Сюрприз на завтрак. Картинки с Ка-Ро и окрестностей

Сюрприз на завтрак

— Куда ты опять пропал?

Джек нетерпеливо топтался по террасе служебного коттеджа «Лорда Главного Медика Королевства». Ну, и что, что у обоих выходной. Впереди рабочая неделя, и ходят слухи, что кому-то снова придется лететь в Ближний Круг за факторами роста. Понятно, кому, конечно.

Ха. Снова таскать полные карманы контрабанды, пользуясь диппаспортом Ка-Ро. Служба таможни Земли-2 уже косо поглядывает, но пока что не решается тронуть. Надо пользоваться дырой в законодательстве, пока ее не залатали ушлые крючкотворы из ГалСова.

Интересно, Ларр просто так позвал его позавтракать, или хочет подготовить к командировке? Той, которая вовсе и не командировка, а прямое нарушение правил. Ну, что он там копается?

Из коттеджа пахло кофе, специями и немного — смолой. Хм. Смолой? Джек принюхался. Но тут до него донеслось мелодичное «дилинь!» Ух, ты, кажется, Ларр не забыл про его страдания по напитку «Кедровый орешек». С прошлого отдыха на Земле-2 они привезли не только пятерых пациентов, но и пару новых рецептов для кофе. Но вот удастся ли воспроизвести их в репликаторе?

— Salve, — раздалось от входа. Ларр, как обычно, в белой футболке и белых же брюках, стоял у выхода на террасу, держа в руках поднос с завтраком. Рядом с большим белым цилиндром — взбитый сладкий коктейль для Джека — сверкала пузатеньким бочком в синей сетке ромбов и золотых капель чашка Ларра с ароматным чаем.

— Puer, — ехидно отозвался Джек, довольно точно скопировав интонацию сэра Стефана. В самом начале жизни Ларра на Ка-Ро-Эл-Один он мог общаться со своим опекуном только на средневековой латыни Земли-1, правда, универсал выучил в рекордные сроки. А приветствие «Salve, puer» — то есть «Здравствуй, мальчик» — осталось. Сувениром для своих, внутрисемейной цитатой, своеобразной маркировкой причастности к тайне.

— Ну, не «маэстро» же тебя величать, — пояснил Джек, разглядывая взлетевшую было вверх бровь названого братца. — Слушай, а это что?

Ларр тем временем успел поставить перед ним бокал с «орешком», утвердил свою чашку на положенном месте, и теперь не спеша выкладывал на легкий столик тарелку с десертом — нечто вроде большой, посыпанной сахарной пудрой шляпы, какие носили на Земле-1 деревенские модницы в начале двадцатого века.

— Это? Обычное пирожное «клафути», — небрежно пояснил он, водружая лакомство перед Джеком. — Помнишь его?

Круглые глаза братца Ларр привычно игнорировал.

— Слушай… Это же та самая шляпа! Из этого… как его? «Рубензона», вот! — Джек с обалделым видом потыкал в «шляпу» пальцем. От ее полей отломился порядочный кусок. Джек тут же набил пирожным рот и замычал одобрительно, показывая большой палец.

— Ложку возьми, — посоветовал Ларр. — Оно внутри с начинкой… сочное.

Джек хотел было фыркнуть, но посмотрел на дырку в шляпе и потянулся за ложкой, попутно слизывая лиловые капли с пальца. Ларр прикусил губу вместе с очередным советом и тут же сделал вид, что ничего особенного не происходит.

— Но откуда, слушай? — быстро орудуя ложкой, поинтересовался Джек. Ларр пожал плечами:

— Спецдоставка. Намекнул ребятам из десанта на Землю-2, те мотнулись к Рубену в Утес, и вот. Лично для Лорда Главного Медика Королевства. Небольшой сюрприз.

Джек закашлялся, поперхнувшись крошками от «шляпы»:

— Ого! Слушай, а ты не огребешь за такое нахальное превышение полномочий? Кстати, там ее одну такую привезли?

Ларр не спеша поднес чашку к губам:

— Взысканием больше, взысканием меньше. На что ни пойдешь ради любимого младшего братца? Конечно же, она не одинока. Пока.

Он посмотрел вниз. Под толстым прозрачным стеклом пола терраски вздыхал и бился лазурный морской прибой. Выход из бухты был не виден за стоптанной кроссовкой Джека с мятой пяткой.

— Если нужна добавка… — начал было Ларр чуть погодя, глядя в спину удаляющегося Младшего, но тут же смолк и отодвинулся вместе с раскладным креслом и чашкой, чтобы его не снесло вихрем по имени Джек. Из недр коттеджа донеслось бабаханье дверей, потом топот, яростное шипение: «Какого лысого бр-р-р-ронтопава оно тут стоит?!», звяканье посуды, а потом вдруг все стихло.

Джек выбрался на терраску с еще одной «шляпой» на тарелке в одной руке, и с немытой кастрюлькой — в другой. Прищурился, разглядывая старшего брата:

— Спецдоставка. «Рубензон». Утёс. Прямо на грузовик ребятам. А я-то поверил… Свинья же ты, Ренечка, — от возмущения Джек вспомнил ласковое прозвище, данное тогдашнему «отроку Киприану» леди Магдой. Имя «Киприан Ларрениус» она считала несколько избыточным для десятилетнего мальчишки.

— Хороший сегодня день, правда? — Ларр спокойно продолжал чаепитие, игнорируя кастрюльку и возмущение. Джек все еще булькал и кипел не хуже чайника. Но вдруг прищурился и полез пальцем в кастрюлю, попутно измазав в начинке всю руку. Слизнул фиолетовую каплю и задумался.

— Погоди-ка… — он внимательнее посмотрел на кастрюльку в потеках начинки. — На Земле-2 лиловки не растут. А тут их в репликаторе делать смысла нет. Получается, это ты… сам? Все… руками?

Ларр наблюдал за Джеком с привычной легкой усмешкой.

— Ну, сам, — сознался он, глядя, как братец расправляется со второй «шляпой». — И свинья изрядная, да. Посуду не помыл, как видишь. Но вроде неплохо получилось, судя по скорости их исчезновения. Только никому ни слова, ясно? Особенно одной особе с такими же зелеными глазами, как у некоторых.

Джек промычал что-то невнятное, дожёвывая последний кусочек. Привычно поднял руку, чтоб, как в детстве, вытереть рот рукавом. Ларр так же привычно, отработанным за годы жестом, протянул ему салфетку.

— А пофему, фопфенна? — поинтересовался Джек из-под свежего квадратика белого льна с монограммой «CLI».

— А потому. И так по Ка-Ро ходят слухи о возмутительном поведении некоторых Медикусов. Стоящих во главе. И пользующихся положением. — пояснил Ларр, глядя, как Джек вытирает нос салфеткой.

— Кое-кто только что бравировал, что кое-кому все равно, — глядя в небо с двумя солнцами, одно из которых стремительно поднималось все выше, сообщил Джек.

— С одной стороны — да, — согласился Ларр, допивая все еще теплый чай. — Но представь, что будет, если она узнает, что кое-кто умеет готовить без репликатора не только макароны на костре во время привала. Ведь тут же скажет, что у нас любая кухарка может встать во главе Совета. А нам оно надо?

Практика в Техасе

***

Плоское.

Пыльное.

Раскаленное.

Меньше всего на свете он ожидал, что практику — долгожданную, вымечтанную, вымоленную свою практику — ему придется проходить именно в этом месте и в это время.

Да какая разница? Главное — она будет. И это уже похоже на сбывшуюся сказку. Только бы получилось, только бы…

Пять лет затворничества, бессонных ночей, долбежки, экзаменов, зачетов, докладов, докладов, докладов… Руки уставали сначала от конспектов, потом на пальцах начали появляться бугорки мозолей — ручка, цветные карандаши, сине-белый шнурок между пальцев — узлы, узлы, узлы… И наконец — металлические, а потом и обсидиановые лезвия скальпелей, реброрасширитель, корнцанги, пинцеты, коагуляторы…

«Вы делаете успехи, господин Послушник. Зайдите после занятий на Третий Уровень, я хотел бы поговорить с Вами» — голос ректора был ровен. Он поежился, вспоминая тот день на Седьмом, кажется, Потоке — до завершения курса оставалось еще полтора года. И пора была думать о выборе специальности. А вот тут мнения господ Наставников и господина Обучающегося внезапно и резко разошлись.

Ему прочили любую из академических дорог. Нормальная физиология, патофизиология, старая, как древние летательные аппараты, векторная генетика, даже опыты с малопроверенными инопланетными формами энергии и взаимодействие с ксенобионтами… Наставники были упорны: любая тема на выбор, но только и исключительно исследования и преподавательская деятельность. «Ваш опыт… Ваши навыки… Ваше здоровье, наконец…»

А он хотел одного — быть просто Спасателем. Восстанавливающим, если уж совсем начистоту. Те, кого на Земле называют хирургами, на его родной планете именовались «Восстанавливающими». Были еще «Возвращающие» — аналог земных анестезиологов. Эту специальность выбрал себе Младший, и почему-то ему за нее воевать пришлось куда как меньше.

Возможно, впрочем, что причиной тому стал веселый и легкий нрав Джека, или же очень действенное заступничество их опекуна, сэра Стефана Крейла, известного на Ка-Ро Прогрессора, преподавателя Академии, Спасателя первой линии, а сейчас — лорда Распорядителя планеты «Ка-Ро-Эл-Один», на территории которой и располагалась Академия Космической Медицины.

А вот за него самого сэр Стефан вступаться как-то не спешил.

«Посмотрим… после первой практики…» — уклончиво отвечал он на все его вопросы.

Ну, что же, посмотрим. Хотя — на что тут смотреть? Сэр Стефан, пусть и не помогал особо, но выбору его специальности не препятствовал. Ассистентом бывать приходилось уже. Пару раз довелось постоять у стола и не только «на крючках». А здоровье — ну, разберусь я, право слово. Главное — не пытаться форсировать то, что не получается вспомнить, да еще не особенно влезать в тонкости телепатической связи «Целитель-Пациент» — а хирургу это и так не главное умение.

Курс завершен, дипломы и прочие регалии получены, церемония Посвящения проведена для всех дошедших до финиша Послушников, за исключением его самого. Его всего лишь поздравили с «отработкой давнего аванса». Да уж. Долго же пришлось отрабатывать тот нежданный подарок. Он усмехнулся, невольно дернув плечом. Машина — новенький прокатный «Форд Фокус» — чуть вильнула в ответ на движение руля, он досадливо цокнул языком и выровнял колеса.

Личный транспорт в начале 21 века — это явно на любителя. Тесные, пахнущие бензином машинки. Винтаж по крайней мере благороден — очертаниями боков древние «Крайслеры» и «Корветы» походили на старинные каравеллы. А вот усилия дизайнерской мысли на данном временном отрезке скорее удручали. Он умел водить и эти довольно нелепые устройства, но большой радости управление «Фордом» или «Шелби» ему никогда не доставляло. Впрочем, чего ни сделаешь ради Большой Цели…

За эту практику он боролся. Упорно. Целеустремленно. Шаг за шагом и рапорт за рапортом обосновывая необходимость поехать по распределению именно туда.

