав под навес — из-за высокого роста он едва не упёрся макушкой в бетонный козырёк, — Лев снял фуражку и вытер манжетой пот со лба.

— Ну что, меняемся? — с ухмылкой предложил он Филиппу.

— Спасибо за щедрое предложение, но я останусь на своём месте.

— Везёт тебе — направили на самый тихий и комфортный пост, — не скрывая зависти, произнёс Лев и обернулся через плечо. — Этой дверью не пользуются уже года три. Вообще не понимаю, зачем её охранять.

— Был приказ охранять все входы, — невозмутимо отвечал Филипп. У него никогда и в мыслях не было оспаривать приказы. — А ты давай не задерживайся здесь: кто-то же должен прогуливаться вдоль стены под палящим солнцем.

Лев усмехнулся, после чего снял с ремня бутыль с водой.

— Фу, какая тёплая! — передёрнулся он, а потом сделал подряд ещё три глотка. — Ладно, командир, наслаждайся благодатной тенью. Быть может, завтра я окажусь на твоём месте, а ты на моём. То-то я за тебя порадуюсь.

Хлопнув Филиппа по плечу, Лев накинул фуражку и вернулся на привычный маршрут.

Проводив его взглядом, Филипп продолжил наблюдение. В спине уже начинало саднить, но он не смел сесть. Чтобы немного размять конечности, страж запасного выхода стал прохаживаться по небольшому крыльцу.

Странное чувство, уже посещавшее его сегодня, вновь нахлынуло — неприятно засосало под ложечкой. Он не видел и не понимал причины тревоги, поэтому мысленно успокоил себя. Будь что-то не так, сработала бы сирена, объявили бы по радиопередаче, и уж точно Лев не прогуливался бы вальяжной походкой вдоль стены.

Приближался полдень. Вот-вот должен был заработать купол. Его силовое поле накрывало Альтаир едва уловимой лиловой энергоплёнкой, делающей небо ярко-пурпурным. В этот момент Филипп выдыхал, чувствуя себя в безопасности, однако в последние минуты перед включением купола всегда возникало беспокойство. На его памяти механизм выходил из строя всего несколько раз, но инженеры вовремя находили поломку и исправляли её.

Через пару минут он взглянул на смарт-браслет — «12:01». Взглянул вверх — небо оставалось серовато-голубым. «Если бы что-то пошло не так, завыла бы сирена», — вновь подумал Филипп.

И точно в этот миг округу огласил протяжный звук. То был не внутренний сигнал тревоги ЦУК, а городская система оповещения. Это значило, что всем надлежало укрыться в помещении, ибо купол не включился и солнечные лучи, опасные в это время суток, беспрепятственно проникнут через атмосферу и раскалят воздух Альтаира.

Сохраняя самообладание, Филипп достал пропускную карту и повернулся к панели справа от двери. Индикация не загорелась, когда он поднёс пропуск.

«Может, вышла из строя за всё то время, пока ею не пользовались?» — задумался Филипп. Но что-то подсказывало ему: дело в другом. Сперва не сработала внутренняя система контроля, теперь дверь…

Смарт-браслет издал короткий сигнал. Филипп коснулся браслета и услышал следующее:

— …в боевую готовность. Возможно, происходящее — это провокация «Белой Длани». Найдите укрытие, осмотритесь на постах. Если обнаружите что-то подозрительное, немедленно сообщите.

Оскар вошёл в трансформаторную и закрыл за собой металлическую дверь с небольшой стеклянной вставкой. Створку с коробом он скрепил магнитным фиксатором — чтобы никто не вошёл сюда, когда отключится питание и инженеры начнут искать причину поломки.

Внутри было прохладно: работала система охлаждения. Повсюду вились трубы и мотки кабелей. Слух наполнился звуками работы электроники и механизмов.

Протиснувшись в дальний угол, Оскар опустился перед металлическим коробом. Открыв его, он уставился на ряд преобразователей — каждый размером с человеческую голову.

Дыхание участилось, пальцы начали подрагивать.

Достав оборудование, Оскар нацепил защитные очки и начал устанавливать стойку с лазерами, направляя каждый на соответствующий преобразователь. Не будь он взволнован, всё прошло бы куда быстрее.

Обливаясь потом, инженер заканчивал приготовления. Через помутневшие стёкла очков стало плохо видно. Волнение и возня с деталями оказались сильнее системы охлаждения.

Дрожащая рука зависла над кнопкой. Оскар медлил, всё ещё сомневаясь в правильности своего решения. Подумал было о родителях, но им всю жизнь было плевать на него. Терять ему некого. Затем перед мысленным взором предстал Герман. Прозвучали слова, сказанные в последнюю их встречу: «Всё, что нужно, — это сделать шаг. Так вперёд!»

Оскар нажал на кнопку. Красные лучи лазеров одновременно зажглись и устремились в самое уязвимое место преобразователей. Показатели на датчиках резко начали повышаться. Едва те начали пищать, фиксируя рост температуры, как один из трансформаторов задымился. Следом заискрились два других. В нос ударил специфический запах, и тут же затих шум машин.

План сработал, можно было выдохнуть, но отчего-то совсем не становилось легче. Отпрянув от дымящегося короба, Оскар приблизился к двери и облокотился на неё спиной. Магнитный фиксатор крепко держал створку запертой. Оставалось ждать. Ждать и надеяться, что совсем скоро позвонит Герман и сообщит об успешном исходе голосования против принятия нового закона. Оскар выжидающе посмотрел на чёрный экран смарт-браслета.

Становилось жарко: системы охлаждения и вентиляции, понятное дело, тоже не работали. Оскар поглядывал на браслет каждые пятнадцать-двадцать секунд — ни звонков, ни сообщений. Время неуклонно приближалось к полудню.

В коридоре послышались шаги. Инженер отодвинулся немного в сторону и подвинул ноги, чтобы его нельзя было разглядеть в дверное окно. Кто-то дёрнул ручку, затем толкнул дверь плечом, и ещё раз. Затаив дыхание, Оскар слушал воцарившуюся тишину, сквозь которую пробивался шум биения его собственного сердца.

Наконец шаги стремительно удалились.

Выдержит ли магнитный фиксатор, если служащие начнут таранить дверь? И что скажет им Оскар, когда предстанет перед ними? Конечно, у него был план на такой случай. Он даже взял три запасных преобразователя, чтобы прикинуться, будто пришёл чинить, но дверь заклинило, а он в темноте не нашёл поломки. Хотя… Возможно, он взял запасные преобразователи вовсе не по этой причине. Но Оскар не хотел углубляться в сомнения, терзавшие его с первого дня знакомства с Германом.

Наступил полдень. Оскар ждал появления людей. Ждал сигнала тревоги. Но всё было тихо. Наконец до него донёсся едва уловимый отдалённый звук сирены.

Оскар представил, что бы делал он, если бы оказался одним из своих коллег, которые, вероятно, носятся сейчас по всему Центру в поисках неисправности и рвут на себе волосы от бессилия. А ещё он живо представил себе толпы людей, бросивших дела и ринувшихся в подземные укрытия.

Звук приближающихся шагов отвлёк Оскара от фантазий. Людей было несколько, они о чём-то говорили. Через несколько секунд голоса стали различимы.

— …рычаг не работает, дверь заблокирована. Попытаемся срезать петли…

— Вы точно не видели никого постороннего или подозрительного? — спросил другой голос, показавшийся Оскару знакомым.

— Нет, — коротко ответил первый голос. Кажется, это был Карл, инженер из второй бригады.

— А почему вы спрашиваете? — уточнил третий голос, по-видимому, коллега Карла.

— Да… неважно, — отозвался знакомый голос. — Я тут осматриваюсь. Правда, я не бывал в этой части, не подскажете, куда ведёт этот коридор?

— В небольшой склад. Храним там всякое, что нельзя утилизировать, но вряд ли когда-нибудь ещё пригодится.

В окошко мельком попал свет чьего-то фонаря, и шаги одного из троих начали отдаляться. Затем раздался тонкий и раздражающий, как скрип металла по стеклу, звук. Это двое начали срезать петли лазерной пилой.

— Свети с этой стороны, я ни черта не вижу! — раздражённо бросил коллеге Карл.

Второй не ответил, но, судя по световым бликам, встал с другой стороны и поднял фонарь повыше. Луч угодил в окно. Оскар с ужасом увидел пятно света на своей ноге и машинально подтянул её к себе.

— Там кто-то есть! — воскликнул коллега Карла.

Звук лазерной пилы стих. Затем послышались приближающиеся шаги третьего.

— Что вы сказали? Там кто-то есть? — спросил он у инженеров.

— Да, я точно видел.

— Уходите отсюда, — приказал военный. — Это может быть посторонний, вам действительно лучше уйти.

— Позвать подмогу?

— Нет, я сам. Идите.

Узкий луч света проник в кромешную темноту, служившую укрытием для Оскара.

— На связи Филипп, — раздался голос военного, говорившего, судя по всему, в браслет по специальному каналу. — Есть подозрение, что в здании посторонний. Энергоблок… эм… место возле заброшенного склада.

Сделалось совсем тихо. Издалека по-прежнему доносилась городская сирена. Направленный луч света снова нырнул в темноту технической комнаты.

— Предлагаю тебе сдаться по-хорошему! — призвал Филипп требовательным тоном. — Тебе некуда бежать. Ничем хорошим это не закончится. А твоё содействие смягчит наказание.

Оскар невольно усмехнулся. Ничего, кроме заключения, его не ожидало. А как примут новый закон, то и вовсе приговорят к смерти. Надо было действовать согласно запасному плану. Но поверит ли Филипп в выдуманную историю?

Поднявшись на ноги, Оскар встал так, чтобы его было видно через стекло. Сердце бешено колотилось в груди. Яркий луч ударил в лицо. Оскар инстинктивно поднял руки. В одной повисла сумка.

— Это я! Не стреляй!

Он пихнул ногой рычаг на магнитном фиксаторе, и соединение расцепилось. Оскар медленно потянул дверь на себя.

Филипп, опешив, опустил орудие и удивлённо выдохнул:

— Оскар?

Затем он взял себя в руки и снова поднял оружие.

— Ты чего, я же свой… я инженер, — попытался звучать искренне Оскар, но торопился и говорил сбивчиво. — Я следил за показателями, засёк рост давления, то есть температуры… взял запасные преобразователи и пришёл сюда. Во время осмотра датчики, ой, то есть преобразователи один за другим перегорели…

— Почему ты сразу не показался? — спросил Филипп, чувствуя подвох.

— Потому что испугался. Ещё решите, что я виноват в поломке…

— А может, так и есть?

— Филипп, брось, ты же меня знаешь…

— Не настолько хорошо. Дай взглянуть, что у тебя там. — Следуя своему долгу, Филипп думал о безопасности и хотел убедиться в правдивости слов бывшего одноклассника. — Положи сумку на пол. Открой её так, чтобы я видел содержимое.

Оскар повиновался. Луч света опустился в прорезь сумки.

— Допустим, — коротко согласился Филипп, очевидно, не разбираясь в устройствах, что лежали на дне сумки. — Почему ты не исправил поломку?

— Там кромешная тьма, а я, как назло, не захватил фонарь. — Тут Оскар не соврал.

— Идём, я посвечу, — решительно произнёс Филипп.

Оскару ничего не оставалось. Взяв сумку, он пошёл обратно в техническую комнату. На ходу взглянул на браслет — ничего.

— Не хочешь сказать своим коллегам, что всё нормально… что тут нет посторонних? — заикнулся он было, но военный был настроен категорически.

— Нет.

Не особенно торопясь, Оскар протиснулся к металлическому коробу, от которого всё ещё несло расплавленными металлами. Филипп замешкался у двери.

— Вот сюда, свети сюда, — попросил Оскар.

Филипп шагнул следом и направил свет фонаря в указанное место. Он молча наблюдал, как Оскар раскладывает инструменты, выкладывает устройства, рассматривает внутренности короба, периодически поглядывая на браслет. Вновь военный ощутил знакомое чувство настороженности. Не предвестием ли этих событий оно было?

— Почему ты тянешь?

— Ничего я не тяну… Просто хочу сделать всё правильно, — отозвался Оскар, а у самого покраснели уши. К счастью, в темноте этого было не видать.

— Это ведь неправда, — заявил Филипп и направил свет фонаря на бывшего одноклассника. — Ты намеренно вывел эти… штуки из строя. Ты связался с «Белой Дланью», не так ли?

— Что ты такое говоришь… — запротестовал Оскар.

— Не надо врать! — отрезал Филипп. Его глаза опасно горели огнём в темноте. — Ты прятался… ты заблокировал дверь… И всё время поглядываешь на браслет, будто ждёшь чего-то… Чего ты ждёшь?

— Ничего я…

— Не надо врать! — настойчиво повторил Филипп. — Я не хочу причинять тебе вред, но, если сейчас же не скажешь правду, ты не оставишь мне выбора.

Из коридора послышались торопливые шаги.

Филипп на мгновение замер, а потом рванул назад к двери и затворил её. Наклонившись, он повернул рычаг магнитного замка.

— Что ты делаешь? — Оскар окончательно растерялся.

Филипп не ответил. Он дождался, пока его коллеги приблизятся к двери, и тогда прильнул к окну.

— Дверь заклинило! — крикнул он.

— Где посторонний? — послышалось с той стороны.

Филипп бросил недоверчивый взгляд на бедового знакомого.

— Кажется, я ошибся. Просто не успел сообщить. Никакого постороннего нет. Тут инженер, он пытается починить… в общем, чтоб всё заработало. Ситуация под контролем.

— Может, позвать кого-то, кто сможет отпереть дверь?

— Она откроется, когда возобновится питание. — Филипп врал куда увереннее Оскара, несмотря на то, что почти никогда этого не делал. — Осмотритесь пока.

Послышались отдаляющиеся шаги. Филипп вернулся к Оскару и вновь направил на него свет фонаря.

— Выкладывай, или я передумаю тебя спасать, — потребовал он.

Оскар ощущал себя загнанным в угол. С одной стороны, он не хотел, чтобы его старания пошли прахом: может, прямо сейчас Герман добивается отмены поправок в законе, — а с другой стороны… Оскара поразили действия Филиппа: никто ещё не делал ничего подобного для него. Если подумать о родителях — и те вряд ли заступились бы за сына. Он увидел в бывшем однокласснике спасение. Подбородок предательски задрожал.

— Это нужно было сделать, — произнёс он, опустив глаза. — Иначе Сенат примет закон… такой, который позволит нас убивать.

— Что ты несёшь? — не поверил Филипп.

— Ты не знаешь, как не знал и я. Марс стал нам новым домом с тех пор, как Солнце увеличилось, иссушило моря и сожгло Землю. Но Марс не может прокормить всех… Нас слишком много. Ограничение рождаемости мало спасает ситуацию. Теперь они хотят сокращать численность… решением Сената.

— Это тебе сказали преступники из «Белой Длани»?

— Они говорят правду, — подняв глаза, произнёс с надрывом Оскар. Ему хотелось, чтобы Филипп понял его. И даже больше — чтобы принял сторону борцов за справедливость. — Нам с тобой повезло, мы неплохо устроены, но есть районы, в которых люди выживают в жутких условиях и гибнут от голода. Сперва уничтожат их, а потом возьмутся за нас.

— Чушь! — продолжал противостоять Филипп. Он чувствовал, что Оскар верит в то, что говорит, но насколько его слова истинны, не знал.

— Это правда! — так же настойчиво утверждал Оскар. — Двести лет назад, когда остатки человечества перебрались на Марс, началась новая эпоха. В учебниках истории те события называют спасением человечества. Но нам не говорят, сколько миллионов людей осталось погибать на разогретой солнцем планете.

— «Белая Длань» наврала тебе. Ты не думал об этом?

— А ты не думал, что это может быть правдой? — не сдавался Оскар. От его глаз не укрылось сомнение, мелькнувшее в глазах Филиппа. От этого он стал говорить увереннее. — Что, если «Белая Длань» — это единственные, кто не скрывает правды и борется с Системой?

На мгновение могло показаться, что Филипп сбит с толку.

— Даже если и так, неужели стоит за это умирать? — спросил он, опустив дуло оружия в пол. — Умирать всему человечеству…

— Никто не умрёт…

— Ты повредил генератор или что-то там… Как скоро его смогут починить? Успеют ли до того, как солнце поджарит город? Неужели тебе плевать на людей? На родных и близких… На своих родителей…

— Вот как раз родителям нет дела… А близких у меня… В общем, я не желаю никому зла.

В эту самую минуту Филипп понял: беда Оскара в том, что ему не с кем поделиться, не у кого спросить совета. Быть может, родители или друг смогли бы почувствовать неладное, когда его вербовала «Белая Длань», выяснить всё и отговорить от затеи.

— Я всё починю, как только мне придёт сообщение, что закон не принят, — продолжал говорить Оскар. — Никто не пострадает.

— А что, если не придёт никакое сообщение? Вдруг «Белая Длань» — это лишь террористы? Что, если они и не планировали проводить акцию в Сенате, а их целью был купол?

На этот раз Оскар выглядел обескураженным. Он не верил, что это могло быть правдой, но сомнение обожгло, подобно лазерным лучам, которыми он нагревал преобразователи.

— Представь, что сообщение так и не придёт. Как ты думаешь, что произойдёт в ближайшие минуты? — Филипп не ждал ответа, поэтому продолжил говорить сам: — Я не позволю дальше тянуть время. Вызову охрану и инженеров: первые скрутят тебя и уведут, вторые — починят поломку. Если они успеют, город будет спасён, если нет… Солнце спалит полгорода.

Подобная перспектива вовсе не радовала Оскара. А ещё его не покидала мысль об искренности Германа: мог ли он быть нечестен? Действительно ли он обвёл Оскара вокруг пальца?

— А если сообщение придёт?

Филипп раздумывал всего пару секунд, а потом сказал:

— Тебе в любом случае лучше бы поторопиться и начать починку. Вряд ли ты хочешь провести жизнь, отбывая наказание в марсианских рудниках.

— Хочешь сказать, ты не сдашь меня? — поразился Оскар.

— Всё зависит от твоего решения, — ушёл от прямого ответа Филипп. — Решай поскорее. Обратного пути не будет.

***

На следующий день Филипп нарушил расписание дня и вышел из дома на десять минут раньше. Спустившись, по обыкновению, по лестнице, он увидел выходящую из лифта Лиану с дочкой.

— Доброе утро! — приветственно улыбнулась молодая женщина. — А ты сегодня рано.

— Лано, — повторила девчушка, не выговаривая «р».

Сегодня Филипп решил скорректировать путь на работу, и оказалось, что Лиана с дочкой ходят той же дорогой. Но у перекрёстка они разошлись, пожелав друг другу хорошего дня. Порозовевшие щёки военного растянулись в довольной улыбке.

Он остановился у парадного входа в многоэтажные апартаменты, откуда двумя минутами позже появился Оскар. Он шёл как-то неуверенно, даже несколько сгорбленно, будто хотел сжаться, уменьшиться, а то и вовсе провалиться сквозь землю.

