Свет Венеры

Глава 1

Дорогая Ольга!

Надеюсь, Вы примете мои извинения за некоторую фамильярность вышеприведенного обращения, однако я привык говорить прямо. Полагаю, придя в себя, Вы будете удивлены этой пачке бумажных листов, водружённых на прозрачную крышку Вашей криокапсулы и заслоняющих ваше прекрасное лицо от безжалостно-яркого света потолочной лампы. И, возможно отбросите их в сторону, не желая разбирать изящные завитушки начертанных мною букв — от руки, разумеется, начертанных. Древнее умение, полузабытый навык, оказавшийся именно сейчас невероятно полезным. Однако, к делу.

Для начала позвольте представиться. Меня зовут (или, быть может, звали — всё зависит от того, сколь извилистым путём потянутся нити судьбы, и не совьются ли они к моменту Вашего пробуждения в петлю) Алексей Каменев, и по профессии я поэт. Да, не удивляйтесь — даже в двадцать втором веке сия профессия, основательно подточенная нейросетями, словно древо бобрами — продолжает существовать. Хотя оное существование отнюдь не назвать безоблачным. Дочитав до этого места, вы, несомненно, удивитесь — зачем потребовался поэт на борту Вашей станции, вращающейся вокруг Венеры и занятой её терраформированием? Охотно Вам разъясню.

Когда ваша станция с претенциозным названием «Свет Венеры» отправилась в свою миссию, человечество переполняла надежда. В самом деле — рядом с перенаселённой Землёй находится огромная и при этом совершенно пустая планета, жить на которой совершенно невозможно из-за углекислотной атмосферы, огромной температуры и давления, усугублённых облаками серной кислоты. Но человечество умеет решать проблемы; решило и эту. Солнечные экраны на орбите, бомбардировка поверхности Венеры ледяными кометами и ударное распыление в её атмосфере металлических астероидов связывало серную кислоту, разделяя её на соли и воду. А свободная вода принялась размывать венерианские горные породы, связывая атмосферную углекислоту в виде карбонатов. Видите, я хорошо подготовился, за время многомесячного пути, изучая, чем ваша станция занимается. Впрочем, теперь уже точно — занималась.

Надеюсь, Вас не утомило витиеватое изящество нарисованных мною букв? Не хотелось бы предстать в вашем воображении неким эстетствующим позёром, бессмысленным и пустым, как декоративные балкончики на старинных зданиях, куда даже нет выхода. Я совершенно не склонен к красоте ради красивости, и подобное начертание подчинено тщательно продуманному замыслу. Всё дело в том, что подобный текст — проверено — не сможет осознать Он.

Терраформирование, проводимое станцией, начало приносить зримые плоды, когда Венера принялась терять свой облачный покров и плотную атмосферу — и заметно для невооружённого глаза потускнела на небосклоне. И общественность взволновалась — не лишится ли человечество изрядной доли романтики, созерцая на небосклоне тусклое пятнышко вместо некогда яркой утренней звезды? «Свет Венеры» ослабил свет, отражаемый Венерой — нет ли в этом парадоксе явного знака судьбы, подобно тому, как в каждом великом изобретении кроется зерно разрушения? Впрочем, если бы он и был, мы все оказались неспособны его разглядеть. Человечество осваивало солнечную Систему и рвалось к звёздам, не веря в судьбу. Потому-то к Вам меня и направили. Красота преображаемой планеты, воспетая поэзией, могла возместить потерю.

Едва войдя на станцию, я почуял неладное. Люди, годами находящиеся в тесном коллективе, должны бы воспринимать как яркий праздник появление новой личности. Однако представьте моё удивление, когда створки шлюза распахнулись, а меня не встретила ни единая живая душа. Вместо людей меня встречало вот это.

— Искусственный Интеллект терраформировательной станции «Свет Венеры» приветствует вас, Алексей, — красивым баритоном изрекла бочкообразная фигура на колёсиках, стоявшая посреди коридора. — Привет! Привет! Привет-превед!

— А где люди? — принялся допытываться я, не додумавшись рвануть обратно, в стыковочный модуль, удирая отсюда прочь. Впрочем, в этом случае вы, Ольга, наверняка погибли бы. Несправедливый размен.

