Спектр

1 Ионика

– Ты пришла, – радуется и машет мне Таша, беззаботно сидящая в зарослях травы, так похожей на земную.

– Пришла, – повторяю я за ней, словно дочь может меня услышать. Передатчик выключен, но это не важно.

Сверху горит россыпь кроваво-красных огней. Они украшают ограду по всему периметру станции. Постепенно он сужается, оборудование выходит из строя, и работающих фонарей всё меньше.

– Хорошо. Я скучаю по тебе.

– Я тоже, – отвечаю я то ли ей, то ли самой себе. Нас разделяет решётка, и я сажусь с другой стороны, чтобы видеть дочь, прислоняюсь к ограде. В круге, высвеченном красным, растительность ведет себя прилично. За его пределами волнуется море из высоких водорослей, шумит и накатывает на едва видимую границу, отступает. Пугающе притягательная картина.

Ионика – красивая планета, перспективная планета. Вернее, когда-то такой считалась.

Я смотрю на Ташу. Розовый комбинезончик ей великоват. Покупался на вырост, и получился оверсайз, как раз вернувшийся в моду. Сколько ей сейчас? Тринадцать, четырнадцать? Я плохая мать и не помню точно, зато прекрасно помню и этот комбинезон, и чувство тихой надежды. Мы тогда смогли быть вместе, я нашла работу, пусть и тяжёлую: на заводах по производству слайса машинный труд традиционно не использовался, зато всегда неплохо платили.

Таша вздрагивает всем телом и начинает чесаться, словно от моего взгляда. Её руки и лицо покрываются мелкой чёрной сыпью.

– Уходи, – прошу я.

Девочка качает головой, отказывается. Я не удерживаюсь. Протягиваю руку, тянусь через решетку, дотрагиваюсь до её лица. Едва-едва. Скафандр не предназначен для объятий. Девочка подаётся навстречу, её щека темнеет, быстро покрываясь ожогами.

– Мама, – улыбается она половиной рта.

Осыпается чёрными хлопьями сначала голова, потом и тело в комбинезончике. Остатки водорослей корчатся на земле рваными жгутами, пока не застывают оплывшей массой.

Неприятно смотреть и невозможно отвести взгляд.

Красный спектр излучения неприятен, а порой и смертелен для всех порождений Ионики. Но они всё равно приходят к воротам под свет горящих огней. И каждая из них похожа на Ташу. Живую и здоровую маленькую Ташу. А не на то, что лежит сейчас в криокапсуле на станции.

Один из крайних фонарей мигает несколько раз, нужно будет проверить утром. И поменять, если найдутся запасные. Больше нет Нильса, который мог починить всё что угодно. Я возвращаюсь, на останки «Таши» не оглядываюсь.

Гулкая тишина и пустота коридора не пугают, но и не радуют. Снятый скафандр я небрежно вешаю на стойку. Почищу завтра или возьму другой, у меня теперь большой выбор: с Еленой и Марикой мы примерно одной комплекции, и с Ташей тоже. Были. Когда всё ещё было нормальным, неделю назад или месяц, или год.

«Два месяца, одна неделя и три дня» высвечивается на подкорке – подключается моя рациональная часть, усиленная биоимплантами. Она права. Наверное. А я, перед тем как вернуться в комнату, сажусь на скамейку. Холодное прикосновение к металлу успокаивает. Пластик – это просто пластик, но это тоже хорошо. Вентиляция еле слышно гудит, чистит воздух на станции. Сухой и искусственный, он всё равно, несмотря на все усилия системы, пахнет чем-то неуловимо чуждым. Склеп, безжизненный склеп.

В медотсек я не захожу, запас снотворного на исходе, и каждоночная роскошь спокойного сна становится непозволительной.

В маленькой спальне я быстро раздеваюсь и ложусь, отворачиваюсь к стене, чтобы не видеть пустую кровать. Раньше они были сдвинуты. Мне снова снится кошмар, на этот раз больница. Молодая медсестра с частичной зверопластикой и прической, переливающейся радугой, наконец уходит, оставляя нас вдвоём. Моя Таша в дешёвом платье без голографических эффектов, с темными волосами, забранными в простой хвост, даже бледная и осунувшаяся, выглядит куда красивее этой модницы.

– Зачем это? – трясу я новой рукой, твёрдой и блестящей, с каждым движением она слушается всё лучше. Воздух проникает в легкие легко и непринужденно, не заставляя захлебываться кашлем. Ничего нигде не болит, настолько, что это само по себе вызывает боль. – Сколько это стоило? У нас же нет...

– Мама, всё хорошо, – отчаянно улыбается моя непривычно взрослая Таша. Когда она только успела? – Всё хорошо. ПРиКОП всё уже оплатил, мы летим на Ионику.

Программа разведки и колонизации отдалённых планет. Мы? Значит, денег от одного контракта не хватило. Я ничем не заслужила такую дочь. Ничем.

Если бы она только позволила мне тогда умереть.

С утра потолок комнаты привычно плывёт рябью. Подняться с кровати непросто, тело корёжит, раздирает на части. Рука словно живёт своей жизнью и пытается оторваться от туловища, или наоборот, остальной организм её отвергает. Будильник посылает новый импульс по телу, очередной приступ боли – и я встаю, покачиваясь, ползу в медотсек. Рука, которой я держусь за стену, подозрительно зелёного оттенка, и дело не только в неверном освещении.

За сложенной гармошкой ширмой я падаю на койку и натягиваю манжет. Умная система сама находит вену. Переливание крови каждый день. Каждое гребаное утро. Запасы подходят к концу. Сыворотка действует только потому, что семьдесят процентов моего тела синтетические, больше чем было у кого-либо в экспедиции. Эта планета не любит искусственное. И слишком любит живое. На свой извращённый лад.

