Слишком громко для пустоты

Глава 1

Полутёмный корабль шёл там, где звёзды уже не имели значения.

В пассажирских отсеках не горел ни один основной светильник. В рубке спали экраны. Коридоры тянулись чёрными кишками между закрытыми дверями, и только редкие служебные точки тускло мерцали у пола, показывая путь тем, кто всё равно не должен был идти.

Бодрствующих здесь не было.

В криокамерах лежали люди. Контуры обогрева поддерживали температуру, дыхательные циклы были выровнены до машинной тишины, а датчики считали пульс, давление и глубину сна.

Корабль слушал сам себя.

Лёгкий шелест проверочных модулей проходил по стенам почти неслышной волной. Вентиляторы гнали воздух через фильтры медленно, без рывков, словно боялись потревожить темноту. Где-то под обшивкой щёлкали реле. В технических стойках потрескивали остывающие контакты. Иногда коротко просыпался насос, прогонял жидкость по тонкой магистрали и снова затихал.

Ни тревоги.

Ни голосов.

Ни шагов.

Только рабочий шёпот корабля, уходящего там, где пространство уже не было пространством.

Свет оставался лишь в навигационном узле.

Он не освещал отсек полностью. Только выхватывал из темноты силовое кольцо, кабели на потолке и вытянутую прозрачную колбу в центре. Всё остальное тонуло в густом полумраке: стены, крепления, закрытая дверь, предупреждающие надписи на полу.

Внутри колбы подрагивала полупрозрачная жидкость.

Навигатор спал.

Так было положено. Во время перехода он не просыпался в обычном смысле. Он не думал, не выбирал, не видел. Он просто держал маршрут — слепой живой узел, выращенный для дороги, которую не могла просчитать ни одна мёртвая машина.

Из глубины колбы поднимались мелкие пузырьки.

Один. Второй. Цепочка почти прозрачных точек всплыла вверх, распалась у внутренней стенки и исчезла.

Потом ещё одна.

Колба мерно покачалась из стороны в сторону.

Такого не должно было быть.

Не в невесомости. Не во время выхода из прыжка. Не в отсеке, где даже лишняя вибрация гасилась компенсаторами раньше, чем человек успевал бы её почувствовать.

Но колба качалась.

Медленно. Тяжело. Словно была подвешена не в силовом захвате корабля, а в кузове старой телеги, которую тащили по разбитой дороге.

Внутри тоже что-то двигалось.

Не сразу. Сначала казалось, что это обычное смещение жидкости. Тёмная, густая масса внутри колбы слегка отставала от движения стенок, догоняла их, растекалась обратно. Так бывало при коррекции курса. Так писали в инструкции. Так говорили на коротком обязательном инструктаже перед посадкой.

Если видите движение в навигационной колбе — не вмешивайтесь. Если слышите звук из навигационной колбы — не открывайте отсек. Если колба меняет цвет — немедленно переходите к протоколу сна.

Инструкцию показывали один раз. Мелким шрифтом. На экране посадочного терминала. Под мягкий голос программы переселения, которая обещала новый дом, чистый воздух, землю в пользование и льготный статус первой волны.

Никто тогда не читал до конца.

Сейчас читать было некому.

Отсек навигатора освещался рывками. То вспыхивала узкая потолочная линия, то тухла половина панели, то в глубине стен просыпались маленькие служебные огни и сразу снова пропадали. Свет не держался. Он не падал на пол ровно. Не ложился на металл. Он дробился, цеплялся за углы, скользил по мокрым кабелям и исчезал в тёмных нишах.

Корабль дрожал.

Не сильно. Не так, как дрожат машины перед разрушением. Скорее — как тело, которому снится плохой сон.

Вибрация шла по переборкам. По закрытым створкам. По креплениям аварийных кресел. По трубам, спрятанным за внутренней обшивкой. Где-то далеко, за несколькими герметичными дверями, коротко щёлкнул замок. Потом ещё один. Потом стихло.

Датчики показывали норму.

Они показывали норму слишком упорно.

Температура навигационного отсека — допустима.

Давление — допустимо.

Ионизация — допустима.

Плотность переходного следа — в пределах расчёта.

Состояние навигатора — стабильно.

Последняя строка мигнула и осталась на экране.

Состояние навигатора — стабильно.

Колба ударилась о внутренний ограничитель.

Глухо. Мягко. Будто изнутри её толкнули ладонью.

Жидкость внутри пошла волной. По мутной поверхности протянулись тонкие чёрные прожилки. Сначала одна. Потом вторая. Потом их стало много. Они расползались медленно, с неприятной точностью, словно не просто появлялись, а искали путь.

