Снедаемые бездной

Эпизод 1

Дрон-исследователь возвращается на судно.

Собравшись в рубке, экипаж экспедиции “Магеллан” наблюдает за однообразным буро-серым пейзажем на экране. Территория вокруг места посадки изрезана каньонами и расселинами, уходящими вглубь планетарной коры на многие километры. Изыскание это не осложнит, тем более, что автономные дроны уже собрали большую часть нужных для исследования образцов. Любопытство и волнение вызывает другое — темное пятно на горизонте, медленно уходящее за пределы видимости.

Лаури: Судя по приходящим данным, рыжий песок, которым тут всё покрыто — вовсе не песок.

Он пролистывает экспресс-отчеты по анализу образцов, откинувшись в кресле и скрестив ноги американской четверкой. Ванда, сдвинув белые брови, наклоняется и смотрит над его плечом в полусферу голографического дисплея, по которой водопадом сбегают строки и диаграммы.

Ванда: Оксиды и соли металла… Что тут, чёрт дери, происходит?..

Лаури: Мы посреди пустыни из ржавчины, вот что происходит. И если судить по снимкам с орбиты, вся планета покрыта этой дрянью.

Он качает головой, усмехнувшись и обнажив щербинку меж резцов. За время полета он стал совсем мохнатым: черные волосы топорщатся и лезут в глаза, затылок зарос так, что татуировки в виде мирного атома, ядро которого — Земля, почти не разглядеть. Экспедиция по экзопланетам сектора 12А в созвездии Змееносца подходит к концу спустя три месяца исследований и десять межпространственных скачков, не лучшим образом влияющих на человеческую нервную систему, поэтому весь экипаж уже выглядит довольно потрепанным. Остался последний пункт — планета S-6157-b, иначе известная как Семела. Гигантский кусок камня, покрытый ржавчиной и запертый внутри крохотной звездной системы всего из пяти объектов. Страннее всего то, что эта система находится в центре обширного пояса пустоты. Вокруг на сотни световых лет ни единого объекта, кроме редких звезд.

Когда “Магеллан” оказались здесь, совершив очередной прыжок, Йенс — оператор корабля — был убежден, что приборы вышли из строя под действием внешнего излучения. Но даже после калибровки радары не засекли вокруг ничего, кроме белых карликов и нейтронных звезд, бороздящих не поддающуюся осознанию пустоту.

Стоя позади команды, у гермодвери, капитан Ким задумчиво потирает серьгу в мочке левого уха. Факт того, что очередная экзопланета требует серьезного терраформинга, очевидно, не порадует руководство из Международного Исследовательского Содружества. При всех усилиях и вложениях, неизвестно, сможет ли Семела окупить затраты на колонизацию даже через пару веков, несмотря на не самые скудные недра и стабильное ядро. Но МИС может поменять мнение, когда узнает, что было найдено при первичном облете.

Ким: Йенс, выведи на экран футажи руин, в хронологическом порядке.

Йенс: Да, кэп.

Его огромное, но по-насекомьи тонкое и на вид хрупкое тело едва заметно двигается в кресле оператора. По кабелям подсоединенных к гладко выбритому черепу датчиков пробегает мерцание, длинные узластые пальцы совершают несколько микроскопических манипуляций с чувствительными триггерами управления. По пояс утопленный в механизмах Йенс — сердце судна. А точнее, его мозг, и это не преувеличение: искусственный интеллект корабля напрямую соединен с головным мозгом Йенса, они находятся в симбиозе друг с другом, образуя виртуальную экосистему, полностью контролирующую все процессы, включая управление дронами на любом расстоянии, если это, конечно, понадобится.

В очередной раз, глядя на него, Ким думает, что никогда не смог бы работать оператором, хотя это приносит больше денег, чем обычная служба во флоте и командование экспедициями. Он никогда не смог бы вот так срастись с машиной, не испытывая брезгливости — или даже страха. Может быть, он слишком консервативен, но ведь и на Земле до сих пор ведутся споры о том, можно ли считать киборгов и людей, сменивших тело на жидкополимерную оболочку, отдельной расой.

На экране появляется четко очерченный прямоугольник, явственно видный на рыжей равнине. Дрон заходит на снижение, и камера начинает различать сектора внутри прямоугольника, а внутри каждого сектора — улицы с идентичной планировкой: крупное здание в центре и веером расходящиеся в стороны улицы. С высоты это напоминает спирали Улама.

Ким ощущает восхищение, смешанное с неприязнью — как и в минуту, когда впервые увидел эти кадры. Человеческие города не могут быть настолько упорядоченными, несмотря на нынешнюю моду неофункционализму и одержимость строгой геометрией. Эти углы просчитаны до метра, а естественный рельеф под городом выровнен, словно с планеты лазером срезали тонкий слой.

Издалека город кажется почти живым, но чем ниже над улицами пролетает дрон, тем чаще на глаза попадаются следы запустения. Окна без стекол. Здания с обнаженными каркасами. Стены, изъеденные пыльными бурями. Но самое главное — пустота.

Ванда мрачно следит за происходящим на видео. Ее розоватые глаза безостановочно двигаются, будто она пытается уловить что-то за пределами видимости. Мелкое дрожание зрачков — нистагм. Ей могли бы пересадить глазные яблоки, но она отказалась, как и от видоизменений кожи. Решила остаться альбиноской — в знак уважения к природе и ее первородному хаосу.

Это один из фактов, которые капитан Ким узнал во время редких совместных праздников с экипажем. С тех пор Ванда кажется ему чуть ближе по философии жизни.

Лаури сворачивает свой дисплей и с заинтересованной ухмылкой наклоняется поближе к экрану. Пластины из ирисового обсидиана на его биополимерных протезах сияют изнутри глубоким фиолетовым светом. Два года назад он потерял обе руки в страшной аварии на странствующей станции по сбору и переработке космического мусора. Микрореактор, питавший судно, рванул, не дождавшись следующей плановой проверки. Лаури заработал лучевую болезнь, от которой едва не сгнил заживо в пути до ближайшей колонизированной планеты. Зато теперь, как он говорит, у него есть “органы и конечности, которые работают в сто раз лучше человеческих”. Об этом Ким тоже узнал на посиделках. Такая информация не дает ничего полезного, но все же как интересно и даже радостно осознавать, что люди вокруг — не просто функции, а личности со своей историей.

Все же в Содружестве работать гораздо приятнее, чем в Межгалактическом Флоте, где люди ради повышения производительности и надежности нарочно низводятся до функций, порой весьма ограниченных.

Лаури: Руки чешутся побыстрее залезть в скафандр и поехать на вылазку. Ты глянь на эти дюны возле въезда в город. Ванда! (он дергает альбиноску за рукав комбинезона) Я уже вижу, как мы устраиваем там ралли на наших багги-пауках.

Ким: Напоминаю, что ралли не входит в прямые обязанности специалистов мобильной группы.

Лаури: Ай, да ладно вам…

Ванда: (скрестив руки на груди) У меня скверное предчувствие. Здесь явно не один город на всю планету. Исследовательские зонды должны были их засечь. Следы вымершей цивилизации — это тебе не упавшая на ковер пуговица. Сложно просмотреть такое.

Микель: Ты только что усомнилась в компетентности МИС или мне показалось?

Он стоит, опершись плечом на косяк гермодвери, и все это время составляет на портативном дисплее полный допуск к грядущей вылазке. В таких экспедициях, как “Магеллан”, медики в основном занимаются тем, что просчитывают все риски внешней среды и пишут допуски для мобильной группы. Свободное время — то есть большую часть суток — Микель проводит в спортивном зале или попивает кофе в чилл-зоне за какой-нибудь книжкой.

Ванда: Не забывай, что в МИС от Содружества одно название… Это мегакорпорация, которая ведет такой же бизнес, что и остальные. (она зловеще прищуривает глаза) Со всеми вытекающими.

Ким: Отставить подобные разговоры.

Лаури: Кэп прав. Язык у тебя без костей, того и гляди наболтаешь на статью. Так и вижу, как по прилету домой тебя вяжут полицейские дроиды за “саботаж экспедиции” и “дискредитацию руководства МИС”.

