Смотреть на звезды без фильтра

Глава 1

Моей жене Виктории — в память о её папе.

Весна в разных уголках Солнечной системы и за её пределами ощущалась по-разному. Даже на Земле она не была одинаковой. В одних местах, где жизнь ещё шла своим чередом, её встречали по изменению погоды — день становился длиннее, воздух и тени мягче, и даже небо, казалось, дышало ровнее. В других — в городах-купольниках — весну пытались имитировать сгенерированными ароматами дождя с влажной почвой и определяли уже не по природе, а по сигналам систем, по обновлениям алгоритмов жизнеобеспечения, по едва заметным поправкам в привычном порядке вещей.

Дальше от Земли различия становились ещё заметнее. На Марсе весна это время, когда бури отступали, дальние очертания пограничных вышек и опорных станций снова возвращались в поле зрения, и можно было бороться за кусок красной пыли дальше, не сверяясь каждую минуту с приборами обнаружения и отметками маршрута. В поясе Койпера, за Нептуном, где редкие добывающие станции держались на вытянутых орбитах среди холодных тел и ленивого света, который здесь казался почти неподвижным, весна почти не имела внешних признаков. Она существовала в шахтёрских табелях учёта, в эпизодических послаблениях режима, когда снижали нормы выработки, сокращали смены и на несколько часов увеличивали общий свет в жилых отсеках. И ещё — в том, что люди начинали говорить в это время чуть оживлённее, сами не всегда понимая почему, словно память о другой, настоящей весне сохранялась в них в самой ДНК дольше, чем в любом календаре. В колониях за пределами Солнечной системы весна протекала почти без следа, скорее как элемент общего порядка, чем как событие, оставаясь напоминанием о том, что где-то она всё ещё существует. Там её не замечали и не отмечали — просто фиксировали, как очередную строку в навигационном журнале. И лишь изредка в удалённых узлах связи мелькали сообщения о группах апрельцев, которые ещё не везде добрались, будто сама вера двигалась медленнее, чем люди, которые её несли. И, может быть, именно поэтому её там ждали особенно трепетно.

В тот год весна на орбитальной станции «Аврора-8» пришла по расписанию — строго в 06:00 по бортовому времени. Системы жизнеобеспечения, как водится, слегка подкрутили температуру, добавили влажности, а в общем холле включили проекцию распускающихся берёз. Это называлось «психологическая компенсация сезонности» и, по мнению нейроинженерных систем управления, работало исправно. Люди считали это терпимым — особенно экипаж. Случайные пассажиры транзитных рейсов, застрявшие на стыковке между дальними маршрутами и короткими перелётами, почти не замечали разницы — если не задерживались в центральном холле.

Алексей Сергеевич Плахов, заведующий архивным отделом станции уже четвертый цикл, не любил берёзы. Он считал их излишне сентиментальными, как и всё то, что делалось «для настроения». Он сидел за рабочим столом из тёмного вулканического стекла — одним из тех редких материалов, которые он коллекционировал в свободное время и которые странным образом помогали ему лучше сосредоточиться на работе. Листал журналы временных коррекций и, не поднимая глаз, отмечал несоответствия.

Несоответствия были его работой и, кажется, единственным, что ещё удерживало его в ясности — помимо тихого увлечения коллекционированием экзотических предметов и привычки слушать один странный блог из дальнего космоса. Его вёл человек с космического маяка, где-то на окраине неизвестных маршрутов; записи приходили редко и внезапно, всегда — с невозможным, по всем расчётам, временным отклонением. Плахов не понимал механизма передачи и предпочитал не выяснять. Ему казалось, что голос приходит «из далёкого будущего», хотя он никогда бы не сформулировал это вслух.

— Опять? — пробормотал он, увидев очередную запись. — Вторник возвращается в понедельник…

«Аврора-8» болталась, как забытый буй в космосе, на краю транспортного хаба в компании массивных орбитальных доков Юпитера, через который проходили маршруты к дальним колониям. Там, где расстояния становились слишком велики для обычных перелётов, применялись так называемые «реверсы» — прыжки с временной поправкой. Их рассчитывали машины, а люди лишь проверяли, чтобы последствия не выходили за допустимые рамки. И всё же ни машины, ни люди не были безошибочны — и порой достаточно было малой неточности в расчёте или усталого взгляда в проверочный журнал, чтобы корабль вместе с экипажем и пассажирами оказывался уже не там и не тогда, где его ждали.