«Но целых два года, господин Джулиани?» — «Всего лишь два, господин ректор. Вполне достаточно, чтобы почувствовать вкус избранной специальности, и не слишком долго, чтобы не покинуть Отряд после нее. Да и новые навыки, которые я смогу приобрести, находясь там, пойдут во благо общей работе Отряда».

Он был предельно логичен. Приводил понятные доводы. И никому, даже Джеку, не признавался в истинной причине своей настойчивости.

За окном «Форда» расстилалась ровная-ровная, плоская-плоская, раскаленная степь. Мелькали то и дело коттеджи небольших поселений, перемежающиеся то пальмами, то шпалерами рододендронов и азалий. Время цветения — апрель — уже прошло, и две полосы движения разделяли теперь не бело-розовые живые стены, а всего лишь темно-зеленые, с грязной пеной коричневых засохших соцветий.

И теперь мне предстоит провести два года на этом… глиняном столе? Впрочем, я не указывал в запросе ничего, кроме собственно работы. Он бросил взгляд на молчавший навигатор, который то и дело менял изгибы синей ниточки — дороги до пункта его назначения. Проложенный ранее маршрут мигал темно-красным — застрять тут можно часа на полтора…

Вокруг кипела стройка — возводили третий по счету автомост, новое транспортное кольцо вокруг мегаполиса. Строители на отгороженных участках трассы чувствовали себя вольготно и, разумеется, никуда не спешили, а вот автомобилистам приходилось туго — то тут, то там образовывались заторы, местами переходящие в полнометражные пробки.

Он нажал кнопку голосовой поддержки.

«Двадцать две мили до поворота на Киму» — проинформировал его навигатор, — «Продолжать движение по проложенному маршруту? Расчетное время прибытия — девятнадцать сорок три, с учетом семидесяти трех минут ожидания».

Доберусь затемно, подумал он. Еще где-то стоит перекусить.

***

В тропиках темнота наступает быстро — только что красивый закат, и вот уже сплошная темень, прорезаемая только фарами встречных машин да фонарями вдоль дороги. На трассе было довольно светло, но теперь она кончилась, и «Форд» петлял по извилистым дорогам явно местного значения. Глаза успели привыкнуть к надвигающимся сумеркам.

Судя по знакам и ярким, красочным плакатам, оставалось проехать совсем немного. Ларр устало вздохнул. И первый раз за все это время понял, что к радостному ожиданию вдруг добавилась ниточка тревоги. Чтобы отвлечься, ткнул пальцем в молчавший прибор, поворачивая руль вправо. И вдруг зажмурился — вместо темных приморских улочек, кое-где украшенных тусклыми фонарями, из-за поворота показался хорошо освещенный желто-алый шатер.

«Площадь Сан Хасинто. Вы достигли цели своего путешествия. С прибытием, господин Ларр Джулиани», — вежливо попрощался навигатор, прежде чем погаснуть окончательно.

Площадь. Площадка, скорее. Ровная, правда, и довольно большая. Временные заборчики — двор, огороженный решетчатыми секциями. Такой же, как виденные уже много раз. И все равно чем-то другой.

Он сидел в машине и не решался выйти наружу.

Рядом гавкнула собака. Судя по размеру ее хриплого баса, с минуты на минуту следовало ожидать явления как минимум сенбернара.

А вдруг там все совсем не так, как ему придумалось?

Что, если цирковые блестки, мишура и огни — это всего лишь игра на публику, еще одна маска? А на самом деле там все совсем не так?

Его отговаривали. Все, кому ни лень. Ему прямо так и объясняли — умирающее искусство. Никому давно не нужное. Мучают зверей, детей своих, да и себя тоже. А знаешь, как цирковые пьют? Ты же вообще не переносишь спиртное, как ты там выживешь? У них что ни выходной — общая пьянка, и хорошо, если не оргия. А ты, с твоими монастырскими устоями… Ну, куда тебе цирк? Сбежишь ты оттуда через неделю, если не через день.

Отмахнуться от этого было просто. Полноте. В цирке, как и вне его — взрослые разумные люди. Насильно никто никого не поит. Личные отношения — тоже дело полюбовное. Животные… На Ка-Ро не держали животных дома, но он помнил монастырских коней, драчливого петуха, кур, коз и совершенно сумасшедшего индюка в обители Лоншан, в которой ему пришлось провести почти пять лет. Индюк пасся обычно на задах монастыря, и, завидя любого из монахов, несся к нему с твердым намерением заклевать.

Как выяснилось при наблюдении, индюк был совсем не сумасшедший, просто терпеть не мог контрастов. Ему не нравилось сочетание темной рясы и белой поясной веревки братьев. А вот просто на темную одежду индюк не реагировал. И достаточно оказалось всего-то показать разницу, пройдясь перед индюком с веревкой на поясе и без. После этого нападения на тех, кто снимал веревку, направляясь в отхожее место, прекратились полностью. А Ларр, в свои шесть лет, отлично понял одно: у всего в жизни есть причины. Возможно, некоторые из них кажутся абсурдом, но тем не менее существуют.

Поэтому он спокойно выслушивал очередную порцию доводов, даже кивал головой, а когда собеседник удовлетворенно выдыхал: «Ну, вот видишь?» — широко улыбался, разводил руками и подтверждал: «Вижу». Неизменно добавляя: «Твою позицию. За которую я признателен. Но, понимаешь, она не отменяет моей».

А вот другая мысль точила и грызла.

Сможешь ли ты, эскулап? Да, в тебя понапихано много знаний. Да, пару раз ты ассистировал на сложных операциях. А что ты будешь делать, если при тебе из-под купола сорвётся гимнаст? Что? Не сорвётся? Страховка? Полно, не будь наивным ребенком. Ты знаешь, что травмы тут могут быть жуткие, от страшных до несовместимых с жизнью. Ты готов отвечать за них?

Ларр мотнул головой, разгоняя дым скверных мыслей. Ко всем чертям такое самокопание. Пора уже выйти и самому убедиться — что там и как.

Он сосчитал до пяти и решительно толкнул от себя дверь «Форда».

В лицо ему ударил влажный горячий воздух, дышать стало трудно, а одежда тут же прилипла к телу. Ларр хлопнул дверцей машины. Ветер закрутил по земле мини-вихрь, в центре которого, шурша среди мусора, прыгала яркая желтая листовка. На ней плясали красные буквы:

«Седьмой сезон в Хьюстоне! Гастроли цирка „Карлито“! Спешите видеть!»

Ларр усмехнулся. Цирк «Карлито». Местная достопримечательность. По пути от аэропорта ему успели рассказать о ней раз пять. В том придорожном ресторанчике, куда он свернул, объезжая очередную пробку, вместе со счетом за рыбу и осьминога ему положили пачку купонов — «По четвергам — семейный день в цирке "Карлито"! Спешите видеть!» Девушка-официантка, кажется, даже слегка обиделась, когда он рассмеялся. Но и в самом деле смешно: предлагать билеты в цирк тому, кто едет туда работать.

Ра-бо-тать.

В цирке.

«Клоуном? Самое то!» — веселились друзья с его потока. Джек ругался: «Нашёл игрушку. Хочешь настоящее дело? Летим со мной на Дальнюю Венеру, тандемом. Там тебе и полевая хирургия, и ответственность, и масса интересных травм…»

Он молчал.

Просто он помнил свой цирк. Смутно — балаганчик, в который водили его однажды совсем малышом. Грандиозное шоу «Дю Солейль» ежегодно, по завершении очередного Потока. Передвижки в городах, в которые доводилось попадать на конференции. И самое яркое, самое запомнившееся — здание в огнях на Разноцветном Бульваре. Ему было тринадцать, Джеку — девять.

Гром оркестра, огни прожекторов, голос Распорядителя («Шпрехшталмейстера, дружок», — поправил его тогда сэр Стефан), блестки костюмов, работа артистов — все это завораживало, манило и влекло. Но главным было не это. Главным был — свет. Не цирковой свет — искусная работа мастеров-осветителей, помогающая взгляду следовать за артистом, и прячущая в густых тенях то, чего видеть, возможно, не стоило.

У Ларра был свой свет. Наверное, самый давний его способ познавать окружающий мир — через краски, цвета и «волны» переливов. Некоторых людей и события он воспринимал как смесь плоских пятен, кого-то — как трехмерную волну одного или нескольких цветов, а совсем редко видел свет, из которого «лепился» интересующий его предмет или человек.

В цирке свет всегда был одинаковый и совершенно не цирковой. Яркий, чистый, местами — голубовато-бирюзовый, иногда тёмно-синий, как вода на глубине, и всегда, неизменно несущий радость. Свет подхватывал на входе, окружал уютом, дарил уверенность и счастье. И ради этих волн добра Ларр был готов возвращаться в цирк снова и снова.

А еще там его поджидало грандиозное открытие.

Цирковые умели исправлять ошибки!

Когда случалось так, что трюк не получался, артист лишь разводил руками — мол, не вышло, извините, — и тут же повторял снова. Иногда — даже дважды, но неизменно — до успеха. А все, кто участвовал в номере, подбадривали, ждали, и, после удачного повтора — ликовали вместе с ним и со зрителями. И это всякий раз было искренне, от души и с полной отдачей.

Ларр никогда не признавался даже самому себе, что с тех пор и в цирк-то он ходил больше всего ради вот этих моментов преодоления, хотя и все остальные ингредиенты гремучей смеси под названием «цирк» были ему дороги и важны. Позже, уже Послушником, он вдруг понял, что хочет помогать этим сильным, добрым и прекрасным людям. К тому времени он уже определился со своей врачебной специальностью, и практика в качестве циркового врача казалась столь же логичной, сколь и желанной.

А в ней отказывали раз за разом.

То не было мест. То не складывалось с переброской. То для участия в проекте требовалось знание китайского языка.

Наконец, не выдержав очередного «Мы сожалеем, господин Послушник», Ларр попросил аудиенции с ректором. И впервые услышал истинную причину отказа.

«Цирк — это немного другая планета, господин Джулиани. Там очень важно чувствовать и понимать всех… жителей этой планеты сразу. И уметь входить в коллектив, становиться частью его. А у Наставников есть основания полагать, что Ваши навыки командной игры пока что оставляют желать лучшего…»

Из кабинета ректора он вышел в крайней задумчивости. Полгода собирал доводы. Записался в факультетские команды по плаванию и фехтованию. Продолжил писать запросы. Выслушал еще пять мягких, но однозначных отказов. И написал в шестой раз. Уже ни на что не надеясь.

К тому времени начались выпускные экзамены, потом случилось непредвиденное приключение, а едва они с Джеком пришли в себя от последствий — Ларра внезапно вызвали в Академию. Он было решил, что грядет очередной неприятный разговор про скутеры, способы их угона, умение задавать нужный маршрут и владение техникой нуль-транспортировки, но господин ректор всего лишь придвинул к нему толстый коричневый конверт с тремя маленькими марками в уголке. На марках были нарисованы орхидеи. Поверх орхидей красовался почтовый штамп в три волны с надписью: «Галвестон, Техас».

Не веря, Ларр разорвал конверт. Внутри оказалось несколько опросников, сопроводительное письмо и желтая программка с красными буквами и двумя смеющимися клоунами, совершенно нелепая на фоне официальных бумаг.

«КАРЛИТО».

Слово стукнулось мячиком, разлетелось голубыми брызгами, и в ответ ему ёкнуло и стукнулось сердце.

