Терапия

Шерсть

Лес по ту сторону мембраны кажется мёртвым.

Солво — один из немногих, кому по долгу службы позволено подходить к мембранному куполу близко, почти вплотную. Сам купол Солво неинтересен, он видел его тысячу раз и, как никто, в курсе, что тот из себя представляет: полупрозрачная стена, уходящая в стороны и ввысь насколько хватает глаз. По поверхности, как бывает в обычном мыльном пузыре, танцуют свой обманчиво-гипнотический танец радужные переливы.

У основания купола сочная живая трава внезапно обрывается и начинается вновь с другой стороны, но уже прелая, будто в нежную изумрудную акварель случайно капнули чёрным и тонкой кисточкой из этой черноты вытянули суставчатые, похожие на руки зомбаков, почти голые стволы деревьев.

Солво не интересен купол. Но ему важно знать, что происходит там, за мембраной, в этих уродливых зарослях. Каждое своё дежурство на границе он часами вглядывается в чуждую густую тьму в надежде кого-нибудь разглядеть. И иногда видит. Но чаще — нет. Поэтому, сейчас, когда в кустах напротив вдруг мелькают огоньки, сердце подпрыгивает в груди, и Солво, сжав пальцы на нагретой уже рукоятке автомата, делает пару шагов.

Но чувствует на плече спокойную уверенную ладонь.

***

Мутант появился очень кстати.

Солво отлично помнил тот день: как раз был очередной выплеск, и сдохла Ларка, а ему даже не дали с ней попрощаться. Они с отцом стояли в коридоре, когда доктор Кордич вышла из лаборатории, держа обеими руками коробку из-под медицинских перчаток. Остановившись буквально на секунду, она блеснула в сторону Солво плоскими линзами круглых очков и ушла, унося с собой Ларку.

Отец тогда положил свою надёжную, обросшую густой иссиня-чёрной шерстью ладонь Солво на плечо и сказал, что ничего не поделаешь. У каждого своя миссия, — так он сказал.

У Ларки была коричневая тёплая кожа и смешной розовый нос, похожий на крохотный кусочек зефира в какао. Официальное заключение — нарушение кровотока в результате гипотермии. Так сказала потом доктор Кордич.

Зато у Дика на капельницах вдруг попёрла ость — качественная, жёсткая ость, прикрывшая наконец выпиравшие из-под редкого пухлявого подшёрстка рёбра и позволившая Дику пережить выплеск в открытом вольере. Солво тогда не знал, то ли горевать, то ли радоваться — он любил обоих, потому что иными друзьями, кроме крысы да пса, к своим шестнадцати так и не обзавёлся.

Со стороны, наверное, кажется, что быть не просто мажором, а самым мажористым мажором в Городе, сынком Верховного Управителя, это круто.

Возможно, так и есть.

Возможно, если ты оброс сразу, как все нормальные люди. Как Радко, например. Солво всегда завидовал брату: тот был старше на пять лет и даже успел увидеть море. Когда опускали купол, они оба стояли на балконе, над запрудившей улицы ликующей толпой, и смотрели, как разворачивающаяся мыльная плёнка, постепенно закрывает Город от смертоносных лучей. Радко тогда вместе со всеми хлопал в ладоши, а Солво вдруг испугался. Буквально на мгновение ему показалось, что и не купол это вовсе, не мембрана, призванная защитить Город от радиации, а огромная голодная медуза, готовая переварить их всех заживо. Он не запомнил момент, когда расплакался. Помнил только, что повторял бесконечно: «А как же море, Радко? Как же море?..» Брат тогда приобнял его, положив на плечо тяжёлую, совсем взрослую уже ладонь, прижал к себе и пообещал обязательно показать ему море. Когда-нибудь, — так он сказал.

Старший сын Управителя — для всех пример. Активист, атлет, красавец. Девки сохнут. Когда стало понятно, что с выплесками учёным быстро не справиться, он одним из первых получил свою дозу активатора фолликулов и уже через три месяца щеголял свежим подшёрстком. Ещё через три Радко оброс окончательно, взял в руки автомат и ушёл охранять северную подстанцию. А Солво остался здесь, в Клинике. Голым снаружи не место, — так сказал отец. А ещё он сказал, что у Солво тоже — миссия.

Выплески до сих пор оставались единственным недостатком мембраны. По причинам до конца так и не исследованным время от времени в работе купольных излучателей возникал резкий скачок, и на Город обрушивался холод. Зима обычно приносит постепенное понижение температуры, пережить которое можно, надев тулуп и валенки. Выплеск — микроволновка наоборот. Охлаждает мгновенно и сразу на несколько десятков вниз по температурной шкале. Не успел как следует утеплиться? Привет, поминай как звали. Но невозможно же жить, не снимая валенок! Поэтому для горожан шерсть стала настоящей панацеей.

Все знали, что проблема выплесков временная и рано или поздно её решат — так, во всяком случае, говорили учёные. Но это не отменяло нескольких десятков не обросших «везунчиков», которые всё ещё оставались без защиты.

«Рискнуть собой» — звучит, как что-то молниеносное. Вроде как живёшь себе, живёшь, а потом — хо-ба! — рискнул. Удачно или нет, жив ли остался в итоге или не совсем — вопрос вторичный. В глазах всех ты уже герой, подарил людям шанс. И если бы всё обстояло так, Солво был бы только за. Но для него риск растянулся на несколько лет, утратил внезапность и давно превратился в мучительную рутину.

Солво жил в Клинике два года. С тех пор как в его личном деле появился этот страшный диагноз — «хроническое необрастание», вся жизнь состояла из просмотра записей учебных лекций и бесконечных посещений процедурной для забора крови, сдачи анализов в баночках и без баночек, соскобов, инъекций и капельниц.

В то утро из-за выплеска лекции отменились, и Солво после завтрака сначала заглянул в вольер к Дику, а потом от нечего делать шатался по безлюдному стационару, который ещё пару лет назад смахивал на растревоженный улей. По статистике лучше всего обрастали две категории горожан: дети, не достигшие подросткового возраста, и старики. У первых были крайне чувствительные фолликулы, а у вторых сниженный иммунитет. И то и другое обусловливало отличную реакцию даже на однократное введение активатора. Взрослые от двадцати пяти до пятидесяти обрастали плохо, но большинство всё же реагировало на регулярно проводимые реактивации. Обычно достаточно было пяти-шести инъекций, и тело в течение нескольких недель покрывалось очень даже неплохой шерстью, во всяком случае покров был достаточным, чтобы пережить выплеск.

На третьем этаже, где ещё полгода назад Солво проводил всё свободное время, находились палаты для подростков и молодёжи. Эти обрастали плохо, на многократное введение реагировали вяло, давая вместо густой ости с подшёрстком мягкий, никчёмный пух, и порой требовались многомесячные процедуры реактивации, чтобы получить приемлемый результат.

Доктор Кордич говорила, трудная категория. Солво был с ней согласен.

Он зашёл в давно опустевшую палату на четыре койки, прикрыл за собой дверь. Постоял немного, выжидая, пока мимо по коридору проскрипит колёсиками лаборантская тележка, и громко произнёс вслух:

— Привет, Солво.

Помолчал и ответил сам себе:

— Здравствуй, Бьянка.

В ней всё было необычно. Необычный смех — когда удавалось её рассмешить, она чудесно прихрюкивала. Необычные глаза. Один — синий-синий как море. Второй — зелёный-зелёный. Тоже как море. Солво никогда не видел море и удивлялся: как так? И такое, и такое? Но Бьянка настаивала, что да, именно. Зелёное, когда ласковое. И синее, когда злится. Солво не понимал. Трудная категория.

Однажды он выкрал из лаборатории и притащил к ней в палату Ларку. Девчонкам положено бояться крыс и мышей, но Бьянка, вместо того, чтобы завизжать и вскочить на койку, завизжала от восторга. Ларка фыркала, шевелила усами и крутила башкой, не давая трогать нос, а потом сбежала. Солво и Бьянка долго пытались изловить проворную крысу, пока не загнали её под койку. Там было темно и тесно. Почти так же, как в голове у Солво, когда они целовались, лёжа на полу. А вскоре Бьянка обросла, взяла автомат и ушла охранять границу.

Из тех, с кем можно было поговорить, остались лишь доктор Кордич, три лаборанта да навещавшие иногда отец с братом. Но Кордич обсуждала только лечение, лаборанты вечно куда-то спешили, а отец и Радко появлялись последнее время всё реже.

Отец приходил обычно под вечер. Рассказывал об очередных попытках учёных решить проблему выплесков и под конец неизменно спрашивал Солво, как дела. Вопрос этот всегда казался вымученным и каким-то неудобным, но Солво всё понимал: вряд ли унылая больничная жизнь может кого-то заинтересовать, а уж тем более отца, который и без того был слишком занят — от Верховного Управителя зависела судьба Города и горожан, а тут Солво со своим хроническим необрастанием. Яркий представитель.

Радко поначалу заскакивал несколько раз в неделю, весёлый и энергичный, весь в лоснящейся двухцветной шерсти — чёрная у основания, она постепенно белела к кончикам, отчего Радко казался слегка припорошенным снегом. Иногда он приносил гостинцы, в основном смородину. Другие фрукты и ягоды в специальных устойчивых к выплескам теплицах не росли, да и смородину выращивать становилось всё сложнее. Может быть поэтому Радко стал спустя месяцы заходить не так часто. Но скорее всего, и у него тоже хватало работы — раз от раза становился он всё угрюмей и молчаливей.

Поэтому, когда появился мутант, Солво даже обрадовался.