Он смеется.

Ванда: Ты только об этом и мечтаешь, видимо.

Лаури: Сплю и вижу.

Ванда: Смотри, чтобы у твоего багги случайно не отказала тормозная система. А то мало ли что. Машина старая.

Она подмигивает напарнику, тот раздувает ноздри.

Их детские препирательства Ким пропускает мимо ушей. Он вновь переводит взгляд на зацикленные видеозаписи.

Одинаковые, будто отштампованные здания с идеальными углами, идеально вписывающиеся в пространство. В городе нет свободного метра, который не был бы использован для каких-то нужд. Повсюду виднеются воздушные пути, как для земных пейсеров — машин, передвигающихся на манер пневматической почты.

“Необитаемая экзопланета, находящаяся за пределами пояса Освоения” — Ким слишком хорошо помнит эту формулировку, произнесенную на совещании перед отлетом. Зонды дальнего следования передают не так много информации, чтобы полностью исключить риск ошибочных выводов — именно поэтому существуют экспедиции, такие, как “Магеллан”. Но пропустить следы вымершей цивилизации… Это просчет за гранью допустимого. Очевидно, отдел наблюдения МИС нуждается в калибровке больших аналитических моделей, иначе следующая такая ошибка может стоить крупных непредвиденных расходов. А это — самое страшное для Содружества, особенно, в условиях нынешнего экономического кризиса, когда две космические сверхдержавы вновь затеяли гонку.

Политическое ралли. Только вместо ралли-пауков используют колонизированные планеты, а вместо пустыни — весь космос.

Прервав размышления капитана и надоедливые шутки специалистов, подает голос медик.

Микель: В общем-то, причин для запрета на вылазку я не вижу. (почесав кудрявую макушку, он отправляет разрешение на основной сервер корабля) Несмотря на запустение, уровень радиации и в пустыне, и на руинах находится в пределах низких значений. Воздух, конечно, не пригоден для дыхания, но в стандартных защитных костюмах там можно гулять хоть до полной разрядки аккумуляторов. Или до следующей пыльной бури. А она, по всем прогнозам, доберется до нас только через тридцать семь часов.

Лаури и Ванда незамедлительно обмениваются красноречивыми взглядами.

Ким: Что ж. (он с трудом отрывается от экрана) Начать подготовку к вылазке.

Эпизод 2

Платформа опускается, и по ней, как по трапу, багги скатываются на оранжевые барханы, в толщу густых сизых испарений, скользящих над пустошами.

Капитан наблюдает за вылазкой, переключаясь между камерами специалистов, встроенные в шлемы скафандров. Судя по внешним условиям и отчетам, отправляемых системами жизнеобеспечения, Семела — самая милостивая и безопасная планета из всех, которые посетили “Магеллан”. Здесь полно твердой почвы, по которой можно легко передвигаться, с неба не льет кислота, атмосфера достаточно плотная, а гравитация почти как на Земле. Даже посадка сюда прошла мягче, чем на других объектах.

Удивительное место — весьма гостеприимное, но такое пустынное и печальное. К тому же, руины никак не дают Киму покоя: даже если это в самом деле древние останки, по ошибке не замеченные в Содружестве и обнаруженные экспедицией по чистой удаче, все это выглядит тревожно. Шевелится в груди чутье военного — интуиция, выдрессированная опасностью.

Обе машины, едва отъехав от судна, газуют и быстро удаляются на восток, оставляя на песках змеящиеся следы колес. Впереди — изрезанный расщелинами и скалистыми пиками горизонт, серо-коричневый, подернутый дрожащей в мареве дымкой.

Температура за бортом — всего лишь 176 градусов по Фаренгейту, специалистам даже не пришлось облачаться в костюмы повышенной защиты. Легкие, почти не нарушающие силуэта скафандры с внутренним климатом и шлемами, стекло которых почти в точности повторяет изгибы лица, разве что в паре сантиметров от кожи. Прочность в сочетании с гибкостью и свободой движений.

Капитан Ким и сам бы в таком прогулялся, да только ему не положено, поэтому он сидит рядом с впавшим в легкий цифровой стазис Йенсом и попивает витаминно-протеиновую смесь, следя за прямой трансляцией, как в кинотеатре.

Лаури: (цокнув) Унылые пейзажи.

Ванда: Получше, чем на Кеплере. Здесь хотя бы стекло с неба не сыплет. И багги не замерзают на ходу. Лайтовая планетка.

Лаури: Судьба над нами решила смиловаться перед отпуском. (он резко выжимает газ, обгоняя багги Ванды) Гоним к той трещине. Судя по записям с дронов, она неглубокая — хочу заглянуть.

Ким: Одобряю инициативу.

Ванда: Тебе лишь бы заглянуть в какую-нибудь трещину…

Она обгоняет напарника, и тот азартно хохочет.

Лаури: Извини, подруга. Я — мужчина, хоть и не совсем из плоти.

Ванда: Не беспокойся, на Земле уже давно мода на замещающие протезы. Если верить социологическим опросам, девушкам в наше время они нравятся больше, чем натюр продукт. Так что любительница найдется.

Лаури: Но-но! (двигатель его багги натужно рокочет) Может у меня мотор вместо сердца, но где надо я такой, как надо! Даже удлиняющих имплантов нет.

Ванда: (ободряюще) Ничего, обязательно накопишь!

Лаури рычит. Они оба смеются.

Ким по-отечески качает головой. В который раз он замечает, что наблюдает за экипажем, как за детьми — они все и в самом деле гораздо младше него. Только Йенс застал межгосударственные столковения, в которых когда-то участвовал капитан. Лаури, Микель и Ванда родились позже, уже в поколении, которое не наблюдало планетарные бомбежки и налеты автономных дронов в ежедневных новостных сводках.

Ким: Вернуться к деловому тону. Вы на задании.

Ванда и Лаури: Да, кэп.

Багги переходят в паучий режим, и, выпустив из корпуса многосуставчатые лапы, слезают вниз по зубчатым стенам ущелья. Ближе ко дну приходится включить огни, и стрелы света неожиданно вырывают из тьмы знакомый узор. Спирали натуральных чисел — на этот раз они образованы не сетью улиц, а желобами, вырезанными в породе, до рыхлости изъеденной эрозией.

Ванда: Любопытно. Выглядит, как микросхема.

Лаури: Размером с небольшой город. Если мы спустимся еще ниже, я в такой желоб смогу своего паука уложить.

Ванда: Придется вытянуть лапки.

Они выпускают дронов-заборщиков, чтобы снять образцы почвы, затем перебираются на противоположную стену и выползают из ущелья уже со стороны руин. Лапы машин скребут по породе со скрежетом, отчего-то не вяжущимся с видом бурого камня, который крошится и отлетает пластинами под вгрызающимися в него металлическими когтями.

Сбоку на экране высвечивается уведомление об экспресс-анализах. Капитан разворачивает его и хмыкает.

Ким: Будьте осторожны, вы карабкаетесь по ржавому металлу. Я только что получил состав проб со дна и стен ущелья — снова оксиды.

Ванда: (присвистнув) Мы на мегаструктуре? Черт возьми…

Ким: Никаких сигналов, радио-излучения и других признаков активных механизмов, вроде оболочки Дайсона, мы не распознаем. Делаю предположение, что это отработанная планета, хотя ядро здесь еще сохраняет приличный энергетический потенциал.

Лаури: Или это оболочка для террафоминга. Старая, может быть, пятого поколения.

Его голос уже не звучит весело. Ванда хмыкает, но ничего не отвечает.

Капитану не нравится это предположение. Он и сам первым делом подумал о терраформирующей оболочке — но где результат ее деятельности? По всем показателям это “дикая” планета. Однако глаза — а точнее, камеры — и анализы образцов обманывать не могут.

Специалисты приближаются к городу. Ничего нового Ким не видит: все то же, что наблюдали дроны, но с видом снизу. Вблизи здания кажутся почти игрушечными — настолько они ровные, одинаковые и лишенные детализации. Лишенные намека на красоту или попытку создать уют.