— Я не люблю ждать, — вместо приветствия сказал Филипп. — Чтобы завтра вышел вовремя, — добавил он требовательным тоном.

Оскар виновато кивнул. Его угрюмый вид несколько смягчил Филиппа, и тот добавил более дружелюбно:

— Начал подумывать, что ты вообще не появишься.

— Я и не хотел, — признался Оскар. — Не чувствую, что имею право.

— Вот и отлично, пусть тебя совесть помучает годик-другой, — заметил Филипп. — А то ещё решишь, что тебе всё сошло с рук и можно не сожалеть о содеянном.

Оскар горько усмехнулся.

— Ну что, пойдём. Побуду в роли твоего телохранителя… Герман на связь не выходил?

Оскар помотал головой.

— Я так и думал. Он наверняка залёг на дно марсианского ущелья и не высунется ещё долгое время. Может, понял, что мы его раскусили.

Оскар хотел возразить, что никого они не раскусывали — он даже не до конца понимал, в чём состояла правда, — но спорить не стал. Как бы то ни было, человечество живо, а жизнь — это самый ценный дар, отнимать который не позволено никому.

Нулевая Переменная. Анастасия Якушева

Невежество — это демоническая сила, и мы опасаемся, что оно послужит причиной ещё многих трагедий.

Карл Маркс

Год три тысячи восемнадцатый. Человечество, покорившее скорость света, продолжает освоение дальнего космоса. Бурное развитие отрасли вызвало резкий рост потребления полезных ископаемых и быстро истощило запасы на Земле. В ответ на дефицит появились многочисленные старатели — космические бродяги, неутомимые и бесстрашные. В поисках редких и наиболее ценных минералов они первыми отправлялись в чёрную неизвестность далёких галактик. Без поддержки, защиты, часто — без знаний, ведомые одной только интуицией. Именно они во многом обеспечили процветание человечества, но сколько их погибло, так никогда не добравшись до своего Эльдорадо, знает только холодная пустота безразличного космоса.

***

В тесной кабине было жарко и пахло разогретой смазкой: за ночь так и не удалось реанимировать сгоревшую накануне систему охлаждения, и теперь тепло, которое выделяли мощные дробильные установки, вместо того чтобы отводиться по трубкам с хладагентом за изоляционные пластины — к промороженной внешней обшивке, пёрло внутрь крошечного отсека управления.

Алёна сдула с носа крупную каплю пота и проверила датчики. Что ж… Возможно, сегодня ей повезет и установки не перегреются до того, как она соберёт дневной минимум.

А если нет?

После вчерашнего недобора пришлось выбирать — или заправка энергоблоков, или откат местному авторитету, который крышевал всю разработку. Рассудив, что на разряженных батареях на работы всё равно не выйти, она выбрала первый вариант и в итоге имела весьма неприятный разговор. Сальный обмылок, который курировал мелких одиночек вроде Алёны, раскидал неуплату на следующую неделю и недвусмысленно намекнул, что, если возникнут затруднения с финансами, то он, так уж и быть, разрешит ей расплатиться натурой.

Алёна передёрнула плечами и нахмурилась: придётся увеличить выработку на одну седьмую на целую неделю.

Одна седьмая, ха! На хорошей машине оператор набирает дневной минимум часа за три. На тех, что получше оснащены, — и того быстрее. А самые отчаянные на спор разгоняются почти до скорости вращения околопланетного диска и, открыв задний шлюз, погружаются прямо в несущееся каменное крошево. Эти смельчаки набивают приёмник за пару минут и не абы каким шлаком, а лучшим из доступных в этой звёздной системе материалом, богатым на самые разнообразные минералы и руды.

Но это всё не про неё — старенький грузовой шаттл, который брат взял на разборку для починки собственного корабля, был слишком дряхлым и слишком медленным. На нём не то что не разогнаться до скорости диска… даже лавировать для забора обломков затруднительно. Но другого у неё не было: когда брата вместе с кораблём затянуло в каменное месиво, этот неуклюжий грузовичок оказался единственным, что отделяло её от падения в социальную выгребную яму. На станции для таких, как она, другого заработка не было: или собираешь руду, или обслуживаешь рудоловов. И это не про раздачу подносов с едой.

Они с братом забрались на эти задворки освоенного космоса в надежде на лёгкие деньги. Недавно открытая звёздная система — два солнца и молодая планета-гигант в окружении плотного диска из звездных обломков — была богата на редкие металлы, и, по слухам, грести их можно было чуть не голыми руками.

Но это только по слухам. А на деле почти всё полезное вещество оказалось сосредоточено в бешено вращающейся мешанине из газа, пыли, астероидов и даже рудиментов несформированных планет, которые постепенно поглощала материнская планета-гигант, формируя своё собственное тело. Сама же она болталась в гравитационных полях двух солнц, которые временами выдёргивали крупные объекты из её притяжения. На поимке этих элементов и пытались заработать большинство старателей — мало кто решался приближаться к диску. Нет, были и другие источники руды — вокруг носилось полно камней, пойманных гравитацией двух светил, но обогащённые среди них попадались нечасто. Поэтому корабли рудоловов в основном караулили в пределах видимости планеты, и за крупные обломки нередко разворачивались настоящие битвы, которые вполне могли закончиться гибелью кого-то из участников.

Алёна с братом потратили все свои сбережения, чтобы купить энергоблоки достаточной для такого дальнего перелета ёмкости, а добравшись, обнаружили, что на этот Клондайк уже слетелась добрая половина галактики и давно поделила между собой все лакомые кусочки.

Чтобы добраться из этого богом забытого угла до ближайшей обитаемой станции, энергоблоки требовалось заправить под самую завязку и желательно, конечно, вернуться не с пустыми руками — два нищих рудолова на разряженных батареях в обитаемом секторе мало кому нужны. Вот поэтому-то брат и решился попытать счастья на околопланетном диске. Алёна была против — они вполне могли собрать нужную сумму, не рискуя кораблём. Но брат никого не слушал. А успешный первый заход вскружил ему голову. Полученных коинов — универсальной валюты рудоловов — хватило бы на полную заправку и ещё бы осталось, но брат, окрылённый успехом, передумал улетать. Нагребать руду с диска показалось ему лёгким и сверхприбыльным делом. А чтобы нагребать больше, он решил заняться усовершенствованием корабля и приобрел грузовичок, который планировал использовать на запчасти. Но на работы коинов уже не хватило, поэтому на второй заход он отправился как есть, а после собирался нанять команду для ремонта.

Но вторая попытка оказалась фатальной — уже на отлёте он неудачно увернулся от крупного астероида, повредил один из двигателей и резко потерял скорость, попав под обстрел несущихся в диске объектов. Первой разлетелась внешняя обшивка. Её серебристые осколки веером унесло вместе с потоком камней. Вслед за обшивкой раздробило второй движок и грузовой отсек, и когда прямо перед кораблём вынесло кособокий шарообразный объект, увернуться он уже был не в состоянии. По камерам Алёна видела, что брат попытался сманеврировать на стыковочных движках, но недоразвитый зачаток планеты был слишком велик. Покорёженный корабль, блеснув отражённым солнечным светом, столкнулся с каменной массой и разлетелся на осколки, которые мгновенно смешались с несущимся месивом околопланетного диска.

Так Алёна осталась одна посреди крошечной, чудовищно удалённой звёздной системы со стареньким дребезжащим грузовичком, который только и мог, что захватывать неспешно парящие крупные обломки и натужно дробить их в каменную крошку.

И с тех пор она копошилась на окраинах системы, куда выносило каменный мусор, отвергнутый более сильными участниками. Собирала бедную, на грани годности, руду, дробила её в мелкую крошку, чтобы как можно больше загрузить в приёмник, и обменивала на коины по минимальному коэффициенту. Полученного едва хватало на самый скудный паёк и заправку энергоблоков на день. И, конечно, на комиссионные.

Не бог весть какая жизнь, но она справлялась. А теперь полетела система охлаждения, и дробилки больше не могли работать непрерывно — их требовалось регулярно отключать, чтобы остывали.

И как прикажете набирать эту драную седьмую долю целую неделю подряд?

Она вздохнула и отёрла со лба пот. Сегодня пришлось начать раньше. Ну если уж совсем честно, то она и вовсе не ложилась — без системы охлаждения движки и дробилки не могли работать вместе. Так что ей пришлось сначала набить внешние резервуары и только потом приступить к переработке, и это очередное проклятущее утро она встретила за панелью управления манипулятора под утробный скрежет механизмов. Хотя какое утро? На станции, которая вращалась вокруг системы, никто не жил: рудоловы предпочитали свои собственные корабли. А поскольку рассветы и закаты в этой системе случались слишком часто, чтобы можно было по ним ориентироваться, то станция сама задавала суточный интервал, равный привычным двадцати четырём часам, по которому и отсчитывалась оплата комиссионных.

Алёна снова проверила температуру в отсеке дробления — уже на грани, но можно ещё поработать. Она щёлкнула тумблером и включила управление клешнёй манипулятора. Ночью ей удалось поймать несколько обломков с вкраплениями железа — не платина, конечно, но, судя по показателям спектрометра, обменный курс должен быть неплохой. Сейчас же, чтобы не привлекать внимания, она пряталась на краю обширного газопылевого облака за пределами гравитации светил — по окраинам системы орудовали целые банды, которые охотились на одиночек. У пойманных в основном отбирали руду, могли ограбить счет с коинами или вынуть энергоблоки, или ещё что-нибудь такое же малоприятное. А могли и корабль забрать — запчасти в этой отдаленной части галактики пользовались огромным спросом. В любом случае Алёна таких встреч старалась избегать.

Она подцепила клешнёй последний оставшийся в резервуаре камень и бросила в жерло дробилки.

Радар коротко пискнул, и Алёна перевела взгляд: на чёрно-зелёном круглом поле передвигались средние и мелкие объекты — астероиды. Она дважды тапнула по экрану, и тот развернулся в трёхмерную голограмму, на которой один из астероидов мигал. Она коснулась экрана и нажала на зелёную точку. На голограмме подсветилась траектория: сплошной линией — пройденная, пунктиром — предполагаемая, ровно через центр шара, где схематично был изображен её корабль.

Плохо. Нужно отлететь, а включить движки вместе с дробилкой она не может — система и так на грани перегрева.

Астероид моргнул и передвинулся на длину одного пунктира.

Алёна пощёлкала переключателем и вывела на экран изображение с камеры грузового отсека: измельчённые камни ровной горкой возвышались в заполненном на две третьих контейнере. Она кивнула сама себе — ладно, улов неплох, можно сделать паузу — и выключила питание установки. От наступившей тишины внезапно заложило уши.

Алёна смахнула изображение камеры, вывела цепь питания, переключила звенья и подала энергию на стыковочные движки — да, идут медленно, зато и не нагреваются почти, она и так здесь как в плавильне. Дала малую тягу и плавно сместилась в сторону от пунктирной линии. Астероид моргнул и передвинулся ещё на одно деление. Голограмма скорректировала траекторию, и прерывистая линия снова уткнулась в корабль.

Алёна нахмурилась и дала ещё тяги. Словно следуя за её движением, голограмма моргнула и опять скорректировала траекторию. И сразу же в соседнем секторе появился ещё один астероид. Радар пискнул и прочертил новую пунктирную линию в центр шара.

Алёна ахнула — неужели мародёры?!

Радар пискнул, и третий пунктир прочертил центр голограммы.

Точно они!

И куда лететь? К станции? Полиции здесь нет, и никто не вступится за неизвестную одиночку. Хотя шанс, что на неё не нападут на глазах у других пилотов, всё-таки есть.

Алёна лихорадочно переключила звенья цепи и дала полную тягу на основные двигатели. Корпус слегка завибрировал. Она развернула шаттл и двинулась к краю пылевого облака, ориентируясь на картинку в голограмме — погоня погоней, но, если ей размозжит корабль каким-нибудь случайным астероидом, спасаться будет уже необязательно.

Три точки сдвинулись вслед за ней. Внезапно на другом конце карты появился ещё один объект — прямо между ней и станцией. И через центр голограммы пролёг четвертый пунктир.

«Вот же чёрт!» — выругалась Алёна.

Но как её вычислили? Видели, как шаттл залетал в облако? Или засекли неподвижный объект? Эх, зря она понадеялась на прикрытие и отключила движки! Надо было лавировать на стыковочных — это меньше привлекает внимание. Ну или забираться глубже, где не ловит радар.

Ха! А это может сработать! Конечно, в облаке шанс встретиться с астероидом сильно возрастает, но именно по этой причине туда за ней не полезут.

Она снова развернула шаттл и устремилась прямо в густое пылевое полотно. Точки на радаре тоже изменили курс и заметно ускорились. Алёна плотнее вжалась в кресло, пристегнула ремни безопасности, задраила внешний грузовой люк и отключила подачу энергии с системы гравитации, добавив мощности двигателям.

Капельки пота и волоски, которые постоянно выбивались из косы, распушились вокруг головы. Откуда-то из-за спины выплыла бесформенная водяная клякса — точно, не закрыла бутылку с водой! Алёна быстро стянула ботинок и поймала в него кляксу, пока та не добралась до приборной панели. Затолкала сверху носок, зашвырнула подальше в проход, чтобы не мешался, и вернулась к приборной панели.

Голограмма помаргивала, но четыре точки, уже заметно побледневшие, всё ещё висели позади. Скоро радар совсем отключится. Хотя это полбеды: плотная пылевая завеса не только глушила сигналы, но и накапливала огромное количество статического электричества. А её корабль не мог похвастаться качеством изоляции, особенно там, где контактировал с камнями, — в грузовом отсеке и манипуляторе. И если пробыть здесь достаточно долго, то всё нутро, набитое металлической рудой, начнёт искрить как новогодний салют где-нибудь в старой части галактики, и хорошо, если дело ограничится мелкими разрядами, а ведь может и по-крупному шарахнуть и вынести к чертям систему управления. Хотя это всё-таки пятьдесят на пятьдесят, а встреча с мародёрами точно ничем хорошим не закончится.

Она смахнула веер мелких капель пота и до предела выжала штурвал. Плотная серая завеса, видимая в мутноватое смотровое окно, создавала ощущение неподвижности. Алёна снова выругалась. Обычно она летала по приборам, и глазеть по сторонам было особо некогда, поэтому старый мутный иллюминатор её не беспокоил, наоборот — он отделял от ненавистной пустоты. Сейчас же она словно лишилась всех органов чувств, и этот нечёткий прямоугольник остался её единственным источником информации. Экран радара задрожал. Четыре точки позади мигнули непозволительно близко и вдруг погасли вместе с голограммой, оставив только зелёную разметку секторов на черном поле.

Алёна откинула от лица мокрые пряди и вывела уменьшенное изображение с боковых и задней камеры — в однородном сером тумане ничего не было видно. Хорошо. Если она их не видит, то и они её тоже. Скорее всего. В любом случае надо сматываться. Немного поколебавшись, она переключила подачу энергии с системы жизнеобеспечения на двигатели — отчаянное решение, но ей отчаянно нужна скорость. Это ведь ненадолго.

Вдруг на сером экране мелькнул тёмный силуэт, и корпус сотряс удар.

Корабль или случайный астероид?

Силуэт промелькнул на экране другой камеры и пристроился в хвосте. Шаттл сотряс ещё один удар.

Всё-таки догнали! Но сколько их — один? Или все четверо уже здесь?

Словно в ответ на её мысли серый туман ритмично замигал ярким зелёным светом.

«Подаёт сигнал, — догадалась Алёна, — значит, пока один, и связь уже не работает».

Ладно. Надо разобраться с этим — судя по размерам силуэта, её шаттл крупнее, плюс он на две третьих загружен рудой. Если ударить всей массой, шанс есть.

Она заложила вираж и пошла на таран, целясь в зелёный огонек. В иллюминатор ударило камнем — вскользь, осталась лишь небольшая царапина. Алёна мельком отметила повреждение, но додумать мысль не успела, потому что на корабле впереди вдруг развернулись две здоровенные клешни-манипуляторы. Если они сцепятся — ей конец.

Она резко изменила направление тяги, шаттл развернуло, и её впечатало грузовым контейнером прямо в один из захватов. От инерции, многократно усиленной массой руды, её протащило по корпусу второго корабля и отнесло в сторону в облаке осколков. Вроде бы не своих.

Она выровнялась и нашла корабль по камерам — клешня виднелась только одна, а там, где раньше была вторая, торчал короткий обломок. Вдруг по экрану пробежали помехи и хаотично заморгала подсветка; придавило и тут же отпустило гравитацию; коротко рыкнули дробилки, и всё неожиданно прекратилось.

Что за чертовщина?

Алёна быстро пробежалась по изображениям с внутренних камер. В грузовом отсеке между плавающими в невесомости осколками руды, затухая, перетекали бледные лилово-синие дуги. Статическое электричество! Видимо, от столкновения произошел сброс заряда и свёл с ума систему управления. Хорошо, что не поджарил, будь она неладна, эта руда!

Вдруг корабль мародёров подлетел совсем близко и вцепился оставшейся клешнёй в выступающий внешний резервуар. Алёна поддала тяги, но чужой захват держал крепко. В боковую камеру она увидела размалёванный красным и черным бок напавшего корабля и ту самую зелёную лампочку — маленький прозрачный купол на панели обшивки.

Она включила свой манипулятор и грохнула в ту сторону, где, как она думала, должна быть сигнальная лампочка. Промахнулась. Зато увидела на камерах собственную клешню. Сориентировалась, распахнула челюсти захвата и с размаху вгрызлась в чёрно-красный бок. Смяла обшивку и выдрала кусок вместе с лампочкой. Зелёное сияние погасло, погрузив корабли в сероватый мрак.

Алёна посмотрела на изображения камер — да, стало заметно темнее, чем у края облака. Пыль блокировала ещё и свет. Скоро она лишится и визуального контроля. А возможно, и жизни. Если не придумает, как отделаться от этого корабля.

Но как?

Её манипулятор слишком слаб, чтобы тягаться со здоровенным захватом мародёров. В боковую камеру она отлично видела мощный гидравлический рычаг, уходящий к расцарапанному боку их корабля, и дыру в обшивке, откуда торчали обрывки проводов. Алёна со злорадным удовлетворением отметила, что её старичок ещё на что-то способен.

Освещение снова легонько замигало. Она переключилась на грузовой отсек: по руде опять переливалось бледное лиловое сияние. Она перевела камеру на бок мародерского корабля и торчащие из дыры провода.

А что, если направить заряд в их систему управления? Навряд ли удастся их поджарить, но вот кратковременный сбой может дать ей шанс. Но надо действовать быстро, пока они не решили взять её штурмом.

Она прикинула, как бы так изловчиться и дать заряду направленный выход? Вспомнила, что снаружи должен быть буксировочный трос. Его длины как раз хватит, чтобы соединить железистую руду со стрелой манипулятора — удачно, что внешняя изоляция давно ободралась.

