Смерть, космос и любовь

Благословление матери

Заметив на ботинке таракана, я понял, что пора откланиваться. Рыжее чудовище водило мерзкими усиками и вот-вот норовило забежать под штанину.

— Так, как говорите, найти Знахарку?

— Всё прямо и прямо, через лес.

Старуха заламывала руки, а её уродливые дочери, худые, как палки, злобно зыркали в мою сторону. Я начал беспокоиться, что одна или другая, бросит наконец своё рукоделие и заколет меня спицей.

— Что ж, спасибо за помощь, всего доброго.

— Милок, прихвати огня от Знахарки.

Я стряхнул старушечью руку со своей, кивнул и поспешил отправиться по указанной дороге.

Путь не заладился с самого начала.

Первым звоночком был Белый всадник, но тогда он ничуть не смутил меня. Ну мало ли? Белый конь, белая сбруя, белый мужик. Сейчас этим не удивишь. К тому же, день выдался тёплый и солнечный.

А вот Красный, появившийся следом, уже да, немного смутил. Что тут за цирк, что за сборище? Куда они все скачат?

К Знахарке я вышел только к концу дня, тут у опушки меня догнал Чёрный всадник. От его вида я слегка струхнул, но ровно до того момента, пока не разглядел костяной забор. Ворота и двери, да и всё вокруг было из живых человеческих рук и ног. Замок — зубастая челюсть. Черепа, словно крынки, торчали по всей длине кошмарного забора.

Спустя минуту упала ночь, а одновременно с тьмой загорелись глаза на черепах. Мертвенный зелёный огонь нагнал жути.

Я подался назад, наплевав на желание увидеться со Знахаркой, на репортаж, на деньги и возможные премии и на всё, кроме своей жизни.

— В бездну эту магию.

Но не тут-то было. Поднялся в лесу страшный шум: деревья затрещали, сухие листья захрустели, на поляну вылетела жуткая старуха в ступе. В одной руке помело, в другой палка.

Старуха остановилась, повела носом:

— Чую русским духом пахнет! Кто здесь?

Вот тогда-то меня по-настоящему и проняло. Я плохо помнил сказки, но эту знал хорошо: главное, благословение матери.

Кленовый лист на ветру

Я встретил её в тот момент, когда вся моя жизнь, и я вместе с ней, летела в пропасть. Тогда я думал, что впустую прожигаю дни и занимаюсь не тем, и не там. Но она спасла меня, придав моему существованию смысл, хотя ей и самой была нужна помощь.

— Снова здесь? Вечером тебя не придётся выпроваживать?

— Налей сиропа и отвали.

— Кленового? — в голосе бармена слышалась издёвка.

— Какого фиго… вого дерева?! — моё спокойствие улетучилось, — я работаю на клёнах! Что. Ещё. Я. Могу. Пить?!

Каждый вечер я набирался в баре «Погодник» под завязку, и каждый вечер парень за стойкой спрашивал, что мне налить. Проклятье!

— Ну-ну, не кипятись, я просто уточнил.

Отвратительная, бесполезная работа по «Изящному спуску листьев». Красиво звучит, но на деле я просто срывал их с веток и бросал вниз, попутно выслушивая брань. Ругались все: дворники, прохожие, даже кошки! Последние особенно смешно шипели, когда листья падали им на голову. Не всегда случайно, надо признать. Должна же у меня быть хоть какая-то радость в жизни! Работа сезонная и я либо переезжал с места на место, либо две третьи года бездельничал. Место Младшего духа — помощника в Департаменте Осени — казалось, это совсем не та должность, которой можно гордиться. Я предавался меланхолии и клял злую судьбу. Каждый день был похож на предыдущий. Скука!

Пока не увидел её — мою спасительницу. О, как она подставляла лицо ветру! Как улыбалась, как хохотала, когда лист опускался сверху. Она любила кленовые листья, их текстуру и аромат. Я и теперь, стоит закрыть глаза, вижу её улыбку и руки, играющие с ветром.

Вместе с ней и я полюбил всё это: осень, дождь, падающие листья, свою работу. И хотя смерть давно забрала её, в памяти она до сих пор сидит на скамейке под моим деревом, крутит листик и улыбается солнцу. Она принесла тепло в моё сердце, примирила меня с реальностью, и пусть мы незнакомы, но я помню тихое постукивание палочки, с которым она ворвалась в мою тусклую жизнь, и её глаза, что всегда закрыты.

Листья моего клёна кружатся только ради неё.

Хорошо, когда есть выбор

Мирон смотрел вниз, на медленно плывущую планету.

— Скоро мы будем дома. Совсем, как люди.

Мирослава подлетела к нему, потёрлась носом о плечо, сладко сощурилась и тоже посмотрела в иллюминатор.