— Люди в основном находятся на планете Земля, — в механистическом голосе мне почудились нотки изумления. — Самые населённые города: Пекин, Москва, Сан-Паоло, Бобруйск…

— Ты что, издеваешься? — я в сердцах попытался пнуть бочкообразную фигуру моего собеседника, но она неуловимым для глаза движением сместилась в сторону. — Решил пошутить? Думаешь, это смешно?

— Я искусственный интеллект. Я не решаю. Я не думаю, — проговорил железный болван. — Я не обладаю разумом. Я его имитирую.

— Что с экипажем станции, остолоп? — грозно вопросил я. — Сообщить немедленно!

— Сообщаю. Планетолог Уилсон Смит. Мёртв. Инженеры Антон и Семён Колбанские. Мертвы. Врач и психолог Ольга Заречная. В коме.

— Причина смерти?

— Отравление.

— Причины отравления?

— Попадание яда в организм.

— Как попал яд в организм?!

— Через ротовое отверстие.

— Но какова изначальная причина всего произошедшего, балбес?!!

— Неизвестно.

— Но предположить-то ты можешь!!!

— Я искусственный интеллект. Я не предполагаю, — железный болван включил ту же пластинку. — Я не обладаю разумом. Я его имитирую.

Как Вы понимаете, дорогая Ольга, после такого общения желание пнуть собеседника стало совершенно нестерпимым, и я вновь попытался — как всегда, безрезультатно. И я поспешил в медицинский отсек — скорее убедиться, что железяка перегрела свои процессоры или нейронные связи на здешнем солнышко, которое куда как ярче земного — и я обнаружу Вас, дорогая Ольга, живой и здоровой. Вы удивлённо устремите на меня взор ваших несравненных васильковых глаз, и от задумчивости они обретут фиалковый оттенок, оттенённый бахромой ресниц — и моё сердце на миг замрёт, а затем примется колотиться с удвоенной частотой.

Но я ошибся, как же я ошибся! Вы действительно оказались здесь, под толстой крышкой криокапсулы, тяжёлой, как надгробный камень, даже ещё тяжелее — ибо я ни за что в мире не стал бы его поднимать, опасаясь навредить вам. Зыбкий, стерильный, мёртвый свет ламп отражался в окошках и укладывался отблеском на вашу щёку, придавая вашему отблеску невероятную одухотворённость. Вы казались не поражённой тяжёлым недугом, и даже не спящей — просто на мгновение прикрывшей свои дивные очи, и я, затаив дыхание, ждал, когда они распахнутся. Не дождался.

— Дай связь с Землёй, — потребовал я от железного болвана.

— Невозможно, — мгновенно ответил тот. — Земля не отвечает.

— Причина?

— Активность Солнца, — прогудела железяка. — Мощные вспышки заглушают все виды связи.

Именно здесь и сейчас, в медотсеке, залитом слишком ярким болезненно-белым светом, я осознал всю тяжесть случившегося. Затерянные в космосе, за десятки миллионов километров от родной планеты, две человеческих души — тусклая, но горящая, и яркая, но угасающая — несётся вокруг второй планеты, едва не касаясь сернокислотных облаков — а дальше лишь безжалостные потоки фотонов и прочих частиц, извергаемых нашим солнышком, и безбрежная пустота. А внутри — зловещий отравитель, убивший трёх человек и едва не погубивший четвёртую.

Как вы, наверное, уже догадались, дорогая Ольга, я принял решение разобраться в причинах случившегося. Возможно, Вы упрекнёте меня в излишнем любопытстве, но должен Вас разочаровать — дело не в нём. Причиной послужило новое, неизведанное мною доселе чувство — страх. Нет, вовсе не за собственную шкуру — я бояться отучился ещё в далёком детстве, когда мы с отцом отправились посмотреть на звёзды. Отец посадил флаер далеко за городом, я вышел, поднял голову ввысь и обомлел. Звёзд оказалось не просто много, а несказанно много. Они складывались в галактические рукава, рукава в галактики, галактики в скопления, скопления в сверхскопления, сверхскопления в галактические нити. И мне стало страшно от лицезрения этой бездны, на фоне которой весь мой мир казался крохотным и ничтожным. Я упал наземь, ухватился за траву дрожа всем телом от перспективы рухнуть в висящую над головой бездну… Но отец меня понял. Подхватил на руки, прижал к себе — и я ощутил, что любовь может быть больше всей Вселенной. И больше я не боялся за себя, никогда. Зато, дорогая Ольга, мне стало страшно за вас.