— Привет, Бьянка, — ответил он сам себе и чуть не подскочил от неожиданности, когда то, что сперва было принято им за скрученное на одной из коек одеяло, вдруг зашевелилось. Парень приподнялся на локте и спросил удивлённо:

— Кто такая Бьянка?

Солво шарахнулся было к двери, но любопытство пересилило. То, что незнакомец — мутант, было очевидно: уродливая, цвета жжёнки коричневая кожа и лишенная всякой растительности башка говорили сами за себя. Радиация не щадила обитателей Свалки.

— Не твоё дело! — с вызовом ответил Солво, топчась у двери. И зачем-то глуповато уточнил: — А ты мутант со Свалки?

— Я Райз со Взморья, — ответил мутант. — А ты кто?

— А я Солво, сын Верховного Управителя, — гордо сказал Солво. — У меня здесь миссия.

Он сбежал в Город, чтобы спастись от радиации и попробовать обрасти. Мутант-доброволец, — так сказала вечером доктор Кордич.

Они называют Свалку Взморьем, потому что ну кому охота жить на Свалке, — так сказал отец. А еще он как-то странно, совсем по-ларкиному фыркнул и запретил Солво навещать мутанта. Не смей, — так он сказал.

Когда тебе шестнадцать и ты два года как заперт в Клинике, удержаться от любого подвернувшегося под руку собеседника невозможно. Тем более, если он мутант, а значит, видел море.

— Море? — удивился Райз. Он помолчал, а потом проговорил, глядя куда-то мимо: — Ну да, синее, зелёное… Но разве дело в этом? Море — это стихия. Это солнечные блики и барашки. Это ветер и брызги в лицо. Море — это свобода.

Море кишит отходами. Настоящая свалка, — так сказал навестивший через неделю отец.

— А вдруг его уже давно очистили? — осторожно закинул удочку Солво. Райз рассказывал, но отцу знать об этом было необязательно.

— Сынок, — сказал отец, — там радиация. Безопасно только в Городе, под куполом.

Теперь часами валяться в процедурной стало не так скучно. Только Солво переносил капельницы хорошо, а Райз после них то начинал чесаться, то покрывался пунцовой коростой. Мутант, — говорила доктор Кордич и брезгливо встряхивалась. Дурацкая привычка, которой она обзавелась совсем недавно.

— Расскажи что-нибудь, — попросил Райз.

Спустя три недели он стал каким-то особенно вялым, под глазами залегли синюшные тени. Солво сидел на краешке кровати и прямо на Райзе раскладывал по мастям замусоленную колоду карт, в которой не хватало двух тузов. Он растерянно поднял голову:

— О чём, например?

— Не знаю. Просто… говори. Например, кто такая Бьянка.

— Моя девушка, — угрюмо сказал Солво. — Я её найду, когда выйду отсюда.

— У меня тоже была девушка, — тихо сказал Райз. — Жаль, я её никогда не увижу.

Солво пожал плечами:

— Она всё равно тебя не любит.

— Почему это?

— Любила бы — тоже стала бы добровольцем, — пояснил Солво очевидное. — Как ты.

— Я — доброволец? — Райз выглядел удивлённо. — Это тебе Кордич сказала? Я не доброволец, Солво. Я пленный пограничник. Если бы не такие, как я, ваши перетаскали бы со Взморья сначала всех мышей и собак, а потом принялись бы за людей.

— Врешь ты всё, — насупился Солво. — Был бы пленным, сидел бы под замком.

— Почему ты не оброс? — внезапно перескочил Райз с темы на тему.

И Солво поёжился под его взглядом.

Подростки обрастали совсем плохо, но были среди них те (единицы, буквально пересчитать по пальцам), кто на активатор не реагировал вовсе. Их можно было обкалывать до посинения, только они упрямо не хотели, а точнее не могли обрасти.

К несчастью, Солво был одним из них. Яркий представитель. Человек, миссия которого — первым испытать на себе активатор нового поколения. Рискнуть собой, чтобы дать шанс другим. Так говорила доктор Кордич, и так говорил отец. Так они говорили.

— Так вот, — выслушав, сказал Райз. — Ты не можешь выйти на улицу из-за купольного выплеска. Он непредсказуем, может случиться в любой момент, а ты просто не успеешь спрятаться. По этой же причине и меня не запирают. Так что мы с тобой в чем-то схожи.

— Неправда, — запротестовал Солво. — Я не мутант. И я здесь, потому что у меня миссия. А ты просто хочешь обрасти, чтобы выжить в Городе.

— Обрасти? — и Солво впервые увидел, как Райз засмеялся. Откинулся на тощую подушку и расхохотался, сверкнув белыми и ровными, совсем как у Радко, зубами. — Я не могу обрасти, Солво, — сказал он наконец, вытерев кулаком мокрые от слёз безресничные веки. — Я слишком долго жил на той стороне. Моя кожа впитала радиацию, и фолликулы погибли. Нельзя активировать то, что уже давно мертво.

Обрастёт мутант — обрастут и все остальные. Так на следующий день объяснила доктор Кордич. А после вдруг вцепилась зубами себе в плечо и меленько заклацала, сопя утопленным в шерсть носом. Лаборантам уже приказано провести дезинсекцию, — сказала она, заметив изумленный взгляд Солво.

А Радко сказал, что Солво — дурак. Он заскочил через неделю в пересменок, без смородины, весь какой-то взъерошено-раздражённый, и сказал:

— Ты дурак? Там же нет купола!

— Райз говорит, что можно жить и без купола… — робко попытался поспорить Солво.

— Что ты несёшь? Как это без купола? Там же радиация.

— Но Райз говорит, в радиации нет ничего плохого, а организм со временем адаптируется…

— Кто такой этот Райз? — рявкнул брат, и Солво впервые заметил, что радужки у него какие-то стеклянные. Как у Дика, когда свет попадает ему на зрачки под определённым углом.

— Мутант, — признался Солво и непроизвольно отступил.

А спустя несколько дней пропал Дик.

После занятий Солво, как обычно, хотел к нему заглянуть, но вольер оказался пуст, только алюминиевая миска с остатками воды напоминала о жившей здесь собаке. Лаборант ответил, что Дика перевели в изолятор и, конечно же, запретил Солво подходить. Небезопасно, — так сказал лаборант. Но два года безвылазного сидения в Клинике кого угодно научат игнорировать запреты и вскрывать замки. Для этого необходимы всего два компонента: наступление ночи и шпилька для волос. Простая шпилька, которую Солво спёр у доктора Кордич, когда та обросла окончательно.

В мутно-голубом пробивавшемся в окно пучке света изолятор смахивал на морозильный отсек обычного холодильника: крохотный, примерно метр на метр, бокс с пластиковыми полупрозрачными стенками. Дик там еле умещался и выглядел неважно: выросшая недавно шерсть повыпала, но как-то странно — не клочками, а аккуратными прямоугольными островками. Завидев Солво, пёс прижал уши и радостно замолотил хвостом по пластику, а потом зарычал.

— Тихо, тихо, Дик, свои, — Солво потрепал его по голове. — Бедненький…

— Ну и чего ты от меня хочешь? — тихо спросил прислонившийся к стене Райз. За последний месяц он совсем исхудал, много лежал и на ногах держался неуверенно.

— Нужно спасти собаку, — твёрдо сказал Солво. — Если он продолжит линять, то точно не переживёт выплеск в открытом вольере. Мы должны рискнуть и дать ему шанс.

Райз присел к Дику, осторожно разобрал коричневыми пальцами шерсть возле облысевшего участка кожи и нахмурился, глянув на Солво снизу вверх.

Через неделю после исчезновения из клетки лабораторной собаки Солво узнал, что мутант Райз переведён на особый режим. Папулёзная эпидермальная сыпь неясной этиологии, — так сказала доктор Кордич. Про то, что подходить к мутанту нельзя, Солво никто не говорил, но он догадался и сам, — Райза в палате не оказалось.

Солво нашёл его позже, запертым в соседнем, предназначенном для инфекционников, боксе.

— Тебе нужно бежать отсюда, — прошептал Райз, с трудом опираясь на локоть, когда Солво попробовал приподнять его с кушетки. — Ты заметил, как у Кордич вытянулась морда?

— Да у неё вообще последнее время какие-то проблемы с лицом… — не очень уверенно начал Солво.

— С лицом? Послушай-ка, я тебе покажу сейчас кое-что… — Райз морщился и видно было, что он с трудом сдерживается, чтобы не прикасаться к себе. Он задрал засаленный рукав коротковатой больничной пижамы: на некогда гладких загорелых предплечьях красовались мокнущие от расчёсов участки неестественно правильной формы. — Если собачьи фолликулы приживутся, то ты следующий.

— А как же моя миссия? — ничего не понимая, сказал Солво. — Я же два года тут…

— И что? Есть результат? Тебе колют витамины и время от времени берут анализы. Нет никакой миссии, Солво. Отец запер тебя в Клинике, чтобы ты случайно не попал под выплеск. А всех тех, кто не успел вовремя обрасти, скорее всего, уже не осталось в живых.

— Зачем тогда это? — Солво взглядом указал на его руки.

— Городу плевать на несколько десятков проблемных подростков, но не плевать на ресурсы. А их полно на Взморье. Как и мутантов, которых теперь, похоже, будут спасать. Проблема только в том, что шерсть не даётся просто так.

— Всё ты врёшь, — глухо произнёс Солво.

Бр-р-ред и пустобр-р-рёхство, — так прорычал пришедший через пару дней отец.

— Я запр-р-рещал тебе с ним р-р-разговаривать! — фыркая и встряхиваясь, он широкими шагами мерял индивидуальную палату Солво.

Сам Солво сидел на койке, подсунув под зад трясущиеся руки, чтобы не было заметно. Физиологический тремор на фоне стресса, — так сказала бы Кордич. Если бы последние два дня могла не только рычать и тявкать, но и говорить.