— Через три месяца доктор, многие годы наблюдавший артистов этого цирка, уходит на пенсию, — пояснил ректор. — Что же, господин Джулиани, это ваш шанс. Fortes fortuna adjuvat, — добавил он, качая головой. — Смелым порой действительно помогает случай. Я остаюсь при своем мнении, но не буду препятствовать новому ходатайству. Если вы, конечно же, успеете пройти необходимую подготовку…

О, эта подготовка! На три месяца Ларр просто выпал из обычной жизни. Углубленный курс «введения в локацию» — реалии, язык, акцент, культурные коды, кино, музыка, обычаи, привычки, еда… Легенда… Узкие, неудобные железные коробки машин — право слово, на лошади и то было бы проще, Техас же… И главное — ощущение «успеть в последний вагон». Как будет здорово, если и правда получится!

За насущными заботами думать про свои опасения было просто некогда. Не то, что сейчас. Когда до заветной цели оставалось всего несколько шагов…

***

Собака еще раз внушительно сказала откуда-то изнутри шатра свое толстое «Гав», после чего в свете фонаря показалась черная лобастая голова. Нет, не сенбернар. Зенненхунд, по голосу их, конечно, не различить. Пес не спеша подошел к Ларру, обнюхал его штаны и спокойно пошел ко входу в шапито, один раз оглянувшись — мол, ну, что же ты, вот же куда нужно.

Пришлось идти. Планшет, как всегда, беру с собой. Рюкзак с инструментами и вещами — да пусть полежит в машине, а пока нужно бы осмотреться. Неловко вышло — время уже позднее, хоть сегодня и выходной. Наверное, придется кого-то будить и беспокоить… Его ждали к пяти, а сейчас уже почти девять.

Ларр досадливо цокнул языком. Он сообщал о пробках, в ответ приходило спокойное — «Всё нормально, увидимся позже, с приветом, Ле Шателье». Но ведь наверняка господину ле Шателье, директору «Карлито», такие задержки персонала не доставят радости. Неловко вышло — начинать работу с такого грандиозного опоздания…

Заборчик, отгораживающий шапито, украшал небольшой кодовый замок. Людей на территории цирка видно не было, и, чуть поколебавшись, Ларр набрал на замке единицу, семёрку, четвёрку и двойку. Замок клацнул и открылся. Ларр сдвинул створку забора, чтобы войти, и снова повесил замок на положенное место.

Пес стоял за забором, явно его ожидая. Ларр потрепал его по голове и пошел к шапито. Осторожно приоткрыл толстый брезент, прикрывающий вход, сделал шаг внутрь — и зажмурился. Волна звуков, запахов и цветовых переливов обрушилась на него, не давая дышать, думать и реагировать. Но главное ощущение было таким, как и всегда — этот ровный синий цвет. Скорее, сине-зеленоватый, как морская вода.

Кажется, я не ошибся, — здесь будет все так, как и должно быть в цирке.

Руку внезапно обволокло что-то теплое и мокрое. Пес, вернувшись, принялся деловито облизывать Ларру пальцы — ах, да, рыба… Улыбнувшись, Ларр открыл наконец глаза и осмотрелся. За проходом виднелся алый изгиб манежа. Пес аккуратно боднул Ларра под коленку, и тот, наконец, пошел вперед, чувствуя, как изменяет ему привычная невозмутимость и сдержанность.

Больше всего на свете ему хотелось сейчас завопить от восторга — пустили! Чесслово, пустили! Прямо за кулисы, в ту сказку, о которой он иногда мечтал с безнадежной тоской, и встрече с которой был всегда рад, пусть даже и просто в качестве зрителя. И вот оно, начало профессиональной карьеры, и он там, куда хотел попасть, и, наверное, завтра уже сможет все тут как следует рассмотреть…

За брезентовой стеной шапито кто-то шумно вздыхал и топтался. И среди массы разных звуков Ларр пропустил грозный утробный рык…

***

На манеже было пусто, чисто и тихо. Больше всего на свете, конечно, хотелось сделать шаг в центр «волшебного круга», но, разумеется, это было немыслимо. Ларр постоял у барьера, задрал голову, посмотрел вверх. Под самым куполом чернело небольшое отверстие. В черноте мерцала звезда. Глаза уже успели привыкнуть к менее яркому освещению, чем снаружи, и теперь Ларр просто наслаждался тишиной и одиночеством. Пес, убедившись, что новый человек никуда не бежит, к зверям не лезет, а просто стоит возле манежа и молчит, ушел куда-то по своим делам.

Думалось сразу о многом. Ларр смотрел в зал, и пробовал представить себе, как все изменится завтра, когда большую часть мест заполнят взрослые и дети, к запаху опилок и зверей примешается аромат жареной кукурузы и сахарной ваты, разогретых тренированных тел и тёплой пыли, а в лучах прожекторов засверкают блёстки костюмов …

Глухой рык вдруг раздался совсем рядом. И тут же раздалось громовое «Гав!» Ларр вздрогнул от неожиданности — перед ним мелькнуло что-то огромное, бархатное, песочного цвета… Еще одна собака? Но разве они бывают такого разме…

Пес, непонятно откуда возникший на манеже, был огромен. Смотрел на Ларра внимательно, чуть склонив набок крупную голову. Черный зенненхунд на его фоне смотрелся почти подростком. Пес стоял, преграждая путь, агрессии не проявлял, но смотрел настороженно. Ларр аккуратно перенес вес тела на одну ногу, чтобы сделать шаг назад, но тут пес очень отчетливо сказал еще одно «Гав!» — и за брезентом послышались шаги.

— Марди, ты что шумишь? — спросили из-за тонкой стенки. Зверь заворчал, не сводя с Ларра глаз, потом как-то непонятно всхлипнул и душераздирающе зевнул, обнажив белоснежные клыки. Его чёрный товарищ мотнул хвостом и встал рядом с Ларром, улыбаясь во всю пасть.

Занавес колыхнулся, пропуская коренастого, приземистого человека с короткой стрижкой. Одет был парень в клетчатую синюю рубашку и основательно потёртые на коленях джинсы, которые украшал ремень с внушительной бляхой, овальной, с тремя скачущими лошадьми. Завершался его наряд настоящими ковбойскими сапогами, покрытыми пылью и следами извёстки.

Секунду незнакомец недоуменно переводил взгляд с Ларра на псов, а потом всплеснул руками:

— Тим! Ты только посмотри, он таки решился!

— Да ну? Заливаешь, Том, — усомнился кто-то невидимый из-за брезента. — Мы уж и не надеялись!

— Честное слово! Да ты сам подойди да глянь!

Снаружи захрустел гравий. Псы оживились и принялись зевать наперегонки, облизываясь.

— А… — раскрыл было рот Ларр, но тут же осекся. Потому что это было, как отмотать назад кусок киноленты. Тот же занавес, тот же самый коренастый парень, такая же короткая стрижка. Рубашка в синюю клетку, джинсы с примерно такими же потертостями, сапоги. Вот только кони на бляхе ремня скачут в другую сторону. А на лице — то же самое изумление:

— Ты глянь, Том! Он и правда тут!

Ничего себе. Я же сообщал, что еду, несколько раз, да и за сегодня отправил не меньше пяти сообщений. Чему же они так удивляются? И почему мне никто не рассказал, что цирком «Карлито» заведуют идентичные близнецы? И эти имена… Или у цирковых всегда псевдонимы? По документам хозяина цирка зовут Анри Ле Шателье, а тут почему-то Тим и Том…

— Добрый вечер, — наконец выдавил из себя Ларр.

— Добрый, — отозвались близнецы одновременно. После чего обошли вокруг Ларра. Переглянулись. Поцокали языками. Помолчали.

— Хорош, — констатировал левый из близнецов.

— Тонковат. Но нарастёт в процессе, — чуть поморщился правый.

— Да ничего не тонковат! Подходит!

— Не подходит! А руки?

— А чего руки? Возьми да спроси!

— И спрошу, подумаешь!

Ларр взирал на них, изумляясь все больше и больше. Чёрный зенненхунд то и дело бодал его под руку, требуя, чтоб почесали за ухом.

— Сколько шариков? — вдруг спросил его левый из близнецов.

Это было настолько неожиданно, что Ларр, обалдев от прямого вопроса «в лоб», честно ответил:

— Пять…

Ну, да, был однажды момент, когда ему, Послушнику выпускного потока, действительно выдали аж пять штрафных шарик… — и только, вспомнив всю историю, он вдруг с изумлением подумал: «А им-то откуда знать про шарики?»

«Шарики» на его родной планете, Ка-Ро-Эл-Один, начали применяться по его же инициативе. С тех пор, как упразднили давнюю и весьма жестокую практику физических наказаний, была введена цветовая дифференциация проступков и последствий.

За нарушение правил в Лицее и Академии теперь выдавали мелкие пластиковые мячики-«прыгунчики» разных цветов. Цвет и количество шариков определяли тип и длительность «последствия».

Обычно дело ограничивалось или помощью хлебодарам на кухне, или наведением порядка в дормиториях, или уборкой территории. В особо сложных случаях могли выдать несколько «молчаливых» шариков — в таком случае «последствие» оказывалось временем без общения со сверстниками в течение одних или более суток.

И вот как-то раз они с Джеком отправились на его «Коронадо», презрев начинавшийся ветер и всего лишь три часа личного времени. Яхту опрокинуло, их довольно сильно побило волнами. В общем, приключение было настолько феерично, что на двоих получили они тогда почти всю радугу…

— Пять? Годится! — вдруг повеселел тот из крепышей, что стоял слева. — Говорю же тебе, подойдёт!

— Посмотрим, — уклончиво пообещал правый. Посмотрел на Ларра, что-то прикидывая. — Отжаться сколько раз сможешь?

«Ничего себе у них тут… дополнительные требования к Медикусам», — подумал Ларр, стараясь не показывать, насколько удивлен. Но ответить было необходимо. Он прикинул в уме.

— За минуту? На кулаках — около тридцати раз, просто так — лучше сорока пяти пока не получалось.

— Терпимо, — пробурчал правый. — Куртку сними?

Ларр пожал плечами и скинул лёгкую синюю ветровку, оставшись в синих джинсах и белой футболке. Парни внимательно посмотрели на его белые кроссовки, но ничего не сказали, только переглянулись как-то странно.

— Сальто сделаешь? — спросил левый.

— А… — начал Ларр, но передумал и просто кивнул. Сальто он как раз умел, и колесо тоже — но зачем врачу в цирке знать все эти тонкости?

— Ладно. Попробуем, — решил правый, и оба совершенно синхронно протянули Ларру руки. — Добро пожаловать.

— Спасибо, — руки у ребят были крепкие. — Я тоже рад. Но я предполагал, что…

— Тим? Том? Вы с кем там беседуете? Доктор наш не подъехал еще? — раздался негромкий баритон из-за тонкого брезента. Парни переглянулись еще раз, но теперь пришел их черед растеряться.

— Упс… Так ты… Вы… Не к нам в номер пробоваться пришли? — растерянно и совершенно по-мальчишески спросил тот, который только что выяснял про сальто и фляки.

Марди, который только что безмятежно дремал между первым и вторым рядом кресел, вдруг подскочил и, замотав хвостом, громко и четко сказал свое густое «Гав». Чёрный зенненхунд тоже встал и широко улыбнулся.

