Тайна Примы. Контакт

1

Финансирование пришло неожиданно.

Не так, как обычно, чтоб с долгими согласованиями, унизительными письмами в три инстанции и финальным отказом, замаскированным под «перенос на следующий цикловой квартал». О, нет! Просто однажды утром на рабочем терминале появилось уведомление о зачислении средств на специальный целевой счет, что я открыла на платформе с научными стартапами, а следом – короткое сообщение без указания отправителя.

«Экспедиция на Приму. Один дополнительный пассажир. Условия не обсуждаются».

Я смотрела на экран минут пять, не меньше. Даже моргнуть боялась.

Закрыла сообщение. Открыла снова. Убедилась, что не сплю и пошла собираться.

За два года после возвращения с «Ласточки» я успела многое. Защитила расширенную работу по биогенным организмам на основе того, что успела зафиксировать до… Инцидента. Заняла кафедральную ставку. Написала четыре статьи, две из которых вызвали скандал в научном сообществе: коллеги не верили, что образцы вели себя именно так, как я описывала, требовали повторных экспериментов. Требовали доказательств.

Доказательства остались на «Ласточке». А саму «Ласточку» конфисковал МКББ, он же Межпланетный Комитет по биологической безопасности. Там, в законсервированном блоке шаттла и были мои доказательства. Вместе с Матсом.

Я не позволяла себе думать об этом подолгу. Только иногда, ночью, когда усталость притупляла защитные механизмы, позволяла себе вспоминать его смех. И тяжелую руку на плече. И то, как он шлепал меня по ягодице в самый неподходящий момент и совершенно этого не смущался.

«Прости меня, Матс».

Новый шаттл был несравнимо лучше «Ласточки». Университет выделил технику в счет будущих публикаций. Негласная договоренность, которую обе стороны предпочитали не объяснять вслух. Оборудование я отбирала сама, лично проверяла каждую единицу. Новый микроскоп с тройным разрешением, криоконтейнеры с усиленными замками, нейтрализующие растворы пяти модификаций.

Капитана звали Сорен. Женщина лет шестидесяти, бывший военный пилот. Что-то неуловимо знакомое в этом сочетании снова заставило меня вспомнить доброго кэпа. Сорен была немногословная, точная, с привычкой смотреть прямо. Мне она понравилась сразу.

Дополнительного пассажира я ожидала на стыковочном узле станции «Рубеж–7», бывшего последним населенным пунктом перед закрытой зоной. Дальше, согласно директиве МКББ, выпущенной восемнадцать месяцев назад, полеты к Приме были ограничены. Официальная формулировка:

«В связи с неустановленным характером биологической угрозы».

Неофициальная формулировка, которую я слышала в кулуарах конференций: «кто-то очень не хочет, чтобы туда летели».

Пассажир появился за семь минут до расчетного времени отправления. Я увидела его в конце стыковочного коридора. Незнакомец шел неторопливо, держа прямую спину, но даже это не смогло обмануть – он был немолод.

Мужчина, это-то я смогла определить без ошибки, был закутан в темный дорожный плащ с капюшоном, надвинутым едва ли не до носа. Под капюшоном угадывались черты лица, и, когда он поравнялся со мной, остановившись под лампой, я наконец увидела.

Кожа цвета глубокой воды. Лазурная, с чуть серебристым отливом там, где свет падал под углом.

Примианец.

Я знала о них из научных работ отца. Знала лишь теоретически, что: а) долгожители; б) физиология схожа с человеческой, но с рядом принципиальных отличий; в) на момент катастрофы Асцеллы им удалось уйти вглубь планеты, но никто не предполагал, что после подобной катастрофы кому-то удалось выжить. Дальнейшая судьба или статус спасшихся неизвестны. По крайней мере, кроме домыслов таких же отчаянных безумцев, как мой отец, данных не имелось.

– Лея? – спросил он голосом, копившим усталость не день, не два, а несколько сотен лет.

– Да, – проговорила я, потому что умнее в голову ничего не пришло.