Она перенастроила цепь питания и включила гравитацию — искусственная сила тяжести вжала её в кресло, — быстро отстегнула ремни и побежала к стыковочному отсеку. Там в углу невзрачной кучкой валялся скафандр — наверное, слетел во время невесомости. Она скользнула внутрь тяжёлой одёжки, защёлкнула шлем, задраила внутренний шлюз, ведущий в отсеки, прицепила на пояс с инструментами страховочный трос и, не тратя времени на откачку воздуха, открыла внешний шлюз.

Коротким вздохом воздух высосало наружу, гравитация отключилась, и Алёна, оттолкнувшись, выплыла в мутное марево пылевого облака.

Только бы не попасть под астероиды!

Вдоль корпуса корабля на равном расстоянии друг от друга виднелись квадратные скобы. С противоположной стороны темнела громада второго корабля. Алёна выбрала направление и двинулась вперёд. Возле лебёдки остановилась и заглянула в техническое отверстие. Внутри было темно. Она включила налобный фонарик и с облегчением разглядела свёрнутый кольцами трос. Засунула руку и подцепила металлический крюк. По тросу прошла голубовато-лиловая рябь. Фонарик замигал. Алёна ухватилась покрепче и потянула на себя. Механизм поддался с трудом.

Кое-как выудив расползающуюся металлическую массу, она кусачками обрезала конец троса, плотнее прижала к телу добычу и, держась за скобы одной рукой, направилась обратно к шлюзу. Вдруг в плечо что-то больно ударило, и от неожиданности её сорвало со скобы. Следующий удар отбросил её в сторону. Нелепо вращаясь и прижимая к себе извивающиеся железные петли, она попыталась поймать страховку. Почувствовала ещё удар, и локоть обожгло болью.

Астероиды!

Что-то щёлкнуло возле головы, и по стеклу шлема заструилась трещина.

В тот же момент замигал красным датчик герметичности. И почти сразу в районе пояса дёрнул страховочный трос. Алёна едва не выпустила добычу. В живот прилетело что-то крупное, и изо рта вылетело несколько красных бусинок, которые, покружившись, прижались к трещине на стекле. Она всё-таки поймала свободной рукой страховку и подтянулась. Локоть заныл. Перехватила и подтянулась ещё. Камней вроде больше не было.

Со всей возможной поспешностью она добралась до шлюза. Влетела внутрь, задраила дверь и включила подачу воздуха. Заработавшая гравитация приложила её всем телом об пол. Из лёгких выбило воздух, и перед глазами поплыли искры. Она отдышалась и стащила тяжёлый шлем. Следом скинула скафандр, подобрала добытый трос и потащила к грузовому отсеку, а там через запасную панель перевела управление манипулятором на прикреплённый ниже запасной контроллер. Затем вскрыла технический лючок, нашла крепление металлических поршней манипулятора, закрепила трос и бросила другой конец на каменную гору. По поверхности пробежало лиловое зарево, но Алёна уже повернулась к контроллеру, вывела на крошечный экран изображение с нужной камеры и, увидев свою цель, ткнула клешнёй прямо в дыру, оставшуюся на месте сигнальной лампочки. По руде пробежала лиловая волна и по железной клешне устремилась внутрь мародёрского корабля. Но Алёна уже неслась к кабине управления.

Она плюхнулась в кресло, зафиксировала себя ремнями и рванула штурвал. Со стороны грузового отсека что-то заскрежетало. Глянула на камеры — манипулятор мародёров безвольно разжался, но один из зажимов застрял в ячейке внешнего резервуара. Алёна подцепила клешнёй застрявшую деталь. И как только корабль освободился, включила движки на полную и рванула вперёд — всё равно куда, главное подальше.

Серое марево поглотило силуэт корабля, и в камерах всё снова стало однотонным. Алёна пару раз сменила направление, чтобы сбить со следа возможных преследователей, и отключила движки. Корабль плавно поплыл, двигаясь по инерции. А она откинулась на сиденье и перевела дух. Теперь надо было подумать, как выбираться из этого облака.

Конечно, если всё время двигаться прямо, когда-нибудь она достигнет края, только проблема была в том, что она понятия не имела, в какую сторону движется, сколько времени это займёт и куда её в итоге занесёт. А ещё хватит ли ей заряда, чтобы добраться потом до станции? К тому же, чем дольше она шла без радара, тем выше был шанс встретиться с крупным астероидом, который положит конец этой дурацкой беготне.

Она оглядела изображение с внешних камер — пусто.

Вдруг сзади её накрыла крупная тень, и сердце ушло в пятки — неужели нашли?!

Но тень плавно проскользила и устремилась в одном с Алёной направлении — огромный медленно вращающийся астероид. Алёна поняла, что это шанс — под его прикрытием она сможет проскочить незамеченной, а если закрепится на поверхности, то не придется тратить заряд, чтобы добраться до края облака.

Она чуть добавила тяги и поравнялась с тёмной массой. Подстроилась под медленное вращение и вбила якоря, плотно притянув себя к камню. Ну что ж… возможно, эта авантюра и не закончится её гибелью.

Алёна проверила камеры — однотонная серая муть. Это хорошо, пусть так и остаётся. Она вывела на экран цепь питания и вернула подачу энергии на систему жизнеобеспечения: уже начинала чувствоваться нехватка кислорода. Отстегнулась и нашла в коридоре мокрый ботинок. Вернулась в кабину и от нечего делать решила просканировать приютивший её камень — забавно, если он окажется не только удобным, но и ценным.

Она улыбнулась — да, если бы ей удалось выйти из этой заварушки с прибылью, то это полностью оправдало бы некоторые переживания. Она запустила спектрометр, и пока анализатор собирал данные, даже позволила себе немного помечтать. Когда-то давно они с братом хотели заработать денег и улететь на уютную тёплую планету, откуда не будет видно леденящую космическую пустоту; где день будет начинаться рассветом, а не сигналом таймера; где ночь будет прозрачной и светлой. И где никогда, никогда больше она не будет смотреть на звёзды.

Экран спектрометра моргнул, оповещая об окончании анализа, и Алёна уставилась на разноцветные строчки: очень мало невнятной металлсодержащей бурды и очень много…

Меди.

Целый, мать его, оковалок размером с туристический лайнер, нашпигованный медью.

С началом освоения космоса медь стала новым золотом. Её востребованность постоянно росла, а предложение на протяжении уже многих десятилетий оставалось относительно стабильным — крупных астероидов давно не находили, и медь добывали на смешанных разработках наподобие той, где застряла Алёна.

Она ещё раз запустила спектральный анализ, боясь поверить в свою удачу. Может, из-за статического напряжения спектрометр тоже сошёл с ума? Но при повторном анализе экран показал абсолютно такой же список цветных строчек, где первое место с большим отрывом занимала медь. Где-то в конце списка, у органических белков (что бы это ни значило), мигал восклицательный значок. Алёна попыталась развернуть уведомление, но система зависла, и она от греха подальше решила больше ничего не трогать, опасаясь остаться без управления.

Главное — медь.

Надо доставить её на станцию. Сдать. Получить расчет. Заправить энергоблоки и исчезнуть из этого проклятого места навсегда.

Она сделала несколько вдохов. Без суеты. Нужно дождаться, когда астероид доберётся до края облака, потом сориентироваться и на максимальной скорости добраться до станции. Потому что, если она кому-то даст себя затормозить или остановить, астероид просто отберут. Хорошо, если она сама останется в живых. Единственный её шанс в скорости и внезапности — камень с окраин не сразу привлечёт внимание, и до того, как остальные рудоловы разберутся, куда он направляется, Алёна должна успеть подобраться достаточно близко, чтобы подать на станцию сигнал.

Когда облако поредело, и заработала система навигации, она обнаружила, что её вынесло сильно в стороне от станции, но, к счастью, в этом секторе сегодня почти не было кораблей — все оказались заняты роем выдернутых из околопланетного диска астероидов.

Она встала на курс и дала максимальную тягу.

На середине пути ей наперерез попыталась выйти парочка небольших буксиров, но разогнавшаяся махина снесла их, даже не вздрогнув. И как только замигал передатчик сигнала со станции, она отправила сообщение о регистрации прибывающего груза со своими координатами. Огромный излучатель развернулся, и она вошла в магнитное поле. Отключила двигатели и прильнула к голограмме радара — даже сейчас еще оставался шанс, что её выдернут и отберут бесценную добычу.

Но пространство возле станции оставалось свободным.

Алёна дождалась, пока её подтянет к грузоприёмнику и втащит в огромную воронку спектрального анализатора. Там она зависла в кольце датчиков в тревожном ожидании. Она всё никак не могла отделаться от ощущения, что ошиблась и притащила пустой бесполезный камень.

Но вот анализатор закончил подсчёты, и на экране замигал значок входящего сообщения — предложение Галактической Добывающей Корпорации на покупку доставленного материала.

Дрожащим пальцем она ткнула в экран и развернула сообщение. Дыхание слегка перехватило. Цифры запрыгали перед глазами, и она с трудом сосчитала расползающиеся нули.

В принципе, при получении предложения была предусмотрена возможность поторговаться и набить курс повыше. Но Алёна о ней даже не вспомнила. Опасаясь, что корпорация вдруг передумает, а спектрометр вот-вот скорректирует данные, завышенные по какой-то неизвестной ошибке, она ткнула в согласие. На экране замигало ещё одно входящее — уведомление о пополнении счета коинов. Алёна открыла его, и снова нули заскакали перед глазами.

Надо быстрее заправиться и валить из этой дыры, пока не ограбили.

Она включила движки и дала тягу. Но магнитный луч держал крепко. Алёна нахмурилась и добавила мощности. Что за шутки? Неужели она всё-таки ошиблась, и сделка отменяется? Внутри всё похолодело. Но в это время перед кабиной зажглись большие голографические буквы, и сквозь мутное окно Алёна разглядела бегущую надпись: «Освободите груз».

Она выругалась сама на себя и выдернула якоря из камня. Поддала тяги и снова не двинулась с места. Перед кабиной по-прежнему светилась голографическая надпись.

Алёна открыла письмо от корпорации и перечитала, что же именно у неё только что купили.

В списке значилось:

Космическое тело объёмом 0,64 кубических километра и полный перечень минерального состава.

Руда дроблёная, содержание железа столько-то процентов.

Руда! Алёна хлопнула себя по лбу. Она же забыла, что у неё полный трюм этой дурацкой руды!

Она открыла дверцы отсека и включила гидравлический привод, который выдавливал содержимое контейнера наружу. Руда высыпалась и, подхваченная магнитным полем, закружилась в приёмнике. Алёна закрыла грузовой люк и на малой тяге осторожно выбралась из каменного облака. Позади неё огромный шлюз изолировал доставленный груз и загорелась надпись: «Санитарная обработка», но Алёна уже этого не видела.

От грузоприёмника она направилась прямиком к заправочной станции, но не успела встать на зарядку, как замигал входящий вызов. Алёна взглянула на определитель и смахнула вызов — обсуждать выплату комиссионных она точно не собирается. Через мгновение вызов повторился. Она свернула экран телекома и зашла в каталог заправочной станции — нужно докупить запасные энергоносители. Затем сверилась с картой безопасных маршрутов и прикинула расстояние до станций дозаправки. Телеком продолжал мигать. Алёна глянула уведомления — пять неотвеченных и восемнадцать входящих сообщений — и, не разворачивая подробности, смахнула обратно. Если не убраться быстро, этот нервный ублюдок явится за комиссией лично и, скорее всего, с сопровождением. Тогда уж точно с деньгами можно попрощаться.

Она спешно накидала все доступные энергоносители и модули подключения в корзину, перевела оплату и, едва только закончилась погрузка, а датчик зарядки показал полную заправку, рванула прочь. На голограмме радара мигали несколько точек, которые неожиданно быстро приближались. Алёна задала курс и включила переход на сверхсветовую. Снаружи полыхнуло белоснежной вспышкой, завыли от натуги движки, позади наверняка выжгло все корабли в радиусе действия импульса, а потом всё погрузилось в полную темноту, и через мгновение она вынырнула посреди открытого космоса — разрядились батареи. Она отключила гравитацию и направилась в грузовой отсек. Нужно было переместить свежие блоки к системе снабжения и подключить в сеть. А потом убраться как можно дальше — за выход на сверхсветовую в обитаемом секторе можно получить неслабый срок, но для этого её сначала нужно найти и доказать, что за штурвалом была именно она, поскольку грузовичок этот давно был списан и ни в каких реестрах за ней не числился. Хотя маловероятно, что он вообще был хоть в каких-то реестрах — на разработку его доставили контрабандой.

Осторожно транспортировав энергоблоки к техническому отсеку, она вернула гравитацию и подключила первый блок к заправочному узлу. Когда датчик показал полную зарядку, она вернулась в кабину и сделала еще один прыжок. После чего переподключилась к следующему энергоблоку, зарядилась и прыгнула снова. Так она добралась до первой роботизированной станции, где сдала опустошённые энергоносители и закупила новые. Следующим прыжком она вышла в обжитую часть космоса, где использование сверхсветовых скоростей было запрещено. Но зато здесь можно было включить автопилот и наконец расслабиться — с рутинными действиями, такими как зарядка батарей или корректировка курса, искусственный интеллект мог справиться самостоятельно, даже такой древний, как на её корабле. Она выставила конечные координаты, устроилась в капсуле жизнеобеспечения, вколола препарат глубокого сна и плавно сползла в черноту забытья.

На подлёте к пункту назначения система привела её в сознание, и Алёна, пока болталась на орбите небольшой планеты-курорта в очереди на регистрацию прибывающего транспорта, успела пролистать каталог доступного жилья и подать заявку на экспресс-покупку домика на побережье тёплого океана. А когда из агентства по недвижимости пришло сообщение об одобрении сделки, добавила в услуги еще и ускоренную регистрацию, сообщила данные разбившегося корабля брата, перевела требуемую сумму и, минуя сканер, направилась прямиком к своему новому жилищу.

Посадила шаттл. Выпрыгнула на песок и, смеясь, бросилась прямо в тёплые волны. А наплескавшись, упала в мелкую воду и, раскинув руки, уставилась в высоту, где голубовато-зелёный купол неба ласково обнимал горизонт. Нагретый воздух пах солью и водорослями. И никаких звёзд. Она подумала о брате, и на глаза навернулись слёзы. Ей нечего было даже похоронить: ни одной маленькой вещицы, которая бы принадлежала ему, не было на этом грузовичке.

Ненавистные звёзды! Будьте вы прокляты!

Она свернулась калачиком и наконец дала себе волю. Тяжёлые рыдания сдавили грудную клетку, и горячие солёные слёзы, смешиваясь с солоноватым тёплым океаном, потекли исцеляющим потоком.

Вечером, завернувшись в плед, она молча глядела на фиолетовые сполохи заката. Чуть ранее она заказала доставку еды — не безвкусную кашицу, которой питаются в далёком космосе, а самые настоящие фрукты, выращенные чьими-то заботливыми руками под солнцем этой планеты на её живой земле, и свежий хлеб, такой ароматный, что может закружиться голова, с гладкой золотистой корочкой и нежной ноздреватой мякотью. Этот праздничный обед, как она его назвала, был лучшей едой за всю её жизнь: сколько она себя помнила, они с братом скитались по космическим станциям и дальним форпостам, где хорошей едой считались сублимированные искусственные белки, которым придавали вид и запах мяса, и витаминизированная баланда, содержавшая суточную норму полезных микроэлементов.

Алёна вздохнула и отщипнула светло-фиолетовую дольку от половинки мясистого фрукта.

Она больше не вернётся в открытый космос. Никогда. Чем будет заниматься, она ещё не знала, но точно знала, чем не будет — добычей руды. А значит, надо продать корабль.

Она оглядела тёмный силуэт своего шаттла, и внутри всё сжалось от странной грусти и одновременно от облегчения и радости.

Утром. Она подумает об этом утром.

А пока надо уходить, скоро зажгутся звёзды. Их она ненавидела.

Утром Алёна обошла корабль и оценила состояние. Обшивка во многих местах была повреждена, манипулятор свёрнут на сторону, на боках виднеются следы столкновения с мародёрами. Она подошла ближе и заметила, что лючок одного из якорей заклинило и оттуда что-то торчит. Алёна присмотрелась — в створе виднелся крупный рыжеватый камень. Она забралась в кабину, которую так и бросила, не задраив со вчерашнего дня. В рубке по-прежнему пахло смазкой. На панели Алёна заметила новые уведомления телекома и из любопытства развернула список. Ожидаемо, большинство от обмылка — эти можно даже не открывать: ничего, кроме ругательств и требования денег, она там не увидит. Парочка от агентства по недвижимости — наверняка пытаются навязать дополнительные услуги деревенщине с окраин. А вот сообщение от Галактической Добывающей Корпорации — это было странно. Алёна подумала немного и смахнула все уведомления в корзину — какая теперь разница? Затем она открыла якорные лючки, и снаружи послышался скрип и звук падения.

Алёна выпрыгнула из кабины. Подошла к носу корабля и подняла рыжеватый булыжник — красивый, с блестящими медными гранями и золотистым отливом. Она погладила неровную поверхность. Что с ним делать? Алёна повертела камень, любуясь, как искрится на сколах солнечный свет. Выкинуть такую красоту было жаль, и она решила оставить его на память, как воплощение их общей с братом мечты, до которой он так и не дожил. Алёна смахнула выступившие слёзы, обняла булыжник и пошла в дом.

На следующий день она проснулась разбитой. Тело болело, а при дыхании грудная клетка раскрывалась как будто с трудом, словно что-то слегка притормаживало её и заставляло едва заметно отставать от привычного ритма. Алёна списала недомогание на акклиматизацию, но к вечеру дышать стало труднее, а в мышцах начались судороги — сначала незаметные, больше похожие на тик, но по мере того, как затруднялось дыхание, судороги усиливались. Она забралась в шаттл и распотрошила аптечку. Воздух выходил из лёгких уже со свистом, а чтобы набрать новый вдох, приходилось прикладывать усилия. Непрестанно смаргивая и пытаясь разогнать чёрную муть, она нервно перебрала просроченные медикаменты — ничего подходящего. Преодолевая дурноту и подкатывающую панику, Алёна выбралась из кабины, добрела до спальни, с усилием заставляя себя сделать каждый следующий вдох, и даже включила коммуникатор, а потом внезапно грудную клетку что-то заблокировало. Больше невозможно было сделать ни вдох, ни выдох. Алёна схватилась за горло, в немом ужасе открыла рот и… провалилась в душную густую черноту.