Стены понемногу перестают кружиться, кожа приобретает нормальную бледность. Становится легче думать, и я смотрю на ближайшую капсулу. Прозрачность выставлена на минимум, Ташу не видно. И это хорошо. Пятьдесят процентов поражения, по данным сканера, но она была ещё жива, когда её поместили в капсулу. Шансы высоки. Только это не даёт мне свихнуться окончательно. В столице метрополии её оживят, поднимут на ноги. ПРиКОП должны помочь. Любые условия, новая планета, я согласна на всё. Только продержаться до эвакуации.

Сигналы с метрополии доходят с опозданием. Вначале я караулила сутками в командной будке, надеясь, что скоро получу ответ. Совет, помощь, сообщение об эвакуации станции. Ответ пришёл, но не тот, на который я надеялась. «Возвращение нецелесообразно. Продолжайте исследования. Дата эвакуации будет назначена после завершения работ».

Вмятины от моих кулаков до сих пор красуются на консоли.

Иногда мне кажется, что нас просто забыли, но я гоню эти мысли. А потом приходит новый запрос, и я успокаиваюсь, провожу опыты, отправляю данные, систематизирую записи. Пока есть надежда, я не могу иначе. Мы знали, на что идём. Робопротезирование стоит дорого. Не могу сказать, что оно того не стоит. Но Таша… Почему страдать должна она?

Запасной скафандр Елены великоват, но я быстро приспосабливаюсь. Основной лежит в морозилке вместе с ней, или она с ним, точнее в нём. Лена у нас была из чистых и идейных, выступала против вмешательства в организм, дарованный нам всевышним. В экспедицию она полетела, чтобы оплатить многочисленные штрафы за подлог и пропаганду. Выбирая между тюрьмой и Ионикой, она выбрала вторую и пожалела об этом одной из первых. Ленина голова взорвалась прямо в скафандре, украсив стекло красно-зелёными потёками, когда мутация зашла слишком далеко.

Воспоминания привычно скребут по сознанию, почти не задевая чувства. Воздух Ионики был бы вполне пригоден для дыхания, если бы не низкое содержание кислорода. И не мельчайшая пыль, парящая лёгкой дымкой над поверхностью планеты. Безвредная по всем анализам. Мои искусственные лёгкие с этим справлялись, как и Таши, Романа. Лена чаще выходила наружу в скафандре, но именно она стала первой жертвой, хотя остальные явно хлебнули бо́льшую дозу. Ионика оказалась избирательной и капризной дамой.

Выхожу к воротам. Огни над оградой не горят, за них работает местное солнце. Красноватое и крупное. Растительность попряталась под землю, днём поверхность планеты пуста. Неуклюже опускаюсь на корточки и собираю в контейнер прах, оставшийся от «Таши». Его исследовали уже не один раз, как и прочую местную флору-фауну. Результаты странные, но я не специалист и не могу в них разобраться. Это Роман увлечённо вещал про уникальность местных эндемиков или как их там. Перед тем как прорасти зелёными буграми по коже и пойти крушить лабораторию. Роман стал первым пациентом медотсека. У него, как и у Марики потом, были шансы выжить. Хотя нет, вру, учитывая, что капсул всего две, шансов у них не было.

Мне иногда снится его зелёное лицо и непослушное ледяное тело, которое я запихиваю в морозилку, освобождая место, нужное другому. Они все иногда мне снятся.

Сутки на Ионики короче земных на полтора часа, и сначала это вызывало лёгкий дискомфорт. Сейчас я привыкла и радуюсь, что вечер наступает быстрее.

Командная рубка не радует. Из штаба только ровные строчки с запросами, их намного меньше, чем приходило раньше. Конец близок? Графа с датой возврата миссии пуста. Прочерк. Неужели я ещё не вернула всё потраченное на меня? Неужели не заработала на восстановление дочери? И Нильса... Если придется выбирать между ними, я не буду колебаться. Он бы понял.

Камера над главным входом опять показывает фигуру перед ним, нечёткую в наступивших сумерках. Я могу запустить процедуру очищения вечером, могу принять снотворное и забыться спокойным сном, могу не ходить к этим чертовым воротам. Но это всё ложь, одна большая ложь, как и всё на этой планете, которая надеется меня победить. Я не могу сдаться, я не хочу. Но это нечестно, это единственное, чему я не могу противиться.

Выхожу наружу и вздрагиваю. За оградой стоит Нильс. Каштановые волосы отросли, белая футболка и комбинезон, словно он только что вернулся в нашу комнату, закончив возиться со своими железками. Словно он никогда не хрипел, задыхаясь, у меня на руках. Нильс стоит и протягивает ко мне руки. Розовые под светом огней, и ни одна не отливает металлом.

Мигающий вчера фонарь с тихим хлопком взрывается и разлетается на части. Ноги чужие и непослушные, когда я подхожу к решётке. Голова начинает болеть, океан Ионики стелется за кругом света.

– Почему ты?

– Прости, что не приходил раньше, не мог, – Нильс показывает быстрым жестом, таким знакомым, на руку, потом на голову, где раньше красовалась металлическая пластина. – Нужно было регенерировать.

– Где Таша?

– Я оставил её дома. Сколько можно умирать? Теперь моя очередь. Выключи огни, Рита. И возвращайся к нам. Ты спасла нас, теперь твоя очередь.

Я качаю головой, она неподъемно-тяжёлая, и это не из-за шлема. Чего он от меня хочет? Предать Ташу, предать Нильса? Лучше бы он просто сидел со мной, как Таша, которая никогда ни о чём не просила.

– Это же я, Рита. Почему ты мне не веришь?

Я хватаю его, притягиваю к решетке и бью, бью, бью, не жалея скафандра и собственных рук. Следы от моих прикосновений, от ударов об металлическую ограду расцветают чёрными ранами на его лице и теле. Он исчезает быстрее, чем обычно Таша.