На стекле проступили капли.

Они не должны были быть снаружи. Колба была герметичной. Вокруг неё держалось сухое стерильное поле. Любая влага в этом отсеке считалась нарушением протокола.

Капли дрожали на стекле, собирались в неровные дорожки и сползали вниз.

Внутри навигатора что-то свернулось.

По всем нормам он должен был оставаться почти прозрачным. Спящий клубок живой ткани, вмонтированный в узел управления. Неприятный, но понятный.

Прыжок никогда не запускался одной техникой. Расчёты можно было доверить машине. Давление, курс, перегрузку, охлаждение, защитные контуры — тоже. Но сам переход требовал живого присутствия.

С этим долго не могли ничего сделать.

Первые короткие испытания проводили почти рядом, в изученной части системы, на контролируемых расстояниях. Секунды перехода. Малые корабли. Дублирующие маяки. Полная внешняя привязка.

Люди всё равно исчезали.

Не погибали. Не возвращались повреждёнными. Не оставляли тел. Просто пропадали из кораблей так, будто их никогда не было на борту.

А без них прыжок не начинался.

Так появились навигаторы.

Не люди. Не машины. Не животные. Почти живые проводники, выращенные для того, чтобы переход признал их присутствие, но не смог забрать как человека.

Теперь прозрачности не осталось.

В глубине колбы густела мутная темнота.

Чёрные прожилки под стеклом зашевелились. Они тянулись по внутренней поверхности колбы, сжимались, снова расходились. Будто маленькие черви скользили под кожей. Будто кто-то невидимый водил ими, проверяя границы.

Служебный экран моргнул.

Состояние навигатора — стабильно.

Потом текст исчез.

На его месте появилась пустая строка.

Колба снова качнулась.

На этот раз сильнее.

Металл вокруг крепления тихо застонал. Силовое кольцо, удерживавшее навигационный модуль, на мгновение вспыхнуло синим, потом красным. Автоматика попыталась выровнять положение. Колба подчинилась. Замерла почти ровно.

Почти.

В правой части отсека загорелся первый красный огонёк.

Он был маленький. Невыразительный. Из тех сигналов, которые обычно не замечают, пока не включится сирена.

Сирена не включилась.

Вместо неё из потолочного динамика вышел короткий хрип. Сухой. Обрубленный. Как будто система хотела произнести слово, но не нашла для него голоса.

Потом вспыхнул второй красный огонёк.

Третий.

Четвёртый остался тёмным.

Загорелся пятый.

Весь правый блок панели окрасился тусклым аварийным

светом.

Надписи включались одна за другой.

Отклонение курса.

Потеря внешнего ориентира.

Разрыв навигационной связки.

Переходный шум выше нормы.

Повторное построение маршрута невозможно.

На последней строке система задержалась дольше.

Потом выдала ещё одну.

Бодрствующие сознания на борту не обнаружены.

Экран погас.

Корабль продолжал идти.

Переход ещё не закончился.

За внешней обшивкой не было ни звёзд, ни пустоты, ни обычной черноты космоса. Там не было пространства в человеческом смысле. Только давление без источника. Движение без направления. Глухая тёмная масса, сквозь которую корабль проходил, как игла сквозь закрытый глаз.

Внутри всё спало.

Пассажирский отсек был погружён в холод. Ряды криокамер стояли вдоль стен, закреплённые в ложементах. На каждой — имя, возраст, номер договора, пункт назначения. Под стеклом лежали люди, которые поверили в новую жизнь достаточно сильно, чтобы лечь в железные коробки и позволить чужой системе выключить им сознание.

Дети спали легче взрослых.

Так говорили врачи.

Так писали в памятке.

Камеры не должны были открываться до окончания перехода. Пробуждение начиналось только после выхода в нормальное пространство, после стабилизации курса и подтверждения координат.

Процесс пробуждения всё равно пошёл.

Сначала включился подогрев контуров. Потом тонкие белые линии побежали по корпусам камер. Где-то глубоко под полом заработали насосы. Система считала, что прыжок завершён. Или очень хотела так считать.

В главном блоке управления ожил таймер.

00:00:17

Семнадцать секунд до выхода.

Колба навигатора перестала качаться.

В отсеке стало почти тихо.

Только внутри неё продолжали двигаться чёрные нити. Они больше не метались. Не искали. Не стучали в стекло. Теперь они тянулись в одну сторону — к стене, за которой находился пассажирский отсек.