— Но если они не хотят… — жалобно начал Солво.

— Захотят! — оборвал его отец. — Когда мы раздвинем купол — захотят! Наш долг — защитить от радиации всех, даже голокожих твар-рей!

Солво поднялся. Собрался с духом и выпалил:

— Выпусти меня из Города!

Отец вдруг остановился. Развернулся на каблуках и медленно не подошёл — подкрался. И Солво обдало смрадом. Он отвернулся, чтобы не видеть, как сверкают глаза и трепещут, втягивая воздух, чёрные влажные ноздри.

— Ты что, — отец оскалил клыки, — хочешь быть похожим на них?

— Я не хочу быть похожим на вас, — еле слышно прошептал Солво.

Удара он не заметил. И только когда за Верховным Управителем захлопнулась дверь, щека запульсировала огнём, как будто Солво случайно коснулся мембранного купола.

Два года безвылазного сидения в Клинике кого угодно научат вскрывать замки и обходить охрану. Ночь, шпилька для волос и тёплая одежда — всё, что могло им понадобиться. Так думал Солво, и так думал Райз. Так они думали, когда выбирались наружу, только не учли, что горожане обзавелись теперь поистине звериным чутьём.

Отец поднял на уши весь Город. Солво и Райз бежали тёмными пустынными переулками. Прятались в грязных подъездах и мусорных баках. Райза приходилось поддерживать под локоть и помогать ему перебираться через ограждения. Тихо-тихо-тихо, — говорил Солво. Терпи-терпи-терпи. Нужно перетерпеть вонь помоев, пока лай и завывания снаружи не отдалятся. А теперь — вперёд! Туда, где на фоне стены купола уже маячит здание северной подстанции.

— Давай, Райз, давай! — подгоняемый звуками погони, Солво затолкал окончательно потерявшего силы мутанта в подъезд подстанции и теперь тянул его вверх по лестнице. — Ещё немного, ну! У них вертолёт на крыше. Я знаю, брат рассказывал…

Но Райз вдруг как-то обмяк и начал заваливаться на ступени.

— Это была дурацкая затея, но ты дал мне шанс, — проговорил он между приступами одышки. — А это дорогого стоит. Теперь оставь меня и уходи.

— Я тебя не брошу! — запротестовал Солво.

— Хватит геройствовать! — повысил голос Райз. — Миссия окончена, Солво.

Горло скрутило болезненным спазмом, и Солво, в злом отчаянии дыша ртом, всё дёргал и дёргал Райза за руку, пока на лестничном пролёте не показалась обросшая лоснящейся шерстью атлетическая фигура.

— Солво? — по бёдрам лупанул пушистый, словно снегом припорошенный хвост.

— Радко! — Солво упал на колени рядом с Райзом. — Радко, пожалуйста, выпусти нас на ту сторону! Ты обещал, Радко, помнишь? — прошептал он, чувствуя, как по щекам потекло горячее. — Когда-нибудь…

— Вер-ртушку сможешь поднять? — рыкнул брат, обращаясь к мутанту.

Райз кивнул.

— Я открою купол в секторе Б-12. У вас будет четыре с половиной минуты.

***

Лес по ту сторону мембраны кажется мёртвым.

Солво — один из немногих, кому по долгу службы позволено подходить к мембранному куполу близко, почти вплотную. Сам купол Солво неинтересен, ему важно знать, что происходит там, внутри. Поэтому когда в кустах напротив вдруг мелькают огоньки, сердце радостно подпрыгивает, и Солво, сжав пальцы на нагретой уже рукоятке автомата, в порыве окрикнуть делает пару шагов, но очень вовремя чувствует на плече спокойную уверенную ладонь.

— Они тебя не услышат, — говорит Райз. — А если и услышат, то всё равно уже не поймут.

Он не спеша уходит, а Солво ещё долгое время смотрит на блуждающие в мёртвых зарослях ельника огоньки: один зелёный-зелёный, а второй синий-синий. Как море, что шумит у Солво за спиной.

При чем тут дети

Комната отдыха, которую иногда называли «ординаторской», была тесная, образованная путем самозахвата прилежащего к регистратуре и предназначенного под архив малюсенького закутка два на три метра. Здание было построено еще при «совке», и почему тогда считалось, что медперсонал детских поликлиник особенный и переодеваться ему не требуется, теперь навсегда останется загадкой.

Алька чуть не опоздала — влетела, когда Александра Кузьминична уже допивала чай, а Светка энергично смахивала со столика крошки от печенья. Комнату наполнял густой аромат синтетических лесных ягод, в котором витали хорошо уловимые нотки только что прекратившейся бабской перепалки.

— Доброе утро, — поздоровалась Алька.

— Доброе, — ответила Кузьминична, а Светка промолчала.

Алька бросила на стул сумку и открыла шкаф-купе, мельком успев оглядеть себя в мутном зеркале. Собственное отражение последнее время напрягало: во взгляде то и дело проскакивал неподобающий возрасту лихорадочный блеск, а седина, зараза, исчезала на глазах. Если так пойдет дальше, придется хорошенько призадуматься, что врать дотошным коллегам. Коллектив женский, рано или поздно всех заинтересует, чем это она красится.

Алька стянула пуховик и, пытаясь в поисках свободной вешалки раздвинуть плотно утрамбованные чужие куртки, спросила как бы невзначай:

— Роман Аркадьевич, не знаете, пришел уже?

От произнесенного вслух имени под коленками разлилась волнительная слабость. Сто раз Алька давала себе слово сдерживаться и каждый раз нарушала — это интеллигентное «Роман Аркадьевич» ей хотелось смаковать бесконечно. Пуховик уже был впихнут, а она все никак не могла решиться закрыть дверцы: казалось, стоит повернуться, как ее моментально раскусят.

— Куда он денется, блаженный, — буркнула Кузьминична. — Бронислава к себе дернула.

Алька повернулась, кусая губу: зачем это главврачу с самого утра понадобился Никитский? Светка вдруг громыхнула стулом, как-то странно, исподлобья, зыркнула и, вильнув кокетливо обтянутым халатиком задом, выскочила из комнаты, так и не проронив ни слова.

И это все? А как же повесть об очередном столичном миллионере, не устоявшем перед чарами провинциальной медсестры? Ни тебе рецептов обольщения, ни секретов женской красоты.

— Что это с ней? — спросила Алька, когда дверь за Светкой захлопнулась.

— Да небось с мужиком очередным поцапалась, — ответила Кузьминична. — Я ей говорю, дура, допрыгаешься, что родить не сможешь. Чай не девка уже, двадцать восемь годков. Не слушает, а потом вот будет по ночам слезы в подушку лить.

Сорокалетнюю Альку в качестве потенциальной роженицы Кузьминична уже давно не рассматривала. С одной стороны, и слава богу, Альке и матери хватало, с другой… Раньше она бы не стала молчать, обязательно съязвив что-нибудь в ответ. Но сейчас глянула на Кузьминичну, на то, как та встает, выдвигая из-за крошечного столика внушительную свою корму, на острую крошку овсяного печенья, прилипшую к остаткам жирной помады на нижней губе, и плюнула. Фиг с ними, пусть болтают. То странное, но одновременно теплое и волнительное, что с некоторых пор заполняло Алькину жизнь, как будто постепенно растопило колкость застарелых обид, и хамский взлом личных границ казался теперь обычным брюзжанием пожилой, скверно воспитанной женщины.

Алька накинула халат с прицепленным бейджиком и мгновенно превратилась в Алену Викторовну Рогоз, медицинскую сестру детской поликлиники №2.

— Слушай-ка, — вдруг сказала Кузьминична, пристально наблюдая, как Алька застегивает пуговицы, — а ты каким кремом для рук пользуешься?

— Кремом?

От неожиданности Алька растерялась и сунула кулаки в карманы халата. Черт, вот это промашка. Конечно, не про волосы нужно было думать-то, а про руки. Кремом, кремом… А какие бывают?

— Детским, — соврала она, отчаявшись вспомнить хоть один приличный.

Рот у Кузьминичны подобрался.

— Ну да, ну да, — она взяла свою огромную, похожую на хозяйственную сумку, выудила из ее недр помаду и принялась возюкать по губам, всматриваясь при этом в Альку, словно прикидывая, не подкрасить ли заодно и ее. — Могла бы и сказать, я-то к тебе всегда нараспашку…

— Я пойду, — заторопилась Алька, — половина уже.

В коридоре вовсю носились дети, возле кабинета доктора Никитского на дерматиновых банкетках, как нахохлившиеся на морозе голуби, сидели вечно недовольные мамаши. Насчитывалось их раза в два меньше, чем обычно бывало в январе. Алька подумала, что такими темпами скоро заработает сарафанное радио и к ним начнут стекаться пациенты с других участков.

— Здравствуйте, — провожаемая острыми голубиными взглядами, она продефилировала в кабинет. — Сейчас доктор освободится и подойдет. Вас вызовут, ждите.

Первым делом Алька включила компьютеры, и кабинет сразу ожил, наполнился уютным гулом стареньких системных блоков. Хотела полить цветы, но тут открылась дверь.

— Доброе утро, Алена Викторовна.

Вид у него был, как всегда, виноватый. Но сегодня — особенно, словно Никитский Роман Аркадьевич заранее извинялся за сам факт своего существования.

— Доброе утро, — кивнула Алька, села и поспешно отвернулась к монитору, стараясь не выдавать волнения.

Громко тикали над дверью китайские часы. Никитский, как опоздавший школьник, не очень уверенно прошел к столу, положил в кресло затертый кожаный портфель и побарабанил пальцами по столешнице.