А на манеж тем временем вышел статный пожилой мужчина в тёмной одежде. Светло-бежевый гигант тут же кинулся к нему, чуть не уронив на землю. А потом положил лапы ему на плечи и разразился явно обличающим лаем — смотри, хозяин, я тут вора ловил, но сейчас уже не важно, ты же пришел, ты сам разберёшься, я просто очень рад…

Голова Марди была выше головы хозяина. Пес облизывал ему руки и лицо, не переставая оглушающе лаять.

— Добрый вечер, доктор Джулиани, — раздалось немного глухо из-под вороха палевой шерсти. — Одну минуту, извините…

Реконкиста

***

Он стоял на ребре открытого люка, глядя на свои оранжевые ботинки с серебристым кантом. Аккуратно запаянные по шву, чтобы обеспечить полную герметичность. Стоял, не решаясь сделать шаг вперед. А когда наконец решился — ноги встретили пустоту. Он нелепо взмахнул руками. Тьма и холод окружили его со всех сторон, тонкий скафандр не продержался и минуты. Он отчаянно рванул «забрало» шлема, нелогично пытаясь получить хоть немного воздуха, но никакого забрала перед лицом не оказалось.

— Герман? Что стряслось? Ты во сне стонал, — Рина коснулась его плеча.

— Ммм, — он щелкнул пальцами, включая светильник над кроватью, недоуменно посмотрел на подушку, потом на руку. Рина поднялась на локте, щурясь на лампу.

— Воды принести?

Он прижал к носу салфетку, покачал головой:

— Да пустяки, Рина, руками доразмахивался, сейчас все пройдет.

— Дрался во сне, да? — улыбнулась она, — Даже и там борешься за справедливость.

— Вроде того, — рассказывать жене про сон не было ни малейшей охоты. Скажет ведь — «опять эти твои фантазии». Нет уж, пусть сама придумает, что там ему приснилось.

— А может, льда? — Рина поднялась было, чтоб пойти на кухню, но Герман покачал головой:

— Все в порядке, спи давай. Прости, что напугал.

— Да все хорошо. Ты и сам попробуй еще поспать, рано совсем. Хоть тебе завтра и не на работу, — зевнула Рина, убедившись, что Герман и правда уже сам справился со злополучной травмой. Он хмыкнул, завернулся в одеяло и закрыл глаза.

***

За утренним кофе Герман, как всегда, листал на планшете «USA Today». Английский давно не пригождался, но рабочие инструменты надо держать в порядке. Когда-то столько сил угрохал на язык — совместная работа обязывала. И сам зубрил, и уроки брал, а все не получалось. Пока Рина не появилась. Только-только начала работать, и тут же поставили сопровождать экипаж. У Германа это был первый полет. А для станции — один из завершающих. До сих пор жалко.

Взяв с тарелки бутерброд с сыром, Герман открыл новую страницу газеты.

«Беспорядки в Белфасте».

«Очередная вспышка вируса птичьего энцефалита. Сотни жертв.»

«Сепаратисты требуют отставки правительства Южного Сингапура.»

«Встреча в Шарлотвилле — „зеленые“ готовы выслушать позицию протестующих.»

«Россия объявляет о возобновлении космических исследований.»

Заголовок, выскочивший на новой полосе, был настолько невозможным, что Герман невольно взглянул на календарь — нет, все же не первое, а двенадцатое апреля сегодня, не розыгрыш, стало быть. Вот же заотдыхался на пенсии, чуть профессиональный праздник не забыл, от бывших коллег новости узнаю. Да еще какие новости. Если только не ошибка журналистов — где-где, а в Сети такое не редкость. Все еще, к сожалению. Никакие технологии не помогают.

Герман мазнул пальцем по экрану еще раз. Нет, не ошибка. «Россия готова к новому космическому проекту». Он пробежал глазами заметку. Удивительно, но сейчас английские слова вспоминались, как родные. «Выделены значительные средства на реконструкцию ракетно-космического комплекса. В университетах столицы и трех крупных городов России объявлен набор в группы по специальностям „космонавт-исследователь“, „космическая медицина“ и „техник-космолетчик“. Ветеранов космических программ приглашают на собеседование в Звездный городок».

Герман откинулся в кресле, рассматривая заголовок издалека. Вот бы Анджей порадовался. Он вздохнул. Жаль, не дожил друг его до добрых вестей. Эх, пан Кшесинский. Такая нелепая гибель — под колесами невнимательного водителя. Снова коммуникаторы эти чертовы, не заметил парень, что пешеход на зеленый свет шел… Интересно, а что же ответят Штаты на такие инициативы России? Одной стране, пусть даже и окрепшей, не потянуть такое возобновление. Да и сколько времени займет возрождение утраченных технологий? Новых пилотируемых кораблей, насколько он помнил, к концу работы станции не придумали, а старые, российские, тоже вроде как свой ресурс выработали полностью. Были наши аппараты не особенно большими, зато надежными и быстрыми. Доставляли на орбиту трех человек, забирали космический мусор со станции, и преспокойно сгорали с ним в атмосфере. Отличные были «рабочие ослики», одно плохо — практически ручная сборка. На поток их производство поставлено не было. А ведь уговаривали упрямых коллег, сколько раз сетовали, что надо бы унифицировать и модернизировать «осликов» — все без толку.

Ворчание коммуникатора отвлекло от грустных мыслей. Герман терпеть не мог громких звуков и всегда отключал звуковой режим вызова, заменяя его виброзвонком. Несколько удивившись — день был не рабочий, и общаться с коллегами он не был настроен, — он выдал звонившему доступ к своему коммуникатору и надел наушники:

— Герман Станев, слушаю вас, — сообщил он в пространство, почти ожидая услышать очередное «мы желаем вам добра, дом утеплим на ура», — рекламные звонки стали особенно назойливыми в последнее время.

— Господин Станев? Здравствуйте. Меня зовут София Иванова, я секретарь начальника Центра Подготовки Космонавтов. Вы располагаете временем, чтобы приехать в Звездный завтра, к девяти утра?

Герман смял кусок белого хлеба в шарик и покатал его по стеклянной поверхности коммуникатора, пытаясь понять, правда ли он услышал то, что услышал.

— Здравствуйте. Да, располагаю. Но…

— Прекрасно, спасибо, ждем вас завтра. Мы пришлем машину в семь сорок пять. Пропуск уже заказан. До встречи, господин Станев, — дама в коммуникаторе не тратила времени на пустые формальности. Спасибо, хоть по фамилии обратилась. В последнее время даже и это считается избыточным, в ходу безликое «приветствую», да еще и не с заглавной буквы написанное, если доводится прислать кому электронное сообщение.

Хлебный шарик стал серым и очень плотным. Герман машинально продолжал мять его в пальцах, бездумно разглядывая коммуникатор. Черт, про дресс-код не спросил, но, видимо, придется отыскать в дальней кладовке форму.

— Герман, ты вставать соби… — Рина вошла на кухню, держа в руках охапку цветущей черемухи. Весна в этом году выдалась ранняя и очень дружная, только что похолодало — и вот, повсюду эта белая метель с горьким запахом. Герман улыбнулся, бросил хлебный катышек в мусор, и полез в шкаф за вазой.

— Нет, как видишь. Давай воды налью.

Он повернулся, чтобы открыть кран. Как кстати. Проще спросить, не глядя в глаза.

— Послушай, Рина, а ты случайно не помнишь, где моя старая форма хранится?

Черемуховый снег рассыпался по полу. Жена перестала улыбаться и побледнела.

— Зачем она тебе, дорогой?

— Да так, — Герман нагнулся, чтобы собрать увешанные белыми гроздьями ветки и поставить их в вазу. — Позвали побеседовать. В ЦПК.

— То есть мы правда начнем сначала? Я слышала утром в новостях, но думала — так, громкие слова по случаю праздника. Неужели? Но обещай мне, что никаких полетов больше, Герман. Прошу тебя. В твоем возрасте…

— В моем возрасте, Рина, один весьма известный астронавт прекрасно совершил замечательное путешествие на станцию и вернулся цел и невредим, — сообщил жене Герман из-за веток черемухи. Та отняла у него вазу и сердито бухнула ее на стол. По темному дереву столешницы рассыпалось белое конфетти лепестков.

Остаток дня Герман провел в молчании, приводя в порядок запущенный с осени сад. Подрезал ветки, сгребал сухие стебли травы, рыхлил землю. Забор в паре мест починил, три столбика врыл заново. Обрезал сухую сливу, снес ветки на задний двор и разжег большой костер. Рина больше ни о чем не просила, молча переставляла коробки в дальней кладовке. Потом принялась готовить ужин. Поели они в молчании. Потом она поднялась и вышла из комнаты. Герман вздохнул. Окно было открыто, и в комнате тревожно пахло жженым деревом. «Давно мы не ссорились, и вот поди ж ты…» — подумал он с тоской. Дверь скрипнула.

— Герман, примерь, пожалуйста, — тихо попросила Рина, держа в руках что-то темное, большое и почти забытое, — мне кажется, ты с тех пор несколько похудел.

Герман сгреб жену в охапку вместе с идеально отглаженной формой летчика-космонавта и тихо коснулся губами родной макушки.

— Умница моя. Не бойся, никуда я не денусь. Поговорить позвали. Пока только поговорить. Мало ли, что им нужно.

Она прерывисто вздохнула и наконец-то посмотрела ему в глаза:

— Оденься, говорю, может, еще пуговицы перешивать придется. И не засиживайся сегодня долго, хорошо?

***

Он стоял на ребре открытого люка, глядя на свои белоснежные ботинки с черным кантом. Аккуратно запаянные по шву, чтобы обеспечить полную герметичность. Стоял, ожидая напарника, а самому очень хотелось поскорее сделать шаг вперед. И когда напарник наконец-то показался в просвете люка, он не шагнул, а прыгнул, и почти сразу же больно ударился боком и рукой.

— Ой, — Рина быстро включила лампу, недоуменно рассматривая лежащего на полу мужа. — Что, после всех разговоров невесомость приснилась? Решил из койки выпрыгнуть, как на станции?

— Вроде того, — смущенно буркнул Герман, поднимаясь. Рина старательно смотрела на абажур лампы, чтобы не встретиться с ним взглядом. Сдерживалась, чтоб не рассмеяться. Да и права она, впрочем, — падать во сне с кровати не стыдно в семь. А вот в семьдесят семь уже несколько несолидно. Даже когда снится абсолютно реальный космос.

— Может, таблетку аспирина? — ровным голосом предложила она.

— Да нет, — пожал он плечами, не поддаваясь на провокацию, — думаю, дорогая, мы найдем более действенное обезболивающее. Из эндорфинового ряда.

Впервые за много лет он не завернулся в одеяло, чтобы просто уснуть рядом с женой.

***

Без четверти девять бодрый, подтянутый военный подал пропускдежурному ЦПК.

— Герман Станев, меня ждут к девяти, — сообщил он молодому человеку в светло-сером костюме. Тот кивнул, возвращая Герману пропуск:

— Благодарю Вас, господин Станев. Следуйте за мной.