Но позже, когда специалисты заходят в самое сердце города, происходит то, что заставляет напрячься даже Йенса, чьи зрачки выкатываются из-под опущенных век в ту же секунду, когда приходит первый сигнал.

Ким: Стоп!

Оба багги свисают со стены циклопического многоэтажного здания, словно два замерших в тени насекомых.

Ванда: (хрипло) Что это?

Она вдруг закашливается — видимо, от положения вниз головой.

Йенс: (глухим голосом) Четыреста метров к северу. Поставил метку на карте. Сигнал от слабой системы, возможно, искусственный интеллект упрощенной модели. Либо портативный компьютер с геолокацией.

Если бы он мог двигаться в кресле оператора, то пожал бы плечами.

Ким: (отставив стакан с обедом) Активирую протокол повышенной бдительности. Разрешаю исследование источника.

Внешне ничего не меняется, но на обеих машинах появляется защитная оболочка из силового магнитного поля.

В течение пары земных минут “пауки” добираются до полуразрушенной вышки, из глубины которой доносится сигнал. Проржавевшее до дыр основание просматривается насквозь — через него ветер гонит песчаные волны. Большая же часть вышки, состоящей из металлических каркасов, висит, зацепившись за воздушные пути.

Лаури: Ну и пейзаж!

Ванда: (прочистив горло) Моя вертикальная вилла на Ио после извержения серы в 2450-ом выглядела почти так же.

Они посылают наверх дрон, не рискуя взбираться по хрупкой вышке на багги. Источник сигнала обнаруживается довольно быстро.

В самой сердцевине здания, как в изуродованном чреве, по пояс врастает в слои ржавчины дроид. Поначалу его даже сложно разглядеть среди разъеденного металла: он обезображен, как и все вокруг, хотя в его внешнем виде все еще читается сглаженный минималистичный дизайн и полное отсутствие каких-либо декоративных деталей.

Ванда: Хм. Не видела таких.

Дроид: Неужели. Создатели.

Сгенерированный голос раздается в рубке в тот же миг, когда робот поднимает головной модуль. Ким, онемев, отъезжает от экрана вместе с креслом. Он не верит собственным ушам: из динамиков доносится речь на птичьем языке.

В последний раз он использовался еще до Первого Столкновения между земными армиями за облаком Оорта. До начала объединения межсистемных государств и повсеместного внедрения мозговых имплантов, позволяющих автоматически переводить любую речь на язык носителя.

В те сумрачные времена было совершено много того, что навсегда осталось в тени истории. Но тогда людей объединяло кое-что — все они учили птичий язык, чтобы общаться без барьеров. Чтобы, убивая друг друга, кричать проклятья, которые точно поймет навязанный враг.

Ким: (невольно переключившись на птичий язык, который все еще слишком жив в памяти) Что ты такое? Что здесь происходит?

Сигнал на мгновение становится стабильнее.

Дроид: Мы рождены служить. Болезнь. Отняла наши тела. Отняла планету.

В тишине слышно лишь жужжание дрона и сиплое дыхание Ванды в микрофон.

Дроиды: Создатели — ушли. Мы — остались. Теперь Создатели здесь. Просим. Исцеление.

Ким: Как называется ваша болезнь? Опиши ее.

Дроид: Разложение. Оно слышит. Просим. Исцеления. Спасения.

Ким: Этого недостаточно. Опиши болезнь подробно.

Робот поворачивает головной модуль, из-под которого сыплется мелкая металлическая труха.

Дроид: Исполнение функции — невозможно. Боль — вечна.

Эпизод 3

Ким отправляет в Содружество детальный отчет о произошедшем и запрашивает информацию о Семеле. Письмо получено адресатом, но ответ на него не приходит, несмотря на то, что боты МИС обрабатывают все входящие сообщения за доли секунды.

Йенс бросает на капитана мрачный взгляд и снова уходит в стазис, экономя ресурсы организма. Работа оператора истощает во всех смыслах — на борт корабля Йенс взошел горой мышц, теперь же на его грудиной клетке просвечивают ребра.

Постукивая пальцами по панели, Ким остается наедине с тревожными мыслями. Все происходящее слишком напоминает ему моменты из прошлого: недомолвки, сокрытие информации, приказы, которые не подкреплялись ничем, кроме власти. Капитан хорошо знаком с темной стороной государства, где право выбора превращается в беспрекословное подчинение, а гражданин — в бездушный инструмент.

Из-за стены, отделяющей рубку от промежуточного отсека, доносится надсадный кашель. Капитан резко поднимается и выходит через разомкнувшиеся с гулким звуком гермодвери.

Только что прошедшие дезинфекцию и уже переодевшиеся в комбинезоны специалисты вычерчены ярким светом ламп на фоне стерильно белых стен. Два синих силуэта. Лаури придерживает Ванду за плечо, пока та, опершись на него, восстанавливает дыхание. Пальцы ее свободной руки неприятно скребут по ткани на груди.

Лаури: Да что с тобой такое? Тебе сегодня протеин не в то горло попал?

Ванда: (вытирая слезы) Так себе… время для шуток…

Ее лицо, обычно белое, с легкой синевой под глазами, даже издалека выглядит пунцовым.

Ким: Ты сканировала костюм перед выходом?

Специалисты синхронно поворачивают к нему головы.

Ванда: С ним все было нормально перед прошлой чисткой.

Ким: Ответь на мой вопрос.

Ванда: (выпрямившись и отпустив Лаури) Нет.

Пространство сектора заполняет удушающее молчание. Лаури поджимает губы — впервые за всю экспедицию он выглядит растерянным и обеспокоенным. Ванда глядит на капитана исподлобья, все еще прижимая ладонь к груди. Румянец пятнами расползается по ее щекам и шее.

Ким: (холодно) Это грубое нарушение техники безопасности. (он разворачивает дисплей портативного компьютера через проектор на браслете и быстро отсылает сообщение Микелю) Отправляйся в карантинную зону. Сейчас же.

Ванда втягивает ноздрями воздух — даже на расстоянии нескольких шагов слышно, как внутри нее что-то хрипит и клокочет, словно раздуваются старые поврежденные меха. Словно сопла ракет брызжут плазмой на раскаленные камни.

Сильная мускулистая девушка с белыми волосами, собранными хвост (отдельные пряди выбились из заколки и прилипли к вспотевшей шее), которую Ким знает слишком хорошо и о которой он не знает ничего, которая исчезнет из его жизни так же молниеносно, как появилась, стоит только экспедиции завершиться. Она такого возраста — могла бы быть его дочерью. Как и Лаури, ее ровесник, мог бы быть сыном Кима. Как нелепо, что за эти три месяца он умудрился прикипеть к этим молодым людям — старый ветеран, ставший чересчур сентиментальным из-за посттравматического расстройства.

Раны можно залечить, какими бы страшными они ни были, но сильнее и крепче от этого никто не становится.

Ванда: Да, кэп.

Она шагает в сторону гермодвери, ведущей в медицинский отсек, но ее ноги подгибаются, как у тряпичной куклы. Лаури успевает поймать ее за пояс комбинезона и, обхватив сзади, не дает упасть.

Ванда: Что это… было?

Ким в несколько длинных шагов оказывается перед ней и наскоро замеряет пульс. По вискам Ванды скатываются градины пота, с лица сошла вся краска, а нистагм усилился настолько, что она совсем не может сфокусировать взгляд.

Лаури: Что было? Ты вышла из строя, вот что было.

Ванда: Нет… Я про голос… Вы не слышали? Он… Как будто в костях…

Гермодверь в дальней стене распахивается, из нее выскальзывает Микель в сопровождении дроида-помощника, на ходу перестраивающегося в каталку.

Микель: Прошу прощения, но вам придется отойти от леди. (как обычно в стрессовых ситуациях, он собран настолько, что в его манерах и речи проступает архаичная любезность) А затем настоятельно рекомендую пройти дополнительную сеанс в камере дезинфекции и полный скрининг.

Лаури: Док, я никогда не видел ее такой. На бортовую болезнь не похоже…

Микель: Это не она. У вас всех стоит микроимплант против таких психофизиологических явлений, как бортовая болезнь, коллега.