— Оказывается, я порчу статистику… Много больных — плохо. Но и мало — представляете? — тоже плохо. Нужно быть посерединке и не высовываться, чтобы не нарваться на комиссию из Департамента.

В голосе его сквозила обида. Но не взрослая, озлобленно-ершистая, а растерянная, совсем детская. Недаром Кузьминична поначалу нарекла его князем Мышкиным — очень меткое и, слава богу, слишком длинное и оттого не прижившееся прозвище.

— Бронислава так сказала? — Алька наблюдала, как тонкие аккуратные пальцы отбивают одному лишь Никитскому известный такт. — А как же дети?

Он глянул из-под дымчатых очков, и изнутри будто кипятком обожгло. Возможно, в их поликлинике Алька была единственной, кто видел (и не единожды) скрытые за серыми линзами глаза — шершавые и теплые, как окатанные прибоем осколки бутылок.

— Я вот тоже спросил: Бронислава Валерьевна, а как же дети? И знаете, что она ответила? При чем тут дети. Они болели и будут болеть, а нам с вами нужно работать и семьи кормить, — Никитский горестно скривился: — Н-да, я ожидал чего угодно: жалоб, угроз… Но статистика… Такое со мной впервые, — он убрал с кресла портфель, сел и крикнул, как показалось, обреченно: — Заходите!

В приоткрытую дверь просунулась женская голова:

— Здрасьте, мы на восемь тридцать.

В его присутствии время пролетало незаметно. Пациенты сменяли друг друга: насморк-кашель, кашель-насморк, прививки, рецепт на молочку, справка в школу. Алька стучала по хлипким клавишам, щелкала мышкой, изредка посматривая, как он просит: «Ну-ка, скажи “а-а”» и тут же шутливо двумя пальцами прихватывает пацаненка или юную барышню за курносый нос. Алька знала: в ближайшие полгода этот ребенок может попасть к ним в поликлинику с чем угодно, только не с насморком.

С очередной застарелой простудой (белобрысый худосочный Паша Кудрявцев, 9 лет) Роман Аркадьевич вдруг замялся. Долго выслушивал легкие, просил то дышать, то не дышать, пальпировал шейные лимфоузлы, хмурился. Пацан егозил и крутился, сидящая на стуле мать нервно наматывала на запястье детский полосатый шарфик.

Алька перестала печатать и напряглась: такие заминки случались редко. За те полгода, что Никитский работает в их поликлинике, и десятка раз не наберется. Если он сейчас закашляет…

Он закашлял.

— Посмотрите сюда, пожалуйста, — моментально вклинилась Алька, переключая на себя внимание матери. — Вот здесь. Нужно проверить, правильно ли заполнены данные о родителях и место учебы.

Роман Аркадьевич тем временем отвел пацаненка в сторону, к ростомеру.

— Ух, какой ты вымахал. Давай-ка померяем.

— Сто тридцать один, — успела подсказать несколько удивленная мать, но Алька была наготове:

— Не отвлекайтесь, внимательно проверяйте, мамочка, — приказала она, боковым зрением наблюдая, как Никитский, вместо того, чтобы измерять ребенку рост, сосредоточенно гладит тощую цыплячью шейку.

Под пальцами светилось мягкой бутылочной зеленью, как будто по коже водили карманными фонариками. Пацаненок застыл, глядя в пустоту, и Алька подумала, что так, наверное, выглядит перед укусом жертва какого-нибудь дурацкого вампира в девчачьем романе. Она отвлеклась буквально на секунду, но этой секунды оказалось достаточно, чтобы прозевать мать. Та вдруг обернулась:

— Что это вы делаете?

Никитский опустил руки и как ни в чем не бывало объявил:

— Сто тридцать один с половиной уже.

Он щелкнул мелкого по лбу, и тот будто отмер, принялся с интересом ощупывать свою шею; лицо мамаши тем временем стремительно расцветало свекольными пятнами. Подскочив, она схватила ребенка за руку:

— Вы… Вы что? Этот?! Я на вас жалобу напишу! Таким не место в детской поликлинике!

Только спустя пару пациентов, когда перестало заполошно молотить сердце, Алька набралась смелости и тихонько спросила:

— Что там было-то?

Никитский снял очки, устало потер глаза и коротко обронил:

— Лимфома. Поэтому и температура держалась.

До самого окончания приема нервная родительница не шла у Альки из головы. Наверняка, уже успела накатать кляузу Брониславе, и в ее памяти доктор Никитский навсегда останется мерзким педофилом, а не человеком, благодаря которому ей никогда не придется услышать страшный диагноз.

Ближе к обеду они засобирались: у Никитского вызовы, а Альки — патронаж. Уже на выходе Роман Аркадьевич вдруг притормозил и робко тронул Альку за плечо.

— Алена Викторовна. Вам, должно быть, следует знать. Во всяком случае мне показалось, что так… Так будет лучше, — он сглотнул и переложил портфель из руки в руку, а у Альки внутри все сжалось в дурном предчувствии. — Светлана Михайловна ко мне подходила сегодня. Предлагала, — он совсем смутился, снял очки и глянул зашуганным псом: — Ну…

Она вдруг все поняла. Большого ума не нужно, чтобы догадаться, какое предложение могла сделать Светка и отчего утром была сама не своя. И отчего сам Никитский выглядел так побито — не только из-за Брониславы, оказывается.

Сразу стало холодно и противно.

Дура.

Вот дура, навоображала себе на старости лет. Детские вопли в зале давно стихли, и только часы над дверью отсчитывали последние секунды внезапно приключившейся с Алькой любви.

— И… что? — смогла наконец выдавить она.

Он развел руки:

— А я, признаться, растерялся и… случайно ее напугал. Алена… Викторовна, — портфель с мягким шлепком упал на пол, и Алькины пальцы оказались в привычном тепле чужих ладоней. — Ничего у нас с ней не было. И не будет.

— То есть, — Алька судорожно соображала, — то есть она знает? Роман Арка… Ром, она же разболтает!

— Пусть болтает. Никто не поверит. Аля, Алечка…

Последнее, что она слышала, был щелчок закрываемой на ключ двери, а потом собственный пульс заглушил даже назойливое китайское тиканье. Запоздало вспыхнула мысль о ждущих патронажа детях, но тут же угасла — его скользнувшие под кофту ладони уже превращали Альку в разогретый пластилин.

***

С патронажа пришлось заехать на работу — не тащить же карточки домой. Алька разгрузила в кабинете сумку и в тишине опустевшей поликлиники спускалась по лестнице, когда сверху послышались торопливые шаги.

— Алена!

Невесть откуда взявшаяся Светка догнала ее между первым и вторым этажами, схватила за локоть и потащила в «ординаторскую». Алька повиновалась — вид у Светки был пугающе непривычным: бледная, с растрепанной укладкой, больше смахивающая на жертву, чем на охотницу, словно вместе с макияжем смылась вся ее томно-кокетливая шелуха.

— Случилось чего? — спросила Алька.

— Случилось! — Светка захлопнула дверь и, не отпуская Алькин локоть, зачастила, время от времени шумно перехватывая ртом воздух: — Капец, чего случилось! Слушай сюда. Я ж девушка свободная, ты знаешь. Ну и короче. Решила тут к нашему Никитскому подкатить. А чего? Чего ты кривишься? Я, может, не такая привередливая, как ты… Подумала, мужик-то вполне. Хоть и с чудиной, зато надежный. Чего пропадать добру? А со временем можно его под себя перевоспитать… Короче. Неважно. Потому что, прикинь? Отшил он меня.

— Серьезно? — усмехнулась Алька. — Как это он посмел?

— И не просто отшил, а… — Светка замялась. — В общем, хочу я тебе сказать, Алён, он не просто странный. Он… — она сделала страшные глаза и прошипела: — … пришелец, наверное!

Алька с готовностью вытаращилась в ответ:

— Чего?!

— Того! У него руки зеленые и гнутся, как… Как пластилиновые, что ли! Не хочешь — не верь. Я ж не дура, сама б не поверила, если бы не видела. Короче. Я сначала обалдела, а потом испугалась. Он же тут, с нами. С детьми, в конце концов!

— А ты ничего не принимала последнее время? — поинтересовалась Алька, осторожно высвобождая локоть.

Светка расстроенно притопнула ногой:

— Да не принимала я ничего! Только сигареты на вэйп сменила! Алена, ты мне не веришь, да? — она, похоже, собиралась расплакаться.

— Ну… — попыталась угомонить ее Алька. — Даже если и так. Он же… Безобидный, не? Детей не ест, вроде. Лечит, вон. Получше некоторых.

— И что? — Светкины голубые глаза в обрамлении непривычно коротких и белесых ресниц вспыхнули праведным огнем. — Это повод, что ли? Короче. Я сегодня созвонилась с Пашкой, бывшим своим… — она оттянула горло свитера, словно задыхаясь, — он сейчас охранником в поликлинике в Вязьмах, откуда к нам этот перевелся. Якобы.

— Якобы?

— Не было его там никогда! Понимаешь?

— Нет, Свет, — покачала головой Алька. — Не понимаю. Чего ты хочешь?

— Алена, мы должны от него избавиться! Ты мне поможешь? Я завтра же пойду к Брониславе! Только мне одной стрёмно как-то.

— Свет, — Алька посмотрела на нее в упор, — он же врач от бога. У тебя самой когда-нибудь будут дети.

— При чем тут дети? — удивилась Светка. — Ты прям, как Кузьминична…

В дверь коротко стукнули, и тут же, не дожидаясь ответа, в щель просунулась голова с налипшим на волосы мокрым снегом. Никитский виновато глянул из-под запотевших с улицы очков:

— Алена… Викторовна, вы там ключ оставили в кабинете. Будете возвращаться или мне закрыть?