Утром, так и не получив запрошенные для оформления сделки документы, на объект прибыл агент по недвижимости. На звонок никто не вышел, а дверь оказалась приоткрытой. Он еще раз позвонил и, не получив ответа, осторожно зашёл. Первым, что привлекло его внимание, оказался оригинальный арт-объект на столике у входной двери. Роскошная, золотисто-медная скульптура выглядела как естественный самородок и идеально вписывалась в белоснежную чистоту внутреннего убранства дома, привлекая внимание и завораживая игрой света. Агент восхищённо погладил искристые грани, удивляясь, где это декораторы смогли найти такую редкость. Он снова позвал хозяев, но никто не откликнулся. После некоторых раздумий агент прошёл в гостиную, которая тоже оказалась пуста, затем в спальню и там наконец обнаружил причину молчания новой владелицы: на полу возле опрокинутого стула лежало тело, а на столе помигивал включённый коммуникатор с набранным, но так и не отправленным экстренным вызовом. Агент вскрикнул и бросился к девушке, но, едва коснувшись, отскочил в испуге — холодная кожа свидетельствовала о том, что помощь уже не понадобится. Он, спотыкаясь, выбрался из дома. По пути зацепил столик, и дорогущий медный арт-объект грохнулся об пол и разлетелся на мелкие осколки. Испугавшись, что его заставят возместить стоимость, агент в панике собрал осколки и ссыпал в портфель, после чего спешно вызвал полицейскую бригаду и медкоманду. Дождавшись приезда специальных служб, он передал информацию о пострадавшей — то, что было записано в анкете, — подробно описал свои действия, умолчав, впрочем, об инциденте с арт-объектом, и, сославшись на занятость, выехал по следующему адресу, который значился в его расписании встреч, по дороге успев ещё заехать в космопорт и раздать памятные сувениры отбывающей группе. Обычная рутина обычного агента курортной планеты — новые люди, встречи, знакомства, сделки. Утренний случай вскоре поблёк, к тому же агент улучил момент и вытряхнул из портфеля остатки своего маленького правонарушения, так что ничего больше не омрачало его радостного предвкушения в ожидании крупной комиссии от продажи дома, а также возможности выставить его на продажу повторно.

Год три тысячи двадцать восьмой. Человечество, покорившее скорость света, находится на грани вымирания.

Неизвестный вирус поразил восемьдесят процентов населения. Он распространился с курортной планеты, куда был занесен переселенкой с дальнего форпоста. При обследовании личных вещей и транспорта пострадавшей было обнаружено неоткрытое уведомление от Галактической Добывающей Корпорации о потенциальной опасности доставленного груза и рекомендация провести санобработку корабля. Несмотря на то, что командой медиков были предприняты все необходимые меры по изолированию места гибели первой заражённой, вирусу каким-то образом удалось вырваться на свободу. Вследствие невероятной летучести вируса и скоротечности вызываемого им заболевания, в сочетании с исключительной устойчивостью к известным медицинским препаратам, за первые несколько дней он поразил наиболее густонаселённые регионы галактики и с чудовищной скоростью стал распространяться по всему обитаемому космосу — через личное взаимодействие, почтовые пересылки и даже через контакт с транспортом, который посещал очаги инфекции. Отдалённые планеты, сумевшие избежать заражения, полностью изолировались от любых внешних контактов и отказались от космических путешествий. Медицинские исследования оказались осложнены экстраординарными мерами безопасности, введёнными на уцелевших объектах, а также высокой смертностью среди медицинского персонала.

Холодная глубина равнодушных галактик снова, как и тысячу лет назад, внушает человеку благоговейный страх своей бесконечной зияющей пустотой.

Я свободен. Елена Янова

Ветер лениво играл с песком. Он неспешно поднимал нежащиеся в закатных лучах стаи песчинок и посылал их в неспешный пляс прямо в эпицентр закатного зарева за спиной журналистки в кадре. Местные говорили, что если солнце садится в такую оранжевую взвесь танцующего песка — быть буре. Но журналистка и оператор прекрасно понимали, что пара часов душного затишья в пыли — их единственный шанс отснять стендап. Иначе от того же самого ветра запросто можно целой горстью битого стекла по щекам получить, по крайней мере, именно так песок ощущался в обычные здесь ветреные дни — крупный, острый, ярко-золотистый… Вездесущий!

— Правее встань! — прикрикнул оператор, не глядя в камеру, и журналистка послушно подвинулась. Она отлично знала: для того, чтобы выстроить границы кадра, ему не надо смотреть в видоискатель, и ругаться с ним по поводу точки съёмки бессмысленно. — Пошла!

— Семь лет назад мир был потрясён появлением формулы воскрешения, но не успели мы привыкнуть к тому, что примерно каждый пятый безвременно ушедший может возвратиться из-за потусторонней грани благодаря торжеству научной мысли, как спустя полгода еще большее потрясение настигло человечество, когда один из создателей формулы безо всяких причин напал на своего коллегу и совершил зверское убийство, не дав и крохотного шанса на воскрешение своему ближайшему другу и соратнику по… по… Тьфу.

Журналистка выплюнула заскрипевший на зубах песок, поправила платок на голове, заправив внутрь выбившуюся на волю прядь волос, и остановилась.

— Лёнь, давай еще раз.

— Свет уходит, Хади. Вернись на точку и соберись, — бросил оператор, опустил на секунду камеру, прищурился, осмотрелся и ругнулся: — Чёрт, мохнатку, что ли, достать, ветер поднимается…

— Давай пока с фоновыми шумами запишем? — предложила Хади.

— Давай.

Хади едва ли не бегом бросилась на исходную точку: пока Лёнька оставался настолько покладистым, надо было ловить момент. Оттарабанив заранее выученный текст, она мысленно похвалила себя за то, что не споткнулась в пятый раз подряд на одном и том же заколдованном месте.

— …и соратнику по нейроквантовой биоэнергетике. Многие полагали, да и полагают до сих пор, что этический момент воскрешения…

Хади воодушевлённо, но сдержанно поведала в камеру известные всем факты: и про отношение представителей разных конфессий к эдакой ереси, которую раз Бог позволил, так пусть уж существует, священнослужителям тоже жить хочется. И про то, что воскреснуть можно, если погиб от несчастного случая или смерть спровоцировала стремительная онкология или прогрессирующее генетическое заболевание и тебе в течение первых суток после смерти успели ввести стазис-раствор, а вот если ты полжизни гробил здоровье и печень водкой, то никакое воскрешение не поможет, как ни крути. И про необъяснимую физическую неуязвимость Воскрешённых вкупе с обычным человеческим сроком жизни и смертью от старости и естественных причин и связанные с этим социальные проблемы. И про очередные поправки в Административно-социальный Кодекс регулирования прав и обязанностей Воскрешённых. И про строительство очередного храма Первому открывателю формулы, возведённому, на радость любителям эзотерики всех мастей, снова на точке пересечений лей-линий. И что это совершенно антинаучно — учитывать то, что наука не в состоянии ни поймать, ни посчитать, ни измерить, но работает же! И про очередные попытки сделать платным доселе доступный всем и каждому стазис-раствор. И про повышение цен на попытку воскрешения. И про метку Воскрешённого. И про…

Закончила она непосредственной целью своего визита в нейтральную территорию на границе Сирии и Ирака. Потом это «полотно», или «кирпич», как ещё называли телевизионщики длинный вводный текст, нужный зрителю, но полный мёртвыми общеизвестными фактами, без которых никак не обойтись, они с Лёнькой будут разбавлять вставками инфографики и видов природы с закадровой начиткой, чтобы было не так скучно.

Леонид опустил камеру и устало выдохнул. Хади мысленно улыбнулась: опять будет к ней в номер проситься, жаловаться на забитые мышцы, вдруг она согласится на массаж.

— Слушай, — начал Лёня, сворачивая оборудование, — а не могла бы ты вечером…

— Не могла, — отрезала Хади. — И не начинай.

— Смилуйся, о суровая восточная дева Хаджиру! Тут из красивых девушек кроме тебя только верблюдицы, остальные так замотаны, что и не поймешь, восточная красавица там или мужик вообще.

— Мой тебе совет: смотри на бороду и кадык, — хмыкнула Хади.

— Вот самурайка! — буркнул Лёня.

— От телепузика слышу, — привычно огрызнулась Хаджиру, пропустив мимо ушей ненавистный феминитив. Прозвищем её наградили коллеги, но она не обижалась. Возможность делать собственную программу со своим бюджетом и личным оператором стоила всех подковёрных интриг и язвительных комментариев завистников про узкоглазую подстилку. Да, наградил её в своё время папенька разрезом глаз, выдержкой и именем, нетипичным даже для японцев, зато мама научила таким вот… слонам на бегу в горящую хату хобот отрывать. — Ты бы лучше хоть одну идею подал, где Второго в этой глуши искать.

— Не дрейфь, отыщем. Хотя… Вот будь я неприкасаемым учёным-убийцей, я бы тоже в такие дебри забрался, чтоб ни одна собака не нашла… Смотри! Что это с ним?

Хади повернулась в ту сторону, куда указал Лёня. Возле огромного глиняного конуса с ветхой деревянной дверцей, что заменял местным подобие погреба, стоял человек. Обычный со спины сириец в длинной до пят рубахе пастельного цвета, подёрнутой широким поясом, в клетчатом платке с чёрным жгутом вокруг головы — здесь так каждый первый ходит. Но этот… Что-то было неправильное в его поведении, фигуре и внешности.

Внезапно Хади поняла — он едва держится на ногах, хотя из-под полы у него выглядывали не сандалии и не кроссовки, а классические тяжёлые армейские берцы. Бывший военный? Пьян? Под наркотой? Маловероятно.

Пока она размышляла, незнакомец тяжело привалился к боку глиняного конуса и медленно осел вниз. Хади не сдержалась и бросилась к нему, недоумевая, почему никто из жителей не пришёл к несчастному на помощь. Напротив, люди с улицы мгновенно испарились. Какие-то распри между деревенскими?

— Куда! — шикнул Лёнька. — Ты что, арабский знаешь? И потом, ты женщина, в этой стране тебе лучше помалкивать.

— Шовинист, — фыркнула Хади, целеустремленно шагая к упавшему. — Уже давно и брюки девки носят, и футболки, и даже хиджаб не везде в чести. Но я традиции уважаю, видишь, юбка длинная, шея закрыта, руки закрыты, волосы тоже, чего тебе ещё надо?

— Да погоди ты!

Лёнька едва успевал за шустрой напарницей.

Хади присела на корточки возле незнакомца и спросила по-английски:

— Вам плохо? Может, воды?

Мужчина замотал низко опущенной головой.

— Вот видишь, — перешла на русский Хади, едва глянув на запыхавшегося оператора. — Всё он понимает.

Она протянула было руку, но сириец отшатнулся от кончиков её пальцев в сторону, словно от пяти ядовитых скорпионов сразу. Хади не подала виду, что обиделась, но ладонь всё же предусмотрительно убрала. Вдруг сумасшедший какой.

— Не подходите, — прохрипел сириец на чистейшем русском. — Я просто… Не рассчитал. Минуту.

Он тяжело опёрся на правую руку, левой откинув налипший на лицо платок.

Теперь в сторону отпрянула уже Хади, чуть не сбив Лёньку с ног.

Зачёсанные назад тёмные волосы с редкими нитками седины, правильный бледный овал лица, прямой аккуратный нос, в меру тонкие губы, тёмно-серые глаза. Человек, знакомый по фотографиям любому жителю Земли от первой и до последней чёрточки. Ученый и хладнокровный убийца. Тот, кого старательно ненавидят все семь лет со дня смерти Первого открывателя формулы воскрешения и продолжают ненавидеть и сейчас. Тот, кому во всем мире никто не подаст ни руки, ни воды. Неприкасаемый изгой.

А они ещё думали, где Второго искать… На ловца и зверь бежит. Вот только выглядел отверженный всеми учёный из рук вон плохо: черты лица обветрились и заострились, губы в сухой корке и трещинах, высокий лоб прорезан парой глубоких продольных морщин, лишь глаза всё такие же, тёмно-серые, с огнём внутри. Огнём, который весь мир воспринимал как жажду то ли славы, то ли денег, то ли мести… но только не Хади. Она хотела заглянуть и на другую сторону медали. Далеко не единственная, конечно, из любопытствующей журналистской братии. Да и других энтузиастов до встречи со Вторым хватало: фанатики, ненавистники, оголтелые последователи и просто учёные, алчущие продолжать изучение формулы воскрешения последователей, да вот до сих пор Второй всем и всегда давал от ворот поворот, и поток желающих со временем практически иссяк.

Поборов воспитанную годами, общественным мнением и тонной просмотренных статей, передач и расследований неприязнь, Хади залезла к себе в сумку, нашарила бутылку с водой и кинула под ноги Второму.

— Смелый шаг, — оценил ученый, качнув головой и едва не упав обратно в пыль. — Но абсолютно безрассудный. Вы понимаете, что вас за это прямо здесь могут четвертовать на месте? Особенно рад будет староста.

Хади знала эту историю: после землетрясения дочку деревенского старосты воскресить удалось, а сына — нет. Собственно, у старосты она и намеревалась узнавать, где искать Второго, а уже из того вытрясти всё, что было скрыто до сих пор за семью печатями неприкасаемости. Не бывает журналистов, не охочих до тайн такого масштаба. Тем более конкретно она больше пяти лет к этой правде подбиралась окольными путями!

Не собиралась сдаваться она и сейчас. Плох тот журналист, который не использует любую подвернувшуюся возможность, упавшую под ноги в прямом смысле слова.

— Если вы сейчас умрёте от обезвоживания, толку будет ещё меньше. Староста-то переживет…

— Еще и потанцует на моей могиле, гусь ощипанный, а ваши журналистские амбиции окажутся в гробу и белых тапках вместе со мной, я правильно понял? — закончил за неё Второй и усмехнулся.

Против воли Хади захотелось хихикнуть в ответ. Староста действительно походил на большую, важную, но порядком поеденную молью и кошками птицу.

— Тем не менее вы знаете ответ. Ничего не изменилось.

Второй выпрямился, стараясь не касаться бутылки, с трудом поднялся и, цепляясь за стены, медленно пошёл вперёд. Не пройдя и трёх шагов, рухнул в золотисто-оранжевую пыль и замер.

— Дурак! — фыркнула Хади. — Лёнька, беги к старосте, попроси у него простыню и перчатки, а лучше купи… Вот остолоп. Все мужики одинаковые, подбородок вперёд выставят, ничего мне не надо, я сам, я сам…

— Ты… ты что, собираешься ему помочь?

Лёнька, казалось, не мог ушам своим поверить.

— Да, я собираюсь ему помочь, — с глубоким укоризненным вздохом ответила журналистка.

— Но ведь…

— А что, Второй не человек, по-твоему? Почему у нас преступники сидят по тюрьмам, а когда выходят — никто и глазом не моргнёт, потому что в лицо не узнают? А если вот так упадет — ещё и помощь окажут. Чем он хуже?

— Да почему? — продолжал недоумевать оператор.

— Потому. Серьёзно, тебе по полочкам разложить? Ладно, сам напросился. Потому что право открывателя формулы воскрешения гарантировало ему пожизненную неприкосновенность со стороны человечества. И то, что он напарника укокошил, на эту неприкосновенность никак не повлияло. Но неприкосновенность, давай уж честно, совсем не равна неприкасаемости. Да и потом, кроме него никто больше во всём мире не знает, как формула работает, возможно, он её ещё до ума доведёт. А как, если он тут у нас на глазах кони двинет? — закончила отповедь Хади.

— Дуры бабы, — констатировал Лёнька, отправляясь за запрошенным. — Нашла кого жалеть.

Пытаясь перекатить не сильно высокого и порядком отощавшего мужчину на простыню, Хади прокляла всё на свете, в том числе деревенских: они столпились поодаль, предусмотрительно не вмешиваясь, но и не помогая. Ещё бы, такой бесплатный цирк пропускать. От горстки любопытных отделился крупный бородатый сириец и принялся ей что-то объяснять, экспрессивно воздевая руки к небу. Хади только головой покачала, мол, не понимаю, и продемонстрировала обычные медицинские перчатки: не касаюсь? Не касаюсь. Что тебе ещё надо?

Староста, прихрамывая, появился аккурат в тот момент, когда уже не требовалась ни его помощь, ни совет, разве что направление, куда волочь бесчувственное тело.

Хади, в очередной раз отмахнувшись от назойливого недовольного и сплюнув надоевший песок, завязала узел на ногах учёного, чтоб из импровизированной волокуши не выпал, и, сдув снова выбившуюся из-под платка строптивую прядь волос, спросила:

— Сайеди Абдул, где живёт этот человек?

Старосту перекосило так, что Хади и без пояснений поняла: она так и не разобралась толком, кому и какие приставки вежливости тут полагаются. Но сейчас ей было всё равно, и она мысленно сделала зарубочку в памяти: уточнить, как правильно, и извиниться. Староста меж тем вступил в перепалку с громадным бородачом. Разговор шёл на повышенных тонах, наконец бородач отступился, бросив в сторону Хади вполне однозначный взгляд и оскорбление:

— Шармута!

Журналистка чуть не взорвалась, но сдержалась, буркнув по-русски под нос, что падшая женщина тут только одна, и точно не она. Все журналисты знают: невежливые слова надо знать ещё лучше вежливых, в любой момент могут пригодиться.

Староста вытер пот со лба и на ломаном английском предупредил:

— Бакир ловит собак. Но вы не бояться Бакир… Он… — Староста помедлил, мучительно подбирая хоть одно знакомое ему слово в чужом языке. — Бакир честный, женщина не обижать. Идите туда.

Он махнул в сторону непримечательного кирпичного домика, присыпанного золотистой песчаной пылью, на самом краю деревни.

Хади застонала, оценив расстояние, но и порадовалась, что в многоярусной деревеньке, карабкающейся домиками на скалу, Второму выделили место на отшибе внизу, а не где-нибудь на дальнем хребте.

— Поближе не мог поселиться! Лёнька, вот тебе второй угол, понесли.

Как Хади и предполагала, оператор не стал спорить, надел перчатки, ухватил простыню за край и послушно поволок.

Возражения возражениями, а эксклюзивный материал пропустить… Вот ещё!

***

— Всё, всё, прекратите! — Учёный, фыркая и захлёбываясь, пытался отвертеться от журналистки, но от Хади ещё никто неживым не уходил. — Да перестаньте вы!

Хади, удостоверившись, что помирать Второй не собирается, встала с колен, закрыла бутылку с водой и бегло осмотрелась.

За окном занималась обещанная приметами местных песчаная буря, а под невзрачной глиняно-кирпичной обёрткой крылась вполне уютная обстановка европейского типа: аккуратно застеленная кровать, чайный столик возле изголовья, кресло и торшер, ковры, неизменные и вездесущие на Востоке, как и песок, рабочий стол с небольшим ноутбуком и принтером, ни одной книги, зато везде распечатки, скреплённые где скрепкой, где скотчем, где прошитые вощёной нитью, и множество листов с записями от руки, все рассортированы и сложены стопками по своим местам в каком-то одному обитателю дома ведомом порядке. И ни следа личных вещей: ни сувениров, ни статуэток, ни фотографий, даже завалящего брелка на связке с ключами — и того Хади не обнаружила. Прячется, поняла журналистка. Ничего, она этот орешек постарается расколоть и добраться до мягкого нежного ядрышка.

Учёный, негромко ворча за её спиной, шелестел простынёй, развязывая узел на ногах и утирая мокрое лицо.

— Не нытьём, так мытьём и катаньем. Оригинальные у вас, однако, методы добычи информации.