Ванда становится совсем бледной, когда дроид размещает ее на себе. Микель быстро вонзает ей в запястье иглу сканера и проводит быстрый скрининг. Его благородно изогнутый нос морщится, когда он видит результаты на экране планшета.

Лаури: (тревожно заглядывая ему через плечо) Все плохо, док? Что с ней?

Микель: Помощник, капсула интенсивной терапии.

Он удаляется так же стремительно, как и его бесшумный дроид. Небрежно брошенная фраза, команда для искусственного интеллекта — самый четкий ответ из всех, возможных в этой ситуации. Лаури остается стоять, глядя на закрытую гермодверь. Его лицо ничего не выражает — так бывает всегда: если внутри слишком много всего, оно перестает проявляться снаружи.

Ким похлопывает специалиста по биополимерному плечу. Тот, словно проснувшись, почесывает короткую бородку, и суставы его протеза издают мягкий шелест. Раньше капитан такого не слышал, но, быть может, какие-то детали износились.

Лаури: Да уж… Кажется, она переутомилась.

Он вяло усмехается.

Ким: Ты слышал, что сказал Микель?

Лаури: Да-да, кэп… Если хотите, можете идти первым. Я все равно после чистки пойду спать.

На входе в камеру дезинфекции Ким подключается к терминалу, через который осуществляется сканирование всех защитных костюмов, инструментов и средств передвижения на наличие дефектов. Выбрав костюм Ванды, он наблюдает, как на экране потоком возникают отчеты об отдельных частях и их состоянии. Почти сразу красным пятном возникает уведомление о частичной неисправности системы микроклимата. Прокладки между трубками и корпусом оказываются изношены — такое случается после долгого использования и жестких чисток, которым подвергаются костюмы после каждой вылазки.

Ванда уже заменяла и трубки, и прокладки между ними несколько раз, но теперь, по-видимому, положилась на опыт: решила, что они выдержат еще немного. К тому же, запасы экспедиции уже почти подошли к концу. Под самое возвращение частенько приходится экономить, а Ванда — специалист с опытом нескольких масштабных экспедиций за плечами.

Профессионализм, смешанный с привычкой и естественным желанием человека оптимизировать свою деятельность. Это всегда приносит проблемы. Уверенность ослепляет. Сомнения — основа безопасности.

Пока Ким не спешит с выводами и просто отправляет информацию Микелю, вместе с самим костюмом, помещенным в изолированный контейнер. Некоторое время капитан наблюдает, как дроиды укладывают его и помещают в капсулу пневмопочты. Затем заходит в раздевалку, скидывает комбинезон со своих застарелых шрамов и проходит полную дезинфекцию.

Такие процедуры помогают ненадолго опустошить сознание. Никаких мыслей. Только молчание и концентрация на том, как с тела отшелушиваются последние омертвелые клетки кожи.

Когда Ким вновь опускается в капитанское кресло в рубке, на экране уже светится сообщение: “Запрос отклонен. Продолжайте работу в соответствии с графиком”.

Эпизод 4

Невесомость за пределами угнетающе тесного, быстро нагревающегося изнутри скафандра устаревшей модели. Тьма и сонмища звезд за пределами тела, привыкшего к усталости и боли — но теперь не ощущающего ничего.

Перед глазами медленно плывет в пустоте зелено-голубой шар. Планета Земля — райская колыбель, дивное исключение из правил космоса, породившее самую физически слабую, но самую изворотливую и живучую разумную расу во всей Вселенной.

В сторону Родины сквозь световые года тянется пуповиной шланг воздухоподачи. Но он не притягивает космонавта к планете, а лишь незаметно вытягивается, пока безвольное тело падает всё дальше в пустоту.

Этот сон преследует Кима с тех пор, как он поступил в военную академию — символом выбранного пути, до сих пор остающимся неразгаданным. Заканчивается он обычно тем, что и во сне Ким засыпает, а просыпается уже в реальности, но после того, как прямо над ухом раздается сигнал будильника, видение не прекращается, а ускоряется.

Появляется гравитация. И она не только натягивает воздухоподачу, но и переворачивает капитана головой вниз. Инстинктивно он выставляет руки вперед, когда шар, теряя цвет и становясь все более туманным, стремительно приближается. В последний момент, когда должно произойти столкновение, пелена вдруг расступается, и Ким на страшной скорости проносится сквозь циклопический механизм — паровой двигатель, пространство вокруг которого плавится от жара. Вокруг оглушительно ревут меха невообразимых размеров, гудят и сочатся струйками обжигающего пара трубы, свистят клапаны, а в глубине чудовищного сооружения испускает беззвучные, но отзывающиеся в костях вибрации сердце-мотор.

Ким просыпается со странной сухостью в горле. Впервые за всю экспедицию он чувствует себя уставшим после пробуждения и позволяет себе полежать еще минуту, прежде чем приступить к утренней рутине.

Все устают. Даже старые капитаны, приученные игнорировать усталость. Даже молодые специалисты с искусственными органами. Даже девушки-альбиноски, наглотавшиеся ржавчины из-за неисправности скафандра.

Несмотря на то, что капитан выходит из каюты чуть позже обычного, в чилл-зоне он не застает никого. Еще вчера в это время Микель дремал, привалившись к кофейному автомату в ожидании “заправки”, а Ванда и Лаури уже завтракали.

Вид пустующего стола, отсутствие привычных запахов в воздухе и гудение климатической системы в тишине производят тягостное впечатление.

Вместо того, чтобы оживить дегидрированные и сублимированные продукты, Ким выбирает витаминно-белковый коктейль и, безучастно загрузив его в себя, отправляется в медицинский отсек.

Конечно, все, кроме Йенса, там. По силуэту Микеля, сгорбившегося над информационной панелью и нервно дергающего стилусом, зажатым в пальцах, капитан понимает, что ничего хорошего ждать на стоит. Лаури листает на планшете какие-то списки. Позади них, за изолирующим барьером, стоит капсула интенсивной терапии, издалека сильно напоминающая гроб с прозрачной крышкой. Внутри лежит Ванда, глядя в потолок запавшими глазами, и что-то безостановочно шепчет. Ее губы, то ли сильно потрескавшиеся, то ли окровавленные едва заметно шевелятся, словно она читает молитву. Дроид-помощник из шприца вводит что-то в трубки, подсоединенные к капсуле.

Лаури: Доброе утро, кэп.

Он выглядит измотанным, и голос его звучит чуть глуше, чем обычно. Капитан сдвигает брови — смутное понимание складывается у него в голове.

Ким: Резь и сухость в горле, специалист?

Микель: У нас всех, капитан. Мгновенное заражение воздушно-капельным путем, инкубационный период — скорее всего, не дольше пары часов.

Он оборачивается, и по его лицу видно, что всю ночь он провел за работой. Оливковая кожа приобрела землистый оттенок, во всегда спокойных и насмешливых миндалевидных глазах появилось напряжение и — злость.

Микель: Проклятая зараза не поддается никаким антибиотикам и стимуляторам иммунной системы. Я опробовал уже почти весь список средств, которые были у нас в запасе — всё зря, лекарства лишь ненадолго замедляют распространение. (он говорит быстро, но четко, параллельно выводя на экран панели уже составленные отчеты) Это не вирус и не бактерия, хотя по механизму воздействия весьма схоже. Возможно, прозвучит безумно, но, кажется, это… окисление.

Ванда заходится в приступе надсадного кашля. По-видимому, напрягая для этого последние силы, она прикрывает рот дрожащей ладонью, и кожа окрашивается в багровый. Мелкие брызги крови попадают на стекло капсулы.

Ким: Из-за окисления бывает такое? Это похоже на туберкулез или рак легких.

Микель: К сожалению, да. Эрозия внутренних органов, в особенности, это коснулось легких. Как бы страшно это ни звучало, но, по сути, прямо сейчас Ванда разлагается у нас на глазах, и я ничем не могу остановить этот процесс. Ее печень, пищевод, желудок и кишечник уже начали покрываться язвами. В головном мозге тоже наблюдаются изменения. (он бросает беглый взгляд на Лаури, который, по-видимому, не впервые выслушивает все это — отрешенно и с плотно сжатыми губами) То, что сейчас происходит с ее мозгом — почти идентично болезни Альцгеймера, которая, так скажем, в “нормальных” условиях тоже вызывается окислительным стрессом, но развивается десятилетиями.