Светка отпрянула и зашарахалась. Сперва метнулась вглубь комнаты, затем, подвернув ногу, ломанулась к шкафу, выхватила оттуда полушубок и пулей вылетела из «ординаторской». По коридорному кафелю сбивчиво простучали шпильки.

Алька подняла с пола упавшую вешалку.

— Всё слышал?

Никитский, в пальто и с вечным своим потертым портфелем в руках, шагнул внутрь, прикрыл за собою дверь.

— Мне… — он привычным жестом снял очки, потер глаза. Снова надел. — Мне, видимо, придется уехать.

У Альки внутри все оборвалось.

Колени вдруг стали ватными, но не от волнения, как раньше, а от тоскливой безысходности. Она привалилась спиной к шкафу.

— Надолго?

— Н-нет… Навсегда. Новый город, новое место работы.

Алька вдруг разозлилась: на себя, на него, на эту глупую и такую несправедливую жизнь, которая заставляет его скрываться, а у нее чуть ли не из зубов вырывает маленькое личное счастье.

— А я? — спросила она в лоб. — А как же я?

— Аля… — Никитский переминался с ноги на ногу, с волос стекала и капала на плечи вода. — Я очень не хочу… боюсь сломать тебе жизнь.

Она подошла и обняла его. Прямо в пальто, холодном и мокром от растаявшего снега. На спину легло плоское и тяжелое, и Алька хмыкнула: только Никитский может обниматься вот так, с портфелем в руках.

— Каким это, интересно, образом? — прошептала она.

Он слегка отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо:

— Ты же понимаешь, что у нас никогда не будет детей?

— При чем тут дети, Ром? — она расстегнула пальто, уткнулась носом в свитер и вдохнула его тепло, такое привычное и родное. — Ну при чем тут дети…

Лука

Веришь, нет? При первом знакомстве он даже не показался мне подозрительным. Хотя в тех обстоятельствах вряд ли кто-то, кроме деда, мог рассчитывать на моё доверие. Не говоря уже о пассажирском месте на борту нашей «Элички».

Длиннющий зал вылетов напоминал колонию бактерий под микроскопом с той лишь разницей, что бактерии не оттаптывают друг другу ноги. Пару раз мне чуть не снесли голову: сначала завёрнутыми в чехол воздушными лыжами, а через пяток метров кто-то крайне неудачно пнул робота-электрика, разблокировав ему телескопическую конечность. Жаловаться было некому и не на кого. Время вылета — пятница, после шести — я выбрал самостоятельно. Представлялось, что в час пик в толпе мечущихся по московскому космопорту отпускников с детьми, командировочных и прочих белковых организмов выцепить одного скромнягу средних лет с чемоданом и томиком словаря будет чуток сложнее.

Так всегда и бывает: в теории план кажется удачным, когда же доходит до дела… На деле поясница взмокла, руки занемели, а челюсть начинало ломить — я честно пытался выдавить расслабленную улыбку отпускника. Нервозность моя была легко объяснима: под видом чемодана я катил по залу замаскированного «паганини». Тогда я ещё не представлял, как сумею отблагодарить Прошкевича за то, что он не только сохранил «паганини» в прекрасном состоянии, но и не забывал устанавливать актуальные обновления. Мой личный отпуск затянулся на десять лет, и провел я его отнюдь не на солнечном океанском пляже. Шансы, что такой тюремный срок никак не отразится на физиономии, стремились к нулю — любой, даже самый неопытный полицейский вычисляет недавно освободившихся с полпинка. Конечно, частные рейсы не досматривают, но если кого и будут шмонать, так в первую очередь такого, как я. О том, что будет с дедом, если меня, тёпленького, возьмут до вылета с Земли с «паганини» на руках, я старался не думать. Поэтому глазел по сторонам, выискивая копов, и отчаянно улыбался.

Впереди уже маячили спасительные лифты. Наверное, я слегка потерял бдительность, предвкушая, что буквально через десять минут всё закончится: скрипнет, обнимая, анатомическое кресло пилота, а дед заглянет спросить, не хочу ли я чаю… Поэтому, когда меня одним рывком втащили в узкую нишу между стеной и стойкой информатора, «паганини» я удержал, а вот словарь от неожиданности выронил. Он шлёпнулся на пол подбитой птицей, разметав крылья обложки. Жёлтый клюв закладки уткнулся в чужие пыльные подошвы.

Веришь, нет? Я так и таскал с собой повсюду Даля. Наверное, в душе ещё на что-то надеялся. Надежда — настоящий берсерк среди чувств. Такая же безрассудная. И такая же неубиваемая.

— Да чтоб тебя…

Первым делом я поднял словарь, скрыв от посторонних глаз ветхие страницы. А пока разгибался в полный рост, понял, что каким-то чудом всё ещё не в наручниках.

— Простите, — сказал мой похититель. — Извините.

Голос у него был мягкий, а наружность, по правде говоря, дурацкая. С виду ровесник или около того, только выше почти на голову. В старомодном драповом пальто мышиного цвета и бордовой вязаной шапке, из-под которой торчали жидкие концы отросших волос. Когда он говорил, уголки пухлых губ приподнимались, подпирая щёчки. Не щёки, а именно щёчки — словно за каждой у него было спрятано по карамельке. Светлые прозрачные глаза смотрели с детской непосредственностью, будто бы их обладатель всего-то и сделал, что наступил мне на ногу.

В общем, это был крайне нелепый тип. Но ощущения опасности от него не исходило.

— Вы ведь не полицейский, — сказал я больше самому себе, потому что живот всё ещё царапало страхом. — И точно не из КГЧ.

— КГЧ? — он похлопал короткими ресницами.

— Служба по контролю за генетической чистотой. Не знаете? — Я вытер рукавом взмокший лоб. — Ваше счастье.

— Н-нет, — неуверенно, точно сомневался в самом себе, проговорил он. — Я не по контролю. Дело в том, что мне очень нужно улететь.

— А я тут при чём? Летите. Стойки регистрации на пассажирские рейсы вон там. — Я указал словарём в зал. — А я на частном судне вылетаю.

— Мне туда нельзя. — Он замялся и уставился поверх моего плеча. — Возьмите меня с собой. Пожалуйста.

— Вам всё равно, куда лететь?

— Если не в галактику Бесполосной Зебры, — быстро ответил он, — то без разницы.

Я ухмыльнулся. Нервы начинали сдавать.

— Такой галактики не существует. Мы летим на Сэнсиру. Это три десятка тысяч парсек, а у меня старая колымага и всего две капсулы для перехода, — соврал я, чтобы хоть как-то отбрехаться. — Для меня и деда. Я не могу вас взять.

— Почему? — спросил этот чудак.

— Вы же не хотите превратиться в молекулярный хаос, когда мы нырнём в гиперпространство?

— Ах, это… — отмахнулся он, словно перспектива не показалась ему достаточно пугающей. — Позвольте, но у вас же три капсулы.

Я почувствовал, как медленно заливает кипятком лицо. Ситуация была из разряда наиглупейших. На борту меня ждал дед. Наверняка метался, переживал. А я топтался в узкой тёмной нише, пытаясь всеми правдами и неправдами отделаться от навязчивого не-пойми-кого.

— Знаете, что…

— Мне очень надо, — с некоторым нажимом повторил он, продолжая всматриваться куда-то мимо меня.

Я не выдержал и развернулся. И сразу увидел их.

Две чёрные фигуры медленно передвигались по залу. Сказать «шли» не позволяли длинные балахоны, скрывающие то, чем эти ребята опирались на пол. Но не только. У них были горбатые, не совместимые с нормальной физиологией человека спины и на редкость неприятные рожи. Даже частично скрытые капюшонами, они вызывали чёткие ассоциации с мордами летучих мышей.

Берсерки — такой была первая промелькнувшая мысль. Эти сволочи из КГЧ не только продолжают эксперименты с геномом, они уже не стесняются выпускать берсерков в людные места.

Я вжался в стену, подтянув «паганини» поближе. Что-то в моей гипотезе не клеилось, и когда стало понятно, что именно, волосы на затылке зашевелились.

На этих парней никто не обращал внимания. И дело было не в горбах или рожах.

Толпа обтекала их, как ручей обтекает валуны, хотя оба держали в руках оружие — что-то короткое, с широкими, похожими на раструб валторны дулами.

— Не волнуйтесь, — мягко сказал за спиной незнакомец, — им нужен я. Вам они не сделают дурного.

Времени на раздумья было немного.

Пусть я никогда не сталкивался с этими «валторнами», но подобные ребята с оружием и цепкими взглядами за десять лет прочно засели у меня в печёнках.

Дед меня убьёт, подумал я, поворачиваясь к своему собеседнику.

— Поможете мне присматривать за стариком. Только учтите: вы не нравитесь мне, а уж ему не понравитесь тем более.

— Это не страшно, — смиренно произнес он. — Ко мне у всех… много претензий.

Я протянул ему руку:

— Сергей.

Бережно взяв обеими руками, он перевернул её ладонью вверх и принялся разглядывать с таким неподдельным интересом, что я не выдержал и рассмеялся.

— Просто скажите, как вас зовут.

Он выпустил мою руку и уставился, будто не вполне понимая суть просьбы. Взгляд его затуманился, а потом он сказал:

— Лука. Зовите меня Лука.

***

В итоге я, конечно же, опоздал, а дед, конечно же, перенервничал. Это стало понятно по тому, что встречать меня он не вышел. Едва «Эличка» заблокировала за нами шлюзовой отсек, я крикнул:

— Дед! Мы на месте!

— Пистон вам в зад! — донеслось в ответ из каюты. — Эти обезьяны никогда не научатся играть!