– Хорошо, – примианец кивнул, – Меня зовут Расальгети. Мы вылетаем?

Сорен не задала ни одного вопроса. Это само по себе было красноречиво, ведь люди ее склада всегда их задают, когда на борт поднимается синекожий чужак с одним небольшим чемоданом и таким пронзительным взглядом, что с одной попытки смог просканировать весь шаттл. Но она лишь быстро глянула, кивнула, мол, пристегнитесь, и ушла в рубку.

Я устроилась напротив пассажира и заерзала. Он же сидел спокойно, сложив руки на коленях, и смотрел в иллюминатор на удаляющуюся станцию.

– Вы оплатили экспедицию, – заключила я.

– Да.

– И вы хотите попасть на Приму.

– Я хочу остановить тех, кто уже направляется туда, – поправил он мягко, встречаясь с моим удивленным взглядом, – Разные вещи.

Я помолчала, хмурясь еще больше:

– И кто летит?

Он вновь неохотно оторвал взгляд от иллюминатора. Он не выглядел враждебно, напротив, был спокоен, словно уже давным-давно примирился со своей участью.

– Моя семья, – сказал Расальгети, – Дом Альбедо. Те, кто выжил.

У меня перехватило дыхание. Альбедо! Я знала это имя из архивов иных колоний, некогда принимавших жителей Примы – одна из влиятельных примианских семей, почетные граждане Примы, упоминались в контексте научного совета планеты.

– Они живы, – произнесла я, едва веря в то, что слышу и сама же произношу.

– Некоторые, – в голосе инопланетного пассажира не было радости от этого факта, – Те, кому удалось добраться до шаттла вовремя. Они рассеялись по разным станциям, некоторые, напротив, предпочитают держаться в тени. Но теперь, я не знаю, что им сообщили, или что именно они узнали, но они собираются вернуться.

– А вы разве не хотите этого?

И снова взгляд уплыл в сторону окошка, за которым теперь была одна лишь синяя тьма:

– Я хочу вернуться даже больше, чем вы можете представить, – проговорил он очень тихо, – Но я знаю, что нас там ждет. А они – нет.

2

Пограничный патруль настиг нас через четырнадцать часов полета.

Я как раз разбирала оборудование в лабораторном отсеке, когда Сорен вызвала меня в рубку коротким и очень выразительным сигналом. Три коротких, один длинный – ее личный код для ситуаций, которые она предпочитала не озвучивать вслух по открытому каналу.

Перехватчик висел прямо по курсе, небольшой, юркий, с опознавательными знаками МКББ – золотой контур на черном поле, стилизованный под биологическую ячейку.

– Исследовательское судно «Карп», – произнес голос в динамике. Четкий и совершенно лишенный интонации, – Вы входите в закрытую зону. Приказываю лечь в дрейф и приготовиться к досмотру.

– Это не закрытая зона, – ответила Сорен в микрофон так же безэмоционально, – До границы зоны еще четыре астрономические единицы.

– Граница зоны была расширена двое суток назад. Директива номер семьдесят четыре дробь прим, приложение три. Лечь в дрейф.

Сорен посмотрела на меня, и я, закатив глаза, вздохнула:

– Ложимся.

Офицер поднялся на борт один. Это само по себе говорило о многом: либо он был очень уверен в себе, либо хотел произвести именно такое впечатление. Высокий, темноволосый, в тактической броне с эмблемой Комитета на груди, лет тридцати пяти на вид. Двигался легко, привычно. Да чего бы ему было непривычно, если по долгу службы он часто посещал стыковочные тесные коридоры, проводя досмотры?

– Офицер Кай Ренн, – представился он, не протягивая руки, – Документы на экспедицию.

Я с готовностью, не пререкаясь, полная решимости оказать полное содействие, чтобы продолжить путь, протянула планшет. Офицер просматривал без спешки, методично, изучая страницу за страницей. Вот, разрешение университета, страховой полис, список оборудования, декларация на химикаты и реагенты, состав экипажа.