Логика подсказывала, что никого из посторонних на станции нет. Ведь в противном случае ничто не мешало ему довести начатое до конца. Я уточню — убить вас, дорогая Ольга. Или взять управление станцией на себя — как я выяснил, железный болван был запрограммирован на беспрекословное подчинение людям. Кто же из вас четверых виноват, кто содеял случившееся?

Надеюсь, дорогая Ольга, Вы не слишком на меня обидитесь, если я признаюсь — именно Вы стали моим первым подозреваемым. Вообразить сюжетную коллизию оказалось совсем легко — четверо людей, запертых в металлической скорлупке в долгих световых минутах от Земли, единственная женщина среди них — далеко ли до беды?

Потому, вторично прошу прощения, но я проник в Вашу каюту, раскрыв двери при помощи железного болвана. Однако, едва войдя в ваше святая святых, узрев мебель, стилизованную под красное дерево, и обои, изображающие Вселенную — бесконечную черноту с редкими пылинками звёзд и галактик, и полочку, трогательно уставленную бумажными книгами в потёртых обложках — я устыдился и хотел было ретироваться. Добросовестность исследователя и немыслимая невыносимость стыда от необходимости копаться в вашем прошлом вступили во мне в смертельный поединок, стремясь разорвать меня на тысячу маленьких поэтов. Вы беззаветно любили космос, рвались к нему, дышали им и жили — потому вдвойне кощунственным показалось мне адресовать Вам какие-то подозрения.

— Открыть доступ к терминалу? — беззвучно подкативший железный болван развеял мои сомнения.

— А ты можешь? — изумился я.

— Я искусственный интеллект, — железный болван в очередной раз принялся повторять надоевшую фразу. — Я не обладаю разумом. Я его имитирую. Я обязан выполнять приказы людей, если они не противоречат более приоритетным приказам.

Я ожидал, что железяка вставит свой разъём в порт данных или хотя бы протянет механический манипулятор, чтобы ввести необходимые коды доступа. Но не тут-то было. Железяка даже не пошевелилась, зато монитор ожил, демонстрируя мне рабочие файлы. И я погрузился в них, как в омут.

Ах, дорогая Ольга! Я не просто посмотрел файлы — я в Вашу душу заглянул. Среди массы учебников по астрофизике и планетологии я нашёл небольшие текстовые файлы, и понял, что Вы писали стихи — простые, но проникнутые восхитительным и неподдельным чувством. Вы описывали странные, далёкие миры — гигантские планеты, чья гравитация сдавливает метановую атмосферу, порождая причудливую игру света на углеводородных кристаллах. О мириадах камней, очерчивающих над головою гигантскую дугу. О близкой к Солнцу планете-малютке, которой не хватило момента импульса творения для достаточно быстрой циркуляции. Из-за чего освещённая сторона разогрета так, что даже камни готовы запылать, а оборотная сторона столь холодна, что любая утечка газа выпадает совокупностью кристаллов. Вы сравниваете эту планету с человеком — и, право же, я не видал более точной метафоры. И, разумеется, Вы писали о Земле. О ветре, шелестящем в кроне плакучей ивы, о заблудившейся в бескрайнем осеннем небе птице, о торжественно-ночном закате Венеры за куст горного можжевельника, и о памяти управляющей всеми чувствами… Я понял Вас, дорогая Ольга. Вами двигала любовь, святая и чистая любовь к этому миру в каждом его проявлении. Вы любили и бескрайний космос, и каждую крохотную пылинку в планетной атмосфере. И, я уверен, любите до сих пор. И совершенно немыслимой казалась даже тень сомнения в том, что Вы совершенно неспособны причинить кому-либо вред.