Кабинет начальника ЦПК был не слишком просторным. Но достаточно большим, чтобы шестерым людям, сидящим за большим столом, было удобно разговаривать. Трое мужчин и две женщины перестали рассматривать презентации на планшетах и поднялись, приветствуя вошедшего. Герман предполагал, что встреча будет «в верхах», но не рассчитывал, что увидит в ЦПК не только пригласившего его для беседы седовласого генерала Чеканина. Советника президента по космическим исследованиям и генерального директора крупнейшей частной ракетостроительной корпорации «МАХ-3» было нетрудно узнать по фотографиям в новостных выпусках, миловидная дама рядом с гендиром оказалась главой реорганизованного недавно института космической биологии, а совсем юная девушка, видимо, переводчик, решил для себя Герман. На представление участников заседания время давно перестали тратить — титулы и имена легко прочитать в презентациях.

— Господин Станев, доброе утро, — начал генерал Чеканин, пожав Герману руку. — Благодарим, что вы смогли принять наше приглашение. Прошу садиться, господа.Итак — Герман Станев, бортинженер одного из последних наших пилотируемых полетов на МКС-4, общая продолжительность полетов 177 суток 12 часов 14 минут 27 секунд.

Дама из ИКБ уважительно кивнула, а девушка тут же повернула к ней свой планшет. Видимо, проверяла какую-то информацию. Переводчики часто переспрашивают, особенно цифры. Герман это хорошо знал.

Начальник ЦПК нажал несколько кнопок на своем планшете, окна затемнились, и началась очень официальная, сухая и торжественная презентация, сильно стилизованная под прошловековые выступления эпохи СССР. Герман пытался отслеживать логику происходящего, но скоро потерялся в помпезных фразах: «Новая миссия человечества», «передовой фронтир», «время возвратить себе космос», «еще один шанс плодотворного сотрудничества» звучали громко и не несли в себе никакой полезной информации. Да, похоже, мы правда начинаем заново, но зачем и почему?

Кое-как дождавшись, пока смолкнет «протокольный» голос диктора из динамиков, Герман посмотрел на генерала Чеканина.

— Вопросы? — осведомился тот у всех присутствующих, но Герман мог поклясться, что все, кроме него, и так знали обо всем. Он тоже промолчал, решив выяснить все позже.

— В таком случае, — продолжил генерал, — слово за вами, господин Станев. Мы позвали вас сюда, чтобы вы помогли возродить нашу программу освоения космоса. Возглавив создаваемую заново комиссию по полетам.

Предложение оказалось столь же неожиданным, сколь фантастически интересным. Герман, стараясь не выказывать своего крайнего изумления, выдержал нужную для размышления паузу и склонил голову:

— Я буду счастлив принять ваше приглашение, господа.Правда, с одним условием: первый корабль новой серии поведу я сам.

Генерал сдвинул брови.

— Ожидаемо. Мы высоко ценим ваш опыт и знания, которые вы можете передать молодым космонавтам и астронавтам. В особенности — ваши навыки экспериментатора. Но не сочтите за бестактность. Вам семьдесят семь лет, господин Станев.

Герман пожал плечами:

— Это отличный возраст, господин генерал. И прецедент уже создан.

Советник и гендир переглянулись, а девушка заалела щеками и подалась вперед, желая что-то сказать, но осеклась, посмотрев на даму из ИКБ. И тут же снова принялась что-то разыскивать на планшете. Генерал упреждающе поднял руку:

— Мы вернемся к этому вопросу, господин Станев. Оставим последнее слово за медициной.

— С медиками не поспоришь, — признал Герман. — Хорошо, я согласен.

***

По весне Звездный был особенно хорош. И старинный, любовно сохраняемый, памятник космическим первопроходцам серебрился высоким обручем у здания музея космонавтики, среди цветущих деревьев. Не зря сначала хотели назвать городок Зеленым.

Герман подошел к каменному космонавту, уверенно летевшему через символический люк не то в открытый космос, не то в один из отсеков станции. Коснулся серебристой перчатки.

— Тебе-то вот никто не запретит полеты, — сообщил он статуе. — А ведь скоро сто лет, как летаешь. И никому дела нет.

Как всегда, перед тем, как начать большую, ответственную работу, от космонавта Герман прошел прямо к памятнику Гагарину. Постоял молча и отправился домой. Жизнь набирала обороты, и пора была подумать о планах на будущее.

***

Полгода спустя Звездный встряхнулся и помолодел. Новый отряд космонавтов, набранный за каких-то два месяца, приступил к тренировкам очень быстро. Герман теперь был занят настолько, что иногда приходил домой только ночевать. Его видели то в ЦУПе, то на учебных занятиях в ЦПК, то на заседаниях Совета по космическим технологиям.

С расчищенного и возрожденного космодрома Североморска уже производились пробные запуски многоступенчатых ракет. Пока что беспилотные, но все знали, что очень скоро в космос вновь отправится первый после долгого перерыва экипаж.

Команды ЦУПов проводили длительные тренировки. Рина без труда прошла повторную сертификацию переводчика, и теперь работала в привычном ритме — шесть недель в России, шесть — в Штатах. Как и не было пропущенных десятков лет. Ночные смены, синхронный перевод по трем каналам связи, привычные здания: ЦУП-Москва и ЦУП-Хьюстон, в которых и днем, и ночью было одинаково светло. Вот только кофе стал существенно лучше, шутили ребята в синем зале — аналоге российского ГЗУ, главного зала управления. Еще бы — в любимой всеми столовой ЦУПа теперь вместо старой, всем надоевшей еще в прошлом веке кофеварки стоял отличный итальянский автомат-«Бариста».

И, разумеется, вспомнили старые традиции, придумали новые. Не обошлось и без суеверий. Рина достала из заветной коробочки маленькую игрушку-талисман — пластмассового броненосца по имени «Потемкин». Много лет назад она брала его с собой в ГЗУ для храбрости, а потом оказалось, что без Потемкина тренировку начинать уже как-то нехорошо. Так и прижился он в ГЗУ, вместе с плюшевым сурком. У сурка было важное дело: носить шарфик для значков с эмблемами экспедиций. Теперь сурок в своем шарфике давно жил в музее космонавтики в Хьюстоне, а талисманом новой космической программы предстояло стать победителю детского конкурса. Эмблемы же для новых экспедиций, по давней традиции, предлагалось создавать самим космонавтам.

Новая программа освоения космоса широко освещалась всеми новостными каналами Интернета. Сначала ее называли звучным словом «Реконкиста». Но Герман, привыкший к емким аббревиатурам, довольно быстро предложил сократить красивую «Реконкисту» до «РКК» — так и прижилось.

Взяв самое лучшее из старой программы космического сотрудничества, Россия и США действительно быстро шли вперед. Герман больше не задумывался о причинах возобновления совместной работы — честно говоря, было совсем не до того. Дата пуска первого экипажа приближалась, а состав все еще не был утвержден. И Герман вовсе не был уверен, что ему удастся переубедить комиссию. Медики дадут добро — это он знал точно. Он в прекрасной физической форме, ни одного «подводного камня». Тело — еще один рабочий инструмент, как и английский язык. А инструменты следует держать в порядке.

***

За два дня до решающего заседания комиссии Герман взял отпуск. Как раз и Рина оказалась в России. В последние полгода им редко удавалось совместить графики и оказаться рядом. И вот — долгожданный вечер вдвоем.

Накрапывал легкий дождик, аллеи в Звездном золотились осенними переливами красок. Герман и Рина гуляли по дорожкам парка. Говорить не хотелось. Было достаточно просто быть рядом.

— Ой, — вдруг шепнула Рина, — смотри: ежик.

В кустах возле дорожки действительно деловито возился крупный еж. Герман присел было на корточки — поймать и полюбоваться, но вдруг расхохотался:

— А помнишь, как ты мне чуть полет не сорвала своими ежиками?

Рина посмотрела недоуменно, но тут же и сама рассмеялась:

— Слушай, а ведь и правда! Я тогда так обрадовалась, что его поймала, дай, думаю, ребятам покажу. В Америке они же редкость. Капюшон от плаща сняла, и в капюшоне в пансионат притащила. А у вас карантин уже был…

— Угу, — кивнул Герман, напуская на себя суровость. — Обошлось, никто его потрогать не успел. Сама сообразила, молодец.

— Да еле утащила, слушай. Дин уже совсем собирался с ним целоваться, вот бы было дело, если бы вам полет перенесли из-за этого?

— Ну, не перенесли же, — Герман посмотрел вверх, на сходящиеся аркой ветви деревьев. — Хотя… Давай уговор: я ни гу-гу про ежей, а ты — про мой полет?

Рина нахмурилась. Вздохнула:

— Удержишь тебя, как же. Пусть завтра повезет.

***

Завтра настало слишком быстро. Герман считал, что он предусмотрел все. Но к столь бурным дебатам оказался не готов. Вот ведь два вечных камня преткновения — безопасники и медики. И ничего не меняется, ровным счетом ничего. Как раньше ругались, разве что на клочки друг дружку не рвали, так и сейчас. С безопасностью станции вроде бы удалось разрулить, а вот с медициной все сложнее, да еще когда к ней политика примешивается… Это вам не совещания на высшем уровне, когда все плакатно, протокольно и политически корректно. Чего только ни наслушаешься.

«РКК — программа совместная. Если мы даем согласие на русского командира экипажа, то оба члена экипажа должны быть американцами.»

«Но это не равноценный обмен, господа!»

«Не хотелось бы напоминать про возраст. И про то, как астронавты зовут главу программы.»

«Ну, зовут они его „Прадед“, подумаешь. Герман в отличной физической форме, не все молодые космонавты столько раз подтянуться могут. Про выносливость и общую подготовку и говорить нечего.»

«Поддерживаю! С медицинской точки зрения все в порядке. Но нельзя исключить непредвиденное развитие событий на орбите. Поэтому ИКБ настаивает на том, чтобы оба члена экипажа имели медицинское образование.»

Когда объявили перерыв, Герман вышел первым. Комиссия попросила полтора часа на последние размышления. Герман подумал и ушел из представительского здания. Хотелось простой, настоящей работы. «Отвезите меня в ЦУП», — попросил он водителя служебного транспорта. Тот понимающе кивнул.

В ЦУПе шла обычная тренировка, и, как всегда, пришлось долго ждать лифта. Наконец-то он доплелся до первого этажа, и из него выкатилась шумная компания молодых людей с видеотехникой. Один из парней показался знакомым, но Герману было некогда раздумывать, где он мог его видеть. Скорее всего, в отряде. Кому-то покрасоваться захотелось. Сюжет для видеоблога, поди, снимали.

Герман достал платок и вытер пот со лба. Коммуникатор вжикнул коротко — сообщение. Новости дня, все та же любимая «USA Today». За последние полгода Герману стало совсем просто общаться на двух языках сразу, как будто так и надо. Он взглянул на заголовок: «Состав экипажа определен». Стиснул зубы и открыл текст.

«Прения по составу первого экипажа РКК шли несколько часов. Наконец, придя к предварительному соглашению, комиссия приняла окончательное решение» — дальше дочитать не удалось. Но свою фамилию Герман успел увидеть. Выдохнул и поехал за кофе к «Баристе». А по пути вспомнил, что это был за парень. Восходящая звезда Голливуда, Стенли Райз. Там как раз начали съемки первого за многие годы космического блокбастера про станцию «Мир». И он в одной из главных ролей. То-то посмотрел так обиженно — не привык, видимо, чтобы его не узнавали. Забавно получилось. Надо Рине рассказать.

***

На объявление результатов комиссии Герман успел вовремя. И удивился, увидев старых знакомых. Инну Дугину, ту самую даму из ИКБ, а рядом с ней — девушку. Дама поднялась, протягивая руку:

— Поздравляю вас, господин Станев. Комиссия утвердила вас как первого командира экипажа. Есть ли у вас предпочтения по составу команды?