— А вы в обморок не падайте при журналистах, а то, знаете ли, у нас от этого случается когнитивный диссонанс, — посоветовала Хади.

— Это как? — заинтересовался Второй.

— Это когда журналистская этика входит в противоречие с общечеловеческой. Грубо говоря, я должна была бы сделать над вашим бездыханным почти трупиком репортаж, а потом уже оказывать вам первую помощь, а Лёньке отмашку дать, чтоб снимал, какая я ответственная, умелая и человечная. На канале с руками бы отхватили!

— Так что ж так и не сделали? — хмыкнул ученый.

— Совесть не позволила, — отрезала Хади и предприняла еще одну попытку исследования, превратив её в демонстративный досмотровый рейд. Просмотрела листы с записями, ничего в них не поняла, положила на место. Мельком проглядела стопки распечаток — книги по биологии, физике, химии. Заглянула на кухню: и там всё стерильно и обезличенно. Разве что крохотная бронзовая турка выдавала любовь учёного к крепкому свежесваренному кофе.

— Кстати, — закончив беглый осмотр, журналистка вернулась к главному объекту профессионального интереса, — я Хаджиру, можно просто Хади, это мой оператор Леонид. А вы…

— А что, мир уже забыл наши имена? — сузил глаза Второй, внимательно наблюдавший за её передвижениями по его дому. И Хади показалось, что он словно надел на себя невидимую кольчугу с шипами наружу. С этой его ипостасью журналистке разговаривать очень не хотелось: она умела общаться с разными типами людей и знала, что, когда человек залезает в такую вот раковинку, прикрываясь любой из социальных ролей, ставя журналиста на позицию потенциального врага, выковырять из этой улитки что-то интересное, да и его самого как личность становится почти невозможно.

— Нет, — обезоруживающе улыбнулась Хади, разумеется, беззастенчиво при этом соврав. Мир действительно практически забыл их настоящие имена. — Просто не могу же я к вам обращаться… «Второй». Это как если вы мне будете говорить «журналистка» или «девушка».

Некоторое время они поиграли в гляделки, и Хади изо всех сил старалась выглядеть как можно более открытой и честной. Частенько срабатывало, сработало и на этот раз.

— Хорошо, — сдался учёный, поднялся с пола и сел на простенькое офисное кресло возле рабочего стола. — Меня зовут Алекс. «Приятно познакомиться» можете оставить себе на сдачу, я не обижусь.

— Алекс, расскажите о формуле воскрешения.

— С места до первой космической? — пошутил учёный. — И даже про…

Он смешался, поморщился, прикрыл глаза. Глубоко вдохнул раз, другой, но договорил до конца:

— Даже про убийство Первого не спросите?

— А вам есть что сказать кроме того, что вы уже говорили? — постаралась искренне удивиться журналистка.

Семь лет назад растерянный донельзя человек говорил камерам и людям всегда одно и то же: я его не убивал. И, конечно, она хотела задать ему этот вопрос. Но не сейчас.

— Нет, — отрезал учёный.

— Тогда зачем я буду спрашивать, — пожала плечами Хади. — Лучше расскажите, чего вы достигли за это время. Вы наверняка не сидели сложа руки.

— А у меня был выбор? — хмыкнул ученый.

— Он всегда есть, — подал голос оператор, под шумок настроивший оборудование.

— Учитывая ситуацию, преогромнейший: сойти с ума, застрелиться или продолжить исследования. Первые два варианта как-то не прельстили, — сыронизировал Второй.

Хади что-то царапнуло изнутри. Она могла бы поклясться, что учёный наверняка знает, о чём говорит. Но хороший журналист — жёсткий журналист, и она проигнорировала секунду жалости.

— И что вы выяснили?

— Как вы знаете из истории науки, доказано, что в основе самой жизни лежит корпускулярно-волновой дуализм. Грубо говоря, на определённом уровне частица, которая вела себя как материя, начинает проявлять свойства волны, а чем она мельче — тем меньше разницы. В какой-то момент вообще непонятно становится, что перед нами. Вы вот знали, что для света существуют стоп-среды? — осведомился ученый.

— Нет, — покачала головой Хади.

— Свет можно остановить в специальной среде. И даже записать на него информацию. Пока эксперименты имеют чисто теоретический, я бы сказал, характер, но кто знает, через пару веков, возможно, мы научимся читать и писать прямо на солнечных лучах. Так вот, принцип квантовой сцепленности, на котором работает воскрешение, вы и без меня знаете, повреждённые молекулы заменяются в момент воскрешения целыми, а поскольку вообще неизвестно, из какой части Вселенной взялась та или иная частица, то какая разница, где возник атом углерода и все его составляющие — в первичном бульоне планеты за миллион световых лет от Земли или в иголке кактуса через пару домов отсюда. С миру по нитке — воскрешённому новая жизнь, а мироздание не ломается: мы же не размениваем раковую опухоль, например, у одного организма на чистый неповреждённый орган другого. Мы с Каспером ещё тогда…

Второй осёкся, задержал дыхание, словно ему имя Первого стало вдруг поперёк горла. Хади сделала вид, что ничего не заметила.

— Так, а при чём тут свет? И чем объяснить невозможность причинить Воскрешённому физический вред?

— При том, — слегка придя в себя, ответил учёный, — что информацию записывает не только свет, но частица, когда ведёт себя как волна, а не как материя. А когда такой информации становится много — она записывается прямо в виде меток метилирования на цепочке ДНК. Потому-то и нельзя воскресить того, кто сам довёл себя до смертельно опасной патологии. Только травмы, опухоли и все виды генетических болезней, и то с оговорками. И поэтому же Воскрешённый становится физически неуязвим — и вместе с тем смертен. Замена стольких частиц сразу прописывает не просто вероятность, а необходимость повторной рекомбинации к исходной контрольной точке. Но сама жизнь конечна по сути своей — и это тоже прописано в самой жизни нашей клетки, в пределе ее делений, так называемом пределе Хейфлика, и потому воскрешение никогда не означало и не будет означать бессмертия или долгожительства — только то время, что изначально организму было отпущено. То, которое, если можно так выразиться, на роду, то есть в цепочке ДНК нам от зачатия прописано.

— А почему и среди тех, кто может воскреснуть, сам шанс воскрешения не выше одного к пяти, а в последнее время — и того меньше? — полюбопытствовала Хади.

— А вот до этого я пока не додумался. А он стал меньше, да? Надо будет проверить, — улыбнулся Второй. Искренне, с искоркой, словно забыв обо всём, кроме науки. Впрочем, живой огонёк почти мгновенно угас. — Наверное, мне на это потребуется ещё лет семь. А может, и вся оставшаяся жизнь, сколько бы её ни было.

Хади утопила некстати всплывшее сострадание обратно в глубины души.

— А откуда берутся метки воскрешения, расскажете?

— Так называемая «метка воскрешения» — не более чем фигура Лихтенберга, — снова загорелся ученый. Хади поймала себя на том, что ей интересно и никакого отвращения она не испытывает. Хотя должна была бы. — В момент замены частиц продуцируется довольно сильный электрический заряд, схожий по силе с ударом током или молнией. Пока я ещё не понял, почему метка появляется почти всегда на тыльной стороне запястья, но скорее всего это связано с капиллярной и нервной системами человеческого организма. У собак, кошек и мышей такие же метки возникали на лапах, мы проверяли ещё до того, как…

Второй снова замолчал. Хади снова обошла тему его коллеги стороной.

— То есть вы хотите сказать, что Воскрешённые — обычные люди, просто у них частично заменены органы и ткани. А если это мозг? Влияет ли замена части мозга на личность?

— Конечно, обычные люди, — подтвердил ученый. — А какая разница, какие именно ткани заменены, если весь организм на квантовом уровне информирует новую частицу, куда и как она должна встать и как потом работать? Я…

Он сцепил руки, нервно потёр одну ладонь о другую. Хади чувствовала: ему жизненно необходимо выговориться. И молчала. Порой молчание творит чудеса и помощнее воскрешения. И она не прогадала.

— …да ладно, это давно не тайна. Я разговаривал с будущими Воскрешёнными и до, и после процедуры, притворялся журналистом, представляете себе, какая ирония? — хмыкнул Второй с ноткой виноватого отчаяния, словно спрашивал у журналистки разрешения на свой маленький обман. — Менял голос через вокодер и не использовал видеосвязь. Нейронные цепи у всех опрошенных оставались целиком и полностью сохранны. Даже удар молнии способен активировать нетипичные для личности участки мозга, но не воскрешение. Оно стабильно, как стабильны три закона Ньютона.

— Почему вы всё-таки согласились дать мне интервью? — спросила Хади, решив, что для первого раза вполне достаточно.

— Всё просто, — улыбнулся Второй. — Вы единственная, кто за всё это время мне помог. Спасибо.

— Вам спасибо за ответы. Мы закончили на сегодня, — улыбнулась Хади в ответ, кивнув Лёньке, чтоб собирался. — Мы завтра зайдем, вы же не против?

— Я… — Учёный потёр подбородок, смахнул крохотную золотистую пылинку с рубахи, задумался ненадолго и решил: — Нет. Заходите. Странно было бы сегодня с вами поговорить — а завтра выставить за порог. Правда, я в районе полудня пойду в храм на воскрешение, хотите, пойдём вместе. Он новый совсем, там ещё не до конца обустроено всё, я надеюсь, что…

Он запнулся, а Хади насторожилась и переспросила:

— Что?

— Нет-нет, ничего, — поспешно ответил учёный и задумался.

Но Хади заметила, что он порядком занервничал. Интересно, почему?

— Пойти вместе… Мог бы я ещё утром подумать, что смогу кому-то предложить прогулку… Вы знаете, я не ожидал, что спустя столько времени моя жизнь так резко изменится буквально за один день. — Второй вдруг ушёл куда-то в себя, его взгляд остекленел, а вслух он еле слышно шепнул: — Семь лет, три месяца и тринадцать с половиной…

Он встрепенулся, опустил глаза, улыбнулся, виновато и застенчиво.

— Вы меня простите, я могу вот так иногда отключаться. Я вживую с людьми не разговаривал пару лет так точно. Так о чём это мы?

Хади, внимательно наблюдавшая за его мимикой, в очередной раз подумала о том, что либо она полная дура и в людях разбирается ничуть не лучше той свиньи в апельсинах из поговорки, либо… На себя поклёп возводить не хотелось категорически, но и альтернатива была ничем не лучше. Потому что если Втор…

Алекс. Его зовут Алекс.

Если Алекс не виноват — то весь мир семь лет и сколько там месяцев и дней отрывался на беззащитном и невиновном человеке. Чем так жить, Хади бы на его месте предпочла застрелиться или сойти с ума.

***

Хади не стала тратить остаток дня на ленивое потягивание коктейлей, как поступала в предыдущие вечера. Она зарылась с головой в архив материалов, который всегда возила с собой. И вскоре принялась звонить, поднимая все контакты, до которых могла дотянуться. Предвзятый журналист, неспособный быстро нарыть информацию и изменить точку зрения, — не может называть себя настоящим журналистом.

К тому же Хади чувствовала, что задет её профессиональный нерв: она на лжи собаку съела и крокодилом закусила. Учёный ей не врал ни секунды, кроме последней его запинки, связанной с храмом. Это она завтра проверит. И до сокровенного вопроса доберётся, теперь Втор… Алекс.

Алекс ей ответит, и ответит правду.

Ближе к полудню, едва заставив себя подняться — а нечего было до рассвета засиживаться! — Хади порысила в сторону дома Алекса, не забыв прихватить хмурого зевающего оператора.

— Ты-то почему не выспался? — пеняла ему журналистка, не забывая думать о том, что ей удалось разузнать за ночь и кусочек утра. — Неважно. Хочешь, я тебе любопытные факты расскажу?

— Да ты мне их всё равно расскажешь, хочу я этого или нет, — буркнул Лёнька. — Так что рассказывай давай.

— Помнишь, я вчера у Алекса спрашивала, почему ритуал воскрешения стал менее удачным? Так вот, я сравнила статистику за последние четыре года, и знаешь что?

— Что? — уныло переспросил оператор.

— С каждым повышением цен на ритуал пропорционально снижается количество Воскрешённых! А это значит три вещи: во-первых, кому-то мало денег, во-вторых, Алекс ещё тогда был намного полезнее живым отверженным, чем мёртвым или заключённым в тюрьме под наблюдением, и в-третьих, если так пойдёт, воскрешение станет доступно только очень богатым людям, и те двести раз подумают при таких-то шансах.

— А сколько там сейчас? — проявил хоть какой-то интерес Лёнька.

— Один к пятнадцати при соблюдении всех необходимых условий. А был до убийства Первого один к пяти-шести примерно. Сколько раз поднимались цены?

— Мда. — Оператор потёр лохматый затылок. — И правда странно. А почему никто не заметил, очевидно же?

— Может, просто никто не хотел замечать? Или…

— Или?

— Или мы будем не первыми, кто заметил. Тебе вот что больше нравится, сума или тюрьма? — закончила мысль Хади.

— Главное, чтоб не мешок на голову, ноги не в бетон и не в речку, — хмыкнул Лёнька. — А там… смотря чем пригрозят или сколько дадут.

— Фу на тебя, — фыркнула журналистка. — А потом ещё говорят, что журналисты продажнее проституток.

— Да потому что так и есть, — развеселился оператор. — Вторая древнейшая как-никак!

Под разговор они добрались до дома ученого.

Алекс встречал их уже не в сирийском, а обычном европейском облачении: футболке с рисунком планетарной модели атома Резерфорда и подписью «Наука — та же магия, просто с формулами», джинсах и вчерашних берцах. Вокруг учёного прыгал поджарый рыжий пёс. Алекс как мог уворачивался от неуёмной собачьей любви, но пёс всё равно умудрялся допрыгнуть почти до лица и лишний раз лизнуть его в нос.

— О, вот и вы! Доброго дня! Пойдёмте, а то опоздаем. — Преисполненный энтузиазма и жизнерадостного настроения учёный ещё больше укрепил Хади в её ночных подозрениях.

— Доброго. Кто это у нас? — Она присела на корточки, и пёс не преминул и её попытаться облизать с головы до ног.

— Пёс Никитос, — познакомил их Алекс, пряча улыбку. — Приблудился как-то, не бросать же животное на произвол судьбы. Вот и приходит, когда захочет, помогает мне.

Они двинулись в сторону нового храма, и учёный по пути выплёскивал на Хади с Лёнькой все, что не мог никому доселе рассказать.

— Я же не имею права в аптеку зайти, в магазин, точнее, права-то у меня есть, да никто на меня не посмотрит. Вот Ник меня и выручает, я ему отдаю список покупок и карту, а он их притаскивает продавцу. Что полегче может и сам притащить, что потяжелее — выставляют за дверь магазина, я потом забираю.

— И продают? — спросила Хади, готовясь услышать что угодно.

— Смотря где и кто, — пожал плечами Алекс. — Здесь вот я уже два года живу, с Ником стало и вовсе хорошо. Меня здесь воспринимают как что-то наподобие нечистот — не касайся, не смотри, вот и не испачкаешься. Пес-то в этой схеме не участвует, да и деньги не пахнут, так что продают. В Европе вот было сложнее, всякое довелось на своей шкуре пережить. На Западе хоть люди и более участливые, но и более агрессивные в то же время. А на Востоке и люди спокойнее, и табу — это табу, без экивоков. Поэтому я вас очень прошу, старайтесь много со мной не общаться, не касаться, не помогать, а то и вы в мою, так сказать, выгребную яму можете ненароком угодить, спокойнее-то спокойнее, но злить кобру на камне под солнышком не стоит.

Храм что снаружи, что изнутри сильно не отличался от типовых ритуальных мест воскрешения. Обычно храм Воскрешения старались стилизовать под самую распространенную религию и храмовую архитектуру местности, но порой так, как здесь, расположение на лей-линиях играло причудливую шутку. И в мусульманской стране храм Воскрешения построили в стилистике христианского — неожиданно, но сирийская деревенька здесь оказалась одной из немногочисленных оставшихся в стране православных общин, — и храм Воскрешения получился небольшой, аккуратный, без колокольни, но довольно уютный.

Хади протиснулась через узкую щель массивной деревянной двери. Внутри её встретило классическое церковное убранство, полутьма, запах ладана, мерцание свечей, иконы — а справа от алтаря образ Первого в традициях иконописи и на поставце под ним вместо свечей — золотой поднос, на котором россыпью лежали вакуум-шприцы со слегка фосфоресцирующим молочно-голубым стазис-раствором. Потому что шанс на воскрешение должен быть у всех. Так всегда говорил Второй, не Первый, зло прищурила глаза Хади, да только кто сейчас об этом вспомнит?

Она перевела взгляд на учёного.

— Алекс, — встревожилась Хади. — Алекс, что с вами?

— Я… Не успел, икону повесили… — Алекс отвернулся от алтаря, схватился за край новенькой деревянной скамьи, обитой красным бархатом. Часто-часто задышал, едва сохраняя равновесие, сделался бледным, мгновенно взмокшим практически до нитки.

— Не… Не…

— Нечем дышать? Пойдём на улицу, — скомандовала Хади, опознав приступ панической атаки, и схватила ученого за локоть.

Алекс было пошёл вслед, но ближе к выходу, немного придя в себя, вырвал руку, едва не опрокинув журналистку, и зашипел:

— С ума сошли! Отойдите быстро! Метра на два, а лучше на три!

— И не подумаю, — оскорбилась Хади. — Пусть что хотят делают.

Они вышли на улицу, и Алекс, не глядя, сел прямо в пыль возле ступеней, ведущих в храм. Пёс подбежал к хозяину, и тот зарылся ему в короткую шерсть, словно за спасательный жилет ухватился.

— Вот и кончилось моё время здесь, — посетовал учёный. — Раньше я мог зайти, потому что его там не было. А сейчас… Опять переезжать.

— Да почему? — изумилась Хади.

— Да потому, что я как на него смотрю, сразу вижу кровь на руках, она металлом пахнет, густая, липкая. — Учёный сильнее зарылся в собаку. — Я ещё ни разу в храмах с любой интерпретацией его образа ближе, чем до середины пути, к капсуле воскрешения не доходил… Потому и езжу по новым, знаю же, где их строить будут, ко мне же за советом и обращаются, к кому ещё-то…

— Вы же понимаете, что это паническая атака, спровоцированная посттравматическим расстройством личности? — не стала ходить вокруг да около журналистка.

— Понимаю. А толку? — вздохнул Алекс, немного помолчав и порозовев. — Он ведь у меня прямо на руках умер. И вы знаете, что он сказал.

— «Будьте милосердны и простите заблудшую душу. Нельзя винить Второго только за то, что он второй. Живи, и пусть живут другие», — процитировала Хади слова Первого. — Вы не находите, что очень вовремя была принята поправка к Кодексу Воскрешённых, которая позволила вам как создателю формулы не попасть под юрисдикцию уголовного правосудия?

— И вы туда же! Да лучше б попал! — Алекс сжал кулак и с силой ударил им о землю, подняв облачко золотистой песчаной пыли. — Бывают просто совпадения!