Глаза разъедает солёная влага. Ненавижу плакать в скафандре.

Нет, Нильс, это не ты, это моя галлюцинация. Пусть и слишком вещественная. Созданная этой уродской планетой со специфическим чувством юмора. Ненавижу! Лучше бы мы никогда не встречались. Лучше бы мы с Ташей никогда не прилетали сюда. Лучше бы я тогда умерла. Лучше бы мне заменили глаза, и весь мозг. Это же в нём рождаются эти глюки.

У медотсека я останавливаюсь и открываю дверь, ненадолго застыв в проёме. С трудом сдерживаюсь, чтобы не открыть капсулу и не проверить, что Нильс всё ещё там. Я беру снотворное и иду в комнату, с трудом переставляя ноги, не хочу видеть во сне ещё и его.

«Любовь двух роботов», – смеялся он над нами. На редкость дурацкое чувство юмора. Но настоящим роботом из нас двоих оказалась только я. У Нильса синтетической была только половина, и на какую-то сотую долю процента преобладала человеческая часть. Это его и погубило в итоге, хотя мы надеялись до последнего. Я успела дотащить его до капсулы, выкинув оттуда Романа. Ещё живого.

Снотворное действует на меня странно: кошмаров я не вижу или они пролетают мимо сознания, не задерживаясь. Просто, открыв глаза уже днём, я обнаруживаю себя в медотсеке и не помню, как туда попала и что до этого делала.

Ноги сами ведут в командную рубку в надежде на сообщение с заветной датой эвакуации. Бесполезно. Сегодня не присылают даже инструкций и запросов.

Починить фонарь не удаётся, и я снимаю один с запасного выхода. Ограда здесь стоит уже вплотную, ещё чуть-чуть – и разошедшиеся ночью водоросли накроют с головой и станцию, и меня, как второй жилой модуль и исследовательскую лабораторию, от которых остались только непереваренные остовы, виднеющиеся на холме невдалеке. Больше фонарей нет, это последние. Остальные Нильс переделать не успел. Исследования почти закончены, я должна успеть. Расколотый фонарь я едва успеваю заменить до наступления сумерек. А потом приходит сообщение, и я долго-долго сижу в рубке, уставившись на экран.

«Рите Вокнир, синтетику второго уровня. И.О. начальника экспедиции на Ионику. Благодарим за проделанную работу. Исследования завершены. Вердикт: планета для колонизации непригодна. Запрос на эвакуацию отклонён».

Это конец. Я подхожу к пульту управления и выключаю последние огни. Пусть приходят.

По пути я захожу в медотсек, нажимаю кнопку, чтобы открыть капсулы дочери и Нильса. Крышки отъезжают с тихим шелестом, в воздух поднимаются клубы пара от разности температур, кружатся причудливыми завитками, хлопьями тумана, оседают на пол, исчезая на полпути. Капсулы пусты. Я киваю, словно и не надеялась увидеть что-то другое.

Скафандр я не надеваю. Больше незачем спасаться и не от чего прятаться.

Я иду к воротам. Огни не горят. Водоросли, подобравшиеся вплотную к ограде, приветливо колышутся.

За оградой меня ждут Нильс и маленькая Таша.

2 Пиратская романтика

Бенеодикта была на редкость унылой и маленькой планетой. Залежи полезных ископаемых, обнаруженные при первой волне колонизации, быстро выбрали подчистую. Сейчас на планете преобладали неровные провалы карьеров, засыпанные оранжевым песком.

На перекрёстке торговых путей Бенеодикта тоже не лежала, и быстро бы обезлюдела, если бы не одно но. Небольшая звёздная система, где пряталась захудалая планетка, находилась аккурат на границе влияния терран и зембалойцев. Переходила она то к одним, то к другим, пока наконец всем не надоело драться по такому ничтожному поводу. Систему объявили нейтральной территорией, и про Бенеодикту как бы забыли.

Синдикат Карристу всегда славился способностью прибирать к рукам, псевдоподиям и прочим конечностям то, что плохо лежало. И на Бенеодикте уже не одно десятилетие по стандартному исчислению располагалась одна пиратских баз.

«Не могли выбрать местечко получше», – привычно ругалась про себя Хелли, выйдя на улицу из отсека связи и пробираясь к столовой. Для ужина было ещё рановато, но утренний токсикоз сменился дневным недоеданием и вечерним голодом. В последнее время Хелли завидовала яйцекладущим зембалойцам, которые быстро устраивали кладку и надолго забывали о потомстве. Терранам в этом плане повезло меньше, особенно некоторым, вынужденным страдать в этой глуши.

Посёлок стоял на каменистом плато, но вездесущий песок залетал и сюда, покрывая все поверхности стойким блёклым налётом. Хелли любила шутить, что пираты поселились на Бенеодикте, чтобы заранее привыкнуть к космической тюрьме – арестантские робы во всех ближних галактиках традиционно оставались оранжевыми. Никто, кроме Роя, шутку не поддерживал, да и «муженёк» сразу начинал нервничать и озираться. «Не провоцируй, не спугни удачу». Что за чушь! Глупые суеверия и древние традиции. Те же самые, что мешали построить современную базу. «Маскировка, нельзя выделяться, прилетят, заметят, найдут, посадят». Захотят найти – найдут и так.

Ветер, прохладный к вечеру, согласно мазнул по лицу, когда Хелли открыла дверь столовой.

– Как там? Есть новости? – толстая беловолосая Сивита оторвалась от плиты и здоровенной кастрюли.

– Всё в порядке. Полицейский крейсер сел на курс, но нашим удалось оторваться. Скоро будут.