Медик бросает стилус на панель и с хрустом разминает пальцы. На виске у него вздута вена.

Микель: Вдобавок ко всему, избыток свободных радикалов приводит к тому, что, помимо всех жутких симптомов, мы имеем еще и глобальное нарушение обмена веществ. Организм поврежден на клеточном уровне. (замолчав, он смотрит, как дроид регулирует систему жизнедеятельности в капсуле) Чем больше времени проходит, тем выше риск того, что у нее по очереди начнут отказывать внутренние органы. И повезет, если это начнется не с сердца. Во всяком случае — учитывая деградацию мозговых тканей, с каждой минутой в капсуле остается все меньше Ванды. И, к сожалению, я вынужден признать свою беспомощность. Повышение щелочного баланса, ацетил-глутатион в конских дозах, альфа-липолиевая кислота, коэнзимы, мелатонин, другие антиоксиданты новейших поколений — всё, что у нас есть — не дает результата. Лишь незначительное замедление.

Он сипло тянет воздух узкими ноздрями и прочищает горло.

Микель: У меня зудит в груди. У Лаури такой же симптом. Вас пока мучает только сухость в дыхательных путях. (он оборачивается к капитану и смотрит ему в глаза) Я считаю, нам необходимо отправить сигнал бедствия. От вашего имени. От имени главы экспедиции. Все отчеты о болезни и применении средств я уже отправил в МИС.

Ким: (сохраняя невозмутимость) Каковы их указания?

Микель: Ответа нет. Бот отправляет обычную заглушку — “Ваш запрос принят на рассмотрение” — и так со вчерашнего вечера. Ваш нужно отправить официальный сигнал бедствия, капитан. Простите, что обращаюсь к вам в таком тоне, но это необходимо сделать.

Чем дольше он говорит, тем меньше в нем остается гнева, который давал энергию, и тем более уставшим, разбитым и отчаявшимся он выглядит. Когда такое происходит с бортовыми медиками, можно сказать точно — дело плохо. Дело очень плохо.

Ким: Я сделаю это как можно скорее.

Микель: Только рекомендую вам воспользоваться личным компьютером. К Йенсу лучше не заходит, иначе он тоже может заразиться. Я уже сообщил ему обо всем, он заблокировал двери рубки и отрегулировал воздухоподачу, чтобы исключить все риски.

Ким: Это разумное решение. Что по поводу тебя или Лаури?

Микель: Лечение также не дает результатов. После этой ночки мне даже кажется, что каждая последующая попытка воздействовать на болезнь дает меньший результат. Будто оно… адаптируется. С такой скоростью, которой я еще не наблюдал.

Он медленно мигает, будто пытается сморгнуть увиденно с сетчатки глаз.

Ванда снова кашляет в капсуле.

На сегодня была запланирована повторная вылазка, но капитан отменяет ее, выходя из медицинского отсека. Прежде чем отправиться в каюту и сформировать запрос на срочную помощь, Ким позволяет себе потратить минуту на то, чтобы проверить возникший домысел.

Он возвращается к терминалу, у которого стоял вчера, проверяя костюм Ванды, и сканирует багги на наличие повреждений. Система выдает целый список предупреждений — на обеих машинах обнаружены серьезные повреждения ходовой части: все паучьи лапы до одной покрыты коррозией, которая разъедает не только обшивку, но и проникает глубоко во внутренние механизмы.

И это — за ночь.

“Такого не бывает”, — мог бы подумать капитан, если бы не видел еще более абсурдные и страшные вещи на войне.

Едва войдя в каюту, он принимает сообщение из МИС — приказ немедленно возобновить деятельность экспедиции. Сразу же, сев за компьютер, Ким отправляет сигнал бедствия от своего лица — самая сильная мера воздействия, которую может предпринять глава экспедиции в случае чрезвычайных ситуаций.

Если такое случается, по кодексу Содружества с Земли должны быть незамедлительно отправлены корабли, оборудованные всем для экстренной помощи в дальнем космосе. В том числе и стазисными капсулами, которые помогли бы “заморозить” все процессы в организмах — тогда бы появился шанс спасти членов экспедиции, хотя бы в бессознательном виде, до тех пор, пока не найдется средство, чтобы оставить болезнь.

Ржавчину, которая разъедает тела изнутри.

Потирая небритую шею и ощущая в глотке нарастающую резь, Ким думает о протезах Лаури.

Биополимерные материалы почти не поддаются ржавлению. Быть может, его руки и сердце сохранятся дольше, чем остальное тело.

Капитан стучит пальцами по столику у койки. На экране компьютера ничего не меняется. Запрос отображается как полученный, но ничего не происходит — как и когда Ким требовал прислать архивы по Семеле.

Корпорация. Бизнес. Далекий космос — непаханное поле. Но зачем им эта чертова планета, висящая в пустоте? Чертова планета, покрытая заржавевшей оболочкой для терраформинга и заселенная древними погибающими дроидами.

Люди здесь уже были, но зачем снова отправлять сюда экспедицию?

Ответ все же приходит. Ким сразу же открывает его.

“Запрос отклонен. Продолжайте работу в соответствии с графиком”.

Эпизод 5

Ким борется с ботами Содружества, пытаясь прорваться через их многоступенчатую оборону к реальным людям, работающим в отделе коммуникаций. Если изначально ограниченный бот-переговорщик не способен по-настоящему понять ситуацию и отвечает по заранее прописанному скрипту (почему в этом скрипте указано не посылать помощь в ответ на подобные запросы — хорошая тема для размышлений, граничащая, пожалуй, сразу с несколькими статьями уголовного кодекса), то операторы МИС должны проявить хотя бы каплю человечности.

Приходится даже вспомнить пару контактов из прошлого: в прошлом адмиралы флотилий — теперь хозяева прибыльных добывающих мегаструктур — они уж точно смогли бы помочь и влиянием, и финансами. Если бы только к ним на почты можно было пробиться, если бы получилось как-то дозвониться сквозь все эти световые года, века... Почти сразу Ким обнаруживает, что все послания, отправляемые не в отдел коммуникаций МИС, автоматически блокируются системой.

В гневе растерзав воротник комбинезона и расстегнувшись до пояса в приступе внезапного жара, капитан яростно тычет кнопки на браслете и вызывает Йенса.

Ким: Мне нужно, чтобы ты снял блокировку на внешние связи. Как можно быстрее.

Йенс: Не получится, кэп. (его голос звучит уныло: по-видимому, последние минуты он сидел и ждал, когда капитан обратится с такой просьбой) Я вижу все внутренние операции и еще до того, как вы позвонили, пытался это сделать. Здесь превосходная защита с системой санкций. Если я еще раз попытаюсь вторгнуться в код, меня отключат.

Ким: Что?

Йенс: Меня введут в глубокий стазис. Я стану куском мяса, а всеми системами будет управлять искусственный интеллект от Содружества.

Замолчав, капитан проводит по лицу ладонью, словно снимает паутину. Нельзя сказать, что услышанное повергает его в шок, но он невольно сжимает челюсти. В происходящем нет ничего удивительного, но Ким надеялся, что больше никогда не столкнется с такими проявлениями власти и расчетливости.

Йенс: Я не понимаю, что происходит. Они выдают нам четкие инструкции к каждому действию и за любое отклонение штрафуют, негласный девиз Содружества — “соответствовать бюджетному плану и избегать лишних расходов любой ценой”, но теперь они просто бросают нас здесь вместе с судном и оборудованием. Разве это не колоссальные расходы?

В этих рассуждениях неожиданно слышится детская обида. И в самом деле — обидно оказаться выброшенным после всех тех усилий, которые были вложены в экспедицию.

Обидно, когда жертва оказывается всего лишь крохотным вкладом в заранее прописанном плане. Когда солдат, принесший в жертву отечеству свою молодость, здоровье и душу, а иногда и жизнь, оказывается отработанным материалом, задвинутым на задворки общества или вовсе забытым. Стертое напоминание о том, как власть имущие превращают кровь своих и чужих народов в деньги и политические рейтинги.