— Вы, главное, помалкивайте, — на всякий случай напомнил я Луке. По дороге пришлось провести краткий инструктаж, хотя что-то подсказывало, что начинать с ним надо с азов: азбука, букварь и тому подобное.

«Эличка» внутри пахла свободой: металлом и озоном. Я с наслаждением вдохнул полной грудью, пристроил «паганини» к стене и отправился в каюту к деду.

Он сидел на койке, сутулясь и глядя перед собой стеклянными глазами. Из-под провисшей пузырем майки виднелись обтянутые бледной кожей ключицы и впалая грудь; седые клоки волос беспорядочно торчали над кое-как приклеенным к затылку хирургическим пластырем.

Я вздохнул. Ну просил же не трогать перевязку, меня подождать…

На висках у деда были налеплены мякиши мнемочипа, но глазные радужки не двигались. Только дети и старики способны так бесхитростно притворяться, что смотрят телек.

— Дед, я вернулся. Всё нормально. Через полчаса вылетаем.

— Ноги этим говнюкам повыдирать и в задницу засунуть. Не национальная сборная, а сборище амёб, — глядя в пустоту, твёрдо сказал дед. С его стороны это означало крайнюю степень обиды и возмущения. Он пошамкал губами. — Где тебя носило? — А это уже смахивало на прощение.

Лука, конечно же, всё испортил.

— У вас что-то с головой, — радостно объявил он. — И кто-то некрасиво налепил вам пластырь.

Дед одним движением сорвал с висков мякиши, кустистые его брови съехались к переносице.

— Что за чмо ты привёл?

Я снова вздохнул.

— Знакомься, дед, это Лука.

— И на кой он нам?

— Ну-у, я подумал, что тебе не помешает помощник по хозяйству, — начал я, мысленно проклиная себя, что не придумал ничего поумнее. Предлагать деду помощь — провальная затея. С тем же успехом можно пытаться уложить его в постель и нанять сиделку. Но отступать было некуда, не выгонять же парня в шапке к этим горбунам с «валторнами».

— Вы умеете готовить, Лука?

— Готовить? — он задумался.

— Готовить, — терпеливо повторил я. — Жарить рыбу, тушить мясо, резать салаты, варить бульон. Понимаете, большую часть времени корабль управляется автопилотом, но я всё равно буду очень занят, а всё хозяйство на деде…

— Бульон! — воскликнул Лука. — Я умею бульон!

От его энтузиазма меня почему-то замутило, а дед лишь зловеще ухмыльнулся:

— Помощничек, пистон ему в зад.

***

Что такое бульон, Лука, разумеется, не знал. Выяснилось это уже после того, как «Эличка» успешно вынырнула из точки перехода.

Я вылез из капсулы и первым делом протопал в рубку, с трудом передвигая чугунные ноги и цепляясь за поручни. Автопилот явно перестарался с гравитационным полем.

Рубку заполнял полумрак и умиротворяющий гул реактора.

— Борт эл-три-пять-девять-че-ка, — проверив координаты, оттарабанил я для журнала. — Следую курсом Земля — Сэнсира. Выход в расчетной точке — успешно. Состояние пассажиров…

Глянув на мониторы камер, я увидел Луку, в пальто и шапке. Он сидел на бортике капсулы и болтал ногами. Крышка дедовой капсулы была уже откинута, но сам он ещё лежал, сложив на животе узловатые кисти рук. Первым естественным желанием было бросить к чёртовой матери журнал и бежать, помочь ему вылезти из этого стеклянного гроба. Одному богу известно, каких трудов мне стоило взять себя в руки. В груди всё болезненно сжималось от беспомощности.

— …Состояние пассажиров удовлетворительное, — просипел я и глянул на монитор, где автопилот уже расписал прогнозное время: — Расчетное время прибытия через семь условных суток… пятое марта две тысячи сто шестьдесят пятого года по земному летоисчислению.

Я ещё немного задержался в рубке. Сперва в ручном режиме подкрутил мощность гравитационного поля, а потом делал вид, что занят настройкой автопилота, на деле же просто давал деду время прийти в себя. Через некоторое время с камбуза послышались голоса.

— Явился, не запылился, — буркнул дед, заметив меня в дверях и тут же украдкой осмотрев. — Долго же ты очухивался.

Он уже вовсю шуршал, доставая продукты из камеры хранения, и выглядел вполне бодрячком. Голова была обвязана белым платком, притянутая фартуком майка больше не провисала. Лука топтался рядом. В фартуке прямо поверх пальто и с зажатой в кулаке косынкой. Он растерянно комкал её, явно не понимая, куда деть. Я ему посочувствовал: на шапку, действительно, неудобно завязывать.

— Что это? — дед потряс у него перед носом бледной куриной тушкой.

— Создание с крыльями! — отрапортовал Лука.

— Как из создания с крыльями приготовить бульон?

— Вы… я… — начал заикаться Лука, — ...я только наоборот умею. Простите.

Я прислонился плечом к стене, наблюдая, как они на пару мечутся с курицей в поисках кастрюли. В голове роились вопросы. Кто он? Кто были те парни с «валторнами»? При воспоминании о них меня передёрнуло. Лука не производил впечатления преступника, скорее жертвы.

— Пистон тебе в зад, повар, — громыхая крышкой, проворчал дед. — Ещё скажи, что сначала было яйцо, а потом создание с крыльями.

— Конечно, — уверенно ответил Лука. — Это неоспоримый факт.

Отведать в тот день бульона мне так и не удалось. За ужином дед поставил кастрюлю рядом с Лукой и от души подливал ему в тарелку, сдабривая солёными гренками. Тот с аппетитом хрустел, шапка готова была съехать ему на нос, но вопреки всем законам физики не съезжала.

— Ошень фкушно, — прошепелявил Лука с набитым ртом.

Я не выдержал и тоже потянулся к кастрюле, за что тут же получил по рукам.

— Отбивную ешь, — придвинув мне сковородку, недовольно буркнул дед. — Для твоих дурных мозгов самое то.

Спорить с ним было бессмысленно, обижаться или злиться — невозможно. Да и как всерьёз злиться на человека, который с нарочито безразличным видом накладывает тебе куски посочнее?

После ужина он заглянул ко мне в каюту. Я только-только закончил с уборкой и стоял, прикидывая, как бы поудобнее развернуть «паганини».

— А ну-ка, пойдём, — поманил дед костлявым пальцем. — Пока я отправил этого недотёпу в утилизаторную.

Мы прошли на камбуз. Здесь всё сверкало чистотой: похоже, Луку запрягли на полную катушку. У деда маниакальное стремление к порядку, но тут он явно не справился бы в одиночку. Потолочные светильники тусклой грядой отражались в надраенной алюминиевой столешнице, в конце этой гряды стояла одинокая кастрюля. Дед открыл крышку, побултыхал половником, разгоняя серые куски курятины, черпанул и предложил мне. Я вытянул губы дудочкой и хлебнул. Рот обожгло горечью.

— Фу, гадость какая! — я начал отплёвываться. — Сколько соли он туда бухнул? Килограмм, что ли?

— Полкило, — довольно ухмыльнулся дед. — Только не он, а я. Случайно. Хотел посолить и… Не важно, — оборвал он. — А наворачивал-то, пистон ему в зад… Да с сухарями солёными… Где ты его откопал, а?

— На большой станции, — опередил меня появившийся в дверях Лука. — Я оказался там по пути из галактики Петляющей Раковины.

Я едва сдержал улыбку. Этот парень начинал мне нравиться. Он напоминал сбежавшего с уроков пацана, который выдумывает небылицы, одну причудливее другой, лишь бы не отругали родители. Но развеселили меня даже не названия фантастических галактик. Дед пожевал сизыми губами, повернулся к мойке и начал с особым тщанием мыть половник. Клянусь, на моей памяти не было случая, чтобы едва знакомому человеку удавалось его так смутить.

— Идёмте, Лука, — я потянул за рукав пальто. — Поможете мне с «паганини».

— Паганини-маганини… Вместо того чтобы тратить время на всякий вздор, лучше бы футбол со мной посмотрел, — проворчал нам вслед дед. — Пистон вам всем…

Где-то в недрах «Элички» ровно гудел реактор. С каждой секундой он приближал нас к конечной точке, заставляя скребущих у меня на душе кошек выпускать острые когти. Да, Лука мне определённо нравился. А то, что руки у деда стали дрожать сильнее обычного — не очень.

Место для словарика нашлось на полке рядом со справочниками, «паганини» мы в четыре руки торжественно водрузили на стол.

Лука с любопытством разглядывал ящик.

— Позвольте узнать, что это?

— ПГН-12. Портативная генномолекулярная наностанция, в простонародье «паганини». Знаете такого музыканта?

Особых иллюзий насчет его кругозора я не питал и, разумеется, не ошибся — Лука покачал головой.

— Он прославился виртуозным исполнением скрипичных пассажей, — пояснил я. — Вот и эта штука весьма виртуозно выполняет почти любые действия с биологическими материалами. Причём на молекулярном уровне. Секвенирование ДНК, синтез белков, анализ их взаимодействия с рецепторами клеток, да всего и не перечесть. Наши тела — это целый мир, круглосуточно работающая молекулярная фабрика! Вот вы знаете, например, что если размотать все ваши молекулы ДНК, то получиться цепочка длиной почти два метра?! Смотрите, — в запале я схватил со стола карандаш, листок бумаги и начал рисовать двойную спираль, — так она примерно выглядит. Это, конечно, очень схематично, но…

Я поднял глаза: Лука глуповато улыбался, кивал и терпеливо ждал, когда я закончу. Так ведут себя люди, не знающие языков, если к ним на улице обращается иностранец.