Герман вздохнул. Был бы жив Анджей, были бы предпочтения. А сейчас…

— Я смогу сработаться с кем угодно, госпожа Дугина. Полагаюсь на выбор комиссии.

— В таком случае мы назовем кандидатов сами. Бортинженером станет Кристоф Кшесинский, недавний выпускник медицинской академии Балтимора, США. А космонавтом-исследователем — доктор Мария Нестерова из ИКБ. Мы надеемся на плодотворное сотрудничество.

Герман подумал, что иногда стоит читать презентации на этих чертовых планшетах, а не доверять собственному воображению. А он-то решил — переводчица. И оба — не из отряда космонавтов, надо же. Но он сам сказал, что готов на любой состав. Позвольте. Кшесинский? Сын Анджея? Кшись? Но почему мне не сказали раньше? Вот это сюрприз!

***

Во время подготовки к полету очень много времени уделялось экспериментам. И освещали их в новостях тоже крайне подробно. Герман даже начал злиться — неужто вся программа РКК затевалась ради того, чтобы растить трехмерные кристаллы белка? Как будто это дело первостепенной важности. Но спорить не приходилось, тем более, что растить кристаллы он умел и любил. Мария и Кристоф довольно быстро научились технике эксперимента в условиях земного притяжения, но вот повторять ее в невесомости пока что не выходило. Приходилось брать дополнительные часы на тренажере, то в нулевой плавучести, то в «двухэтажном» самолете. У Марии, серьезной и основательной, успехи появились раньше, а Кшисю порой мешала излишняя уверенность в собственных силах. Но постепенно удалось и наладить работу по выращиванию белков, и создать настоящую команду. Герман был доволен. К старту успели почти все.

В последний вечер перед стартом решили посмотреть «Белое солнце пустыни» и сыграть в подкидного дурака и в «Далекий путь Опоссума», объединив традиции обеих стран. Пока не удалось оставить командира дураком трижды, игру прекращать было нельзя.

— Почему? — поинтересовалась Мария серьезно. — Раньше считалось, что командир трижды дурак, да?

— Да нет, — рассмеялся Герман. — Ну, просто считалось, что надо. Положено так. Было. Не хочется нарушать обычай, раз уж мы возвращаемся. Сдавайте карты, барышня.

«А вот еще одну традицию мы в новую программу не возьмем», — подумал он, решив не рассказывать ребятам про автобус перед стартом. — «Тем более, что теперь нас туда не автобусом доставлять собирались, а спецвертолетом. Неудобно получится.»

— Прадед, а правда, что раньше космонавты перед стартом… — Кшись внезапно осекся, покраснел и замолчал. — О, смотрите, у меня последняя карта! Все, командир трижды дурак, ложимся спать!

***

Видимо, двойные традиции помогли — «Белое солнце» и две правильно сыгранные партии в карты обеспечили отличный старт и плавный вход в работу. Невесомость встретила всех троих ласково — редкий случай, не пришлось терять время на адаптацию. Кшись, правда, немного пострадал, но освоился менее, чем через сутки. Марии вообще не пришлось привыкать, да и сам Герман на удивление быстро вошел в рабочий режим. И с удивлением узнал, что эти окаянные кристаллы и впрямь основная цель миссии. В ИКБ сумели показать, что белок, принявший невозможную в земных условиях конфигурацию, обладает совершенно иными свойствами, и на его основе возможно создать эффективную вакцину от того самого фульминантного птичьего энцефалита, который успел погубить значительную часть населения Земли.

В первую ночь на орбите, закрепив гамак на стене модуля, Герман впервые счастливо улыбнулся, засыпая.

***

Он стоял на ребре открытого люка, глядя на свои ярко-синие ботинки с золотым кантом. Аккуратно запаянные по шву, чтобы обеспечить полную герметичность. Стоял и улыбался. Потому что внизу, по новой, только что открытой планете, ходил Кшись. И под его ногами земля из серой и безжизненной становилась совершенно земной — зеленой и радостной.

Он сделал всего один шаг.

Ноги утонули в мягком зеленом ковре.

«Добро пожаловать на Ка-Ро-Эл-Один» — произнес приятный голос.

Герман улыбнулся еще шире и понял, что просыпаться ему совсем не хочется.

Пропавший кубок

На железное блюдо падали свинцовые колокольчики. Сначала они звякали, подергиваясь на ленточке, потом ленточки лопались, и они тяжелыми каплями шмякались на металлическое дно, издавая жалобное «бряк». От такой «музыки» во рту становилось кисловато-горько, и больше всего хотелось встать и попить воды. И, конечно же, чтобы все вот это стихло наконец. Кто автор сей дивной мелодии — Тали понятия не имела. Но спать под нее было решительно невозможно.

Вздохнув, она потянулась и села в постели. Не открывая глаз, нащупала на запястье коммуникатор, нажала кнопку, и какофония прекратилась. Увы, пора. Что-то было запланировано на сегодня, но что? Ах, ну, да. Семь глав учебника. Как и вчера. Как и завтра. Как и еще целую неделю.

Второй Поток в Академии Космической Медицины выдался особенно загруженным — приходилось запоминать столько, сколько Тали и не снилось. На носу был зачет по анатомии, и к нему нужно готовиться предельно тщательно. Три часа на сон, вот эта кошмарная мелодия для побудки, кофе, душ и снова за учебники.

Тали потрясла головой и наконец-то приоткрыла один глаз. За окном еле теплилась полоска зари — правое солнце планеты Ка-Ро-Эл-Один тоже начинало свой утренний ритуал.

Из открытого окна доносились крики ярко-красных ксифф — милые пичужки ростом с хорошего земного павлина уже тяжело спрыгивали с веток грампы на дорожку перед коттеджем Тали, предвкушая завтрак. Ксиффы были красивые, но их вечные переговоры: «Пи-у Ти-у?» — «Ти-у Пи-у!» временами выводили Тали из себя, особенно, когда выдавались выходные. Но сегодня же рабочий день… Погодите. А точно?

Она тряхнула запястьем, и на экране коммуникатора высветилась надпись: «Выходной. Тренировка на Коронадо с Джеком в 10:00. Регата, олимпийская трасса, пробный забег в 10:30, старт в 11:30».

И тут же большие часы в гостиной пробили четыре раза низко, а потом еще семь раз повыше. Ой. На все про все — меньше двух часов, еще же до моря добираться. Тали вскочила с постели, решив вернуться к учебе чуть попозже. Завтрак и сборы на регату оказались куда важнее.

Ровно в девять гравий дорожки заскрипел под кроссовками Джека. Тали встретила брата в дверях. Чмокнула в щеку:

— Кофе будешь?

— Завтракал уже, — буркнул Джек, автоматически вытирая след от поцелуя. — Поехали.

Тали хмыкнула — какие-то штуки не меняются, и поцелуи они оба стирают одним и тем же жестом, как с детства повелось… Ничуть, впрочем, не расстроясь, она схватила упакованный рюкзачок и уже совсем было собралась вылететь из дома, но тут Джек, хмурый и нерадостный, как обычно с утра, покачал головой:

— Ты в этом вот наряде собралась на регату?

Тали пожала плечами:

— А что тут такого?

— А то, — известил ее Джек, неодобрительно оглядывая белые шорты и алую майку сестры, — что в заливе Доницетти полным-полно всякой жгучей гадости. Свалишься — приятно не будет. А лечить потом понятно кому. Лучше бы гидрик длинный надела.

— Пф, — беспечно махнула рукой Тали. — Почему это вдруг я должна свалиться? А даже если и свалюсь — подумаешь. Жгучки эти ваши, тоже мне. На землян они так и так не подействуют, да и не боюсь я их. И потом. Это что, первая наша регата? И сколько раз мы вставали мачтой вниз?

— Пока нисколько, — признался Джек. Сам он был в синем гидрокостюме с белыми лампасами, как и полагалось по регламенту для шкипера. А вот для второго члена команды «Коронадо-15» жестких рекомендаций не было, и Тали вовсю этим пользовалась. День обещал выдаться жарким, и ей меньше всего хотелось провести его «в упаковке».

До залива Доницетти они добрались без особых приключений. Утренние воздушные трассы в выходной были приятно пусты. Джек припарковал скутер за ангаром с яхтами, а потом они с Тали пошли выводить «Коронадо» из бухты на открытую воду. Никаких проблем в этот раз не оказалось — не заело трос, не повело на плохой центровке платформу, и даже бока их чудесной яхточки не успели обсидеть вездесущие ликсы — местная разновидность прилипучих моллюсков противного розового цвета.

Так же скучно и предсказуемо прошла разминка. Яхт сегодня на регате было немного. Их разноцветные паруса выгибались на хорошем ветре и казались Тали диковинными морскими животными. Хотя куда уж диковиннее — на Ка-Ро куда ни глянь, сплошная ксенофауна.

— Смотри, Тали, похоже, сегодня у нас отличный шанс на кубок, — подмигнул сестре Джек. Тали пожала плечами, надевая жилет с металлическим каркасом и петлей на животе:

— У нас каждый раз отличный шанс. И каждый раз то ветер не такой, то кое-кто буёк вовремя не заметит, то…

Джек упрямо тряхнул светлой шевелюрой:

— Говорю тебе, сегодня всё за нас. Ларр на сутках в оперблоке, а потом его отсыпаться погонят. Флори в Кенсингтон улетел, у них там сезон аллергии на сурепку, весь астероид чихает. Сразу минус два сильнейших конкурента. А погода идеальна. Так что соберитесь, юнга…

Тали наконец-то справилась с застежками и кивнула, зацепляя крюк лонжи за петлю жилета:

— Да, капитан. Слушаю вашу команду.

Она стояла на корме «Коронадо», нетерпеливо присматриваясь к трем неоново-желтым буйкам, мимо которых им предстояло пройти, расположенным стандартным олимпийским треугольником. Потом оглянулась на стайку таких же лёгких лодочек. На каждой из них шкипер разворачивал паруса, а второй член экипажа стоял рядом в ожидании команды «Старт». Да, если состав сегодня такой, как говорит Джек, то у них и правда есть шанс на победу.

— Так. Погоди. А почему это ты всего в наружном жилете? — вдруг встревожился Джек. — А где спасательный? Мало того, что в шортах и кроссах…

Тали сморщила нос:

— Джекки. Ну, зачем мне эта ватрушка? Во-первых, я отлично плаваю. А во-вторых… Сколько мы с тобой уже ходим под этими парусами? Полгода? И сколько раз я падала с лонжи?

— Два, — хмыкнул Джек, расстегивая «молнии» на щиколотках гидрокостюма — солнце уже начинало припекать.

— Оба раза — на стоянке, пока ты мне только показывал, как крепиться, и это не считается! — топнула ногой Тали. — И вообще, ватрушка в рубке, формально она на яхте, хватит занудничать уже! Да ты сначала на себя посмотри, тоже не разбежался в нее влезать!

Джек хотел было что-то возразить, но тут раздалась сирена, возвестившая о начале регаты, и времени на спасжилеты у них теперь точно не осталось.