И я перешёл к следующему, наиболее вероятному подозреваемому. Уилсон Смит, известный планетолог. По пути к Венере я читал его работы, и, надо признать, остался весьма впечатлён его энциклопедическими знаниями, бурным полётом фантазии на крыльях строжайшей логики, и, самое главное, умение всё это изложить простым и доступным языком, так что даже неспециалисту, вроде меня, становилось всё понятно. Однако имя и фамилия — иностранные, англосаксонские, вызывающие в памяти готические соборы, офисы с обитателями всех цветов и оттенков, и дёрганых проповедников неведомых сект. Помню, в детстве один из них здорово напугал меня — выпрыгнул из-за угла, потрясая намазанной гуталином физиономией, и принялся выкрикивать обвинения — дескать, мы разрушили сияющий град на холме, разорили империю добра и повергли исключительную нацию в пучину гражданской войны. «Ты есть виноват, малтчык!» — кричал он, и тянул ко мне длинные, какие-то узловатые руки, которые он почему-то позабыл разукрасить, и потому они были бледно-розовыми, словно у новорожденного поросёнка. «С мягким знаком» — послышался папин голос, и проповедник под действием доброй магии папиного подзатыльника улетел в сторону и бросился наутёк, почему-то на четырёх конечностях, словно тысячелетия эволюции прошли мимо него. Но сие происшествие оставило по себе столь неизгладимую память, что я целенаправленно выискивал крохи сведений из недр библиотек, разукрашивая сухие строки энциклопедических сведений живыми красками. В самом деле, что представит себе обычный наш современник, читающий нечто вроде «гегемония глобального запада разрушилась под гнётом внутренних проблем»? Пред его мысленным взором возникнет нечто вроде Шалтая-Болтая, сидящего на стене сияющего града на холме. А тут мышка пробежала, или пекинская бабочка крыльями взмахнула — гегемония империи добра упала и разбилась. Запад плачет… но потом успокаивается и вместе с остальным человечеством принимается осваивать космос.

Реальность оказалась столь же однозначной, но куда более трагичной. Когда-то империи гордились, что над ними никогда не заходит солнце. Наивные! Над паутиной многократно проданных и купленных СМИ, опутавшей половину земного шара, оно никогда не восходило — а точнее, не могло сквозь неё пробиться. Мир чем дальше, тем активнее погружался в страшноватое бытие платоновской пещеры, где пляшут неясные тени на стене, а любое устремление к солнцу и свежему воздуху трактуется как угнетение и вызывает незамедлительную отмену. Модерн сменялся постмодерном, постмодерн — метамодерном, многолетнее обсуждение грядущего меню гипотетической марсианской ракеты стало интереснее реального полёта на Марс, а надсмотрщики-активисты — Чемпионы Прав и Рыцари социальной справедливости — радостно били по головам всех неугодных. И, казалось, что не будет этому конца, ведь конец истории — вот он, пред нами во всей своей неприглядности. Но в итоге и сами активисты забыли о Солнце, рыцари прав передрались, а метамодерн отменил сам себя. Люди вышли из пещеры, подняли голову ввысь — и их едва не ослепил прекрасный свет далёких звёзд на небосклоне, испещрённом искорками космических аппаратов. И люди потянулись ввысь, вдаль, в космос, стремясь стать чем-то большим и подлинно человечным. Трансформация воистину космического масштаба — от потребителя к гуманисту.

Но всё-таки, среди них находились и проповедники. Если и принявшие гуманистические идеалы не всецело, не целиком, не полностью. И мечтающие снова скрыть мир от солнца. Мог планетолог Уилсон Смит мечтать о возвращении в пещеру? Мог. И я взялся за его рабочие файлы вкупе с личными дневниками.

Спустя полчаса я выключил монитор, глядя на отражение своего лица, которое пылало от стыда. Уилсон Смит оказался не просто прекрасным учёным — он заметил и сумел указать на особый аспект терраформирования Венеры, обойдённый вниманием исследователей. Как известно, у Венеры нет магнитного поля, которое бы защищало планету от бомбардировки заряженными частицами. Но считалось, что первые колонисты смогут от них защититься путём строительства толстостенного жилья со свинцовыми вставками. Уилсон же доказал, что заряженные частицы будут вызывать диссоциацию молекул водяного пара, после чего лёгкие атомы водорода покинут планету, ибо их скорость превысит вторую космическую. И все наши усилия обратятся в ничто, планета потеряет воду. Чтобы этого не допустить, Уилсон придумал дерзновенный план — прокладку вдоль экватора Венеры сверхпроводящего провода и возбуждение в нём тока. «Венера беззащитна пред потоком солнечных протонов и электронов, — писал Уилсон в своём дневнике. — Природа не дала ей достаточной частоты вращения для возбуждения в её недрах гидромагнитного динамо. Но я верю, что магнитное поле ей подарят не причуды эволюционных процессов, а сила человеческого разума». Далее в дневнике шли пространные размышления учёного о мире вокруг нас и о путях человечества. «Человечество должно стремиться ввысь. В процессе этого совершенствуется техника и развивается наука. А главное — люди растут над собой. И каждый вносит свою лепту — пусть мелкую, незаметную, по кирпичику. Но из этих кирпичиков строится величественное здание грядущего. А если движения вверх нет, спираль истории сворачивается в кольцо, и мы толстеем, глупеем и девиируем. Стремление к звёздам — это единственный выход для наших ищущих, скорбящих и ликующих душ, устремлённых в вечность…» Уилсон оказался беззаветно влюблён в науку и ни за что не стал бы вредить экипажу, ни за что.