Дверь в архив приоткрылась, и в щель просунулась голова девочки — худой, с коротко остриженными волосами, торчащими во все стороны.

— Можно? — спросила она.

— Нельзя, — ответил Плахов, не глядя. — Здесь служебное помещение.

— Я тихо посижу, — сказала девочка и уже вошла, словно вопрос был формальностью. — Мне мама сказала, что у вас тут… интересно.

Плахов поднял прищуренные глаза.

— Мама ваша, вероятно, ошибается.

— Она не ошибается, — возразила девочка. — Она говорит, что вы знаете про всё, что было.

— Про всё, что было записано, — поправил он.

— А если что-то было, но не записано?

Плахов задумался.

— Тогда, — сказал он после паузы, — это не моя проблема.

Девочка уселась на край стола, болтая ногами.

— Меня зовут Марта, — сказала она. — Мне двенадцать.

Плахов кивнул, собираясь уже вернуться взглядом к экрану и тем самым закончить разговор, как он это обычно и делал. Но девочка почему-то не уходила. Плахов снова кивнул, чуть медленнее.

Она вдруг тихо захихикала и неловко полезла в свой заплечный рюкзак. Некоторое время там что-то шипело и упиралось, а потом из-под клапана осторожно показалась небольшая мордочка — существо было размером с совсем маленького котёнка, каких уже почти не знали, и чем-то напоминало одновременно кошку и крошечного филина из старых земных заповедников. У него были непропорционально большие жёлтые глаза, короткий, чуть облезлый хвост и мягкая пёстрая шерсть, в которой трудно было различить хоть один цвет.

— Ой, чуть не забыла представить! — радостно воскликнула Марта, сразу оживившись. — Это Гоша! Я её спасла… на последней пересадке, перед «Авророй», в грузовом отсеке. Она там сидела между какими-то ящиками и всё время дрожала… Только тсс, — она быстро понизила голос и оглянулась, — никому не говорите. Мама не разрешает оставить её…

Она на секунду поникла, будто вспомнила что-то заранее предрешённое. Существо, словно уловив перемену, испуганно дёрнулось, ещё раз посмотрело на Плахова своими внимательными глазами и юркнуло обратно в рюкзак, махнув напоследок хвостом.

Плахов сделал вид, что ничего не заметил. Он даже чуть повернул к себе экран, как будто там было что-то важное. Но взгляд его на мгновение задержался — не столько с привычным интересом коллекционера редкостей, сколько с тем почти забытым человеческим вниманием, которое возникает без особой причины.

— Я не веду приём граждан, Марта, — сухо ответил он. — И уж тем более таких юных.

— А я не на приёме, — парировала она и, словно не услышав его намеренной черствости или решив её не учитывать, продолжила спокойнее: — Я здесь временно. Мы с мамой летим дальше.

— Куда?

— На «Тихую гавань». Там, говорят, можно смотреть на звёзды... без фильтра.

Плахов кивнул. Он знал этот маршрут. Там как раз недавно произошло одно из тех несоответствий, которые теперь лежали перед ним в виде электронных строк: отметка прибытия не совпадала с временем выхода, а один из сигналов и вовсе фиксировался раньше, чем был отправлен. Такие записи он обычно не любил — в них слишком много оставалось за пределами человеческого объяснения.

— Тогда тем более не стоит вам тут задерживаться, — сказал он, спустя небольшую паузу. — На дальних маршрутах важно соблюдать режим.

Марта не ушла.

— А что это? — спросила она, указывая на экран.

— Журнал реверсов.

— Это когда время идёт назад?

— Не совсем, — сказал Плахов с видом человека, которому уже не раз приходилось это объяснять. — Это когда мы позволяем себе немного ошибиться в нём.