На последнем пункте он остановился:

– Указаны двое, – сказал офицер Ренн, – Пилот и исследователь, – он поднял взгляд, – Бортовой журнал фиксирует три единицы.

– Дополнительный пассажир, – кивнула я, – Имеет право на анонимность согласно статье девятнадцать межпланетного соглашения о свободе передвижения.

– Статья девятнадцать не распространяется на закрытые зоны, – парировал он без раздумий.

– Мы же не в закрытой зоне.

– Будете через две единицы, – он вернул мне планшет, – Я должен видеть всех, кто сейчас на борту.

Я помолчала, поджав губы, затем развернулась и пошла за Расальгети.

Немолодой примианец вышел сам. Вернее, я открыла дверь его каюты, и он уже стоял, будто ждал. Плащ он снял, и теперь ничто не скрывало ни цвет его кожи, ни возраст, читавшийся не столько во внешности, сколько в плавных движениях, скрывающих боль, во взгляде, демонстрирующем терпение того, кто и так ждал слишком долго.

Офицер Ренн увидел его и притих. Это длилось всего мгновение, профессиональная выдержка сработала безотказно, лицо снова стало непроницаемым. Но я все же заметила, и Расальгети, очевидно, тоже.

– Значит, примианцы живы, – сказал патрульный себе под нос.

– Еще как, – ответил инопланетянин с мягкой иронией, – Это одна многих вещей, которые нам дались хорошо.

Ренн смотрел на него еще несколько секунд, затем, что стало неожиданностью, убрал руку, которую я, как оказалось, все это время отслеживала боковым зрением, от кобуры.

– Вы должны вернуться на станцию, – строго сказал Ренн, – Это не обсуждается.

– Хорошо, – ответил Расальгети.

Я открыла рот, но он продолжил:

– Хорошо, – примианец взглянул на меня виновато, – Но сначала вы выслушаете меня. Это займет немного времени. И после делайте, что должны.

Вчетвером мы устроились в кают-компании – я, Ренн, Расальгети и Сорен, которую примианец пригласил лично со словами:

– Капитан должна знать.

Он говорил без спешки. Иногда останавливался, подбирая слова.

Биоген создали примианские ученые за сорок лет до вспышки на Асцелле.

Не случайно, как я думала, не в результате природных процессов, которые я так тщательно пыталась реконструировать. Целенаправленно, в условиях хорошо оборудованных подземных лабораторий и в обстановке строжайшей секретности.

Они уже тогда знали, что звезда медленно, но неумолимо гибнет, и подобные сценарии предпочитали просчитывать наперед.

– Астрофизики установили это примерно за сто лет, – сказал Расальгети, – Первые данные засекретили, чтобы не было паники. Начали готовиться.

– К эвакуации? – спросила я.

– К возвращению.

Примианец помолчал, давая нам время переварить услышанное:

– Биоген создавался как инструмент терраформирования. Не для других планет, только для Примы. После тепловой вспышки поверхность должна была стать необитаемой, мы знали это. Но мы также знали, что рано или поздно планета остынет. Нам нужно было что-то, что начнет восстанавливать жизнь раньше, чем мы вернемся. Заново запустить биологические циклы, подготовить почву.

– Это объясняет активность образца! – воскликнула я, – Он реагировал на близость звездной системы, активировался в знакомой среде. Это не агрессия, а программа!

– Да, – подтвердил Расальгети и даже вздохнул с облегчением, – Именно. Но программа была написана для работы с примианской биологией. Не с вашей.

Тишина в кают-компании стала плотнее.

– Что происходит, когда биоген контактирует с человеческим организмом? – спросил Ренн.

Я уже знала ответ. Видела своими глазами в коридорах «Ласточки».

– Он пытается перестроить, – ответил Расальгети, – Он не понимает, с чем работает. Его алгоритм – восстанавливать, усиливать, адаптировать. Но человеческое тело это не примианское. Результат…

– Я видела, – сказала я сухо, старательно скрывая дрожь в голосе.