— Прошу прощения. Вам, конечно, неинтересно… Кстати, чем вы вообще занимаетесь? — спохватился я. — И кто были те… парни с оружием? Вы что-то натворили? Глядя на вас, у меня не хватает фантазии предположить.

— В том-то и дело, что не натворил.

Он засунул руки в карманы пальто и поёжился. Я ожидал продолжения, но его так и не последовало. Кажется, смущение и растерянность были для Луки обычным состоянием.

— Не хотите рассказывать? Что ж, это понятно… — Я запнулся, подбирая слова. Обижать это нелепое безобидное создание не хотелось. — Возможно, я лезу не в своё дело, но и вы поймите: я ведь взял вас на борт, совершенно не зная. Это звучит дико, но… Понимаете, тогда, в зале, мне показалось, что между нами, знаете… как будто бы существует нечто общее.

— Так и есть. Я тоже как бы некоторым образом… — он нерешительно протянул руку. — Вы позволите?

Я передал ему карандаш.

— Только я называю это «хранилка», — он робко улыбнулся и нарисовал вокруг моей схемы кудрявое облачко: — А это читалка. Она раздербанивает хранилку, чтобы слепить доставлялку. Это такой кусочек хранилки, из неё потом пукалка…

— …Напукивает полипептидные цепи! — я расхохотался. — Читалка и хранилка… Господи…

За всю жизнь мне не приходилось сталкиваться с такой чудовищной трактовкой транскрипции ДНК. Меня душил смех, в уголках глаз собрались слёзы, и со стороны, наверное, всё это сильно смахивало на истерику. Во всяком случае, Лука поначалу смотрел на меня в некотором недоумении, словно не понимая причину веселья, но вскоре тоже начал глуповато подхихикивать.

— Где… — слегка отдышавшись, выдавил я, — скажите, где вы учились?

Он аккуратно отложил карандаш на стол и развёл руками:

— Признаться, нигде. Я самоучка.

— А-ха-ха… Я так и понял. Ладно. Вот, возьмите, — я потянулся и достал с полки справочник по молекулярной биологии. — Почитайте, как на самом деле называются пукалки и хранилки. Господи, кошмар какой… А сейчас извините, ради бога, мне нужно успокоиться и немного поработать.

Он ушёл и унёс с собой справочник, а я принялся обдирать ненужные уже фальшпанели с наклеенными мультяшными пальмами. Веселье закончилось. Впереди у меня была неделя, чтобы заняться тем, ради чего я затеял этот переезд на Сэнсиру — самую отдалённую обитаемую планету.

Когда ящик был готов, мне оставалось только выдохнуть, помолиться и нащупать на боковой стороне утопленную кнопку. Что я и сделал.

Лаборатория развернулась в считанные минуты. Термоциклер подмигнул зеленым глазком, секвенатор — красным; вытянулись из середины блока ростки микроскопа. База управления ещё немного пожужжала, проверяя работоспособность узлов, и пикнула, сообщив о готовности.

— Ну, здравствуй, — сказал я. — Давно не виделись.

С чего начать, вопрос не стоял. Вместе с «паганини» умница Прошкевич слил мне последние разработки компании. Всё, что накопала его группа перед тем, как исследования заморозили окончательно. Я достал из камеры хранения пробирку с рабочим материалом и зарядил её в анализатор. В ячейку для реактивов капнул заранее подготовленный раствор; ещё минут двадцать ушло на то, чтобы набросать программу годового цикла. Затем я выбрал в меню «старт», откинулся на спинку кресла и стал ждать. Неделя, успокаивал я себя. У меня есть целая неделя.

Минут через сорок «паганини» пискнул и выплюнул ленту с результатами патоморфоза. Оторвав её, я жадно пробежал глазами: связывание с белками… активность лимфоцитов… динамика роста клеток… Прогноз — отрицательный.

— Дьявол…

На всякий случай глянул в микроскоп — бывает, что «паганини» даёт сбой.

Нет, увы, не в этот раз.

Ла-а-адно.

Скомканный чек отчёта полетел на пол, а я зарядил следующую пробирку.

***

Когда Лука снова заглянул в каюту, я не сразу его заметил. От отчаяния хотелось выть. Неделя, всего неделя! О чём я вообще думал? С чего взял, что за каких-то жалких семь дней мне в одиночку удастся найти решение, над которым несколько лет бился целый коллектив учёных? Уже пролетели сутки, а я всё топтался на месте. Образцы стремительно таяли, и мне отчетливо представлялись глаза деда, когда придётся объявить ему, что одной биопсии недостаточно.

— Дава-а-ай… — Я пялился в микроскоп. Перед глазами всё плыло от усталости, а затёкшую спину ломило, точно меня избили. — Ну же… Проклятье…

— Вам бы поспать. — Голос за спиной заставил меня вздрогнуть.

— А? — я оторвался от окуляров и потёр слезящиеся глаза. — Что-то с дедом?

Лука осторожно шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась, и он в нерешительности замер у порога. Пол между нами был, как снегом, усеян бумажными комками.

— С ним всё хорошо. — Лука подошёл ко мне, осторожно ступая на пустые островки. — Мы посмотрели футбол. Очень познавательно. «Зенит» — яйцами звенит. «Спартак» — безмозглый хряк. «Динамо»…

Он по своему обыкновению завис, и я подсказал:

— Мусорная яма.

— Точно! — оживился Лука, но тут же сник: — Мне кажется, ваш дедушка очень не любит футбол.

— Вам кажется. И он мне не дедушка. Он мой отчим.

— Отчим?

Я потянулся, хрустнув суставами, достал с полки Даля и сунул его Луке под нос. Благо закладка всегда была на нужной странице.

— Вот, читайте.

— «Отец мэ… у кого есть дети», — прочитал он. — У кого есть дети. Надо же… — брови его удивлённо приподнялись.

— Не здесь, ниже, — я, не глядя, ткнул пальцем.

— «Отчим, вотчим. Отец по матери…»

— Понятно? Отец. Всё, точка.

— Почему же вы зовёте его дедом?

Я потёр лицо. Как же некстати он явился! Вместо того чтобы красть драгоценные минуты, лучше бы оставил меня в покое и не задавал глупые вопросы.

— Не знаю, Лука. Мать звала его дедом. Я зову дедом. Он, кажется, не против. Да какая, собственно, разница? Это всего лишь слова.

Взгляд у него рассеялся, как бывает у глубоко задумавшегося человека. Я перебирал в уме варианты, как бы повежливее его выставить. Вариантов не было.

— Позвольте задать нескромный вопрос, — сказал он, словно очнувшись. — А ваш настоящий отец… Тот, который вас создал?

Веришь, нет? Может, сказалась усталость, но в тот момент я снова почувствовал обиду. Такую жгучую, как в шесть лет, когда дед не купил мне солдатиков. Мне тогда казалось, будь ты на его месте, ты бы обязательно купил.

— Настоящий отец? — я отобрал словарь и помахал им в воздухе. — От него у меня осталось только это. Он заложил страницу закладкой и ушёл. Бросил маму.

— Но в чём был смысл оставлять книгу с… просто словами? — допытывался Лука.

— Я сначала тоже не понимал. А с возрастом догадался, что он имел в виду. Слова — это просто набор символов, закорючек. На бумаге, на экране монитора. Нейронные связи у нас в головах. Он не хотел, чтобы мы думали о нём, как об отце. Я хорошо это уяснил.

— Как-то очень печально, — вздохнул Лука. — Вам что-нибудь известно о нём? Где он сейчас?

— О да. У него всё отлично. Глава крупнейшей фармацевтической компании. Кто знает, если бы он тогда остался, возможно, мы бы не нуждались в деньгах. И мне не пришлось бы работать в подпольной лаборатории, чтобы прокормить нас с дедом. И я бы не провёл десять лет жизни за решёткой за то, что отказался сотрудничать со спецслужбами.

— Вас наказали? Но за что?

— Моя фамилия Берестов. Ни о чём не говорит? Ну давайте, вы должны помнить! Десять лет назад об этом деле трубили все телеканалы. Берестов Сергей! Бер-Сер… Бо-оже, вы, наверное, единственный человек во Вселенной, кто не знает… Проект «Берсерк». Я генетик, Лука. Создатель первого идеального солдата. Человека с частично измененным геномом. Почти неубиваемого. Быстрого как пуля. С реакциями рептилии, нюхом собаки и кошачьим зрением.

— Но это же прекрасно! — он принялся расхаживать по каюте, возбужденно размахивая руками. Под ногами у него шуршала бумага. — За что же наказывать создателя?

— Ничего прекрасного. Я мечтал создавать лекарства, а создал универсальное оружие. К тому же это было незаконно. Это и сейчас незаконно. Для всех, кроме спецслужб и моего отца — его компания получила все мои разработки. Собственно, из-за этого я и отказался от сотрудничества.

Веришь, нет? Все эти дни, месяцы и годы я думал… ну а вдруг? Вдруг сегодня придёт адвокат? Не социальный, которому плевать, а настоящий профессионал. Такой, которого ты мог себе позволить. Но приходили лишь двое: дед и Прошкевич. И когда закончился срок, у проходной меня встречали только они.

— Так что мой отец продолжает втихаря создавать берсерков на деньги налогоплательщиков, а у меня пожизненный запрет на любые генетические исследования на Земле и всех населённых планетах.

— Понимаю, — Лука остановился и скорбно покачал головой. — Поэтому вы работаете в космосе.

— Формально придраться не к чему. Я заложил всё имущество, чтобы выручить деньги на этот перелёт. Слава богу, мой бывший лаборант не продал оборудование.