Марта задумалась.

— А можно ошибиться так, чтобы… — она замялась, — чтобы что-то исправить?

Плахов посмотрел на неё внимательнее. Он вдруг поймал себя на том, что до сих пор не выпроводил её, хотя обычно поступал так без лишних слов, и это показалось ему странным.

— Это кто вам такое сказал?

— Никто, — быстро ответила она. — Я просто подумала.

Плахов вздохнул.

— Мы не исправляем, — сказал он. — Мы... компенсируем погрехи в данных. Это разные вещи. Это архив, а не...

— А если очень нужно? — не дослушав, спросила девочка.

— Особенно если очень нужно, — сказал он. — Тогда точно нельзя.

Марта замолчала. Некоторое время они неловко сидели в тишине, слыша лишь тихое гудение систем станции.

— У нас папа… — вдруг сказала она и осеклась. — Он… не прилетел.

Плахов не спросил «куда». Он уже понял.

— Этот маршрут? — коротко спросил он.

Марта кивнула.

— С ревертсом, — добавила она, коверкая немного термин. — Там сказали, что всё рассчитано. А потом… сказали, что… — она не договорила.

Плахов снова посмотрел на журнал.

— Номер рейса? — спросил он.

Марта назвала.

Плахов нашёл запись. Та самая аномалия.

— Несоответствие временной метки, — пробормотал он. — Объект прибыл раньше на сорок восемь секунд… и исчез.

— Это значит, он жив? — быстро спросила Марта.

— Это значит, что он… не зафиксирован, — сказал Плахов. — А в нашей работе это почти одно и то же, что... «не существует».

Марта сжала губы.

— Но он же был, — тихо сказала она.

— Был, — согласился Плахов. — Вопрос в том, где он теперь.

В этот момент по станции прозвучал мягкий звуковой сигнал, отдалённо похожий на звон колоколов. Вслед за ним в коридорах чуть изменился свет, и из общего холла донеслось пение. Марта выглянула за дверь .По коридору прошли несколько человек в светлых одеждах. На груди у них была вышита эмблема — тонкая ветвь и слово «Апрель».

Марта вытаращила на них глаза.

— Это кто?

Плахов на секунду прислушался, будто проверяя себя, и только потом ответил:

— Пасха.

Он чуть пожал плечами, как будто этого объяснения было достаточно. Глаза девочки говорили об обратном.

— А если точнее, — добавил он после паузы, — апрельцы. Летают по дальним колониям, заходят на станции. Поют, устраивают службы… Поддерживают дух, как они говорят.

— Красиво поют, — сказала Марта, прикрывая обратно дверь.

— Возможно, — сказал Плахов. — Я не прислушивался.

Марта помолчала, потом вдруг выпалила, словно вспомнила что-то важное.

— А если он где-то между? — спросила она. — Между был и не... запфиксирован?

Плахов медленно закрыл журнал.

— Тогда… — сказал он и остановился, как будто выбирая слова, — тогда мне об этом ничего не известно.

Он поднял взгляд на Марту уже своим обычным, ровным выражением лица. Но где-то на краю мысли, ровно на мгновение, мелькнуло другое: там, в этом «между», должно быть очень одиноко.

Позже, когда станция притихла, а в холле берёзы сменились мягким вечерним светом, Плахов снова открыл ту же запись. Он не собирался к ней возвращаться, но что-то во всей этой истории оставалось недоговорённым, и это не давало ему покоя.

Он помедлил, потом открыл доступ к сырым данным. Это было запрещено, но делалось без особого труда, если знаешь как и куда закинуть удочку. После чего, сам не зная почему, заговорщически улыбнулся.

На экране появилась кривая — неровная, с едва заметным изломом.

— Глупость, — сказал Плахов тихо. — Машины так не ошибаются.

Он подождал, будто ожидая, что линия выправится сама. Но она не менялась.

Он вспомнил девочку. И маленького зверька Гошу.

Двенадцать лет это возраст, когда ещё не умеют различать невозможное и просто запрещённое. И вдруг ему показалось, что в этой неразличимости есть что-то важное.