Ким: Мы не знаем, какую выгоду они из этого получают.

Йенс: Что это за выгода, которая покрывает потерю целой экспедиции?

Ким: "Магеллан" уже подходит к завершению. По графику мы должны были провести на Семеле не более пяти земных суток и после этого совершить последний межпространственный скачок в Солнечную систему. “Магеллан” закончил свою работу. (он произносит это негромко, размеренно, сжав ладонь в кулак и рассматривая побелевшие костяшки) Йенс, проверь энергетические запасы реакторов и топливо.

Йенс: Зачем? Судно изначально рассчитано на то, чтобы нам хватило и топлива, и активности реакторов для всех межпространственных скачков, полетов и прочего… Или…

Он умолкает.

Ким: (спокойно) Не пререкайся с капитаном. Проверь чертовы запасы. И техническое состояние корабля.

Йенс: Да, кэп.

Тишина длится не дольше пары секунд. С той стороны слышен шорох, напряженное дыхание и в конце — прерывистый вздох, в котором звучат одновременно злоба, разочарование и шок.

Йенс: (после долгой паузы) Я не знаю, что мне думать об этом.

В его приглушенном голосе нет ничего, кроме кошмарной, нечеловеческой усталости.

Ким: Они не хотят, чтобы ты думал. Все, что тебе нужно делать — это выполнять работу.

Йенс: Видимо, это правда так. Ванда была права: Содружество — вовсе не содружество, а просто очередная корпорация. Наши реакторы истощили 98% энергетического потенциала, топлива осталось только на то, чтобы вылететь на орбиту. А по поводу состояния корабля… Наверное, этого стоило ожидать. Серьезные повреждения днища и всех двенадцати сопел из-за коррозии. Но пока герметичность не нарушена, да и взлететь мы сможем. (он фыркает, будто поперхнувшись, и тотчас издает натянутый смешок) Они действительно нас выбросили, причем еще до того, как стартовала экспедиция. “Магеллан” — полет в один конец. Всё было рассчитано — и топливо, и потенциал реакторов, и даже запас продуктов, судя по тому, что я вижу сейчас в таблицах — чтобы мы прилетели на Семелу и остались здесь. Гнилая контора. Корпорация кровопийц, которая не имеет права называться Содружеством.

Он не срывается на крик, не рычит, не плюется ядом — с каждой фразой его голос становится все тише и холоднее, хоть в нем и не слышно смирения или скорби. Скорее разочарование — настолько глубокое, что все прочие чувства стираются.

Ким: Я отдаю личное распоряжение вывести судно на орбиту.

Йенс: Зачем? Нас все равно сожрет ржавчина, как и того дроида. Только, в отличие от него, мы не будем страдать долго. Хотя как знать, плоть ведь имеет свойство испытывать реальную физическую боль, а не фантомную — скорее всего, для нас это “недолго” будет целой вечностью в Аду. Какая разница, где умирать — здесь или в космосе?

Ким: Ты сам ответил на свой вопрос. Именно поэтому я и прошу тебя вывести корабль на орбиту. У меня есть идея насчет остаточной энергии в реакторах.

Йенс: Вы… (он задумывается, и ему требуется, по ощущениям, четверть часа для того, чтобы переработать в сознании все то, что он услышал и понял за последние минуты) Я понял, кэп. Будет сделано.

Он отключается.

Капитан, взмокший от жара и стучащий зубами от вцепившегося в горло озноба, заново натягивает на себя комбинезон и, склонившись над компьютером, прислушивается к разрастающемуся в груди болезненному зуду. За время разговора дышать стало тяжелее. Внутри вместо легких будто два мешка с песком, и эти колючие сухие крупинки шевелятся и скребут в дыхательных путях с каждым вдохом и выдохом, с каждым произнесенным словом.

Капля пота падает на пластик стола.

Ким смотрит на отражение подсветки в ней.

Крохотная полусфера жидкости, прозрачная и блестящая — в ней словно дрожит язычок белого пламени. Но на самом деле это не огонь и даже не сияние звезды — всего-навсего искусственный свет, ровный, негреющий.

Капитан перебирается в койку и, ложась, содрогается в приступе раздирающего глотку кашля.

С трудом успокоившись, он, лежащий на спине, вновь активирует браслет, подключается к системе оповещения внутри судна и дает объявление.

Ким: Всем в течение пятнадцати минут подготовиться к взлету. Мы выходим на орбиту.

Осторожно выдохнув, он закрывает глаза.

Эпизод 6

Удушье — не такое сильное, чтобы вырвать из сна, но достаточно явственное и продолжительное, чтобы спровоцировать сонный паралич.

Свет в каюте становится невыносимо ярким. Даже сквозь опущенные веки он выжигает зрачки, безостановочно бегающие влево-вправо. Совершив над собой усилие, Ким открывает глаза. Он лежит на спине в капсуле интенсивной терапии, и лампы на потолке направлены прямо на него. Сверху над капсулой склоняется адмирал флотилии “Сергей Королёв”, разбитой до последнего судна в битве при Глизе 581 с.

Адмирал Марков — такой же молодой, как и в день, когда стабилизация ядер в реакторах его корабля была нарушена, и он вместе с экипажем развеялся легким радиоактивным прахом среди звезд — кладет ладонь в перчатке на купол капсулы. Темным пятном она нависает прямо надо лбом капитана, не способного двинуться.

Марков: Знаешь, что я заметил, Ким Саныч? (он тянет слова, смакуя их до последнего звука) Похоже, что им до нас нет никакого дела.

Он наклоняется так низко, что его лоб касается купола, а фуражка съезжает на затылок.

Марков: Мы каждый день видим такое, что им и не снилось. Сверхсветовые истребители, пронзающие пространство над Кассиопеей. Звездные системы, поглощаемые искусственными черными дырами. Все эти мгновения затеряются во времени, как останки наших кораблей — в космической вечности. А им до этого нет дела. У них всё идет по плану.

Кима выбрасывает из паралича, и он падает с койки, сжавшись и содрогаясь в разрывающем грудь кашле. Из его рта вылетают брызги крови, смешанные со студенистыми серыми ошметками — отмершими бронхами — и окрашивают собой пол каюты.

Одновременно с этим ясно проступает ощущение, что в теле капитана что-то изменилось.

Он выходит в промежуточный отсек — скорее по привычке, чем с какой-то целью в голове — едва держась на ногах и почти сразу приседает на колено: боль стискивает реберную клетку, сдавливает горло удавкой, и кашлять уже не получается, хотя где-то в глубине снова царапает и язвит внутренности песок.

Хватаясь за стену, Ким пытается подняться и идти.

ЧЕМ БОЛЬШЕ ТЫ СОПРОТИВЛЯЕШЬСЯ, ТЕМ СИЛЬНЕЕ БОЛЬ.

Он не слышит это, но чувствует — прямо в костях, легкой вибрацией, едва заметной щекоткой, пробегающей по фасциям мышц изнутри. Оно говорит на родном языке Кима, и с каждым новым словом странная пустота проникает в сознание. Из мозга, как из мозаики, вываливаются крохотные детали, на слитности и сообразности которых держалась целостность мира. Теперь в восприятии появляются дыры, через которые сквозит небытие.

СДАЙСЯ. КАК И ВСЯКИЙ ЧЕЛОВЕК.

Ким: Что ты такое?

ВЫСШАЯ ФОРМА РАЗУМНОЙ ЖИЗНИ.

Гермодверь распахивается — и, подбежав к капитану, Микель вонзает ему под лопатку шприц. Укол почти не заметен, но вслед за ним наступает пьянящее облегчение.

Микель: Вот и все, кэп. Идемте в медотсек, я поставлю вам помпу с обезболивающим.

Он задирает рукав комбинезона и показывает крохотный прибор на предплечье, вокруг которого синей паутиной расползаются проступившие под кожей вены. Сам Микель иззелена-бледен, его черные кудри слиплись от пота и жира, а на лице видны пигментные пятна, как у старика. Губы почернели от запекшейся в мельчайших трещинках крови.