– Мне жаль, – произнес инопланетянин, – Искренне.

– Это не объясняет, почему вы здесь, – стоял на своем Ренн. Голос ровный, но мужчина был напряжен, – Если биоген опасен для всех, зачем лететь на Приму сейчас? А если он не опасен для примианцев, то зачем останавливать вашу семью?

– Биоген за прошедшее время эволюционировал, – ответил Расальгети без утайки, – Мы создавали его стабильным. Но стабильность – теория. На практике, за десятилетия без контроля, без корректирующих вмешательств, он изменился. Мы не знаем как, не знаем, на сколько, – он сложил руки на столе, переплетая пальцы, – Моя семья думает, что возвращается домой, ведь они не до конца осознают, что дом стал другим. Биоген стал незнакомым. Даже для примианской жизни он может быть… Непредсказуемым.

Мы, люди, переглянулись.

– Я хочу попасть туда раньше, – проговорил инопланетянин, – Взять образцы, провести анализ. Понять, с чем придется иметь дело. И только потом принять решение о контакте.

– Я тоже здесь для этого, – сказала я.

Расальгети снисходительно улыбнулся:

– Потому я и выбрал вас.

Ренн встал. Прошелся по кают-компании. Три шага в одну сторону, три – в другую. Остановился:

– Я не могу пропустить вас. У меня приказ.

– Знаю, – кивнул Расальгети.

– Я не нарушаю приказов.

– Понимаю.

Офицер поджал губы:

– Сколько вам нужно времени?

3

Прима показалась в иллюминаторе на третьи сутки. Внутренне я даже испытала облегчение, любуясь, словно встречала старого друга.

Планета была зеленой, не полностью, но там, где раньше зонды фиксировали выжженную породу, теперь угадывались обширные биологические массивы.

– Господи, – проговорила Сорен тихо.

Расальгети стоял рядом, тоже смотрел в иллюминатор. На его лице одно выражение сменялось другим:

– Работает, – произнес он, – Все-таки работает.

– Это хорошо или плохо?

– Не знаю еще, – ответил он честно, – Нужны образцы.

Мы спустились зондом. Полноценной высадки я и не планировала, это противоречило всем протоколам безопасности, которые я на этот раз составляла сама и очень тщательно. Дистанционный забор материала, три независимых контейнера, двойная герметизация.

Ренн наблюдал за процессом, делая вид, что официально он здесь не находится и происходящего не видит. Это требовало определенного таланта, и офицер с задачей справлялся. Меня удивляла его податливость, но он объяснил, что и сам испытвает некоторый ученый интерес. Все же, не будь у него профильного образования, он не оказался бы на службе в МКББ.

Образцы подняли на борт через два часа.

Я работала, не отрываясь. Расальгети сидел рядом, не мешал, не комментировал, только иногда, когда я находила что-то интересное, наклонялся ближе и смотрел в окуляр.

– Вот, – сказала я наконец, отступая от микроскопа, – Смотрите.

– Изменился сильнее, чем я думал. Базовая структура сохранена, но надстройки, – он покачал головой, – Это уже не совсем то, что мы создавали. Что-то новое.

– Жизнеспособное?

– Очень, – он снова прильнул к прибору, – И, вероятно, с иными свойствами реакции на органику. Нам нужно больше времени на анализ, прежде чем кто-либо приблизится к поверхности.

– Сколько?

– Несколько недель. Может, месяц.

– А ваша…?

– Они летят медленно. Издалека. И старый шаттл. Думают, торопиться некуда.

Я пожевала губы:

– Свяжетесь с ними?

– Попробую. Это будет… Непросто. Они не доверяют открытым каналам. И правильно делают, – Расальгети усмехнулся и выпрямился, коснулся ладонью лба, – Но мне нужно больше данных, что-то конкретное, что я смогу им передать. Нужна веская причина.

– Тогда давайте работать.

***

Это случилось на четвертые сутки.

Я всегда знала, что криобиоконтейнеры не абсолютно безопасны, но пыталась улучшить ситуацию с помощью добавочной консервации.