Он ввёл команду пересчёта. Система замигала и выдала короткое предупреждение: «Риск парадокса».

— Разумеется, — пробормотал Плахов.

Он не спешил подтверждать.

В этот момент дверь снова приоткрылась.

— Вы не спите? — шёпотом спросила Марта.

— Нет, — сказал он необычайно спокойно. — А вы?

— Тоже нет.

Она подошла ближе, стараясь не шуметь. На девочке уже был не тот свободный балахон, в котором она приходила ранее, а лёгкий дорожный комбинезон — такие надевали перед вылетом. Он сидел на ней чуть неловко, как будто был немного великоват. Рюкзака за спиной не было видно.

— Вы нашли что-нибудь?

Плахов посмотрел на неё.

— Возможно, — сказал он. — Но это не то, что можно просто объяснить или... сделать.

— А если попробовать?

Он чуть усмехнулся.

— Вы упрямы.

— Мама говорит, что это плохо, — сказала Марта. — Но иногда полезно.

Плахов отвёл взгляд на экран.

— Сорок восемь секунд, — сказал он. — Если предположить, что объект не исчез, а сместился…

Он на секунду задумался.

— …то он может быть не потерян. Просто не там, где мы ищем.

— И туда можно попасть?

Плахов посмотрел на панель.

— Теоретически — да.

— А пранктически?

Он помолчал.

— Практически это запрещено.

Марта кивнула, словно это её не удивило.

— Значит, можно.

Плахов тихо усмехнулся — без прежней уверенности.

— Вы опасный человек, Марта.

— Я просто не хочу, чтобы он был один, — сказала она очень тихо.

Он посмотрел на неё — уже без иронии. Это прозвучало так просто... Плахов судорожно заморгал, как будто просчитывая в голове возможные вариации, потом повернулся к панели.

— Ладно, — сказал он. — Только быстро. Мне нужен посадочный номер пассажира.

Марта, не задумываясь, назвала номер.

Плахов ввёл данные. Система откликнулась моментально: строка запроса мигнула, затем подтянулись архивные параметры рейса. Он открыл доступ к глубинному слою записи — туда, где фиксировались не итоговые значения, а сам процесс. Сорок восемь секунд неточности...

Марта смотрела на экран. Она ничего не понимала, но всматривалась очень внимательно. Плахов заметил её взгляд и, не оборачиваясь, коротко пояснил:

— Мы попробуем вернуть момент. Не весь… только отдельный... отрезок. Это… вроде фокуса. — И еле слышно добавил:—Только не совсем понятно, за счёт чего он работает.

Он нажал подтверждение. Станция будто вздохнула. И на мгновение в архиве стало… теснее. На экране вспыхнуло короткое предупреждение, но Плахов этого не видел. Он уже смотрел в другую сторону. Там, где ничего не было, теперь что-то начинало появляться. Сначала тень, потом контур. Фигура медленно прояснялась.

В углу комнаты стоял человек. Он был как бы… не до конца там. Контуры его дрожали, словно изображение на плохом экране да ещё и с помехами.

— Папа? — проронила она.

Человек повернул голову. Это движение давалось ему с трудом, как если бы ему что-то мешало. Он смотрел в их сторону — и вместе с тем мимо. Плахов почувствовал, как у него сжалось в груди: это было именно то, о чём он читал в отчётах и никогда не видел сам. Не «здесь» и не «там».

Между.

— У нас мало времени, — сказал он тихо.

Марта сделала шаг вперёд. Следом за ним ещё. Её взгляд. Больше никогда в жизни Плахов не видел такой уверенности. Она держалась удивительно ровно — только пальцы её чуть сдавленно дрожали, как будто она боялась, что если ослабит их, всё исчезнет раньше времени.

— Папа…

Человек поднял руку. Движение было неуклюжим, как в невесомости.

В этот момент панель за спиной Плахова резко подала сигнал. На экране вспыхнуло предупреждение о перегрузке. Пора было заканчивать.

— Ещё чуть-чуть, — прошептала Марта.