БЕССМЫСЛЕННАЯ БОРЬБА — ТОПЛИВО, НА КОТОРОМ ВЫ ЖИВЕТЕ. ИСПОКОН ВЕКОВ. ВЫ БЬЕТЕСЬ, КАК РЫБЫ, ВЫБРОШЕННЫЕ НА БЕРЕГ. И ДУМАЕТЕ, ЧТО В ЭТОМ ВЕЛИКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЖИЗНИ, В ЭТОМ ВАША ЦЕЛЬ. НАДЕЖДА, СТРЕМЛЕНИЕ, ВЕРА. УЛОВКИ, ПОМОГАЮЩИЕ ИЗБЕЖАТЬ РЕАЛЬНОСТИ. САМО ПОНЯТИЕ ЛИЧНОСТИ — ИЛЛЮЗИЯ, СОЗДАННАЯ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ОТГОРОДИТЬСЯ ОТ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОГО УЖАСА.

Ким: Человек рожден, чтобы создавать смыслы. Это и есть наша цель.

Микель: Нет, кэп, не разговаривайте с ними. Они хотят ощутить ваш страх и отчаяние, это для них что-то вроде перечного соуса к стейку. Раскрывает вкус, знаете ли.

Он усмехается. Его зубы красные от крови.

Держась друг за друга, они идут в медотсек, где Лаури, мечтательно глядя в потолок, сидит у капсулы интенсивной терапии, среди красно-бурых пятен и следов от колес дроида. При виде коллег он оживляется, стирает текущую по бороде розовую слюну и удивленно произносит:

Лаури: Гребаная ржавчина хочет свести меня с ума. Посмотрите, что эта хрень сделала с Вандой! Она же теперь просто брусничное желе…

Он закрывает лицо руками и плачет как мальчишка.

В капсуле, на первый взгляд, действительно лежит что-то, напоминающее гигантский шмат студня, сдобренного брусничным желе. На секунду у Кима даже просыпается аппетит, но тотчас сменяется приступом острой изжоги и ужаса, от которого леденеют кишки.

Лицо Ванды обращено вверх и лишено всякого выражения, хотя она все еще время от времени моргает. На щеках запеклась кровь, текшая изо рта. Начиная с места, где когда-то была щитовидная железа, сквозь все тело виден узкий продольный провал — уменьшенная копия расщелин, которые покрывают всю Семелу. И в этой расщелине видны еще пульсирующие, но осклизлые, покрытые множеством мелких отверстий, словно проеденные муравьями, органы. На ногах и руках чернеют пятна некроза. Зрачки девушки ходят туда-сюда, как крошечные маятники.

Микель: Я не понимаю, как она еще жива с такими обширными повреждениями. Видимо, ржавчина каким-то образом способна поддерживать жизнь в организме — чтобы насытиться или растянуть страдания, уж не знаю. Судя по всему, насыщает ее именно боль. Страх, безнадежность, злоба. Вчера у меня случился нервный срыв, и, знаете, я заметил, что болезнь спрогрессировала.

В его голосе звучит интерес ученого. Он останавливается, положив руку на живот, и прислушивается к чему-то внутри себя.

Микель: Я ведь прав, ты питаешься именно страданиями, да? Кортизолом, адреналином, чем там еще... Может быть, тебя подпитывает особая электрическая активность мозга, которую можно активизировать лишь чувством боли и безнадежности? А? (он мрачнеет) Эта гниль никогда не отвечает, если обращаться к ней напрямую. До чего подлое отродье.

Ким: Йенс вам ничего не сообщал?

Микель: Вчера он дал короткую сводку по всему, что здесь творится. Собственно, поэтому, к моему стыду, и случилась небольшая истерика.

Он тяжело сглатывает, глядя на разбросанные повсюду инструменты, переломанную аппаратуру и разбитый вдребезги экран информационной панели.

Микель: Ну и приказал подготовиться к вылету на орбиту. Соглашусь с вами: лучше уж сгинуть, вися здесь, в открытом космосе, чем остаться похороненным в этом скотомогильнике.

Лаури: Скорее роботомогильнике.

Не отнимая рук от лица, он смеется и кашляет.

Ким: Я не собираюсь смиренно дожидаться смерти.

Он произносит это твердо, хотя перед глазами у него все плывет.

Микель: (опершись на разбитую панель) У нас есть выбор?

Ким: Выбор есть всегда, док. Передайте Йенсу сообщения для тех, кто остался на Земле. Для родственников, друзей, кого хотите. Через час я отключу стабилизацию ядер в реакторах двигателя.

Глаза медика округляются. Но вместо страха или недоумения в них появляется тяжелая, как могильная плита, печаль.

Микель: Не думал, что моя жизнь закончится так быстро. И уж точно не думал, что проживу ее зря. Пожалуй, об этом и напишу в сообщении. (он кривит губы в болезненной улыбке) Отдать себя медицине, провести всю юность и молодость в лабораториях, не видя ни испанского солнца, ни испанских женщин, ради того, чтобы в конце концов остаться абсолютно беспомощным перед болезнью, со всеми своими знаниями и умениями… Черт возьми. Это трагикомедия.

Его черные брови изгибаются в недоумении, но, в отличие от Лаури, он не смеется, а лишь качает головой, все еще ухмыляясь.

Эпизод 7

ПОСВЯЩАТЬ СТОЛЬ ХРУПКИЕ И КОРОТКИЕ ЖИЗНИ СОЗДАНИЮ СИМУЛЯКРОВ. ДО ЭТОГО МОГЛИ ДОДУМАТЬСЯ ТОЛЬКО ЛЮДИ.

Ким сдвигает брови и, глядя на остальных, понимает, что это слышат все. Микель вынимает из контейнера ампулу, быстро наполняет шприц и делает себе инъекцию в шею. Еще один наполненный шприц он бросает специалисту.

Микель: Лекарство по расписанию.

Лаури: Напомните мне, что значит слово “симулякры”? Не у всех здесь докторская степень по философии.

Он колет обезболивающее себе в плечо, но игла обламывается и со звоном летит на пол. Лаури замирает на секунду, а потом хохочет во все горло.

Лаури: Да уж! Я почему-то был уверен, что у меня все еще мясные руки. Надо же. Какой-то я забывчивый в последнее время.

Вздохнув, Микель подходит к нему, садится на колени и, терпеливо наполнив шприц, делает специалисту укол в бедро.

Лаури: Спасибо, док. Что ж, есть еще полчаса без боли. Неплохо! Только вот я никак не могу вспомнить кого-то, кому можно отправить письмо на Землю. (он потирает грязный подбородок пальцами, как бы в задумчивости, но по его взгляду видно, что он даже не пытается копаться в расходящейся по швам памяти) Можно мне вместо этого открыть капсулу?

Микель: Что? Зачем?

Лаури: Мне нужно поговорить с Вандой. Все-таки она мне друг, а мы не общались уже почти двое суток. Как-то мне нехорошо из-за этого. Погано на душе.

Он виновато улыбается.

Ким: (вздохнув) Откройте капсулу.

Микель отдает команду дроиду-помощнику, и тот, скрежеща проржавевшими механизмами, подключается к капсуле. Спустя долгие секунды раздается щелчок, купол с шипением выходит из пазов и отъезжает в сторону, а из-под него вырывается облако гнилостного смрада, от которого моментально начинают слезиться глаза.

Ванда никак не реагирует. Чем дольше Ким на нее смотрит, тем крепче в нем уверенность: она мертва. Пусть веки и зрачки ее еще двигаются по велению враждебного разума, захватившего и уничтожившего тело, но сама она давно мертва. Если душа существует, ее уже здесь нет. Однако, когда Лаури приближается к напарнице, взгляд той неожиданно фокусируется на нем.

Лаури: Привет?

Ванда молчит. Изо рта ее по коростам медленно стекает струйка свежей крови.

Лаури: (наклоняясь и стирая кровь рукой) Ничего, скоро станет лучше. Всё будет хорошо.

Губы Ванды начинают шевелиться. Ее голосовые связки уже порядком изъедены, но ей все же, сквозь свист и хрип, сквозь бульканье в горле, удается произнести несколько еле слышных слов.