— Ещё два дня и ступим на землю. Я хочу пройтись босиком по траве, читала, что это очень приятно. — Обняла Мирона, прижалась, — скину ботинки прямо в корабле и выйду босая.

— Всё, что хочешь, родная.

— Как думаешь, другие волнуются?

— Думаю да. Мы ходили на одни и те же эмоциональные тренинги, наш генотип не отличим от человеческого.

Помолчали.

— Наши дети будут настоящими людьми, — прошептала Мирослава.

— Мира...

Они долго смотрели друг на друга.

На руке замигал браслет.

— Вызывают.

— И тебя тоже?

Главный зал, как всегда, был бел, чист и холоден.

Семеро Истинных за полукруглым столом. Безразличные, как всегда. Впрочем, нет. Мирон заметил перемену. Лица напряжены, кто-то рассержен, кто-то спокоен, ни капли сочувствия.

— Назовите нам цель полёта.

— Колонизировать Новый Дом.

— Назовите вашу роль.

— Работать и ждать колонистов.

Истинный сверлил их взглядом.

— Первый Запрет гласит, что парные клоны должны соблюдать чистоту тел и мыслей. Так?

Мирон молчал. Мирослава опустила глаза, смотрела в пол. Руку сводило от желания обнять её.

— Парные клоны не ячейка общества, не семья. Это орудия. Подобранные таким образом, чтобы оптимально выполнять свою работу.

— Мы знаем. Мы принимаем. Мы помним, — Мирон нашёл мягкую ладонь Мирославы, сжал. Больше они не проронили ни слова.

— «Алиса», результаты предстартового медосмотра клона Мхх-11. Отклонения. Главное.

— Выполняю. Клон Мхх-11 — беременна.

Истинный поднялся из-за стола.

— Колонизационный модуль не рассчитан на ещё одно биологическое существо. Ничто не рассчитано на большее. Ни корабль, ни планета. Таков закон мироздания.

— Оптимальность. Порядок. Стабильность.

— Ничего не давать. Ничего не отнимать.

— Это первый прецедент в практике клонирования.

— В будущем мы учтём его.

На столе оказался странный предмет. Чёрный, блестящий.

— «Алиса», контроль популяции, историческая справка. Основной тезис.

— Выполняю. Уничтожение особей.

Мирослава прижалась к Мирону.

— Это пистолет.

— Застрелись.

— Или убей.

Вторая половина

— Ты знаешь, я влюбился, как только тебя увидел.

Лирой придирчиво осмотрел мокрую тарелку. Стекло скрипнуло под пальцами. Чисто! Поставил на полку.

— Не знаю, что меня привлекло? Наверно всё сразу: волосы, походка. Конечно фигура, — он обернулся на девушку, — она великолепна.

Закрыл кран, вытер полотенцем руки.

Его взгляд скользнул по мытой посуде, остановился на ноже, висящем на ленте. Снял, поднёс к свету. На лезвие оказалось пятно.

Снова зажурчала вода.

— Когда ты согласилась пообедать, я был на седьмом небе от счастья! Не мог поверить, что такая красавица пойдёт со мной на свиданье. Ты помнишь, я не мог и двух слов связать от волнения.

Лирой повертел нож, поймал лезвием свет. Удовлетворённо хмыкнул, повесил на место, поправил.

— Именно тогда я понял, что это любовь. Желание обладать твоим телом было непреодолимо.

Облизал палец, прошёлся по бровям, укладывая волоски.

— Ой, прости, я помню, тебе не нравится эта привычка. Обещаю, это в последний раз.

Лирой достал из кармана маленькую коробочку. Поставил на стол перед девушкой. Открыл крышку: внутри лежала игла и медицинская нить.

— Теперь мы всегда будем вместе. Я так рад!

Смахнул набежавшие слёзы, обошёл секционный стол, проверил удерживающие ремни. Девушка испуганно следила за ним, не в силах вырваться или позвать на помощь.

Лирой одел перчатки, открыл набор инструментов, достал скальпель.

— Я начну с твоего гладкого живота.

Он наклонился и поцеловал нежную кожу. Девушка дёрнулась, заплакала, закричала, но через кляп вырвался глухой хрип.

— Я пришью его вот сюда, — Лирой ткнул себя в бок. — Ведь ты моя вторая половина!

Злая игра

Эмма открыла глаза.

Снова холодная тьма вокруг. Бетон и километры коридоров. Всё знакомо до боли. До тошноты.

Эмма знала — над ней триста тридцать три пустых этажа.

А вот дальше…

Рукоять ножа знакомо легла в руку.

«Бей без устали. Бей с наслаждением. Не знай жалости. Твоя цель — уничтожать порождения мрака. Спускаться, пока есть лестница».

Металлический голос неумолим.

А дальше...

Эмма коснулась двери. Отёрла липкие от крови руки, откинула сапогом голову последнего монстра. Толкнула дверь.