— Не слишком ли их много… — задумчиво проговорила Хади. — Вы зря думаете, что я не на вашей стороне.

— А на чьей же? — остывая, спросил учёный.

— Пока не знаю. Но если я задам вам вопрос, который вы от меня ждали первым, ваш ответ меня удивит?

— Нет. — Алекс угрюмо потупился.

— Я так и думала, — удовлетворённо кивнула журналистка. — Когда следующее воскрешение? Будем вас лечить методом от противного.

***

Пара недель тренировок с настойчивой, если не сказать настырной, журналисткой позволили Алексу почти побороть привычную панику. Отвернувшись от иконы с образом погибшего коллеги, учёный мог не только дойти до алтаря и капсулы воскрешения, но и некоторое время находиться в храме. Местные хмурились всё больше, как и Лёнька, но Хаджиру это не интересовало. Она погрузилась с головой в раж журналистского расследования и полагала, что кардинальную смену народного настроения сможет уловить и предупредить. Но не всегда чутьё журналиста срабатывает в ту сторону, в которую ему удобно.

Сегодняшнее воскрешение должно было стать одним из проверочных: у Алекса возникла гипотеза, которой он с Хади делиться не пожелал. Но говорить о том, как она ему помогла, учёный не уставал, интригуя журналистов всё больше и больше.

— Вот сегодня и проверим. — Алекс положил в обычную бумажную папку стопку листов с расчётами от руки. — Если я всё верно понял, шансы на воскрешение вернутся к прежним показателям. Не знаю, какая мразь поднимает цены на шанс воскрешения, но как здорово, что вы обратили на это моё внимание…

— Хватит, — не выдержала Хади. — Осанну мне будете возносить потом, если всё получится. Договорились?

— Договорились, — кивнул учёный.

Входя в храм, Хади заметила, как толпа, обычно довольно спокойно и отстранённо относящаяся к их визитам, начала рябить переговорами, вспыхивать тут и там искорками недовольных возгласов.

Алекс, старательно и глубоко дыша, не поворачивая головы в сторону образа Первого, подошёл к капсуле воскрешения, протянул руку к настроечному дисплею… Но не успел и коснуться, как из недр толпы ему в плечо прилетел камень. Он болезненно поморщился, оглядел толпу, сказал что-то по-арабски. Толпа зашумела, запестрила волнением, притихла.

Алекс посмотрел на ничего не понимающих Хади и Лёньку и продублировал на английском:

— Я — Второй создатель формулы. У меня есть право на изменение хода процедуры воскрешения. И я должен им воспользоваться.

Лёнька схватился за камеру поудобнее, Хади просто всеми фибрами души чувствовала, как ликует внутри него — да внутри неё самой тоже — журналистская жилка, чующая блеск истинного алмаза настоящей сенсации.

Алекс отвернулся от толпы, пробежался тонкими пальцами по настройкам, присел на корточки, вскрывая добавочный настроечный контур на боку капсулы.

Толпа снова зашелестела, качнувшись в сторону учёного. Хади чувствовала: не определятся, тут происходит осквернение всего святого или они могут стать свидетелями чуда. Журналистка очень надеялась, что настрой на воскрешение победит. Усопшего, мальчонку лет пятнадцати, по глупости сорвавшегося со скалы, в деревне хорошо знали, и его смерть стала для её обитателей общим горем.

Алекс продолжал возиться с настройками, посматривая на часы: через три минуты от начала отсчёта на передней панели капсулы стазис-раствор активирует механизм инициации квантовой перезагрузки, и внести изменения он уже не сможет, они с Хади отдельно обговорили, что три минуты он уж должен продержаться и против толпы, и против себя самого.

Медленно заканчивалась вторая минута, началась третья. В храм, поскуливая, скрёбся в дверь пёс. К концу третьей минуты, когда напряжение начало достигать пика, собаке удалось через небольшую щёлку протиснуться внутрь и радостно полететь к любимому хозяину. Хади прикрыла глаза: этого толпа не сможет стерпеть. Ладно изгой, он всё же человек, к тому же учёный, но нечистое животное в храме в момент, когда решается судьба подростка, почти ребёнка…

Ник подбежал к учёному, но вдруг рявкнул, упал на бок, коротко заскулил, застонал, почти как человек, оскалился и вытянулся в струнку. Под левой лапой на боку собаки торчал маленький нож, и быстро намокала от крови шерсть, а в храме воцарилась звенящая пустотой надрывная тишина.

— Ник! — Второй обернулся и упал на колени возле собаки. — Ник…

Папка с расчётами отлетела в сторону, раскрылась, выпуская наружу тонкий звон сломавшейся скрепки и ворох белых листов в чёрных линиях изящных математических росчерков. Толпа отхлынула назад, боясь и краем одежды прикоснуться не то что к учёному — ко всему, чего касались его руки, к самой вероятности его отчуждённого существования.

— Но собаку-то за ч…

Второй не успел договорить — короткий треск парализатора сбил его с ног и с мысли. Хаджиру и ахнуть не успела, как откуда-то взявшийся уже знакомый здоровенный мужик, заросший по самые глаза окладистой чёрной бородой, деловито накинул петлю для отлова собак на ногу учёного и, совершенно не церемонясь, поволок его к выходу. Люди вдоль прохода между скамейками раздались в стороны, хмурясь, провожая бесчувственное тело тихими проклятиями.

Хотя бы не плюют и тухлыми помидорами не запаслись, сузила и без того узкие глаза Хади и принялась действовать. Ничуть не растерявшись, она быстро схватила с золочёного подноса под образом Первого шприц и, мельком поглядывая, куда волокут Второго, опустилась на корточки. Где у собак вены? Да какая разница… Она собрала в щепоть шерсть Ника на холке и вколола стазис-раствор в кожную складку. С котами и прививками срабатывает, и тут должно хватить. Сердце замирало от беспокойства и переживаний, слух сам собой сосредоточился на шагах бородатого собаколова и, конечно, уловил тяжёлый гулкий звук, когда голова Второго стукнулась о порог храма. Всё внутри ёкнуло, защипало в глазах, но Хади давным-давно себя приучила заламывать руки и плакать только тогда, когда вокруг будет безопасно, тихо и никого.

— Тебе здесь тоже нечего делать, — демонстративно изобразил плевок вернувшийся бородач, говоря на ломаном английском. — Помогаешь твари — сама становишься тварью. Этот пёс…

— Я и помогаю псу, Бакир, — с ледяной, кипящей в центре груди жидким азотом злостью ответила Хаджиру, вскинув голову. — Или пёс для вас — не божье творение?

Она выпрямилась во весь свой небольшой рост и посмотрела прямо в глаза собаколова. Он смешался, отступил на шаг, кинул взгляд за плечо вправо, влево, пытаясь заручиться поддержкой толпы.

Хаджиру надавила, оглядывая людей за его спиной:

— Вы и бессловесную безответную тварь готовы распнуть, лишь бы чужое сердце из груди выдрать и рук при этом не замарать! Разве кто-то из вас после этого человек?

— Ты мне тут…

— А вы мне поугрожайте ещё. Лёня, снимай, снимай. Мир должен знать своих… героев.

Бородач посмотрел на оператора, на журналистку, на коченеющего пса, снова изобразил плевок и ушёл, расталкивая толпу плечами. Хади ощерилась в улыбке, едва не зашипев на всех сразу: кишка тонка у бородатого оказалась осквернить слюной святое для него место.

За её спиной с тихим шипением открылась капсула. Из неё встал живой подросток, целый, невредимый и абсолютно не понимающий, что вокруг него происходит.

Люди зашелестели разговорами, одеждами, ботинками, вытащили ребёнка, не зная, радоваться, плакать, смеяться, смущаться или извиняться, но Хади не стала обращать внимания ни на кого. Подняв собаку, она поместила её в капсулу, сразу перешедшую в стазис-режим, закрыла и только тогда обернулась.

— Согласно восьмому дополнению Административно-социального Кодекса о Воскрешённых владельцы домашних животных имеют право на использование своего шанса воскрешения в пользу питомца. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не оказалось. Разве что Лёнька разевал рот, стремясь высказаться, но столкнулся со взглядом Хади и промолчал. Но донести до дома полубессознательного Алекса, которого они обнаружили на пороге храма, помог беспрекословно. Не бывает журналиста, который бы не обошёл коллегу на повороте — или не поддержал. По ситуации.

***

— Алекс!

Хади похлопала учёного по щекам.

Учёный, приходя в себя, открыл глаза и первым делом спросил:

— Ник! Я видел… Скажите, что мне показалось!

Хади выпалила новости на одном дыхании, чтобы не держать учёного в неведении:

— Вам не показалось, но я вколола стазис-раствор и использовала право на шанс воскрешения, по новой поправке к Кодексу я могу его активировать в пользу любого живого существа.

Алекс промолчал, исподлобья глядя на журналистку и оператора. Хади вдруг показалось, что он сейчас на неё накинется так же, как на него чуть не накинулась толпа. Но он лишь ощупал затылок и, шипя от боли, уточнил:

— То есть право на воскрешение теряет действительную ценность из-за снижения шансов и становится этакой… разменной монетой? И вы свою обменяли на моего пса? Не пожалеете?

— Нет, — мотнула головой Хади и кинулась в ответную атаку: — Могли бы и спасибо сказать!

— За то, что решили заменить себя на собаку? За глупость не говорят «спасибо»! Жизнь человека всегда приоритетнее и ценнее жизни животного! — повысил голос Алекс.

Хади отпрянула в сторону, огорошенная его отповедью и потерявшая дар речи. Учёный некоторое время сверлил её взглядом, а потом резко сгорбился, понурившись и разом постарев на несколько лет:

— Простите. Я не хотел вас обидеть. И я действительно в долгу перед вами. Ник… пёс заменял мне человеческое общение и был мне дорог. Спасибо, что спасли его.

Алекс помолчал, а потом чуть слышно добавил:

— И меня… Если бы не Ник — там лежал бы я. А если бы не вы — меня там и вовсе не было бы. И за этот шанс спасибо.

Хаджиру едва не расплакалась от переизбытка противоречивых эмоций. Но сдержалась, как всегда и привыкла.

— Что с мальчиком? — не поднимая головы, уточнил Алекс. — Умер, конечно?

— Нет, — скучным голосом ответил примостившийся на диване Лёнька. Казалось, разборки журналистки с учёным его вовсе не волнуют, ему бы поспать часок. — Воскрес.

— То есть… — Алекс посмотрел на безмолвную Хади, на Лёньку, но глядел он куда-то сквозь них, беззвучно что-то прошептал. Хади показалось, и потом она об этом неоднократно думала, что он только что разговаривал с самой Вселенной. — Я понял! Я всё понял!

Алекс бросился к столу и принялся перечёркивать собственные расчёты, внося в них непостижимые для ума Хади символы и закорючки.

— Хаджиру, Леонид, подойдите! Смотрите. — Он ткнул в середину исписанного листа. Туда же уставились журналистка и оператор. — Вы не понимаете… Я нашёл, нашёл переменную, которая увеличивает шанс воскрешения!

— Мы вообще-то журналисты, — хихикнула Хади, глядя на сосредоточенную морщину на лбу Лёньки. Уж больно потешным выглядел в этот момент её напарник. — Не нейробиологи, не химики и не физики. Объясните?

— Всё просто. Эмоциональная привязанность. Она имеет дополнительный спектр и сферу влияния, просто мы с Каспером её не учитывали в формуле. Он её сразу отмёл, я поигрался, да бросил, выходит, что зря…

— Не поняла?

— Любовь, Хаджиру. Миром правит любовь. Она, выходит, правит и смертью тоже. Больше шансов на воскрешение имеет тот, кого любят. Как я раньше не понял! Там, где больше мёртвых денег, чем живых чувств, и смерти будет больше, понимаете? Мне ещё предстоит понять, в чём и как это измерять, имеет ли значение количество родственников и сексуальных партнёров, степень привязанности, тип любви, бывает же любовь платоническая, любовь роковая, просто привязанность…

Взгляд Алекса остекленел. Учёный уплыл куда-то в мир одному ему понятных выкладок, но Хади не постеснялась взять его за плечо и слегка встряхнуть.

— Алекс, но это же ненаучно.

— Когда Коперник придумал гелиоцентрическую систему мира, коллеги подняли его идеи на смех. Когда Кеплер говорил о том, как движутся планеты и рассчитал вероятность существования Фаэтона, который так никогда и не сформировался в планету, но всё же реально существует как пояс Кеплера между Землей и Марсом, его труды объявили условностью. В конце концов, — учёный указал на свою пыльную майку и надпись на ней, — любая магия рано или поздно станет наукой, когда обретёт свою формулу. Просто для любви её ещё никто не придумал.

Внезапно Алекс тяжело опустился на стул и отбросил расчёты в сторону, так, словно они стали ему вдруг отвратительны:

— Не получается.

Он потёр глаза пальцами, ещё раз мельком ощупал шишку на затылке и потёр ноющее, видимо, от удара камнем плечо.

— Почему не получается? — не поняла захваченная новой идеей Хади.

Алекс отвел глаза, но журналистка не отставала. Не выдержав его молчания, Хади сняла перчатки и осторожно прикоснулась к его щеке. Учёный вздрогнул, дернулся, но не отстранился.

— Так почему? — Она повернула его лицо к себе и внимательно посмотрела глаза в глаза.

— Я… Этого нигде нет, — выдавил из себя учёный. — Никто не знает… Я тогда попытался его воскресить. Каспера… Он был для меня не просто коллегой. Он был моим лучшим другом.

Он замолчал, а потом продолжил, не отрывая щеки от тёплых пальцев Хади.

— Почему-то сейчас считают, что любовь — это что-то сродни вожделению. И чтоб обязательно был плотский подтекст. Но любовь имеет множество форм. И я… Я действительно любил его. — Он посмотрел на Хади так, что у неё сердце пропустило удар. А учёный продолжил, не умея подобрать подходящие слова, чтобы отразить многолетнюю боль: — Дружба, она, если всамделишная, — это тоже форма любви. И я не хотел потерять друга. Я очень хотел, чтобы он вернулся. Но у меня не получилось. Значит, был прав он, а не я.

— Но мальчик воскрес? — полувопросительно-полуутвердительно сказала Хади.

— У него были все шансы на это. Он молод, глупая внезапная смерть, ему ещё жить и жить.

— Но если всё-таки… Примените формулу на Нике. Пёс тоже не должен был умирать так рано. И вы его любите. Так что у него шансов тоже должно быть предостаточно.

— Ну, на кошках и собаках мы проводили испытания…

— Да? — скептически высказалась Хади, отпустив учёного. — И кто был инициатором убийства животных? Вы?

— Нет, — тут же отвел глаза Алекс. — Я не живодёр. И старался не причинять им лишней боли. Я… Я вообще был против таких экспериментов, но Каспер сказал, что иначе к работе с людьми нас и близко не подпустят, так что приходилось иногда, но я почти всегда старался этой бессмысленной жестокости избегать. Может, я и слабохарактерный трус, но в итоге Каспер оказался прав. Он вообще почти всегда был прав.

— И какой процент воскрешения был в вашу смену? — поинтересовалась Хади.

— Я не знаю. Я не считал, — ответил Алекс, ощутимо напрягшись.

— Сколько из кошек и собак, к которым вы успели привязаться, в итоге воскресло? А сколько их воскресло у Каспера?

— Н… не знаю, — начал паниковать учёный. — Мы считали по общей выборке!

— А кто был инициатором введения платы за воскрешение? — продолжала допрос Хади.

Лёнька, давно отошедший подальше, стараясь не упустить ни мгновения, сделался почти невидимым вместе с камерой. За это Хади его и ценила: что в критические моменты он снимал лучшие кадры, не попадаясь при этом ни на глаза, ни под ноги.

— Я не… Да, это я хотел, чтобы процедура была бесплатной! — повысил голос Алекс. — Но нам надо было оплачивать лабораторию, лаборантов, оборудование, грант мы получили далеко не сразу…

— А кто был автором формулы?

— Мы вдвоём ее написали.

— Я вам не верю. Кто?

Учёный молчал, журналистка давила и давила:

— Кто? Кто из вас? Не может быть, чтобы вы сделали это на равных. Кто-то всегда хоть на йоту, но впереди. Так кто?

— Ну я! — взорвался Алекс. — Да мне всё равно было, кто первый, кто второй!

— А ему, выходит, нет, — констатировала Хади. — И поправку в Кодекс накануне его смерти о неприкосновенности создателей формулы внёс знаете кто? Один из Воскрешённых. Политик. Руководил процедурой его воскрешения Каспер, не вы. И на публике почти всегда блистал он. И…

— Меня уже почти убедили в том, что я его убил. А теперь вы хотите убить во мне ещё и добрую память о нём? За что вы так со мной, Хаджиру? Я думал, вы помочь хотели… — Алекс отвернулся к столу и затих.

Хади очень хотелось саму себя выпороть за то, как она обходится с человеком. Но хороший журналист останавливается там, где ломается человек, а отличный — нет. Он предпочтёт собрать из обломков что-то новое.

— И хочу. Поднимите логи, проверьте проценты воскрешения животных у себя и у него.

Спустя несколько часов Алекс признал правоту журналистки.

— То есть если воскреснет Ник, правы были вы, а не Каспер.

— Но как? Ведь он был мёртв! И формула не сработала! А должна была! Значит…

— Значит, Алекс, кое-кто семь лет, три месяца и сколько там дней назад не умер, — жестко закончила за него Хади. — А вы — не убийца. Просто кое-кто вас крупно подставил, потому что жажды славы и денег хватало, а совести поделиться ими с вами — не хватило.

— Я вам не верю, — помертвевшим голосом прошептал учёный. — Он не мог так со мной поступить.

— Вот и проверим, — отрезала Хади. — Один случай можно списать на просто случай, два — уже закономерность.

— И всё равно, валидность выборки определяется…

— А у нас кроме Ника никакой выборки больше нет. Так что давайте просто пойдём и проверим.

***

Уговаривать Алекса пришлось несколько часов. Но в итоге учёный, упорный и ответственный во всём, что касалось его драгоценных формул, противостоять напору журналистки и собственному любопытству не смог.

Вечерело. Ветер больше не гонял стаи песчинок туда-сюда, он старательно собирал огромную фиолетовую тучу на горизонте. Туча в ответ щерилась молниями, ворчала, огрызалась, но ползла в сторону храма.

— Быстрее, — поторапливала учёного и оператора журналистка. — Мы должны успеть до вечерней службы, а то сейчас половина деревни на воскресную вечерню набьётся, и мы не успеем.

Алекс шёл молча, но Хади видела, как сильно он сжал челюсти. Как кусает время от времени губы. Как иногда замирает, словно уже решил повернуть назад, но делает новый шаг вперёд.

— Лёнька, — немного отстав, чуть слышно шепнула журналистка, — вызывай колёса. Включимся в эфир.

— Уверена? — переспросил оператор. — А если не выгорит?

— Выгорит, — сама себе кивнула журналистка. Ни к чему не годен тот журналист, который не имеет нюх на сенсацию и подходящий для неё момент.