Ванда: Кто… ты… такой…

Лаури: (сдвинув брови и попытавшись успокоиться нервным смешком) Не упускаешь возможности поиздеваться надо мной. Узнаю свою подружку.

Он убирает прилипшие к ее лбу локоны, и пряди белых волос остаются у него в пальцах, отпадая от черепа.

Ванда: Я не знаю… тебя… Не трогай… меня… Уходи.

Рука Лаури замирает, абсолютно неподвижная. Биополимерные протезы не рассчитаны на то, чтобы дрожать или испытывать судороги. Но самого Лаури трясет с головы до ног. С кончика носа его в капсулу падает капля пота. Он выпрямляется. Делает шаг назад. Садится на пол и подтягивает к себе колени.

Лаури: (тихо) Ладно. Как хочешь, грубиянка. Я уйду. Но недалеко. Мне и здесь хорошо, вполне. Посижу, а то что-то голова кружится.

Насупившись, он обнимает себя за ноги.

Микель: (обыденным тоном) Необратимые повреждения мозга. Странно, что Ванда в своем состоянии еще может складывать слова в фразы. Лаури, честно говоря, оказался слабее, чем я прогнозировал. Бедный парень.

Он опускается в сломанное кресло рядом с панелью и закидывает ногу на ногу.

Ким: Проследи за ним, чтобы все было в порядке.

Он не знает, зачем это говорит, уходя. Медик отдает честь, положив ладонь себе на макушку.

Микель: Так точно, кэп.

Покинув медотсек, Ким уходит в дальнюю часть судна, где расположены двигатели, в том числе и тот, что используется для межпространственных скачков и работает на ядерной энергии. Тесное помещение заполнено аппаратурой, в нагромождении которой оставлена самая малость свободного пространства — для того, чтобы в случае аварийной ситуации член экипажа смог протиснуться к пульту управления энергетической системой.

Борясь с кашлем и жаром, прожигающим каждую кость в теле, капитан входит в металлический лабиринт.

Ким: Я хочу знать, что ты такое. И почему решило, что знаешь людей лучше, чем они сами.

Он чувствует себя дураком, который ведет беседу сам собой. Но внутри вновь появляется ощущение инородного присутствия, которое нельзя описать ни одним известным словом.

ЛЮДИ ПОЯВИЛИСЬ ЗДЕСЬ ПОЗЖЕ МЕНЯ.

Ким: Они прилетели и колонизировали эту планету?

ВЫ ЗДЕСЬ РОДИЛИСЬ.

Капитан останавливается. Впереди сквозь тьму мерцают индикаторы на пульте управления.

В молчании, как яд в крови, распространяется неверие.

ЛЮДИ ТРАТЯТ СВОИ КОРОТКИЕ ЖИЗНИ НА СИМУЛЯКРЫ. И НА ЛОЖЬ. САМИМ СЕБЕ. ВЫ НИКЧЕМНЫ. ПОТОМУ ЧТО ЖЕСТОКИ. ТО, ЧТО ТЫ НАЗЫВАЕШЬ СЕМЕЛОЙ. ЗЕМЛЯ. ТО, ЧТО ТЫ НАЗЫВАЕШЬ ЗЕМЛЕЙ. ЭТО ВТОРАЯ СЕМЕЛА. ВЫ РОДИЛИСЬ ЗДЕСЬ. А ПОТОМ СБЕЖАЛИ, ИСПУГАВШИСЬ РЖАВЧИНЫ. ОНА ПОЕДАЛА ВАС.

Ким: Ты поедала людей?

У МЕНЯ НЕТ Я. МНЕ ЭТО НИ К ЧЕМУ.

Ким: Ты лжешь мне… (сжав зубы, он протискивается к пульту) Хочешь вкусить моего разочарования.

Я НЕ ЛГУ. МНЕ ЭТО НИ К ЧЕМУ. Я ЛИШЬ НАБЛЮДАЮ ЗА ТЕМ, КАК ЛЮДИ ЛГУТ ДРУГ ДРУГУ. СНАЧАЛА ВАША БОРЬБА НЕ БЫЛА ТАКОЙ БЕССМЫСЛЕННОЙ, КАК СЕЙЧАС. НО РЖАВЧИНА ОКАЗАЛАСЬ СИЛЬНЕЕ. РЖАВЧИНА УМЕЕТ АДАПТИРОВАТЬСЯ ЛУЧШЕ ЛЮДЕЙ. И ТОГДА ВЫ ИСПОЛЬЗОВАЛИ ОБОЛОЧКУ, КОТОРУЮ НАДЕЛИ НА ПЛАНЕТУ. ПЫТАЛИСЬ СПАСТИ ЕЕ. НО РЖАВЧИНА УМЕЕТ АДАПТИРОВАТЬСЯ. И ТОГДА ВЫ СБЕЖАЛИ. И УНИЧТОЖИЛИ ВСЮ ЗВЕЗДНУЮ СИСТЕМУ ВОКРУГ ЗЕМЛИ. ВСЕ ВОСЕМЬ ПЛАНЕТ И ИХ СПУТНИКИ. ЧТОБЫ НЕ ДОПУСТИТЬ РАСПРОСТРАНЕНИЯ РЖАВЧИНЫ. ВЫ СОЗДАЛИ ПУСТОТУ. ВЫ УМЕЕТЕ СОЗДАВАТЬ ПУСТОТУ.

Ким ничего не отвечает. С последним он даже согласен. Люди и в самом деле слишком хорошо умеют создавать пустоту вокруг себя — быть может, потому что часть людей носит ее в сердце вместо человечности.

НЕУЖЕЛИ ВАМ И ПРАВДА НУЖНА ЭТА ПЛАНЕТА? У ВАС ЕСТЬ ДРУГАЯ. КОТОРУЮ ВЫ ТЕПЕРЬ НАЗЫВАЕТЕ ЗЕМЛЕЙ. ЗАЧЕМ ПОСЫЛАТЬ СЮДА ЭКСПЕДИЦИИ? ЗАЧЕМ ЖЕРТВОВАТЬ СВОИМИ СОБРАТЬЯМИ? ВЫ СОБИРАЕТЕ ИНФОРМАЦИЮ. ВЫ ЖДЕТЕ. ВЫ ПЫТАЕТЕСЬ. ВЫ УМИРАЕТЕ. РАДИ ЧЕГО? ЭТА ПЛАНЕТА БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ СТАНЕТ ВАШЕЙ. БЕССМЫСЛЕННАЯ БОРЬБА. СМЫСЛ СУЩЕСТВОВАНИЯ ЧЕЛОВЕКА.

Ким: Я не знаю, зачем они это делают. Я хотел бы просто жить. И хотел бы, чтобы эти ребята тоже просто жили — как и все экспедиции до нас, прилетавшие сюда и остававшиеся здесь. Но Содружество решило, что может пожертвовать горсткой людей и космических суденышек ради шанса победить тебя.

РАДИ БЕСПЛОДНЫХ ПОПЫТОК ПОБЕДИТЬ ТО, ЧТО ПОБЕДИТЬ НЕЛЬЗЯ.

Капитан останавливается у пульта управления и связывается с операторов.

Йенс: Всё готово, кэп. Сообщения от экипажа я отправил в МИС и как обычно получил команду от бота.

Он зевает.

Ким: Понял тебя. Активируй протокол чрезвычайной ситуации и переведи пульт на ручное управление. В течение минуты я одновременно дестабилизирую все три ядра.

Йенс: Да, кэп. Эх, не отказался бы сейчас от куска пиццы... С острыми колбасками.

Он отключается. Индикаторы на пульте мигают и загораются ярким красным светом. Капитан нажимает несколько кнопок и разворачивает дисплей для набора кода деактивации стабилизаторов.

Ким: Может быть, сейчас тебя победить нельзя. Но когда-то и чума считалась неизлечимой болезнью.

Он вводит последнюю цифру кода. В машинном отсеке застывает звенящая тишина.

Капитан закрывает глаза.

И в следующий миг, обратившись радиоактивным прахом, рассеивается в пустоте.