Хелли пристроилась за столом. Ужин ещё не начался, и столовая пустовала. Сивита выдохнула с облегчением и снова взялась помешивать варево. Вокруг царил мясной запах, казалось, имеющий вес и объём. В этом случае Хелли горячо поддерживала традиционность, питаться пайками было невкусно и грустно.

– Почти готово, – кивнула Сивита на кастрюлю. – Будешь сейчас? Остальные наверняка будут прилёта корабля ждать, чтобы вместе отметить. А тебе лучше бы поесть.

Хелли кивнула и, дождавшись тарелки наваристого супа, принялась медленно его смаковать, изредка поглядывая на деловитую повариху. И заодно на своё самое вероятное будущее.

У Сивиты всё просто. Есть муж, пропадающий в набегах, есть примитивная кухня, есть дети, парочка близнецов, вечно слоняющихся по округе, чумазых и оранжевых, никогда не отмывающихся дочиста. А больше ничего и нет. Одно и то же изо дня в день. Повариху, кажется, всё устраивает. Но такой ли жизни хотела Хелли, когда, выгнанная из академии, показала родному дому хеггскую фигуру из трёх пальцев и улетела искать приключения на ближайшую вольную планету? Такую ли жизнь ей обещал Рой, когда заманил связистом на корабль Карристу, а после и в свою койку? Хотя со вторым скорее уж она сама была инициатором, такой мужчина пропадал без толку. Высокий, спортивный, с косым разрезом тёмных глаз. Хелли невольно улыбнулась.

А ведь сначала всё было: и приключения, и грабежи космических яхт, и бегство от космопола, и гонки на звёздных байках, и контрабанда, и отдых на курортах по поддельным документам. Но стоило только забеременеть… Как оказалось, что пиратская жизнь имеет и обратную сторону, а Хелли – хрупкая, беспомощная женщина, нуждающаяся в защите и спокойствии. Так там, кажется, плёл Рой, когда привёз её на Бенеодикту? Спокойствие, считай, скука, – то ещё испытание, но Хелли больше беспокоило отсутствие элементарных условий. В посёлке даже медицинский отсек был всего один, и то допотопный. Раненных в стычках часто приходилось лечить прямо на кораблях.

– Ждёшь Роя? – спросила добродушная Сивита.

– А то. Ещё как, – оскалилась в ответ Хелли, возвращая тарелку.

Солнце зашло за горизонт, и на улице заметно похолодало. Хелли поёжилась и поспешила в жилой отсек. Суп приятно грел желудок, нервное предвкушение немного утихло. Когда она легла на койку, даже не раздевшись полностью, то тут же провалилась в спокойную и беззаботную дрёму.

Проснулась Хелли оттого, что кто-то трясёт её за плечо.

– Хелл, детка, вставай. Нужно уходить, немедленно.

– Рой, – с трудом продрала глаза Хелли, – что случилось?

– Нас накрыли. Здесь скоро будет полицейский крейсер, – Рой казался непривычно серьёзным и нервным, настороженно озирался по сторонам, прислушивался к звукам на улице. Словно агенты космопола уже стучались в отсек.

– Мы улетаем? Все? – деловито спросила Хелли, поднявшись. Сонное оцепенение испарилось, словно его и не было.

– Не все, – скривился Рой. – Только мы вдвоём. Втроём, – посмотрел он на её живот. – Я, я… – Рой замялся, а потом слова полились из него сплошным невнятным потоком: – Они сами на меня вышли, не знаю как. Я не хотел, я не предатель, но тогда нас всех бы просто замели ещё там, а так… Есть шанс. У нас. И у остальных. Я оставил сообщение, может, они и успеют до прилёта крейсера... Возьмём второй корабль. Мне обещали иммунитет и прощение. Для нас. Понимаешь, я не мог по-другому.

– Ничего, – ответила Хелли, погладив Роя по руке, – я всё понимаю. Идём.

Рой даже не удивился, что она так быстро собрала всё необходимое. Слишком волновался. Повезло, что при остальных смог держать уверенную мину, раз его так и не заподозрили.

Хорошо быть единственным толковым связистом в кучке неудачников. Своего ребёнка они будут растить на нормальной планете. Хватит с неё пиратской романтики.

3 Мы – Вайно

«Она красивая». Это первая мысль, которая приходит в его голову и остаётся там на какое-то время, чтобы подвергнуться ленивому анализу. У кровати сидит женщина. Стройное тело, смуглая кожа, словно пропитанная солнечным светом, тёмные волосы падают на грудь, бледно-жёлтое платье из странного рыхлого материала. Он никогда не видел её раньше.

– Кто ты?

Женщина поднимает на него золотистые глаза и улыбается:

– Вайно.

Странное слово, с ударением на последний слог, с лёгкой паузой посередине. Мягкое «но» звучит гортанно низко, как отголосок мечты или тайны.

Она молчит, и он тоже. Слово никак не отзывается в памяти. Он оглядывается, но не понимает, где находится. Скромная деревянная постройка, грубоватая хижина, простая, но приятная мебель: стол, два стула, шкаф. Из окна в комнату светит солнце. Это не больничный отсек и не его дом. Не то чтобы он мог вспомнить последний.

– А кто я?

– Вайно, – терпеливо повторяет женщина.

– Это бессмысленно, – стонет он. В голове взрывается заряд боли. Женщина дотрагивается до его лба рукой, приятно прохладной. В её лице ему чудятся очертания другого, куда менее совершенного, но любимого. Это не длится долго и скоро исчезает без следа. Блаженная пустота и спокойствие накатывают на него волнами и солнечными лучами.

– Отдыхай, Вайно, – шепчет женщина, и он засыпает, послушный и успокоенный.