В храме не было никого. Где-то сбоку слышался негромкий голос местного священнослужителя, мерцало молочно-голубым светом окошечко капсулы воскрешения в стазис-фазе, улыбалось с образа шприцам со стазис-раствором открытое, честное и милосердное лицо Первого. Так и плюнула бы. Но Хади прошла мимо, как и Алекс.

Подготовка к воскрешению Ника прошла в полном молчании и заняла намного больше времени, чем на то рассчитывала Хади. Храм медленно заполнялся народом, а она всё больше и больше начинала нервничать. Что, если мобильная станция вовремя не приедет и прямое включение накроется медным тазом? Что, если воскрешение не сработает? Что, если опять кому-то из толпы придёт в голову дурная мысль прибить учёного ни за грош? От этой мысли страшно было больше всего.

Наконец Алекс оторвался от капсулы и махнул Хади рукой. Журналистка несмело подошла. В небольшом прямоугольнике, там, где обычно родственники могли видеть лицо умершего, выглядывали контуры собачьей головы. Только бы получилось!

Лёнька вскинул камеру и кивнул. Ага, хотя бы один пункт сомнительной авантюры выполнен вовремя. Теперь главное — не подвести Алекса. Он не должен понять, что идёт прямой эфир.

— Алекс, а что вы сделали сейчас?

Ничего не подозревающий учёный негромко объяснил, стараясь игнорировать постепенно возрастающее количество прихожан:

— Я перенастроил капсулу на учёт эмоциональной привязанности воскрешаемого к ноосферным изменениям извне. Если попроще, то собака воскреснет, если наша с Ником дружба была настоящей. Если я действительно любил этого невозможного пса.

Учёный попытался улыбнуться, но улыбка вышла искажённой, натянутой волнением, ожиданием и горем. Настоящей.

— Если Ник воскреснет, то моё предположение будет правдой.

— Можно ещё раз, вкратце, для истории? — робко попросила Хади.

Алекс глянул на Лёньку, кивнул и сказал, ничего не утаивая:

— Если я прав, воскрешение во многом зависит от того, любил ли кто-то умершего. Самый большой шанс воскрешения, я полагаю, будет у влюблённых, у настоящих друзей, у родителей и детей. Дальше уже надо будет изучать статистику и собирать данные.

— А вы проводили процедуру воскрешения с Первым?

— Что ж вы по больному-то режете, — поморщился Алекс. — А, ну да. Журналистские приёмы, зрелищность… Что ж, я не против. Да. Буду со всеми честен до конца. Проводил. Каспер был мне настоящим другом. Я его любил. Но он умер. И потому я не уверен, что моё предположение — правда… Хаджиру, эта капсула полностью перенастроена. Хотите нажать на кнопку?

— Нет, Алекс. — Хади намеренно не стала называть его никак по-другому. — Это ваш пёс. И эксперимент должен быть правильным.

Алекс нажал на старт процедуры воскрешения.

Перед образом Первого сконденсировалась голограмма. Присмотревшись, Хади узнала в ней те же черты лица, что и на образе, но слегка поплывшие, обрюзгшие, словно качество передачи изображения хромало. Или человек за прошедшие годы порядком злоупотреблял едой и спиртным.

— Алекс!

Ученый смотрел на голограмму и безмолвствовал.

— Я всё могу понять, но ты хочешь испортить мне всю сеть продаж шансов на воскрешение своим идиотским псом. И чего тебе в изгнании не сиделось?

— Кас… Каспер?

— Да, да, ты меня не убивал, а раз не убивал, то и воскрешение не сработало, я оценил, — раздражённо закатил глаза Первый. — Слушай, давай всё решим быстренько, и я пойду. Сирийцы всё равно ничего не поймут, буду очередным явлением чуда, в которое никто не поверит, с журналистами договоримся, не впервые…

Алекс справился с собой и набрал воздуха, чтобы ответить. Первый не стал дожидаться его обличительной речи:

— Ой, вот не надо про годы изгнания, вот это классическое «как ты мог», и прочая, и прочая. Я тебе обеспечил и финансовую свободу, и юридическую, не тебе плакаться. Мы едва выплыли, но теперь, когда всё налажено и я подниму цены, твои бредни про любовь и про шанс для всех желающих будут не к месту и не ко времени. Я такое реализовал, я столько лет работал, чтобы обеспечить твое изгнание!

— Семь лет, четыре месяца и один день. Ты знаешь, — задумчиво проговорил Алекс, — а я рад, что ты жив. Это значит, что у меня больше нет перед тобой никаких моральных обязательств. Материальных и иных прочих тоже не будет, мне глубоко плевать на то, кто из нас написал формулу…

— Моя кошка воскресла первой! — крикнул Первый, и голограмма пошла рябью, исказившись.

— По моей формуле. Понятное дело, — хмыкнул Алекс. — Ты её с котёнка растил. Даже у тебя должно быть сердце где-то в глубине организма.

Счётчик на капсуле воскрешения подошёл к концу. Крышка откинулась, и счастливая донельзя собака прыгнула почти на руки к учёному.

— Ты смотри! — улыбнулся Алекс. — А я оказался прав!

— Ну ничего, — пробормотал Первый. — В такой дыре это ненадолго.

Он перешел на арабский, и скопившаяся толпа зашуршала, заохала, зашелестела. Хади догадывалась: сейчас им рассказывают что-нибудь про чудесное воскрешение спустя семь лет, про то, что Второй — вероломный предатель, что собак не должно пускать в рай… Внезапно короткая пауза прервалась лающим коротким словом. Хади не потребовалось никаких переводчиков и знания языка, чтобы понять: это была команда «убей».

Толпа замерла. Хади тоже. Что победит: непонимание? Злость? Человечность? Решится ли кто-то убить Второго, потому что так сказал подаривший ему в своё время мнимое прощение и жизнь Первый?

Лёнька снова растворился в пространстве, не прекращая снимать.

— Покажите знак Воскрешённого! — потребовала Хади на английском.

— Что? — смешался Первый.

— Вы же им сказали, что воскресли, да? Наверное, и про то, что видели самую суть жизни и смерти с той стороны, может, даже сказали, что это вы воскресили собаку! А где ваша метка воскрешения?

— Какая незатейливая провокация, — усмехнулся Первый. — Зачем мне выполнять вашу глупую просьбу?

— Так где? — упорствовала Хади. — Нет ни одного случая, когда Воскрешённый прожил в стазисе семь лет! А если…

Её вопросы прервал короткий вскрик. Алекс схватился за грудь, побледнел и опёрся на капсулу.

Хади увидела короткий метательный нож, торчащий откуда-то слева из-под его ребра. Она бросилась к учёному и, подхватив, осторожно перевалила его в капсулу. Та закрылась, перейдя в режим стазис-фазы.

Журналистка разъярённо осмотрела толпу и сразу нашла взглядом бородатого Бакира.

— Грешники и нечестивцы не должны воскресать? — ломая и упрощая английский, чтобы всем было понятнее, спросила она.

— Не должны! — пробасил Бакир в первых рядах.

— Грешники и нечестивцы не имеют права на новую жизнь? — спросила Хади толпу.

Люди кивнули, за ними уже менее уверенно кивнул Бакир.

— Значит, если он воскреснет — он будет иметь право жить? — крикнула Хади.

Толпа молчала.

— Так будет?

— Не смей… — Первый на голограмме взволнованно завозмущался и померк, но Хади уже закрыла капсулу и нажала на кнопку.

— Через три минуты проверим, — плотоядно улыбнулась она в сторону Бакира. Собаколова передернуло, а журналистка внутренне взмолилась: не подведи!

Спустя три минуты крышка капсулы с тихим шипением откинулась в сторону.

Алекс встал, огляделся, свистнул пса, и оба Воскрешённых прошли сквозь толпу быстрее раскалённого прута сквозь снег — сопровождаемые шипением восторженных шепотков и нарастающим дымным и душным рокотом понимания. Сейчас люди его выпустят наружу, сомкнутся — и кто знает, насколько не поздоровится собаколову Бакиру.

— Лёнька, я… — Хади редко отказывали слова, но сейчас она не могла найти ни одного самого завалящего словечка, чтобы выразить и толику того, что творилось сейчас в её сердце.

— Иди уж, — усмехнулся Лёнька. — Что я, слепой, что ли. Не буду я тебя снимать. Тут намного интереснее.

Хади неуклюже чмокнула оператора в небритую щёку и выбежала следом за учёным и собакой.

Бушевал ливень, стегая дома, храм, золотой песок под ногами острыми водяными кнутами, а вместе с ним — спину, плечи, запрокинутое к небу лицо Алекса.

Хади остановилась в паре метров, замерла, подошла ближе, не смея мешать начинающейся новой жизни. Жизни, в которой никакого убийства не было. В которой больше не будет презрения к себе, но где всё, что он пережил, вывернется наизнанку чудовищной ложью и предательством. Как он это воспримет? Будет ли Хади место в этой новой жизни?

Алекс опустил голову, обернулся и посмотрел на журналистку.

Хади, как ни старалась, не смогла найти в его глазах ни тени горечи, безумия или отчаяния. В них светилась жажда нового. Облегчение. Благодарность.

— Ты не представляешь, что я тебе теперь должен. Я, наверное, псих, но я подозревал, что так всё и кончится. Я свободен. Ты понимаешь, Хаджиру? Свободен!

Он снова запрокинул голову, подставив лицо под последние полновесные струи дождя, прошептал что-то одними губами в небо и засмеялся.

— Свободен!

Он внезапно подхватил и поднял Хаджиру, закружил её, неожиданно сильно и ловко, а потом аккуратно остановил и обнял, прижавшись щекой к её плечу. Хади, растерянная, неловкая, осторожно погладила его по спине и не сразу поняла, когда заливистый смех смолк, сменившись редкими рваными вздрагиваниями, но сразу почувствовала: эти крупные горячие капли, обжигающие кожу сквозь тонкую ткань блузки — вовсе не дождь.

Ничего он ей не должен.

Она обняла Алекса покрепче в ответ, руками, сердцем, душой, теплом и сочувствием — чем только могла обнять. Он больше не был тенью Первого, он больше не был отверженным Вторым — он остался самим собой.

Ветер утих. Грохочущая вокруг барабанная дробь небесной воды сменилась светлыми тонкими струями обычного ливня. А они так и стояли, не размыкая объятий — Воскрешённый и журналистка — и смотрели друг на друга словно в первый раз, так же робко, как лучи солнца на землю сквозь пелену дождя, — не смея спугнуть то новое, трепетное, хрупкое, что неумолимо пробивало между ними прямо сейчас все невидимые барьеры и условности.

А пёс прыгал у них под ногами, лаял, дурачился, хапал пастью дождь и с размаху влетал в лужи, разбрызгивая их во все стороны со всей широтой неугомонной собачьей души.

Отращивая хвосты. Юрий Ляшов

Дима протёр глаза, с недоверием вглядываясь в показания приборов. Успех для него самого оказался полной неожиданностью. После стольких лет исследований, десятков неудачных экспериментов и бессонных ночей, неисчислимого количества насмешек и укоров принять свою победу оказалось не так-то просто.

— Получилось, что ли? — неуверенно пробормотал Дима.

Замысловатые графики и строгие столбцы чисел на мониторе твердили о действенности состава. Крыса Машка пребывала в добром здравии и, судя по всему, в хорошем настроении. Подёргивая обрубком хвоста, она бегала по аквариуму, словно ничего и не произошло. А вот хвост стал длиннее контрольной метки, он отрастал.

— Получилось! — победный клич прокатился по лаборатории. — В тридцать шесть лет я войду в историю! Это сильно!

Уже представляя себя перед галдящей толпой журналистов, Дима рефлекторно пригладил взъерошенные русые волосы и одёрнул полы синего пиджака. Лицо учёного озарила довольная улыбка: он смог, всем назло добился успеха! С детства настойчивый, если не упрямый, Дима не жалел себя и тем более не щадил подопытных крыс. Он терпел насмешки и оскорбления, но не прекращал работы. Теперь пришло его время — время триумфа, и никто уже не сможет помешать ему. Пусть только попробуют!

В голове с невероятной скоростью множились яркие картины предстоящего торжества: приёмы в Кремле, премии, награды, лекции во всех ведущих институтах мира. А ещё публичные извинения, обязательно унизительные, всех, кто издевался над ним. Он помнил каждого обидчика, начиная с университета, где робкий студент Горелов впервые озвучил свою революционную идею и впервые же стал посмешищем. А ещё он наконец-то сможет бросить этот захолустный институт, куда был сослан светилами отечественной науки.

— Дмитрий Максимович, — вернула изобретателя в реальный мир заглянувшая в лабораторию Катя, — всё хорошо?

Несмотря на Димину репутацию, эта высокая, худая аспирантка стала верной последовательницей его идей. Он даже пытался перевести их отношения в романтическую плоскость, но у Кати оказался свой лирический герой. Грубоватый и хамоватый физик из числа «местной научной элиты», которому лучше бы подошла должность трудовика в средней школе, каким-то образом успел завоевать сердце девушки.

— Катенька, солнышко, — улыбнулся учёный, — всё великолепно!

— Неужели получилось? — Катя бросилась к аквариуму. — Растёт, точно же!

— Именно! Так, я к Борисычу, а ты следи за нашей звездой!

Димка пулей выскочил в коридор: он не мог отказать себе в удовольствии похвастать перед начальством. Через несколько минут он азартно увлекал в лабораторию полного лысеющего мужичка лет пятидесяти в дорогом, но основательно заношенном костюме. Виктор Борисович чесался от нетерпения, раздувал щёки и громко пыхтел. Пару лет назад ему не посчастливилось заинтересоваться Диминой теорией ретроспективной регенерации. Ладно бы просто заинтересовался, но он ещё и во всеуслышание высказался о жизнеспособности этой теории на одном из симпозиумов. С тех самых пор Борисыч разделил с Димой участь научного шута и отправился руководить сомнительными исследованиями немногочисленных научных работников уездного городка. Он, наверное, больше самого Димы жаждал его успеха, всё ещё надеясь вернуться в высшую лигу академической жизни страны.

— Ну, чего? — наконец выпалил Виктор Борисович, забегая в лабораторию.

— Ну и всё! — заявил Дима, победно уперев руки в бока. — Работает!

Виктор Борисович, пожёвывая нижнюю губу, склонился к стеклянной крышке аквариума и несколько секунд разглядывал грызуна. На раскрасневшемся лице руководителя лаборатории крупными каплями выступил пот, казалось, от перенапряжения в глазах вот-вот полопаются капилляры.

— Что изменилось-то? — распрямившись, спросил он.

— Ну как же, — затараторила Катя, но тут же осеклась, буквально наткнувшись на тяжёлый взгляд Борисыча.

— Регенерация идёт, — тихо заговорил Дима. — Я лично проводил Машке ампутацию хвоста. Резал по метке. Сейчас он увеличился на четыре миллиметра!

— Это ты называешь успехом? Ты мне обещал полную регенерацию! А тут четыре миллиметра?!

— Да! Четыре миллиметра восстановившейся ткани! Будем наблюдать, посмотрим, как поведёт себя организм дальше!

— Дима, ускоряйся! Дай мне результат! Крема тебе жалко, что ли?! — Начальник лаборатории выпучил глаза.

— Борисыч! Это тебе не крем от морщин! Состав экспериментальный! Он запускает ретроспективную эволюцию клеток! Можно сказать, откатывает исследуемый орган к базовому состоянию! Хоть с ног до головы её измажь, я не знаю, что из этого выйдет! Хотя, может, и получится…

— Вот и отлично! — перебил Борисыч едва начавшиеся рассуждения и засеменил к двери. — Трудись! Так, не забыть про патент! Демонстрация, пресс-конференция…

— Борисыч, да какая конференция?! — скривился Дима.

Было поздно, Борисыч уже видел себя героем новостных выпусков, и возражения его не интересовали.

***

Дмитрий Максимович Горелов в академических кругах пользовался очень и очень дурной славой. Околонаучный чудак, чокнутый профессор и даже просто псих — далеко не полный список его прозвищ, гулявших в высоких кабинетах Министерства перспективных исследований. Тем не менее идеи его всё-таки интересовали Центр, ведь они затрагивали такие сферы, которые светилами рассматривались, прежде всего, как источник серьёзного финансирования. А упустить возможность выбить очередной внушительный грант научная элита никак не могла. Сыграл свою роль и эмоциональный доклад Виктора Борисовича о перевороте в отечественной, а может, и в мировой медицине. В общем, к обеду следующего дня группа весьма именитых и чрезвычайно учёных мужей прибыла спецрейсом в глухомань, претендовавшую войти в историю медицины.

Виктор Борисович с самого утра носился как обожжённый. Выкрикивая распоряжения и указания о встрече высоких гостей, он метался между этажами и кабинетами. Большая часть жиденького штата научных работников разбрелась по коридорам с тряпками и вениками, готовясь к проверке по традиционному сценарию. А в фойе инициативный, но далёкий от делового этикета завхоз растянул выцветший баннер «Добро пожаловать», посчитав это своим вкладом в умасливание руководства.

— Ты ещё крестьянку с хлебом и солью тут дежурить поставь! — прорычал пронёсшийся мимо Борисыч.

Дима от неожиданности чуть со стула не рухнул, когда начальник вихрем ворвался в лабораторию. Обычно медлительный Виктор Борисович в стрессовой ситуации мог быть весьма подвижным.

— Ну что у нас?

— Восемнадцать миллиметров! — довольно заявил Дима.

— Какие к чёрту миллиметры, Дима?! — заревел Борисыч. — Я уже доложил о полном восстановлении! Через час в моём кабинете демонстрация твоей Машки! Если будет так… — он промокнул скомканным платком лоб, — боюсь представить. Кердык и мне, и тебе. Вылетим из института! Понимаешь?! Это всё! Конец!

Дима заёрзал в кресле. Конечно, Борисыч сам виноват в своих преждевременных докладах, но теперь действительно можно было и проститься с научной работой.

— Я тут всю ночь думал, возможно, получится ускорить…

— Вот! Есть же варианты! — Виктор Борисович с надеждой в выпученных глазах схватил Диму за плечи.

— Да, — задумчиво заговорил Дима, уже прикидывая эти самые варианты, — если совместить процедуру с синхротронным излучением, можно активизировать работу частиц и…

— Дима! — в очередной раз перебил Борисыч. — Через час в моём кабинете!

Несколько секунд Горелов смотрел перед собой, решаясь на отчаянный по всем меркам шаг. Решив, что историю творят смельчаки, он нажал кнопку селектора, вызывая Катю.

Как и полагается лабораторным крысам, Машка привыкла к различным процедурам и предпочитала в такие моменты не сопротивляться. Исповедуя своеобразную лабораторно-крысиную философию, к людям она относилась как к стихийным явлениям. Ну ведь действительно, глупо же пытаться покусать дождь или ветер.

В этот раз что-то изменилось. К нанесению на хвост кремообразного состава крыса отнеслась спокойно, а вот прошедший через аквариум пучок заряженных частиц вызвал писк, переходящий на ультразвук, и бешеное метание крысы по клетке.