Ветер сегодня был на их стороне. Джек умело вёл яхту, переменяя галсы, и вскоре настал тот самый момент, за который Тали так любила именно этот класс сверхлегких яхточек. Из-за высокой осадки при большом крене второму члену экипажа приходилось выбрасываться на лонже за борт «Коронадо», уравновешивая своим весом положение яхты на волне.

Тали внимательно проверила стальной крюк на лонже, тщательно зацепила им петлю на жилете, и откинулась над водой параллельно борту. Собранные в конский хвост волосы чиркнули по волне. Было так здорово висеть над голубой бездной, едва касаясь подошвами кроссовок борта яхты, и ощущать надежное натяжение металлической струны, соединяющей человека и лодку.

Яхта шла максимально быстро, конкуренты остались далеко позади. Джек внимательно следил за волной и ветром, вовремя подавая команды о смене галса. Работали оба слаженно и чётко. Сыгранный дуэт, у близнецов это вообще-то норма, но всё равно приятно осознать и помечтать. Тали прикинула расстояние до поворота, вытянулась в струнку над бортом, доверяя лонже, и с удовольствием закрыла глаза, сливаясь с яхтой в одно невероятное целое.

Еще один поворот, последний буёк. Ну же, я уже представляю, как мы войдем в кают-компанию, под общие аплодисменты, и как наконец-то прижмёмся щеками с двух сторон к переходящему серебряному кубку большой регаты, как хлопнет пробка, как пенная струя шампанского, заполнив чашу кубка, хлынет белой волной на босые ноги… Еще один галс, сейчас я вернусь на борт, мы в последний раз на сегодня сменим курс, повернём, и…

— Тали! Прости, у меня нет выхода! — раздалось из яхты. — Держись!

Она недоумённо обернулась. Джек, белый, как форма Медикуса, продолжал входить в поворот на прежнем галсе. Он с ума сошел? Мы же сейчас перевернёмся! Но почему?

В последнюю секунду перед тем, как парус накрыл Тали белым крылом с номером 13-42 посреди желтого солнца — эмблемы их с Джеком команды — она успела заметить в паре метров от себя корму металлической лодчонки и три пары одинаковых, круглых от ужаса зелёных глаз.

«Финн!» — пронеслось в голове. — «Но что он делает в зоне регаты?»

А дальше думать о чём-то, кроме здоровенного куска пластика, под которым пришлось барахтаться, и уймы змеящихся вокруг ног верёвок, оказалось затруднительно. Сначала Тали было смешно — ну, надо же, так по-дурацки булькнуться, — но тут же оказалось, что ситуация куда хуже, чем она думала. Кроссовки внезапно стали очень тяжёлыми и тянули ее вниз, верёвки норовили обвиться вокруг шеи и рук, пластик над головой не давал сделать вдох… Тали рванулась, чтобы выбраться из-под лежащего на воде паруса, замолотила было руками и ногами, поняла, что только сильнее запутается, и усилием воли заставила себя прекратить панику. Она смогла лечь на воду, работая только ногами, и принялась методично грести к краю своей пластиковой «тюрьмы».

Несколько очень долгих секунд Тали упрямо выпутывалась из-под такелажа и паруса лежащей на боку яхты, и успела выбраться на тихую воду как раз вовремя — раздался плеск, Джек нырнул с борта, и через полминуты «Коронадо», помедлив, встал килем вверх. Джек вынырнул рядом с Тали, и помог ей добраться до яхты.

Возле потерпевшего крушение судна покачивался тот самый «финн» — алюминиевая плоскодонка. По сути, корыто с куском картонки вместо послушного паруса. В нем, съёжившись, сидел молодой рыжеволосый парень в черном гидрокостюме, а рядом с ним — такие же рыжие мальчик и девочка, явно дошкольного возраста, в белых морских костюмчиках и бескозырках. Девочка плакала, мальчик крепился, но нижняя губа у него подрагивала, а глаза предательски блестели. На носу «финна» громоздились кучей оранжевые спасжилеты.

Так вот почему Джек не переложил галс. Конечно, горе-шкипер сам виноват: влез на территорию регаты, не справился с парусом. Но не таранить же было за это его корыто, да ещё и с детьми.

— Ребята. Простите, пожалуйста, я… Как мне помочь? — донеслось из «финна». Джек только рукой махнул:

— Да всё нормально, разберемся сами. Дети в порядке?

— В порядке, — дрогнувшим голосом заверил рыжий.

— Повезло. Жилеты надень, балда! — сорвался Джек. — Сначала на себя, потом на мелочь! Сию же минуту! Ты обалдел так плавать? Кто тебя вообще на воду пустил? Ты что, буйков не заметил? И флажков, и транспарантов? Кругом же объявления про регату!

Рыжий безропотно протянул руку за жилетами, в большой влез сам, два поменьше раздал детям. Девочка, всхлипывая, надела свой, помогла братишке. На воде рядом с Тали и Джеком покачивались два неоново-зелёных пузыря — их с Джеком жилеты. Да уж, хороший вопрос от человека, который сам всё вот это не носит…

От берега уже нёсся патрульный катер. Тали выдохнула и с головой ушла под воду, расстёгивая стальной каркас. Еще не хватало штрафа от Службы Спасения за несоблюдение техники безопасности на воде. А так — получится, что под парусом оба жилета сняла, когда выплывала. Нелогично, но мало ли, спишем на панику, угу.

Вдали маячили разноцветные паруса восьми «Коронадо», завершавших регатную гонку. Эх, теперь это уже не наше состязание. А победа была так близка…

Рыжий парень отвернулся к парусу «финна». Дети, похожие теперь на две оранжевые горошинки посреди металлического стручка-лодочки, пригнулись, и жёсткий треугольник, закреплённый по рамке, мотнулся из стороны в сторону. Даже по лопаткам парня было видно, как же ему сейчас неловко.

«Береговой патруль — Коронадо тринадцать-сорок два, приём» — раздалось над водой, — «Шкипер, доложите обстановку».

Джек сморщил нос и потянул к себе зелёный жилет. Тали принялась надевать свой, путаясь в застёжках. Кнопку коммуникатора Джеку пришлось нажать носом.

«Коронадо тринадцать-сорок два — береговому патрулю, приём», — он старался говорить совершенно спокойно. — «Перестарался, перекладывая галс, воткнули мачту в ил, сейчас восстановимся».

Рыжий парень смотрел на него, приоткрыв рот. Потом подался вперёд, пытаясь что-то сказать, но Джек от него отмахнулся, на секунду приложив к губам палец — молчи, мол. Ветер понемногу усиливался, становилось холоднее. Девочка снова принялась тихонько плакать, и мальчик, глядя на нее, тоже начал всхлипывать. Рыжий закрепил парус, достал из рюкзачка плед, укутал детей и обнял девочку за плечи.

«Тринадцать-сорок два, сколько лет вашей шкиперской лицензии?» — рявкнули в коммуникаторе Джека почти над самым ухом Тали, — «Что значит — „перестарался“? Сообщите подробности!»

«Да нет никаких подробностей, сэр патрульный», — вздохнул Джек, выбираясь на перевёрнутую яхту. — «Не уследил. Не подумал. Случается. Да, сэр. Я понимаю, сэр. Никакого больше гусарства и позёрства, сэр. Запрет на регаты до конца сезона? Но… Хорошо, сэр, я понял. Ждём вас. Отбой». Он тряхнул запястьем, сбрасывая связь, и протянул Тали руку:

— Хватайся. Ап!

Через мгновение они сидели рядом на перевёрнутой яхте, глядя на злополучного «финна». Патрульный катер уже сбросил обороты и подходил к ним, тихо урча мотором. Тали сидела очень тихо, обхватив колени руками, и изо всех сил старалась не замечать, как жутко чешутся руки и ноги. Оказывается, братец ей про жгучек не врал. И, к сожалению, похоже, что на землян они воздействуют так же, как и на местных. Тали осторожно перевела взгляд на коленки и скривилась — и руки, и ноги были в длинных красных полосах и точках. Покатались, называется. Без «упаковки», ага.

Джек, стараясь не глядеть на сестру, тихо и мрачно посоветовал рыжему:

— Если будут спрашивать — вы просто рядом оказались. И видели, как мы кильнулись. Сами кильнулись, са-ми, понимаешь? Ну, подумаешь, кубок. Пропадать, так с музыкой! Правда, малыши? А ещё лучше — скажи, что помочь хотел, когда мы уже вниз мачтой встали. Тогда хоть вам не влетит.

Рыжий не ответил, поплотнее укутывая малышей пледом. А потом покачал головой:

— Нет уж. Сглупил я, и отвечать тоже мне. Никаких «сами». Я ж потом вот этим вот гражданам в глаза смотреть не смогу. — Он ободряюще кивнул своим «горошинкам». Мальчик всхлипнул в последний раз и решительно вытер нос ладошкой. Девочка тоже перестала плакать и прижалась к брату. Джек понимающе хмыкнул:

— Твои? Рано же начал обзаводиться.

Парень усмехнулся:

— Мои. Племяшки. Мне и впрямь рано, мозгов, как мы только что выяснили, маловато. Покатать решил, думал, ветерок легкий, далеко не пойдем. А он как рванет. Я буёк и не заметил. Слушай, а как её теперь поднять? Я даже не представляю…

Джек отмахнулся от него, как от мухи. Тали покачала головой:

— Да ладно, все уже случилось, чего теперь-то ругаться. Яхту мы поднимем, сейчас вот катер фал кинет, и потихоньку вытянем. Как… репку, — подмигнула она дошколятам. Те наконец-то тоже нерешительно заулыбались. Репку на Ка-Ро знали и по сказке, и живьем — благодарные жители астероида Кенсингтон-два щедро делились с Медикусами семенами крестоцветных, и в местных детских клубах ярко-оранжевые ломтики этого корнеплода выдавали не так уж и редко.

Через каких-нибудь полчаса оба незадачливых яхтсмена, а также горе-рулевой «финна», которого, как оказалось, звали Джимом, сидели в патрульном катере, глядя на два страховочных фала, тянувшихся от кормы до их многострадальных плавсредств, которые, покачиваясь, плыли теперь за катером. Из рубки доносились вопросы Зака и Меган — суровых патрульных в очень красивой синей форме малыши нисколечко не боялись, и поуправлять катером вместе с капитаном согласились тут же.

Джек, мрачный и недовольный, пыхтел и бухтел, выдавливая себе на ладонь оранжевый крем из тюбика с надписью «Лавандин». Тали старалась не шипеть, пока он обрабатывал ей кожу от жгучек.

— Может, на ретроградный Меркурий спишем все вот это вот? — нерешительно прищурилась она, когда Джек наконец перестал размазывать по ее коленке пахнущий лавандой крем. — А то как-то многовато всякой ерунды для одного утра, не находишь?

Джим вздохнул виновато и протянул Тали серебристый рожок со сливочным мороженым. Второй такой же он держал наготове для Джека, который теперь выжимал из тюбика последние оранжевые капли для себя — его пальцам и лбу тоже досталось немало «жгучих поцелуев».

— Хоть чуть-чуть подсластить вашу участь, ребята. Какой же я болван. Как символ грядущей победы в регате, а? Он по цвету немного на ваш кубок похож.

Тали усмехнулась и взяла в руку запотевший на жаре серебристый конус.

— Только в следующий раз подерживай нас лучше с берега, ладно, Джим?