Повисла тишина. Не знаю, о чём размышлял Лука, а я…

Веришь, нет? Я тогда впервые почувствовал облегчение. Словно с плеч сняли тяжёлую ношу. Мне повезло, меня вовремя остановили. Я успел искупить грехи и получить шанс начать с чистого листа. А тебе придётся тащить этот груз до конца.

— Можно? — Лука кивком указал на микроскоп.

— Прошу, — я откатился в кресле, давая ему доступ.

Он сгорбился и уткнулся в окуляры; уголок его рта хищно пополз вверх, подпирая щёчку. Я подумал, что шапка у него наверняка приклеена.

— Какие хорошенькие малыши, — наконец произнёс Лука, по-прежнему улыбаясь. — Это ваши?

Его бестолковость и непосредственность вдруг стали мне поперёк горла — буквально.

— Эти «хорошенькие малыши», как вы изволили выразиться, суть метастазы — проскрипел я, глотая спазм. — Клетки-берсерки. И я бы многое отдал, чтобы они принадлежали мне. Но эти — дедовы. Я заставил его сделать операцию, но прогноз врачей — полтора года максимум. Мы давно летаем в космос, а с онкологией так и не справились. И не справимся, пока фармкомпаниям выгоднее создавать берсерков. А у меня осталось всего шесть дней, чтобы найти решение. Поэтому не могли бы вы…

— Какое решение вы хотите найти? — став вдруг очень серьёзным, перебил он.

— Я пытаюсь убить этих малышей. Точнее, сделать так, чтобы они сами умирали. Это называется апоптоз.

— Умирание… Я понимаю. Всё когда-нибудь должно умереть. Так было задумано… создателем. Вы же не хотите жить вечно, Сергей? Поймите, это не очень…

— Это вы поймите! — в сердцах воскликнул я. — Смерть клетки не есть то же самое, что угасание человека! Сейчас у него трясутся руки, но пройдёт полгода, и он не сможет самостоятельно передвигаться! Вы представляете вообще, что для такого человека, как дед, означает стать обузой? Знаете, у меня не слишком много вопросов к этому вашему создателю, но один имеется. Почему нельзя было сразу: чик и всё?!

Лука стоял напротив, осунувшись, будто из него разом выпустили весь воздух. Даже щёчки потеряли упругость, обвиснув и придав ему сходство с грустным мопсом. Мне стало горько и стыдно, словно не сдержав порыв, я плеснул стаканом воды в лицо ребёнку.

— Простите, — сказал я.

Он покачал головой.

— Я, кажется, понял. Мало называться отцом. Им нужно быть.

— Мы любим тех, кому небезразличны. Так уж получилось.

— А он… вас?

— Думаю, да. — Я усмехнулся: — Меня и футбол.

— Это вы меня простите, — улыбнулся Лука. — Не хотел вас расстраивать.

— Дело не в вас. Просто у меня ни черта не получается.

— Так бывает, Сергей. Если видите, что где-то ошиблись, полезно остановиться и взглянуть на своё творение с другой стороны. А ещё лучше изнутри. Вам бы…

Для меня так и осталось загадкой, что он хотел сказать. Возможно, «вам бы поспать» — фразу, с которой он начал, когда вошёл. В любом случае закончить ему не удалось — «Эличка» содрогнулась, отзываясь глухим металлическим гулом конструкций. Буквально в ту же секунду случилось немыслимое: меня оторвало от пола. Одновременно со мной в воздух взмыли все незакрепленные в каюте предметы, а следом мигнул свет и включилось аварийное освещение. Сердце ухнуло в желудок, мозг на какие-то доли секунды отключился.

Я в панике замолотил руками по воздуху, но добился лишь того, что каюта начала медленно, но неумолимо переворачиваться. Перед носом, в каше из белых бумажных комков, как астероид среди космического мусора, парил словарь. Я забарахтался пуще прежнего, но тут же запутался ногами в невесть откуда взявшейся простыне. Сквозь мешанину летающих вещей снизу мелькнула бордовая шапка.

Господи, дед, подумал я. Нужно прежде всего срочно попасть к нему. А потом в рубку, чтобы разобраться, что случилось. Перспективы вырисовывались не шибко радужные: вряд ли кто-то из нас троих был готов к внештатным ситуациям на борту. В поле зрения проплыла дверь и, словно из ниоткуда, перед глазами очутился поручень.

— Сергей, не волнуйтесь…

— Лука, зацепитесь за что-нибудь и ждите меня здесь! — крикнул я ему, отталкиваясь от поручня и выплывая в аварийную мглу палубы.

Я хватался за ближайший поручень, отталкивался, подплывал к следующему, хватался и отталкивался вновь. Путь к каюте деда, который раньше занимал секунд двадцать, теперь казался бесконечным. Руки тряслись; в голове, как в невесомости, шарахались, сталкиваясь мысли: «Эличка»-ласточка, корыто ты ржавое… давай это будет сбой, небольшой сбой автопилота… если установка гравитационного управления приказала долго жить, мы, конечно, долетим… но продолжить работу у меня уже не получится… а значит, всё зря. Всё, абсолютно всё было зря. И дед обречён…

Я был почти у цели, когда дед выплыл из своей каюты мне навстречу.

— Ах ты, обезьянья рожа! — крикнул он, увидев меня.

— Дед, ты чего? — опешил я.

— Ну-ка убери от него щупальца, а то быстро на холодец пошинкую!

На меня он и не смотрел. Держась за поручень, дед грозил кулаком кому-то за моей спиной.

Я обернулся.

И сразу увидел их.

Они стояли возле моей каюты и с чёрствыми, как старые горбушки, мордами наблюдали за мной и изрыгающим проклятия дедом. Между ними топтался Лука. Ни его, ни ребят в балахонах проблемы гравитации, похоже, не касались.

— Простите меня, — полным раскаяния голосом, будто ему предоставили последнее слово на суде, сказал Лука. — Простите. Я пытался предупредить, но вы уже… — он изобразил руками мои неуклюжие «уже». — Мне теперь пора. Я и так непозволительно долго отлынивал от работы.

У меня голова шла кругом.

— От какой ещё работы? Куда вы?

Лука виновато улыбнулся и снял шапку. Под ней оказались обычные русые волосы, отросшие и примятые.

— Мне нужно вернуться в галактику Бесполосной Зебры. Не всё, знаете, получается с первого раза. Главное, вовремя понять ошибку и исправиться.

Колыхнулись рукава балахонов, и мой крик…

— Да что происходит, чи-о-о-ор-р-рт возьми-и-и-и-и…

…размазался

смешался с тусклым искусственным светом

закружил осенним листопадом, заплясал мельчайшей пылью в солнечных лучах

рассыпался вихрем золотистых перьев

собрался заново феерией элементарных частиц

взметнулся, завьюжил и исчез, поглощённый…

…Поглощённый чёрными раструбами «валторн».

Тело рвало вибрацией, а голову — звоном, словно меня засунули в исполинский чугунный колокол. Я с трудом сфокусировал зрение: на полу осталась лежать лишь бордовая вязаная шапка. Один из горбунов обернулся. Шапка подпрыгнула в воздух, сделала пару ленивых оборотов и тоже нырнула в бездну.

В следующий миг «Эличка» содрогнулась, точно от удара, а мы с дедом рухнули на пол под грохот и звон попадавших в каютах вещей. Палуба была пуста.

— С кем же мне теперь полуфинал ЦСКА — «Локомотив» смотреть? — обиженно прохрипел дед.

Я помог ему встать, и мы вместе, как заправские пинкертоны, обследовали «Эличку», сантиметр за сантиметром. На борту, конечно, царил полнейший хаос, но оборудование работало исправно. Ни в журнале автопилота, ни на записях с камер не осталось и следа от непрошеных гостей.

Но кое-что странное всё же обнаружилось. Томик Даля. Я отчётливо помнил его парящим по каюте, и не мог представить, как ему удалось спикировать ровнёхонько обратно на полку.

Когда я взял словарь в руки, он привычно раскрылся на букве «О», там, где много-много лет лежала жёлтая закладка. Кроме неё в словарь оказался вложен листок, на котором мы с Лукой рисовали. На обратной стороне крупными каракулями первоклассника было написано следующее: «Сергей, я ничего не понял из той книги, что вы мне дали, поэтому записал, как мог. Уверен, тот, кто сумел создать берсерка, разберётся. Ведь в конце концов, слова — это лишь закорючки на бумаге, пока мы не вдохнули в них жизнь».

Дальше шла полная ахинея про плетёнки, читалки и пукалки.

Оставшиеся шесть дней пути я потратил на расшифровку.

С Сэнсиры я отправил две бандероли. Одну тебе, со словарём. Вторую — твоим конкурентам. Прошкевич, который сейчас на них работает, войдет в историю как тот, кто изобрёл лекарство от меланомы. Ты же навсегда останешься создателем берсерков.

Веришь, нет? Дед умер ровно через полтора года. Мыл окна и упал с подоконника, ударился виском. Нелепая мгновенная смерть. Думаю, он даже испугаться не успел. Зато успел застать внуков, точнее, одного. Да, я встретил на Сэнсире женщину, и у нас родился ребёнок. Девочка, но я всё равно купил солдатиков. На всякий случай. Мы назвали дочь Петрой — аккурат в день, когда она родилась, учёные объявили, что в недавно открытой галактике Петляющей Раковины обнаружены первые микроорганизмы. Почему-то мне кажется, я знаю, где учёные обнаружат жизнь в следующий раз. Но я никому не расскажу. Ведь слова ничего не значат. Это всего лишь крючки на бумаге, пока мы не вдохнули в них жизнь.

*LUCA — Last Universal Common Ancestor (англ.) — последняя популяция организмов, от которой произошли все организмы, ныне живущие на Земле