Первый заметил Ренн. Он обходил шаттл, когда увидел на внешней стенке лабораторного отсека то, чего там быть не должно – тонкую пленку, почти невидимую, пульсирующую.

– Лея, – позвал он по внутренней связи. По его интонации я сразу поняла, что что-то не так, бросила все и побежала.

Биоген просочился через микротрещину в третьем контейнере. Какие-то граммы, может, и того меньше. Но достаточно, чтобы найти органику и начать действовать.

В лабораторном отсеке он уже добрался до образца засушенного растения, что я привезла с Земли из-за личной сентиментальности. И то, что происходило с растением сейчас, было одновременно невероятным и пугающим. Оно росло! Мгновенно, на глазах, выбрасывая новые побеги с какой-то безумной скоростью, меняя форму, цвет, структуру. Биоген работал, делал, что умел, не разбирая, что именно перед ним.

– Блокируем отсек, – скомандовал Ренн.

– Там мое оборудование! – взмолилась я.

Офицер наградил меня строгим взглядом:

– Похоже, вы не из тех, кто учится на собственных ошибках.

Я закрыла глаза и надавила на кнопку.

Расальгети стоял в коридоре и смотрел через стекло на то, что происходит внутри:

– Он пытается восстановить. Пусть и не знает, что именно, но пытается. Это в его природе.

– В его природе убивать людей, – сказал Ренн жестко.

– Нет, – возразил инопланетянин, – В его природе преобразовывать. Для нас – восстанавливать. Для вас – адаптировать. Он не делает различий, просто следует алгоритму, – голос Расальгети дрогнул.

Я тут же повернулась к нему. Мужчина смотрел на свою правую руку. На запястье, там, где рукав немного задрался, кожа, что и без того была голубой, приобрела другой оттенок, глубже, темнее, с едва заметным переливом, которого раньше не было.

– Расальгети…

– Я знал, что это возможно, – произнес он спокойно, – Риск контакта при работе с образцами.

– Это можно остановить? – Ренн тут же засуетился, похоже, раздумывая, как ликвидировать новую угрозу в лице Расальгети.

– Нейтрализующий раствор, – быстро проговорила я, – У меня пять модификаций!

– Не сейчас, – одернул меня примианец, – Сперва данные, мне нужно передать вам все, что я знаю.

Мы провели следующие часы в работе. Расальгети говорил, я записывала – голос, видео, рукописные пометки, схемы, которые он чертил, и даже Ренн снимал происходящее на личный регистратор, официальный использовать было нельзя.

4

Расальгети объяснял все: структуру биогена, механизм активации, точки уязвимости. Да, были и такие, и хорошо, что он их знал, ведь они были заложены намеренно, на случай необходимости контроля. Способы замедления распространения, разница между исходным вариантом и тем, что мы видели в образцах, его анализ, интерпретация, много лет наблюдений изнутри.

А еще… История Примы. Та, что не попала ни в какие открытые и доступные источники. Подземные города, сохранившие технологии. Данные о выживших, их местонахождении, количестве, об их знаниях и опасениях.

И данные о семье Альбедо. Маршрут, расчетное время прибытия, частота связи.

– Они доверятся вам? – спросила я в какой-то момент, – Послушают?

– Луседо послушает, – ответил Расальгети, – Он всегда слушал голос разума, – что-то потеплело в его голосе, – Веспера, конечно, нет. Она мать, она хочет, чтобы дети снова были дома. Хочет домой так сильно, что логика отступает. Но Луседо убедит.

– Луседо, – повторила я, – Это ваш…?

– Брат, – казал он и добавил после паузы, – Мы не виделись несколько сотен лет.

Я не нашла, что ответить на это. Я, ни разу в жизни не переживавшая криосон, даже представить не могла, как это – уснуть и очнуться в новом мире, преодолев десятилетия или даже сотни лет, совершенно не изменившись.