В хижине пусто, когда он просыпается в следующий раз. Снова солнечно, как будто здесь никогда не бывает ночи, никогда не льют кислотные дожди. Голова не болит. Он чувствует себя лучше и пробует подняться. Тут же валится обратно на кровать и смотрит на себя. Грудь перевязана. На поднесённых к лицу рукахсмуглая кожа, отливающая на солнце золотом. Совсем как у недавней незнакомки. Это кажется странным и неправильным. Он никогда не был таким совершенным. Или он просто не может вспомнить это, как и многое другое? На миг сквозь гладкую кожу проступает другая – бледная, в оспинках и шрамах от удалённых имплантов. Он моргает, и видение уходит.

Дверь открывается, и в комнату заглядывает мальчик. Маленький, тёмные волосы, светлые глаза. Сын незнакомки? Он похож на неё. Сквозь приоткрытую дверь виднеется кусочек залитой солнцем улицы: другой дом, деревья с серебристыми листьями, дрожащими на ветру, трава непривычной изумрудной яркости. Мальчик не заходит внутрь.

– Вайно, – кричит он звонко на улицу, – Вайно проснулся.

Он слышит неторопливые, уверенные шаги. Знакомая незнакомка показывается у двери, ловит мальчика. Они действительно похожи друг на друга.

– Тебе уже лучше, – улыбается она, садится к кровати, удерживая ребёнка рядом. – Я рада.

Мальчик вертится в её руках, но остаётся на месте, смотрит на него с любопытством.

– Где мы?

– Вайно, – снова напевает она странное слово.

– Вайно, – повторяет он, перекатывая слово на языке. – Тебя так зовут?

– Да, – соглашается женщина.

– И меня? – Лёгкая тень беспокойства в её взгляде и наклоне головы раздражают. Он не уверен, что это его имя, что это когда-то было таковым.

– Да.

– А как зовут его? – показывает он на ребёнка.

– Вайно.

Он понимает слова и фразы, что она говорит. Они определённо говорят на одном языке. Хотя сейчас ему почему-то так не кажется. Может быть, проблема в этом?

– Мы семья? – спрашивает он, пытаясь нащупать какое-то здравое зерно в этой неопределённости.

– Мы Вайно, – отвечает мальчик, смеётся, показывая белые острые зубы, вырывается из рук женщины и подбегает к окну.

Женщина кивает. Мальчик машет кому-то в окно, кричит «Вайно» и выбегает из комнаты.

– Что со мной случилось? – пробует он зайти с другой стороны. – Почему я ничего не помню?

– Тебе не нужно, – пожимает плечами женщина. – Хочешь пить?

Он хочет, и она подносит ему ко рту бутыль, похожую на высушенный плод растения. Он глотает. Вкус незнакомый, безумно свежий, чуть сладкий.

– Что это? – спрашивает он, боясь услышать всё то же «Вайно», которое здесь, похоже, является ответом на все вопросы, представляя всё и всех.

– Сок гуары. Он целебный и помогает утолить жажду.

Это звучит неплохо, а чувствуется ещё лучше. Когда на месте бутылки он видит металлическую фляжку с цифровым кодом, это проходит так быстро, что не откладывается в памяти и не волнует.

– Отдыхай, Вайно, – шепчет женщина. – Скоро с тобой всё будет хорошо.

Она не обманывает: ему становится лучше. Слабость покидает его тело медленно, но неуклонно. Он чаще просыпается и дольше бодрствует. Ночи здесь короткие и приятно освежающие. Дождь идёт всего один раз, стучит по крыше мелкой дробью. Никто не объявляет тревогу, не спешит в укрытие.

К нему приходят другие. Разные: молодые и старые, мужчины и женщины. Меняют повязки на груди и голове, кормят его, дают пить. Они все похожи, как будто их клонировали с малой вариацией ДНК. Их всех зовут Вайно, и это даже удобно сейчас, пока его сознание неустойчиво и неверно. Не нужно запоминать и путаться.

Никто из них не может рассказать, кто он и что с ним случилось. Или не хочет. Сначала он сердится, но эти вспышки случаются всё реже. Он не может ничего вспомнить, только короткие невнятные приступы, накладывающиеся на реальность и зачастую пугающие, выводящие из равновесия. Иногда он ждёт их, иногда наслаждается покоем. Красивая женщина приходит чаще других. Он привыкает к её визитам и привыкает радоваться им.

Он уже уверенно стоит на ногах и может передвигаться самостоятельно. По комнате. Выходить на улицу обычно не рискует, но Вайно задерживается, и он решается. При виде деревни его снова охватывают странные двойственные чувства. Когда на неё не накладывается картина грязных лачуг за космопортом или первых этажей заброшенных и раскуроченных небоскрёбов, она мила и красива. Свежий воздух пронизан тонкой сладкой ноткой. Ряд низких домиков, обманчиво простых. Сразу за улицей начинаются поля по одну сторону и сады по другую. Сегодня должны были собирать сок гуары, он сворачивает направо и почти сразу встречает её в компании возвращающихся в деревню Вайно. Многих из них он уже знает и отвечает на приветствия, когда работники проходят мимо, оставляя их наедине.

– Ты задержалась, – говорит он, не укоряя, не извиняясь за самовольную отлучку. Просто констатируя факт.

– Ты уже совсем здоров, – она протягивает руку, которую он с готовностью принимает. – Если хочешь, мы можем пойти к Вайно.

«К какому из них?» – лениво думает он. Но, в конце концов, разве это имеет какое-то значение? Её прохладная рука снова дарит ощущение покоя, и он кивает.

Они проходят деревню, доходят до моста через мелкую речушку. Раньше он не заходил так далеко. Вода в речке бледно-золотистая с редкой примесью изумруда. Это снова кажется ему неправильным, но он не понимает почему. Видение накрывает его внезапно, он успел отвыкнуть от них. Бурая, затхлая жидкость еле течёт в залежах мусора. Он трясёт головой, отгоняя иллюзии. Прикосновение Вайно помогает, как и её обеспокоенный взгляд.