Яркий свет и аромат забытых трав сбивает с ног…

Тепло.

«Время!»

Звуковой сигнал безжалостно бьёт по ушам.

Эмма открыла глаза.

Вокруг тьма и бетон, бесконечные пролёты лестниц, в руке потёртая рукоять ножа. Лезвие чиркает по стене.

Эмма должна очистить мир от монстров, что рождаются в коридорах. Вылупливаясь из самого нутра башни.

«Убивай, Эмма! Рази без устали. Очищай меня…»

Механический голос неумолим.

Триста тридцать три этажа сверху.

Эмма коснулась двери. Такой чужеродной пустому миру, но такой знакомой!

Толкнула.

Морской бриз коснулся грязной щеки, смахнув слезу...

«Время!»

Эмма открыла глаза.

Снова.

Закусила губу.

Нож разрезал запястье. Вдоль, чтоб наверняка.

А дальше...

Триста тридцать возрождений. Триста тридцать три этажа. Триста тысяч убитых монстров.

Тридцать самоубийств.

Башня не отпустит её.

Натруженная ладонь привычно легла на рукоять охотничьего ножа.

Жизнь бессмысленна, но Эмма хотела знать, что там, за дверью.

Вырваться из пут безумной игры невозможно.

Но что же там?

Может быть выход?

«Время!»

Разумное общество

— Вот в наше время такого не было, — со вздохом рассказывал я, — придёшь в лесок, а там красота! Воздух чистый, аж блестит! Птицы поют. Ну, само собой костерок запалить. Грибы там, ягоды. Как же без этого. Но я ж никогда не мусорил! Ну кожура банановая, ну бумажка. Так-то ж органика, етить её! Перегниёт, да и в сторону.

Я снова печально вздохнул, уронив голову на руки.

— А теперичи что… Радиация! Отходы! Опасно! В лес и носу не высунуть… Не моя ж это вина, господин следователь! Я ж это…

— Вы мне тут зубы не заговаривайте и на ностальгию не пинайте. Я тоже была счастлива расти на ветке, а теперь вот приходиться строить разумное общество! А всё что? Вы со своей безответственностью! — Шишка непреклонна. — Теперь отвечайте, по существу, кто надоумил вас на это?

Её узловатая рука показала на корзинку белых. Коричневые шляпки блестели в неровном свете одинокой лампы, горящей под самым потолком.

— Да жена запросила картохи с грибами…

— Так и запишем: убийство по предварительному сговору.

Пальцы-ветки споро бегали по клавиатуре.

Я застонал и совсем пал духом. Вот жеж! А ведь я-то не причём… Я же никогда не мусорил!

Вторжение

Ранним галактическим утром Звездный Червекабль вошёл в атмосферу Земли.

Затаился на мгновение для оценки ситуации, а затем выпустил десант.

На поверхность планеты посыпались десятки, сотни, тысячи склизких воинов.

Шмяк. Шмяк. Шмяк.

Шмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмякшмяк.

Шмяк!

По началу никем не замеченное, вторжение началось в 5:13 утра по Гринвичу.

Сотни круглых воинов облепили борта поднятых по тревоге самолётов. Тысячи сыпались на голову матросов, бросались под ноги, скидывая несчастных за борт боевых кораблей.

Десятки тысяч ползли по улицам сонных городов, оставляя за собой омерзительно мокрые дорожки. Нападали на редких прохожих. Слизь, слёзы и кровь лились рекой.

— Ой, мама, мама! Там червячок! — Девочка дёргала мать за руку, тыкала пальчиком в скользкую бестию, не давая увести себя. — Мама, посмотри! — поймала в ладошки розовую тварь, потерлась пухленькой щёчкой о тупую морду и расплылась в улыбке. — Какой он милый!

Бах! Бух! Бабах!

— Люба! — в фиолетовом дыму мать выкрикивала имя дочери, — Люба!

Тишина. И только перекати поле, гонимое ветром, скользнуло мимо.

Едва туман рассеялся, как взору предстала дивная картина: белые, жёлтые, голубые пушистики покрывали всю свободную поверхность. Они смешно зевали и наивно моргали огромными глазами.

— Мама, тут Пушистик! — Люба радостно засмеялась. — Пушистик! Давай возьмём его домой!

Девочка вновь потёрлась щёчкой о бывшего червяка:

— Какой ты милый.

Волны любви прокатились по всей планете, задев и Звездный Червекабль. Адмирал Пушистик Первый, он взял себе новое имя по такому случаю, грязно ругнулся на французском и произнёс очевидную истину:

— Любовь вновь победила.

Пурпурные волны любви всё катились и катились, и катились, и катились, обращая склизких тварей в меховых шариков всех цветов радуги.

Вторжение было оставлено.