— Так ведь не должно быть? — испугалась Катя.

— А я знаю, как должно быть?! — огрызнулся в ответ Дима, изучая показания приборов.

Процесс шёл скачкообразно и неустойчиво, но главную задачу они всё же выполнили — к назначенному времени крыса действительно успела отрастить хвост. Машка успокоилась и даже стала пытаться играть, чего раньше за ней не замечали.

***

— Признаться честно, — скрипел старик — председатель комиссии, — уже не думал вас увидеть, Дмитрий Максимович. А уж посетить этот ваш… сельский храм знаний вовсе не помышлял.

Кабинет Виктора Борисовича заполнился хохотом четверых высокопоставленных гостей. Хозяин помещения — но не ситуации, — стараясь заслужить расположение руководства, тоже сдержанно захихикал, словно к нему насмешка не относилась.

— Ладно, рассказывайте, что тут у вас! — просмеявшись, потребовал председатель.

На проекционном экране во всю стену высветился логотип Министерства перспективных исследований. Виктор Борисович усердно тыкал в кнопки на столе-терминале, но логотип ничем не сменялся.

— Горелов, а что с файлами записей экспериментов? — спросил он после нескольких попыток запустить видео. — О вообще исчезли! Что за…

— Всё же на сервере сохраняется автоматически… — начал оправдываться Дима, ощущая зарождающийся холодок в желудке.

— Ну как всегда, — криво усмехнулся важный старик. — Крыса-то вообще есть?

— Так конечно! — вскочил Борисыч, тыча в кнопки селектора. — Екатерина Марковна, завезите эту, как её… крысу, в общем!

Дверь тихо открылась, и дожидавшаяся в коридоре аспирантка закатила в кабинет тележку с аквариумом, прикрытым куском тёмной ткани. Лёгким движением Катя сдёрнула покрывальце и поспешила удалиться.

— Егорова! Стоять! — взвыл Борисыч, глядя на пустой аквариум. — Где крыса?!

Катя замерла, хлопая длинными ресницами. Члены комиссии терпеливо молчали, наблюдая за комедийной сценкой. Холодок в Димином желудке превратился в настоящую ледяную глыбу. От этого пронизывающего страха-предчувствия затряслись руки. Дима, опрокинув стул, подскочил к аквариуму. Но не успел и прикоснуться к нему, как пространство вокруг колыхнулось, и тележка исчезла, просто растворившись в воздухе. На секунду голова закружилась, а холодок внутри, казалось, добрался до головы. Дима зажмурился до радужных кругов перед глазами, стараясь сохранить равновесие.

— Дмитрий Максимович! — пробрался сквозь туманную пелену голос Борисыча.

Наваждение отступило. Всё было в порядке. Аквариум с крысой сверкал стеклом на прежнем месте. Только вот вместо Машки по гладкому дну лениво ползал крупный самец. Хвост крыса ещё не отрос до конца, удлинившись всего на сантиметр от контрольной метки.

— Дмитрий Максимович! — повторил Борисыч. — Всё хорошо?

— Это что? — Дима уставился на аквариум.

— Ваш подопытный, Пафнутий, — с подозрением ответил Борисыч.

— Какой, к чёрту, Пафнутий? — возмутился Горелов. — Машка где?

— Кто? — Виктор Борисович глупо улыбался, пытаясь изобразить безмятежность.

— Машка! Крыса, которой я хвост отращивал! — почти кричал Дима, тыча пальцем в стекло. — Здесь сидела Машка! Мы её вместе с Катей туда поместили! — Он с надеждой посмотрел на помощницу, застывшую у двери. — Ты-то помнишь?

— Вроде и вправду было… — пожала плечами Катя. — Но как-то очень смутно…

— Борисыч! А ты, ты не помнишь Машку?!

— Хвост ты сначала ампутировал, а потом регенерировал Пафнутию. — Виктор Борисович улыбнулся, качая головой.

— Так, уважаемые, — ехидно заговорил председатель комиссии, — давайте вы позже разберётесь со своими Машками и Наташками. Брачные игры ваших крыс нас не интересуют! Напомню, Дмитрий Максимович, если вы меня не удивите, это станет последней каплей! Прямо отсюда, — он постучал по столу, — я отправлю вас прямиком в сельское хозяйство! Там навык работы с хвостами будет очень кстати!

— Позвольте продемонстрировать! — пробормотал Дима. — Я проведу регенерацию у вас на глазах. Катенька, помоги мне.

Спустя несколько минут двое лаборантов под чутким руководством аспирантки закатили в кабинет мобильный синхрофазотрон. Увидев редкий и невероятно дорогой аппарат, хихикающие представители Министерства успокоились. А Борисыч, поняв, что хоть чем-то удивил гостей, засиял самодовольной улыбкой. Он с воодушевлением принялся рассказывать, каких трудов ему стоило выхлопотать такое оборудование для своего хозяйства, но замолчал, наткнувшись на суровый взгляд председателя комиссии.

— Итак, — заговорил Дима, осторожно запустив руку в аквариум, — я наношу регенерирующий состав. Сейчас клетки начинают восстанавливаться, возвращаясь к своему идеальному состоянию. Пропустив через обработанную составом часть тела подопытного поток частиц, разогнанных до скорости, близкой к скорости света, я значительно ускорю процесс.

С этими словами Дима щёлкнул тумблером. Несчастному Пафнутию Горелов выдал заряд больший, чем Машке. Портативный коллайдер низко загудел, заставив крыса жалобно пищать и метаться по аквариуму.

— Это безопасно? — взволнованно пробормотал председатель.

— Абсолютно, — улыбнулся Дима, отключая установку.

Несмотря на крысиную панику, даже без контрольных приборов стало видно, что хвост Пафнутия отрос, словно его и не ампутировали.

— Поразительно! — Председатель расплылся в улыбке. — Значит, процесс регенерации стабилен. Это радует. Не ожидал от вас чего-то стоящего.

Он придвинулся к своему помощнику справа и практически на ухо тихо заговорил. Дима буквально кожей ощутил, что обсуждают его и изобретение. Судя по хмурому лицу помощника председателя, речь явно шла не о наградах и признании.

— Так, — потёр ладони председатель, — все материалы по разработке с этой секунды засекречены! Здесь вы вряд ли сумеете обеспечить сохранность такой информации, поэтому сегодня же мы всё изымаем и вывозим в Москву!

— И мы в Москву? — с надеждой спросил Борисыч.

— Нет! — отрезал старик. — Вы пока останетесь здесь. Мы со всем этим разберёмся и свяжемся с вами! Ну не печальтесь, Виктор Борисович!

— Вы хотите всё присвоить… — Дима сжал кулаки.

— Дмитрий Максимович! — Председатель рывком поднялся из кресла. — Мы не присваиваем, а забираем своё! Не считали, сколько денег в вас вложило государство за эти пять лет?!

— Вложило-то государство, а забираете вы!

— Неужели вы думали, что вас — опальных лжеучёных, посмешище, чудаков из этого захолустья, — старик, хищно щурясь, обвёл рукой кабинет, — пустят в настоящую большую науку?! К настоящим грантам?! Нет! Скажите спасибо, что не выгоним! Не будете шуметь — получите премию! Если вас это утешит, то ваш подопечный отправится с нами.

Председатель, широко улыбаясь, перевёл взгляд на аквариум и тут же изумлённо охнул. Пафнутий изменился. Теперь по стеклянному полу неуверенно ползал совсем мелкий крысёнок.

— Это что такое? — взвизгнул председатель комиссии.

Пафнутий продолжал меняться. Розовая бесшёрстная кроха, он уже не мог передвигаться, уверенно подбираясь к стадии эмбриона. И вот, под ропот комиссии, аквариум опустел.

Опять подкатила тошнота, спровоцированная холодом внутри. Дима сморщился, ощущая болевые щупальца, морозными метастазами проникающие в мозг. На этот раз прошло проще — через секунду круги перед глазами рассеялись, а сознание снова стало ясным.

Дима осмотрелся — всё тот же кабинет, коллайдер, аквариум, и комиссия никуда не делась. Сидящий за столом председатель буравил его выжидающим взглядом. А вот Борисыч немного изменился — костюм другой, раньше Дима такого на нём не видел. Встревоженная Катя стояла с противоположной стороны аквариума и нервно теребила полы серого жакета. А в стеклянном убежище ползала маленькая белая мышь с обрезанным хвостом.

— А почему не крыса? — удивился Дима.

— Вы же сами сказали, что крысы… противные, — растерялась Катя.

— Как зовут? — Дима наклонился к аквариуму.

— Катя… — совсем сконфузилась аспирантка.

— Мышь как зовут?

— Аида.

— Что, Аида, и тебе я хвостик отрастил? — улыбнулся Дима, побарабанив пальцами по стеклянной стенке.

— Виктор Борисович, — возмущённо заговорил председатель комиссии, — долго эта клоунада будет длиться? Как насчёт процесса регенерации? Или…

— Регенерация тканей — это классно! — перебил его Дима. — Но есть кое-что ещё! Если сложить эффект регенерирующего состава с синхротронным излучением, получаем ретроспективную эволюцию клеток в полном объёме! Вплоть до их полного исчезновения! Это буквально точечное воздействие на живые организмы в прошлом!

— Что за бред? — скривился председатель.

— Помните Пафнутия?! — продолжил Дима, постучав пальцем по крышке аквариума. — Здесь была крыса. Я запустил процесс регенерации. Помните?

— Что-то знакомое, — пробормотал Борисыч. — Как дежавю. Толком и не вспомнить.

— Это понятно, — выдохнул Дима, качая головой, словно ему пришлось объяснять, почему дважды два — четыре. — В этом аквариуме сидела крыса. Но после процедуры получилось так, что рождения грызуна не случилось! Я изменил этот момент, удалил крысу из пространственно-временного континуума! Реальность постепенно выправляется, и наша память стирает несчастную крысу.

— Что он несёт?! — Старик залился свистящим смехом. — Стёр! Машину времени придумал?! Вы совсем уже тут?!

— Ретроспективная эволюция — это не машина времени. — Дима посмотрел на председателя, всё ещё надеясь отстоять своё открытие. — Это локальная корректировка…

— Бездоказательная, антинаучная чушь! — желчно прохрипел председатель и повернулся к Борисычу: — Вы-то хоть понимаете, что бредни эти из разряда фантастики, причём далеко не научной? Значит так: алхимия ваша мне надоела. Чтобы я про этого Самоделкина больше не слышал! Учитель биологии в сельской школе — вот его потолок. Пусть детей сказками веселит!

Очередной взрыв смеха вогнал всё ещё немного растерянного Диму в краску. Это был очень злой, ядовитый смех, разъедающий останки его чувства собственного достоинства. В ушах застучало, дыхание перехватило, холодок пробежал по коже, а руки сами сжались в кулаки.

— Алхимия, говорите. — Дима покачал головой, твёрдо решив, что не позволит этому напыщенному столичному чинуше всё испортить. — Бездоказательная, значит.

Медицинским шпателем Дима зачерпнул из чашки Петри своё изобретение, уверенно подошёл к трясущемуся от смеха старику и размазал серую массу по его надменному лицу. Председатель что-то заорал, вроде даже матом. Борисыч, заикаясь, начал оправдываться, а Катя демонстративно охнула. Но никто не бросился помогать светилу науки. Члены комиссии, увидев, что Дима подошёл к ускорителю частиц, постарались отстраниться от своего руководителя.

— Извольте убедиться! — стальным голосом проговорил Горелов, активируя коллайдер.

Председатель завизжал так, что дрогнули стёкла. Конвульсивными движениями он смахнул со стола графин с водой — неотъемлемый атрибут заседаний любых комиссий. Звякнуло стекло, разлилась вода по полу, и крик председателя стих.

Через секунду старик исчез, пропал и его стул — его ведь и не ставили. Трое членов комиссии озадаченно оглядывались, словно что-то их тревожило, а вот что именно, они не знали.

— Дима, — заговорил Виктор Петрович, — тут же сидел, этот, как его?! Вылетело! Или не было…

— Был, Борисыч, был! — улыбнулся Дима. — А теперь — нет! Он вообще не рождался!

— Вы что себе позволяете?! — возмутился член комиссии, внезапно её возглавивший. — Немедленно верните!.. — Он осёкся, пытаясь вспомнить, кого же Дима должен вернуть.

— Вы даже не знаете, за кого переживаете! — продолжал наслаждаться Горелов, — Я проводил процедуру, ось изменений во мне! Значит, помнить буду только я. А для вас реальность выправляется. Через пару минут никто и не вспомнит, что старик существовал! Кто поумнее, будет помнить чуть дольше, но всё равно недолго. А вот эти, — он кивнул на двоих оставшихся учёных группы, — уже его забыли!

Дима громко постучал по аквариуму, привлекая внимание собравшихся.

— Коллеги, мы отвлеклись, — словно проснувшись, потряс головой Борисыч. — вы же прибыли, чтобы торжественно зафиксировать результат наших многолетних исследований!

— Точно! — задумчиво пробормотал новоиспечённый руководитель группы и поднял глаза на Диму, не без усилий оторвавшись от созерцания пустого места между креслами. — Вы что-то говорили про ускорение восстановления и его связь с временным континуумом?

— Ничего, — улыбнулся Дима, — ускорить регенерацию, к сожалению, невозможно.

***

Дима быстро привык к высокому статусу, положению гения и едва ли не спасителя человечества. Хотя чего там привыкать, если с институтских лет ему несказанно везло в исследованиях, а на жизненном пути встречались люди сплошь порядочные и отзывчивые. Но это теперь. Горелов хорошо помнил всё, что было раньше, вернее, то, чего теперь вообще не случалось.

— Дмитрий Максимович, могу распорядиться подавать аперитивы? — почтенно склонился к столу манерный метрдотель в белом фраке.

— Благодарю, Даниил, — кивнул Дима, которого такая жеманность всё ещё немного коробила.

Сидящая напротив Катя старательно пыталась скрыть, насколько ей, провинциальной девушке, неуютно в элитном ресторане. Она, как бы невзначай, брала в руки столовые приборы, разглядывала их, потом, спохватившись, осторожно возвращала на место, оглядываясь по сторонам, словно шпион, фотографирующий секретные документы. Диме это показалось милым.

— Я так благодарна вам, Дмитрий Максимович! — заговорила она, отложив вилку для мяса. — Признаться, я давно слежу за вами. То есть за вашими исследованиями! — Катя смущённо опустила глаза.

— Спасибо, Катенька, это очень приятно!

— Честно, я восхищаюсь вами! Вы такой молодой, а уже звезда мировой науки! Скажите, как вам удалось?

— Повезло, — улыбнулся Дима, — меня всегда окружали хорошие, помогающие и поддерживающие люди.

— Неужели никто не пытался мешать? Никаких конкурентов?

— Ну как без них, сопротивление есть всегда. К примеру, с вашим переводом в мою команду не все оказались согласны. Потребовалось задействовать некоторые, скажем так, скрытые ресурсы. — Дима заговорщицки подмигнул. — Я устранил всех конкурентов, завистников и врагов. Просто не дал им родиться.

— Понимаю, — Катя скромно улыбнулась, прикрыв губы ладонью, — не дали им родиться как учёным. Это логично. Конкурировать с изобретателем ретроспективной регенерации просто невозможно! Ваше открытие — оно ведь разделило жизнь человечества на «до» и «после»!

— Катенька, не всегда самое громкое открытие становится поистине главным в жизни учёного. Порой побочные продукты нашей работы куда более значимы. Они даже могут стать фундаментом для совершенно новой жизни. Но об этом позже. А сейчас — наслаждайтесь ужином!

АВТОРСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

Александр Болотов

Автор рассказов в жанрах фантастики и реализма, по образованию — юрист. Принимал участие в деятельности онлайн-проекта «Следователь Гоша» в качестве писателя и консультанта. Увлекается астрономией и убеждён, что мы не одиноки во Вселенной.

Дмитрий Гартвиг

Пишет преимущественно в жанрах фантастики и фэнтези. С 2020 г. написал множество рассказов и два романа. Был экспертом жюри в марафоне «Конкиста» (2022, 2023). Действующий администратор сообщества «Литературный Альманах», в котором проводит литературные дуэли.

Григорий Завьялов

Родился в1989 г. Увлекается качественной фантастикой. Пишет в жанрах фантастики, космооперы и постапокалипсиса.

Реваз Качарава

Родился в 1991 г. в Ростове-на-Дону. По образованию — инженер-строитель. Полуфиналист премии журнала Forbes «Герои социальных перемен — современная литература о благотворительности». Победитель конкурса рассказов фестиваля игровой литературы LVLCON’24. Полуфиналист конкурса проектирования будущего в сеттинге «Берлога» от АСИ и Кружкового движения. Публиковался в цифровом литературном журнале «Лиterraтура». Участник издательской программы Академии «Меганом» арт-кластера «Таврида» по направлению «Бестселлер».

Аника Колесникова

Современный писатель-фантаст. Родилась в Макеевке (ДНР), сейчас живёт в Пензе, по специальности экономист. Рассказы опубликованы в десятке сборников и антологий. Полуфиналист конкурса «Страшно, но пиши» («Литрес», 2023), открытого международного литературного конкурса «Победители» (2024), финалист международного конкурса прозы «Трансильвания» (2024). Рассказ «Потери и решения» вошёл в шорт-лист конкурса «К звёздам» («Литрес», 2025).

Михаил Марк

Автор фэнтези-трилогии «Спасители Златоземья», вышедшей в издательстве «Автограф». С рассказом «Второй шанс», написанным для данного сборника, вошёл в шорт-лист конкурса «К звёздам» («Литрес»). Родился в 1988 г. в Самарканде, закончил Ташкентский Университет Информационных Технологий, работает в сфере графического дизайна и мобильных приложений.

Анастасия Якушева

Автор фэнтези-трилогии «Печать Аваима», публикуется в издательстве «Руграм». Неоднократный участник категории «Бестселлер издательства». Пишет в жанрах фэнтези и фантастики. Иллюстратор, автор песен. Родилась в Москве в 1984 г., по образованию педагог-лингвист, владеет тремя иностранными языками.

Елена Янова

«Легенда Литрес», автор юмористической научной фантастики, ведущая литературной мастерской «Основы фантастики» на базе ИЦАЭ г. Воронежа, автор «ЭКСМО», судья «Кубка Брэдбери», участница длинных, коротких списков и финалов конкурсов и премий «Электронная буква», «Открытая Евразия», «Проект особого значения» («Литрес»), премии им. А. С. Серафимовича, «Кубок Брэдбери» и др.

Юрий Ляшов

Писатель-фантаст. Победитель и призёр литературных конкурсов фантастики «Кубок Брэдбери» (2023), «Проект особого значения» (2024), «К звёздам» и ряда других. Участник 10 тематических сборников научной фантастики. Также рассказы публиковались в периодических изданиях: альманахе научной фантастики «Полдень» и литературных журналах «Рассказы», «Царицын» и «Прочитано».