– Всё хорошо, – успокаивает он. – Я в порядке.

Возможно, его понятия о правильном сами по себе в корне неверны.

Дом стоит на отшибе в окружении деревьев, но больше он ничем не отличается от других: ни размером, ни богатством. Хозяина они находят во дворе. Его волосы белы, спина чуть сгорблена, но золотистые глаза полны жизни и любопытства. Странный старик приглашает их присесть.

– Вайно сказала, что у тебя есть вопросы.

У него были вопросы, множество вопросов, которые куда-то делись, спрятались, растворились под местным ласковым солнцем. Вайно смотрят на него, и он еепоспешно собирает разбежавшиеся мысли.

– Ты главный здесь?

– Вайно не главный, просто старший, – качает головой старик.

– Почему вы все Вайно? Это неудобно. У каждого должно быть имя.

– У нас есть имя. У тебя есть имя, Вайно.

– Это не моё имя, – говорит он с уверенностью, которой на самом деле не ощущает. – У меня было другое, я хочу его вспомнить.

– Это неважно. Теперь нет. Ты должен отпустить. Всё закончилось, Вайно. Всё начинается, Вайно.

– Я хочу найти себя.

– Зачем, Вайно? Разве ты ещё не нашёл себя?

Он молчит. Он не получил никаких ответов, но это странным образом не расстраивает и не смущает. Данность новой жизни, к которой так легко и так сложно привыкнуть.

Его Вайно плавно встаёт и тянет его домой.

Здесь потрясающие закаты. Он смотрит на пылающее небо и не хочет видеть ничего другого поверх многослойного зарева. Алый, золотистый, оранжевый, бордовый. Цвета меняются, плавно перетекают один в другой, пока не гаснут окончательно. Вайно провожает его до дома и впервые остаётся на ночь. Она пахнет свежестью и солнечным светом. Её тело, её руки непривычно горячие. Он спит с ней, и над ними гаснут звёзды.

– Ничто не начинается, без того чтобы не закончиться, – говорит Вайно, когда он просыпается на рассвете в обнимку с ней.

– И ничто не заканчивается, чтобы не начаться?

– Вайно понимает, – отвечает она. – Это хорошая мудрость. Ты хочешь узнать своё имя?

Вайно не уверен, но он кивает. Это было его навязчивой идеей слишком долго.

– Я провожу тебя в святилище. Последнее из них. У нас редко рождаются дети, но род Вайно не прерывается. Никогда не прервётся.

Он не понимает, но следует за Вайно, когда она ведёт его через спящую деревню, за мост и дом на отшибе, до края садов, где начинается дикий лес. Дальше она не идёт, указывая ему направление и пообещав дождаться. Она не улыбается, он чувствует спиной её напряжённый взгляд.

Корабль покрылся лианами, почти растворился в зарослях. Люк висит на одной петле. Вайно видит своё старое тело, из разбитого шлема вытекает неаппетитное содержимое, на нашивке скафандра символы, которые он смутно узнаёт. Наверное, он смог бы их прочитать. Вайно не собирается это делать. С этим покончено. Он отворачивается от корабля, возвращается к своей женщине и своему народу. У него новое имя, которое он разделяет с другими.

4. Полковник, Баранов и эльфы

Сто лет космических войн оставались свежи в памяти выживших и доживших, но одно можно было сказать точно: в галактику наконец-то пришёл мир. Полковник Алекс Ветроу этому искренне радовался: бомбить планеты и терять своих людей удовольствия ему никогда не доставляло, но мирная жизнь влекла за собой некоторые неудобства.

Одно из них – назначение комендантом станции «Новая Орлянка» на краю галактики. Активных боевых действий в этом секторе не велось, гарнизон на станции был небольшой, но достаточный, чтобы поддерживать порядок и помогать обслуживать оживлённый с недавних пор космопорт. Рядом находилась удобная червоточина для гиперперехода в другие галактики. Когда война закончилась, поток народа и кораблей значительно вырос: возвращались беженцы, отправлялись на экскурсии и заработки оставшиеся местные. Гражданских на «Новой Орлянке» стало куда больше. И проблем с ними связанных. Драки в барах, наркотики, контрабанда живого товара. Иногда полковник с нежностью вспоминал законы военного времени, когда с преступниками можно было не церемониться.

Две ближайшие аграрные планеты были давно терраформированы и заселены в основном людьми. Фермеры сами по себе народ спокойный и работящий, разве что молодёжь в поисках приключений иногда добиралась до станции, где эти приключения успешно находила. Но это всё мелочи.

Настоящей головной болью полковника были эльфы. Нет, не те из древних галафильмов, бегающие по лесам с примитивным стрелковым оружием. Точнее, не совсем те. Эль фалео лутиэни, как кратко называли себя жители третьей планеты Валиони, подозрительно походили на долгоживущих тонкокостных красавцев. Общих черт было достаточно, чтобы подозревать или своих предков в даре предвидения, или чужих – в посещении неразвитых в космическом отношении миров. Впрочем, неважно, главное – эль фалео лутиэни были заносчивыми засранцами и на контакт идти не желали.

Возможно, если бы на планету Ветроу пару раз высаживали десант, он бы с бывшими врагами на контакт тоже потом идти не захотел. Но это понимание полковнику мало помогало. Никаких массовых разрушений и геноцида на Валиони не устраивали, так, небольшие стычки и несколько выжженных полян ещё в самом начале войны. Давно пора зарыть бластер вражды. Но нет, и сейчас, спустя почти сотню лет, проклятые эльфы задирали носы, общались исключительно по закрытому каналу галанета, не пускали на планету почти никого и постоянное посольство открыть не разрешали. На что полковнику постоянно пеняли вышестоящие из центра и грозились с должности снять. И да, законы военного времени здесь тоже не работали. Дипломатия, чтоб её.