Госпожа Каллиграфия

— Спишь? — Джек переминался с ноги на ногу в дверях. На нем была прошитая датчиками зеленая пижама и мягкий белый шлем. Из медкоттеджа отпустили, но все еще наблюдают. Это и понятно — девятый день после переброски.

Ларр развернул рабочее кресло и недоуменно взвел бровь. Пять утра. Обычно Джек и не подозревает о существовании разумной жизни в это время суток. Для него и обычный-то подъем в школу — мука мученическая, а добровольно встать на целых три часа раньше будильника — это вообще что-то из области фантастики. Может, последствия перелета сказываются? Он встревоженно посмотрел на младшего брата:

— Нет, конечно. Тебе что, плохой сон приснился? Посидеть с тобой?

Джек помотал головой. Стащил надоевший за ночь шлем, и наэлектризованные светлые волосы тут же распушились шаром. Взъерошенный, худющий, он сейчас напоминал одуванчик на зеленом стебельке. Смущенный такой одуванчик.

— Не-а. Слушай. А ты правда… ну, там, у себя? В Лоншане. В общем, это. Как это.

Ларр встал, потянулся сладко, от души. Окинул братишку критическим взглядом. Подрос за каникулы. Интересно, влияет ли нуль-транспортировка на скорость роста? Похоже на то. Джек уже третий день дома, и больше недели — на родной планете Ка-Ро-Эл-Один. Вернулся с каникул на Земле, и вроде бы вообще без проблем. Даже, кажется, новых друзей там завел. Хорошо, что аппараты для переброски все улучшаются.

Семь лет назад детей еще не перебрасывали ни во времени, ни в пространстве. Считалось, что нуль-транспортировка — слишком серьезное испытание даже для взрослого. Десятилетний Ларр стал тогда первым ребенком, которого перенесли на Ка-Ро из средневекового монастыря в Лоншане, на юге Франции.

На Земле свирепствовала чума, и дни мальчишки были в любом случае сочтены. Одному из ученых с Ка-Ро, который был в Лоншане в качестве наблюдателя, удалось в обход всех правил перекинуть и вылечить его. Правда, на восстановление Ларру тогда понадобилось почти полгода. Но с тех пор технологии переноса все совершенствовались, и теперь — смотри-ка — нуль-транспортировка на Землю и обратно стала не опаснее перелета на Ближнюю Венеру.

Вот взять хотя бы его приемного братца — неделя в карантине после переброски, и с ними снова прежний Джек. Оладушки уплетает за обе щеки. В комнате, которую Ба так заботливо убрала, пока он был на каникулах, уже снова зона повышенной опасности. Штаны на коленке вчера порвал, перелезая через забор. Все, как и полагается нормальному мальчишке в двенадцать лет.

А сегодня вот даже вскочил ни свет ни заря.

— Иди сюда, о мастер риторики, — пригласил Ларр, убирая со спинки дивана забытый вчера жилет.

— Что из моего монастырского прошлого лишает тебя сна и покоя на этот раз?

Джек не заставил себя упрашивать, кинул надоевший шлем прямо на пол, и тут же юркнул на диван, стянув по пути Ларров плед в красно-синюю клетку. Завернулся в него и съежился в уголке комочком.

— Отопление включить? — поинтересовался Ларр. Знакомо — после нуль-транспортировки часто знобит. Джек помотал головой и наконец-то решился:

— Слушай, ты по правде умеешь сам новые буквы придумывать?

— Эээ… что? — растерялся Ларр. — Видишь ли, буквы… Зачем тебе новые? Неужто мало четырех систем? Помнится, кто-то не так давно вопил про «этот бронтопавский гвайль, и зачем его только выдумали, это же не язык, а одна сплошная загогулина»…

Джек посопел, укутываясь в плед. Буркнул себе под нос:

— Гвайль-брайль… Я не про вообще новые же. Я про стиль. Про эту вашу. Боношрайбию, что ли?

— Каллиграфию? — предположил Ларр, доставая подушку. — На, приляг, рано же. Букву тебе нарисовать? Какую?

В Лоншане Ларр много времени проводил за переписыванием богословских книг, обучаясь этому ремеслу у одного из монахов-переписчиков. Почерк у него с тех пор был — заглядение.

— Ты кириллицу не знаешь. Не получится все равно ничего, — заворчал Джек. — И мне не одна нужна. А много. Даже не скажу сразу, сколько, — он принялся подсчитывать на пальцах, сбился и покраснел.

— А у тебя времени нету. Мне бы образец, я потом сам скомбинирую. Я срисовать могу, а придумать новое не очень получается.

Он ткнулся в подушку и засопел. Ларр присел рядом и тихонько потряс Джека за плечо:

— Слушай, их в русском языке всего-то тридцать три. Право слово, мы тут дольше будем играть в политес, чем рисовать. Итак?

Джек изумленно воззрился на Ларра:

— А ты отку… А, ну, да, факультатив же в Лицее, но это когда было-то?

Ларр пожал плечами и открыл шкафчик.

— Два года назад. Да и алфавит простой, на основе греческого. Сейчас.

Он достал лист, расчерченный косыми и поперечными линиями. И потянулся за чернильницей.

Джек разинул рот — вот это да. Коробки с карандашами, пузырьки с тушью, кусок золотистого пластика, а вон там что? Печать? А почему бумага такая странная, толстая и желтоватая? Вот бы там полазить! Ага, так Ларр и позволит, как же.

— Ну, давай свой заказ. Сколько надо-то? Все тридцать три? А форма какая?

Джек возвел глаза к потолку и принялся сосредоточенно загибать пальцы, шевеля губами.

Ларр нажал несколько кнопок на репликаторе, и его письменный стол начал меняться. «Конторка» — всплыло у Джека нужное слово из недавно читанного Диккенса. Стол стал высокой квадратной колонной со скошенной стороной. Ларр встал, примерился — низковато, — изменил какой-то параметр на панели и подождал, пока «колонна» подрастет еще немного.

— Да не тридцать три. Десять всего, — отозвался наконец Джек. — Слушай, а это вот зачем? Тебе сидеть все еще трудно, да? Запрещают?

Пару недель назад играя в волейбол, Ларр умудрился повредить колено. А восстановление связок — процесс не очень быстрый.

— Почему? Сидеть уже давно можно, просто для такой работы мне привычнее стоять — недоумевая, отозвался Ларр. Он уже пристроил лист бумаги на наклонную часть «колонны» и теперь перебирал перышки в коробке. — Любых десять, или каких-то конкретных?

— «А, В, Е, И, К, Н, О, С, Т и Ц» — выпалил Джек одним духом. Ларр дописал карандашом аккуратный хвостик у «Ц», посмотрел на ровную строчку вверху листа и невинно поинтересовался:

— «Л» не забыл?

-Что? — изумился Джек.

— Да так, ничего, — подмигнул ему Ларр. — Тебе, впрочем, лучше знать. Заказывай.

Джек помолчал. Начать вдруг оказалось сложно. Ларр не торопил, ждал спокойно, как всегда.

— Такие. Круглые. Вязью. Чтобы в золотом цвете красиво смотрелись. Как в русских сказках.

Ларр покивал, примериваясь. Достал нужное перо, вставил его в деревянную рукоятку. Отвинтил крышку чернильницы, макнул перо в темную глубину. Быстрыми росчерками нарисовал несколько разных букв «А»:

— Так? Или вот так?

Джек вгляделся в тонко выписанные литеры. Виновато посмотрел на Ларра:

— Вообще не так. Надо, чтоб они были… яблочные, понимаешь? Когда оно на ветке, красное такое, с полосочками, а через него солнце, и листья. А у тебя тут арбуз, груша и абрикос. Ну, то есть, я не могу пояснить…

Ларр совершенно спокойно обдумал сказанное и принялся рисовать вторую строчку. Потом третью. Джек завороженно следил за его рукой. Буквы выходили — загляденье. Но не той формы. Пока что не той.

— А как ты так пальцы складываешь? — спросил Джек, непроизвольно повторяя жест брата. — Неудобно же? Зачем?

— Наоборот, удобно. Угол наклона другой получается.

Перышко скользнуло по бумаге.

— А так?

— Да! — подпрыгнул от радости Джек. — Точно! Такая вот и нужна! А остальные можешь в таком же стиле?

— Конечно. Сейчас все будет. Ты точно не хочешь еще поспать? До школы три часа с четвертью.

Джек зевнул и виновато посмотрел на Ларра:

— А ты не обидишься? Сам тебе работу нашел, а сам спать?

— Нисколько, — заверил Ларр, улыбаясь. — И вообще — спасибо. Давно не занимался. Только сейчас понял, как мне ее не хватало.

— «Её»? — непонимающе переспросил Джек, устраиваясь. Ларр накрыл его пледом и кивнул:

— Ну, да, ее — госпожи Каллиграфии. Это как музыка, только на бумаге. Спи. Я постараюсь сделать красиво.

***

Через час на рабочем столе Ларра лежал абсолютно неуместный на Ка-Ро лист старинного пергамента. В рамке из виньеток и арабесок на нем располагался красивейший рукописный алфавит. Все тридцать три прописные и строчные буквы русского языка, исполненные круглой вязью, казались отсканированной картинкой. И если бы не крохотная клякса, затесавшаяся меж твердым знаком и буквой «Э», никто бы не заподозрил, что буквы эти совсем недавно придумывал и выводил твердой, привычной рукой давний монастырский воспитанник, а теперь — послушник первого Потока Академии Космической Медицины с планеты Ка-Ро-Эл-Один.

Джек переснял алфавит себе на браслет. Выдохнул: «Спасибо» и ускакал, довольный, с листком и шлемом.

Ларр усмехнулся. Растет братишка. И, кажется, влюбляется. Надо же, специально не те буквы назвал. Получай свой алфавит, пиши поздравление. А то я не знаю, что у Тали день рождения скоро. Он с ней на каникулах на Земле подружился, в маленьком Шаммере, где их приемный отец сейчас работает на очередном задании, как семь лет назад в Лоншане.

Тогда на Земле шел тринадцатый век, теперь — двадцатый. На планете Ка-Ро продолжается эксперимент по изучению землян, но Джеку это совершенно не важно.

***

Джек достал из школьной сумки коробку цветных карандашей — ровных, без маркировки, лаково блестящих. Полез в ящик под столом, и после долгих поисков выудил оттуда лазерный гравировщик. Надо же, еще работает.

Ручка щелкнула, колпачок слетел, и Джек склонился над карандашом, сверяясь с голографической проекцией букв в алфавите. Как все же Ларр умеет такое делать? Перерисовать-то легко, а вот придумать…

Он держал ручку над деревом и смотрел, как лазер прожигает контуры первой буквы. Потом второй. И еще двух. А не так это и сложно, оказывается. Потом затереть золотом, и никто не догадается, что оно не настоящее.

Потому что если человеку точно помнится, что на карандашах были эти волшебные слова, — нужно ему их нарисовать. И неважно, правда ли именно такие были у нее в раннем детстве. Она помнит их так.

На огрызке странного, красно-синего карандаша, который она показывала Джеку этим летом, буквы были еле видны. Но теперь в день своего рождения Тали найдет под подушкой сюрприз — ту самую, чудесно брякающую тонким деревянным звоном, коробочку с дюжиной карандашей, на каждом из которых золотом будет выведена сочная, действительно «яблочная» вязь букв.

Всего три слова. Казавшиеся ей в детстве волшебным заклинанием.

«Сакко и Ванцетти».