Кай Ренн, притаившийся у стены с регистратором, опустил прибор. Посмотрел на Расальгети с неким подобием сочувствия. Впервые я заметила, как панцирь, окруживший его чувства, дал трещину.

– Я свяжусь с моим командованием, – сказал офицер, – У меня есть канал, закрытый от общего доступа. Официально я отчитаюсь, что судно развернулось и следует на станцию. У вас будет время.

Расальгети встретил его взгляд:

– Вы нарушаете приказ.

– Выполняю, но в меру моего понимания ситуации. Ситуация изменилась.

К вечеру того же дня нейтрализующий раствор четвертой модификации показал результат. По крайней мере достаточный, чтобы остановить распространение. Изменения на коже Расальгети остановили прогресс, но и не откатились. Мужчина сидел в медицинском кресле, теперь мне было совершенно очевидно влияние возраста на его тело и его отстраненность в попытках работать с образцом. Он едва мог сдержать тремор в руках.

– Интересно, – произнес он, наблюдая, как я набираю еще одну дозу в шприц, – Нет, в самом деле, – даже не поморщился, когда, протерев кожу спиртовой салфеткой, я ввела препарат внутрь, – Ощущения… Любопытные.

– Ощущаете биоген?

– Думаю, да. Но… – инопланетянин замялся и сжал кулаки, пряча дрожь в пальцах, – После стольких лет вне Примы мы изменились тоже. Теперь он и нас с трудом узнает.

Я отложила шприц и посмотрела на данные на экране. Показатели стабильные.

– К счастью, вы выживете.

– То, что я вам передал, – начал он мягко, – Должно было быть рассказано раньше. Мы слишком долго молчали и многое скрывали. Думали, справимся со всем сами. И помощь нам не нужна, вернемся, все исправим, и никто не узнает, что мы наделали, – он покачал головой, – Гордость. Даже долгожители за всю свою жизнь так и не могут от нее избавиться.

– Вы сейчас… Не о биогене говорите, да?

Расальгети отвел взгляд, но промолчал.

– Ладно, – я сняла одноразовые перчатки, бросая те в спец контейнер, – Теперь, когда я знаю механизм защиты, нейтрализующий раствор пятой модификации, если я права в расчетах, даст уже полный контроль. Вводить его вам опасно, но вне тела, уверена, все получится, – в иллюминаторе светилась зеленым близкая и живая Прима, – У нас около трех недель.

***

И спустя три недели, как и предрекал Расальгети, мы увидели огни чужого шаттла.

Я стояла у иллюминатора рядом с примианцем. Изменения на его руке, той самой, с изменившейся кожей, теперь стабилизировались, и, честно говоря, кожа стала красивее прежнего. Он коснулся ею стекла.

– Готовы?

– Столько лет, – сказал он тихо с усталой улыбкой, – Нет, – и рассмеялся с облегчением, – Да.

Ренн занял место у связной панели. Официально – чтобы обеспечить безопасный коридор переговоров, неофициально – деваться ему, откровенно говоря, было некуда.

Сорен уже разворачивала шаттл для сближения, что-то бормоча себе под нос на языке, который я не знала, но универсальная интонация намекала – капитан жестоко материлась.

– Лея, – снова обратился ко мне Расальгети, – Я читал работы вашего отца. Там, внизу, у нас был доступ к некоторым научным публикациям через закрытые каналы. Он во многом был прав. А во всем, в чем сомневался, прав был на сто процентов.

У меня перехватило дыхание от нахлынувших чувств:

– К сожалению, он не узнает.

– Но вы узнали. И другим расскажете. Думаю, он бы вами гордился.

Огни чужого шаттла становились ближе. Наш корабль тряхнуло, когда началась стыковка. Я еще раз взглянула на Приму через стекло иллюминатора. Где-то внутри корабль дыхнул, консервируя отсеки прежде, чем открыть путешественникам проход.

Я достала блокнот, открыла на чистой странице. С замиранием сердца уставилась на коридор.

Мои исследования не закончились. Они только-только получили нужный курс, получили неожиданную поддержку.

Они только начинались.