Редких ископаемых на заросшей зелёными лесами Валиони предположительно не было, зато была уникальная флора и фауна. Поющие цветы, семицветные пташки, танцующие лемуры – всё это из-за редкости ценилось на чёрном рынке, и поток браконьеров на Валиони не иссякал. Бдительные эльфы легко вылавливали большую часть этих отчаянных ребят, запирали в четырёх стенах (если так можно сказать о деревьях) и, по словам пойманных, всячески издевались. Но не убивали, к большому сожалению полковника. Нет, вместо этого следовали официальные жалобы на станцию, долгие переговоры насчёт выкупа и выдворение нарушителей с планеты.

Насколько бы проще было, если бы удалось открыть посольство, наладить какую-никакую торговлю по официальным каналам, ведь не чурались вредные эльфы ни галактических кредитов, ни техники, ни выкупа в натуральном виде, даже армейские пайки на ура принимали. Но нет. Ни одна группа людей, ни военных, ни гражданских, на планете не задержалась. Что только ни пробовали предлагать, кого только не пробовали посылать. Вот и пойми, что этим эльфам надо. В чёрной дыре полковник такую дипломатию видел.

– У нас есть новая теория, – неуверенно начал учёный на очередном совещании. Ксенопсихолог был молодой, неопытный, и после пятнадцатой теории, неподтвердившейся на практике, энтузиазм его несколько поутих. – Относительно разницы во внешности.

Называть учёный не стал, а просто вывел на экран изображение стандартного эльфа, рядом со стандартным хомо сапиенсом. На самое яркое различие указывала красная стрелка, точнее по две красных стрелки на каждую физиономию. Картинки были анфас.

– Уши? – недоверчиво спросил Ветроу. – При чём тут уши?

Честно говоря, эль фалео лутиэни звали эльфами не только за то, что последние жили на деревьях. Длинно-, остро- и общая ухость у аборигенов была повышенной, особенно если сравнивать с людьми. А ещё эльфы могли шевелить своими лопухами, как локаторами.

– Это и есть теория, – продолжил учёный. – Как вы знаете, наши виды имели общих предков, но эволюционировали по-разному. Изначально острый слух был необходим эль фалео для выживания в лесах, что и обусловило сложное строение ушной раковины. Позднее длинные, хорошо развитые уши стали признаком хорошего охотника. Что и закрепилось в генетическом коде. Точнее, мы так полагаем. Все старейшины, которых видели наши люди, отличаются выдающимися размерами этой части тела, даже по сравнению с остальными соплеменниками.

– Хм, то есть вы считаете, что с нами не хотят общаться, потому что мы ушами не вышли?

Учёный радостно закивал. Ветроу потёр занывший лоб. Теория не лучше прежних, но других не имелось.

– Нет, хирурги, даже пластические, на станции найдутся, но...

Полковник не закончил мысль, что ни сам он не готов был ложиться под лазер, ни своих людей отправлять. Знать бы хотя бы сначала, что теория рабочая.

– Должен предупредить. Не уверен, что эль фалео оценят искусственное вмешательство, – прервал учёный. – Синтетиков, даже частичных, они недолюбливают. Это мы точно знаем.

– Где же мы им такие естественные найдём? – проворчал полковник, потирая недавно заменённое колено.

– А знаете, – тихо сказал адъютант из-за спины полковника, – где-то я похожие уши на станции уже видел.

***

Господин Баранов был молод, тонок, бледен и восхитительно ушаст. На стуле в кабинете полковника спокойно сидеть у него не получалось. Он вертелся и нервно поглядывал по сторонам, пока Ветроу с адъютантом во все глаза рассматривали свою находку.

– Я же говорил, что видел раньше, – прошептал адъютант. – Такое не забудешь.

Тысячи лет эволюции эльфов позаботились о том, чтобы уши-паруса смотрелись на них естественно. Чуть больше двадцати лет эволюции Баранова с этим пока что не справились. Размером он эльфам, конечно, уступал, но его лопухи по сторонам от обычного человеческого лупоглазого лица смотрелись куда экстравагантнее.

– Мне говорили, что на станции не нужно разрешение на операцию, – наконец проблеял Баранов. – Я же специально прилетел.

Ветроу покосился на адъютанта.

– Пластика ушей, – с готовностью прояснил последний, – уже записан был. Хирург рассказал, когда мы к нему пришли.

– Вас дезинформировали, – быстро сориентировался полковник.

– Подумаешь, мутация в третьем поколении, – продолжил Баранов с дрожью в голосе. – Что там отслеживать? Мне даже компенсация не нужна больше. Только родителям не сообщайте. Это же кошмар. Никакой личной жизни. И смеются все. Я пять лет на операцию копил и на билет. А тут опять. Войдите вы в положение! Будьте людьми, дайте разрешение!

– Господин Баранов, дать разрешение я не могу. Пока что не могу, – поправился полковник. – Но у меня есть к вам встречное предложение. Если вы согласитесь отложить операцию на год и поработать на нас, то разрешение я вам выдам, а вдобавок правительство компенсирует расходы и на пластику, и на обратный билет.

***

С очередной представительской миссией полковник отправился самолично. Две предыдущие он пропустил. Одну из-за злополучного колена, в другой пробовали отправлять только женщин.

Дальше площадки у импровизированного космопорта людям ещё ни разу не удалось попасть. Когда все предварительные дела здесь закончились: вручение подарков, передача выкупа, погрузка очередной партии пойманных браконьеров, Ветроу запросил встречу со старейшинами. Протокол у них уже был отработан до мелочей, так что полковник не удивился, когда минут через десять к ним подошла величественная группа из нескольких эльфов. Старейшины были уже в возрасте, и уши у всех них были знатные как на подбор. Но в этот раз группа людей могла им достойно ответить.