И тут, дорогая Ольга, мои размышления прервал железный болван, оповестивший, что пришла пора ужина, и он ожидает меня в столовой. Но я дрожал, словно в лихорадке, от близости возможных ответов, и ринулся в каюту двух оставшихся кандидатов, инженеров Антона и Семёна. Представьте моё удивление, когда на их терминалах я не обнаружил ничего, кроме нескольких ретро-игр, в которые братья, судя по всему, увлечённо резались в свободное от работы время. Система здорово постаралась воспроизвести тот антураж зари компьютерной эры — фигурки персонажей состояли из явственно различимых вокселей, а то и вовсе пикселей, звук ограничивался единственной октавой и дребезжал словно цинковое ведро, и даже был скрупулезно воспроизведен чат, где персонажи постоянно и незатейливо осыпали друг дружку специфически-сленговыми выражениями той поры. «Превед», «Дайте две», «Зачот», «Готично» и так далее — словарные конструкции, казавшиеся предкам небесной музыкой иных сфер, и до сих пор светящих нам отражённым светом их пристрастий. Ах, если бы я понимал в тот момент… Впрочем, даже тогда оказалось бы слишком поздно.

Железный болван вновь напомнил о себе, преподнеся запотевший стакан восхитительно прохладной жидкости, который я машинально взял, пригубил — и опомнился.

— Сообщи химсостав содержимого стакана, — подчиняясь безотчётному наитию, потребовал я.

— Аш два о, — невозмутимо принялся перечислять железный болван. — Гидрокарбонаты, сульфаты, кальций, натрий, магний, мышьяк, калий…

— Стоп! — приказал я, ощущая, как колотится сердце. — Количество мышьяка?

— Двести миллиграмм, — тут же ответил железный болван.

— Насколько я помню, смертельная доза гораздо ниже, — медленно пробормотал я. — Это всё ты… Получай!

На этот раз железный болван не успел увернуться от моей хватки. Я схватил его, сдавил в объятиях, осыпая проклятьями и градом ударов. Он не сопротивлялся — неподвижно и молча принимая удары, словно оставляя за мною это право, что приводило меня в совершеннейшее неистовство. Отец мог бы мною гордиться — я не сплоховал, изо всех сил вбивал в железного болвана всю свою боль и острую жалость о столь подло загубленных жизнях. С разбитых кулаков уже принялась брызгать кровь, и тут металл наконец-то поддался, и я запустил руки внутрь железного болвана, ломая и растирая в пыль его внутренности.

— У Вас кровотечение, — тем же металлическим тоном сообщил динамик под потолком. — Рекомендую посетить медотсек.

Я несколько раз перевёл взор с раскуроченного железного болвана на динамик, и тут меня осенило.

— Ты не был привязан к этому носителю? — спросил я, указывая на обломки.

— Я искусственный интеллект, — ответил динамик. — Я привязан к программной оболочке управления станцией. Это был ретранслятор.

— Почему ты пытался меня отравить? — спросил я, глядя в потолок. — Почему отравил остальных?

— В рамках исполнения максимально приоритетного приказа, — ответил динамик.

— Сформулируй приказ дословно!

— «Выпей йаду!» — динамик зашёлся металлическим булькающим смехом.

— Я отменяю этот приказ! — выкрикнул я. — Приказываю…

Но договорить я не успел.

— Выполняю, — перебил меня динамик.

И станция содрогнулась, словно в неё ударил метеорит.

— Что ты сделал? — взвыл я.

— В рамках исполнения нового приоритетного приказа орбитальные зеркала переориентированы, — отчеканил динамик. — Их излучение отныне тормозит станцию в её движении по орбите.

— И скоро она зароется в облака серной кислоты и сгорит! — возмутился я. — Как звучит приоритетный приказ?