Их пальцы почти соприкоснулись.

Плахов увидел, как линия на экране начинает распадаться, стало понятно, что система не способна удерживать этот момент. Ещё вот-вот и произойдет коллапс.

— Всё, — сказал он.

— Пожалуйста…

Но он уже отключил. В комнате стало пусто. Марта стояла, тяжело дыша.

— Он… был, — выдавила она.

— Был, — подтвердил Плахов.

Девочка обернулась к нему.

— Он меня видел?

Плахов не ответил сразу. Он и в самом деле не знал наверняка. Но думал, что, скорее всего, нет.

— Думаю, да ,— всё - таки сказал он.

Марта кивнула.

— Тогда… хорошо.

Она медленно опустилась на пол и заплакала. Плахов стоял рядом и не знал, что сказать. Вскоре он проводил её к пассажирскому сектору. По местному времени наступила ночь, а вместе с ней и пора сна.

Утром «весна» на станции продолжалась. В холле всё ещё звучали пения апрельцев. Им изредка подпевали случайные пассажиры и члены экипажа. Казалось, желающих прибавилось, и хор теперь разносился по узким коридорам всё дальше и дальше.

Плахов оказался у посадочного терминала случайно — ему нужно было сверить один маршрутный журнал, и он задержался, не уходя сразу. Это был зал вылета, откуда отправлялись пассажирские рейсы к дальним мирам. Здесь всегда ощущалось немного больше движения, чем на остальной станции, и обычно он старался в этом месте не оставаться дольше необходимого.

Марта с мамой уже были там. Она заметила его первой и, не раздумывая, подбежала со всех ног, расталкивая группу туристов, — словно боялась не успеть сказать нечто важное.

— Спасибо, — сказала Марта.

— Не за что, — ответил он.

Она смотрела на него внимательно, чуть прищурившись.

— Вы нарушили правила.

Он хотел ответить привычно, отшутиться или спрятаться за формулировку, но вместо этого только и сказал:

— Бывает.

Марта кивнула, будто этого оказалось как раз достаточно. И сказала:

— Он не был один.... правда? — Не дожидаясь ответа, уже через плечо добавила: — Я оставила вам кое-что в вашей комнате.

Плахов молча кивнул и неловко махнул девочке на прощание рукой. Вскоре уже потерял её из виду среди остальной группы пассажиров, потянувшихся в сторону посадки. Тем временем по внутренней связи в ухо объявили, что через час начинается служебное совещание станции, и всем сотрудникам необходимо явиться на свои рабочие места и занять штатные позиции.

Алексей Сергеевич Плахов вернулся в архив. Сюрприз он заметил не сразу. Пришлось повозиться с журналами и терминалом, провести планёрку для младшего персонала. И лишь после этого он обратил внимание на то, что за его дверью что-то небрежно валяется. Это оказался рюкзак Марты.

Внутри рюкзака что-то шевельнулось. Через секунду из него осторожно выбралась Гоша. Она замерла, огляделась и, будто убедившись, что там безопасно, ловко перебралась Плахову на грудь, издав тихий, почти мурлыкающий звук. Он не отстранился. Только слегка выдохнул. Потом усадил её на стол. Гоша начала осторожно исследовать поверхность — нюхала, трогала короткими лапами всякие безделушки, прислушиваясь к новому месту и озираясь глазами по сторонам. Своим хвостом она случайно задела небольшую рамку с электронным изображением. Плахов вовремя ее поймал. Гоша только моргнула в знак извинения. На фото была его семья: жена, дочь и он сам.

— Это Гоша. Она бы вам обеим понравилась...

Где-то в коридорах всё ещё слышалось эхо пения, и к этому тихо примешивался монотонный искусственный шум дождя. Плахов на секунду прислушался — но не стал отворачиваться, как обычно ранее.

Весна на станции продолжалась. Не по расписанию, а просто так... От этой мысли стало даже слегка теплее. Плахов подвинул зверушку немного в сторону, открыл электронный журнал и какое-то время смотрел на последнюю запись. Потом добавил в конце строки: «Несоответствие частично компенсировано».