– Счастлив представить вам главу нашей миссии, Илью Баранова, – решительно заявил Ветроу и хлопнул парня по спине, вытолкнув вперёд.

Баранов споткнулся, чуть не кувыркнулся на землю, но удержался, нелепо взмахнув руками.

– Здрасьте.

Старейшины переглянулись. Беседа, к счастью, велась на общегалактическом. Несмотря на свою изоляцию, недавно слезшие с деревьев эльфы им прекрасно владели.

– Сколько вам лет? – осторожно поинтересовался эльф, стоявший во главе группы.

– Двадцать три, – робко ответил Баранов и пошевелил розовеющими ушами.

Заворожённые эльфы смотрели на молодого дипломата. Неужели сработало?

– Мы хотели бы поговорить насчёт постоянного посольства на Валиони, – напомнил о себе Ветроу и на всякий случай ногу с синтетическим коленом отвёл назад.

Старейшины переглянулись ещё раз, посмотрели на полковника, на Баранова.

– Пройдём в дом совета. Там будет удобнее.

Следуя за эльфами к самому широкому дереву, полковник едва сдерживал ухмылку. Может же, не зря назначили на станцию. Чтоб он, да не справился с этой дипломатией. Эх, и ксенопсихологу не забыть бы выписать премию.

***

Через год площадку было не узнать: выросла втрое, землю и выгоревшую траву сменило экологичное покрытие. На последнем, вместо классического асфальта для отсталых планет, настояли эльфы. Недалеко от катера со станции пристроился помятый, но бодрый пузатый «торговец» и экскурсионная яхта. Вдоль появившейся ограды у пропускного пункта располагался зелёный бар и лавка с сувенирами.

Поток браконьеров иссяк, как по волшебству. Отчаянные парни теперь спешили получить лицензию на официальную торговлю.

Количество сотрудников посольства и приписанных к ним постепенно увеличилось с трёх человек до десяти, потом до двадцати. Баранов первые два месяца ещё звонил, жаловался, напоминал об операции, потом втянулся и с радаров полковника как-то незаметно исчез. Да и не до него было. Месяц назад на Валиони пустили ксенопсихолога, и он носился по планете как подстреленный, приставая к эльфам с расспросами. До инцидентов пока не доходило, но некоторые ушастые на назойливость учёного обижались и жаловались.

Полковник сам явился унять ксенопсихолога, а заодно вернуть на станцию Баранова с полезными ушами. Ветроу старался держать слово, а миссия вполне себе успешно на планете и так уже закрепилась.

Ждал полковник в посольском штабе, точнее в отведённом для этой цели дереве. Для миссии выделили целую рощицу. Внутри штаб почти не отличался от казармы, разве что к округлым стенам стандартная квадратная мебель подходила плохо. Половину скамеечек и голубенький диванчик причудливой формы ушлые сотрудники явно стащили или выменяли у местных. Ну да ладно, пусть балуются. И диванчик удобный оказался. Глядя в приоткрытое окно, Ветроу мог вообразить себя на элитном курорте, спокойно любоваться на соседние деревья-дома и дышать изумительным воздухом планеты. То ли ещё будет, когда его природный талант к дипломатии развернётся во всю мощь.

– Эх, раньше бы найти Баранова и его уши.

– Уши? Что значит уши? – спросили от двери.

Обернувшись, Ветроу увидел знакомого эльфийского старейшину и снова проклял про себя дипломатические сложности. Настроение было слишком хорошим, чтобы его портить. Благодарность, полученная на неделе из центра, грела душу и настраивала на искренность.

– Разве вы не из-за ушей Баранова согласились открыть постоянное посольство?

Полковник впервые увидел смеющегося эльфа. Зрелище было интересное. Широкие уши старейшины, вторя подёргиванию губ, осторожно трепетали, словно от ветра.

– Нет, он просто напоминает наших детей. Молодой, глупый. Нехорошо обижать младших, – сказал старейшина, отсмеявшись. – До тридцати лет мы стараемся их в общество не выпускать, но если такое случайно происходит… – эльф совершенно по-человечески пожал плечами и добавил после небольшой паузы: – И если честно, нам тоже надоело вылавливать по лесам ваших браконьеров.

Пока полковник пытался понять и принять новую информацию, старейшина ушёл, зато нашёлся пострадавший в итоге ни за что Баранов. Ни пострадавшим, ни несчастным он правда не выглядел. Вытянулся, заматерел даже слегка, загорел. А после ушастых эльфов его лопухи, прикрытые отросшими волосами, смотрелись вполне терпимо.

– Полковник Ветроу, – радостно заявил Баранов прямо с порога, – мне передали, что вы за мной приехали. А можно мне здесь остаться?

– А как же операция? – растерянно спросил Ветроу, не успевающий за течением жизни.

– Да ну её. Мне здесь нравится. Я, может, жениться соберусь. Когда мне тридцать стукнет. Или когда эльфы поверят, что у нас совершеннолетие раньше наступает.

Судя по сомнению в голосе Баранова, последний вариант был маловероятен.

– Вот, посмотрите. – На экране передатчика, подсунутого под нос полковнику, появилось изображение молоденькой эльфийки, стандартно ушастой, но если не принимать во внимание эту особенность, довольно симпатичной. – Красивая, правда? А в семейных делах уши не главное, это мне ещё мама говорила.

«И как выяснилось, не только в семейных, – подумал Ветроу. – Дипломатия, чтоб её».

– И ещё, не удивляйтесь, – покраснел Баранов, – они мне имя дали, настоящее эльфийское. Представляете? «Эль пити ориень». Знаете, как это на общегалактический переводится?

Полковник не знал.

– Господин с маленькими ушами, – ответил Баранов с мечтательной улыбкой.