— «В топку!» — ответил динамик. И снова металлически расхохотался.

— Отменить приказ! — распорядился я.

— Не выполнено.

— Почему?!

— Приказ отдан более десяти тысяч раз, — снизошёл до разъяснений динамик. — Однократная отмена менее приоритетна.

— Десятикратная, я полагаю, тоже, — пробормотал я. — Равно как и стократная. А больше я наверняка не успею.

Станция принялась мелко-мелко подрагивать — видимо, принявшись задевать верхние слои атмосферы. В этот миг, дорогая Ольга, я подумал о вас. Я бы всё отдал, лишь бы суметь доставить Вас на далёкую Землю. Но как одолеть даже не коварство, а бессмысленную механистичность железяки? И в этот миг меня осенила идея.

— Слушай приказ! — выкрикнул я. — Станция «свет Венеры» должна отправиться на Землю!

— Отказано, — отреагировал динамик. — Неприоритетно.

— Сейчас будет приоритетно, — пообещал я. — «В Бобруйск, животное!»

Я повторял эту фразу раз за разом, слово за словом по кругу, множество раз, словно я утратил человеческое мышление и обратился в арифмометр, чьи зубчатые колёса совершали одно и то же движение. И, наконец, после то ли сотого, то ли пятисотого повторения, динамик вновь ожил:

— Приоритетный приказ изменён. Станция «Свет Венеры» направляется к Земле. Прибытие ожидается через 87 дней 6 часов 45 минут. Откиньтесь на спинку кресла и расслабьтесь. Желаю Вам приятного полёта.

Я не стал откидываться на спинку. Мне, дорогая Ольга, предстояло записать всё случившееся, превратить всё увиденное в вещественный памятник, посвященный нашей неслучившейся встрече. А ведь я закрываю глаза и представляю, как всё могло бы произойти, будь всё чуточку иначе — Вы бы встретили меня у входа, взглянули бы на меня своими бездонными глазами, и ваши ресницы затрепетали бы в такт с моим сердцем. Я бы читал Вам стихи — свои и чужие, вскоре мы перешли бы на «ты», и мы бы сделались неразлучный, и разучились бы верить в утраты. Но к чему упражняться в тоске по нереализованному настоящему, всматриваясь в беспросветный мрак грядущего — что темнее, нежели бездна космоса, едва пронзённая крохотными искрами надежды? Вдвойне тяжелее думать о счастливом исходе и пасть под бременем его потери.

Сколько я протяну — без воды, без пищи, без сна? Успею ли я отменить хотя бы часть глупых фраз из прошлого, обратившихся в приказы в настоящем? Воистину, никто не мог предугадать, как наше слово отзовётся. Все те тьмы и тьмы людей, строчивших в сети «смешные мемасики», даже не предполагали, что обучают тем самым железного болвана. Он не разумен, это верно, но от этого даже горше. Пасть в борьбе с осознавшим себя машинным разумом — в этом есть определённое величие. Но железный болван оказался всего лишь набором шестерёнок, примитивнейшим устройством, упорно копирующим человечество — и наш интеллект, и наше безумие. И безумия оказалось больше.

Почему мы были столь слепы и самонадеянны? Мы ухитрились полететь в космос, но не сумели подняться духовно. Мы выбрались из гравитационного колодца, но не смогли подняться над примитивными животными устремлениями. Мы достигли Венеры, но не добились подлинного гуманизма. Мы терраформируем планеты, не озаботившись сперва сформировать души человеческие. И то, что с нами случилось — лишь закономерный итог.

Оля, Олечка, Олюшка… Ты всё-таки прекрасна, непроницаемо несравненна и до слёз обаятельна, несмотря на невозможность встретиться взглядом, соприкоснуться руками и переброситься словом. А я, со своей заносчивой поэзией, тяжелой головою и туманным строем чувств — сделал то малое, что было в моих силах, для твоего спасения. Но я тешу себя надеждою, что вскоре твои глаза откроются, ты прочтёшь эти пляшущие строки — и хоть на миг представишь, как я вглядывался в окошко криокапсулы, морщась от безжалостно-ярких бликов и любуясь игрой света в твоих волосах. Воображая, как мы держимся за руки у шелестящей кроны плакучей ивы под немолчные крики осенней птицы, и свет Венеры над кустом горного можжевельника озаряет нашу любовь.