00:00:12

По кораблю прошла новая вибрация. Ниже прежней. Глубже. Она не дрожала в металле — она будто прошла через него, не признавая переборок.

Потолочный свет погас окончательно.

Остались только аварийные огни.

Красные точки вдоль пола.

Красные полосы на дверях.

Красные отблески на мокром стекле колбы.

00:00:08

Динамик снова захрипел.

На этот раз звук был длиннее.

Почти похожий на вдох.

00:00:05

В навигационной колбе что-то открылось.

Не глаз. Не рот. Не орган, который можно было бы назвать правильно.

Просто в мутной глубине появилась тёмная щель, и все чёрные прожилки разом потянулись к ней, как трава к свету.

00:00:03

Корабль начал выходить из перехода.

По инструкции в этот момент все системы должны были снизить нагрузку, корпус — принять обратную волну, навигатор — закрыть маршрут, а пассажиры — продолжить спать ещё сорок минут, пока обычное пространство окончательно не станет обычным.

Так должно было быть.

00:00:01

Колба ударилась о крепление в последний раз.

Стекло не разлетелось, но от верхнего кольца по нему прошла длинная трещина. Один из силовых захватов вырвало из основания, и модуль повис под углом. Что-то внутри дёрнулось и обмякло.

Таймер обнулился.

Корабль вывалился в космос.

На экранах рубки одна за другой появились звёзды. Они были холодными, далёкими, настоящими. Система поймала внешний ориентир, проверила вращение, давление, целостность корпуса, остаток топлива, состояние пассажирского блока.

Потом вывела главный статус.

Прыжок завершён.

Ниже, с задержкой, появилась вторая строка.

Координаты не соответствуют маршруту.

Красные огни продолжали гореть.

Колба навигатора больше не качалась.

Она стояла ровно, мёртво, как пустой сосуд.

Только с внутренней стороны стекла медленно сползала чёрная жидкость.

И там, где она оставляла за собой мутный след, проступали тонкие линии.

Сначала они казались трещинами.

Потом сложились в угловатый рисунок, слишком ровный для случайного повреждения. Свет в навигационном отсеке погас.

Глава 2

Первым проснулся командир.

По документам — капитан небольшого переселенческого транспорта и ответственный за пассажиров. По факту — человек, который привёл на этот корабль свою семью.

Вадим.

Он проснулся не потому, что оказался крепче остальных. Не потому, что организм легче перенёс криосон. Так было записано в договоре, в инструкции и в семейном протоколе переселения.

Ответственный пробуждается первым.

Он должен был подтвердить состояние семьи, принять статус корабля, проверить маршрут и только потом разрешить полное открытие остальных камер. В теории это выглядело разумно. Вадим сам поставил подпись под этим пунктом, когда оформлял перелёт. Тогда строчка казалась обычной бюрократией: ещё одна галочка среди десятков других.

Теперь корабль выполнил её без всякой жалости.

Крышка капсулы открылась с влажным шипением. Изнутри вывалился белый пар. Аварийные лампы мигнули, выхватили из тумана лицо Вадима, мокрые волосы, серую кожу, пальцы, судорожно сжавшиеся на внутренней раме.

Он ещё не проснулся до конца.

Сознание возвращалось кусками. Сначала холод. Потом боль в груди. Потом вкус металла во рту. Потом глухой шум, будто кто-то держал его голову под водой, а сверху по корпусу били ладонями.

Система работала.

Плохо, но работала.

Тонкие иглы уже вышли из вен. Питательные трубки отстёгивались одна за другой. Медицинский блок вводил стимуляторы, стабилизаторы, препараты для дыхания. Он пытался вытащить тело из почти мёртвого состояния обратно в норму живого человека.

Справлялся неуверенно.

Вадима начало трясти.

Сначала мелко — подбородок, плечи, пальцы. Потом сильнее. Спина выгнулась, грудь резко поднялась, из горла вырвался хрип. Он попытался вдохнуть и не смог. Воздух будто не хотел входить внутрь. Лёгкие забыли, как это делается.

На внутреннем экране капсулы вспыхнули строки.

Пробуждение активно.

Дыхательный цикл нестабилен.

Паническая реакция.

Не покидать капсулу.

Вадим не прочитал.

Руки нашли край ложемента. Пальцы сорвались, снова вцепились. Он дёрнулся, задел плечом крепление, ударился затылком о мягкую вставку и наконец втянул воздух.

Вдох вышел рваным.

За ним пришёл кашель.

Капсула пыталась удержать его. Не грубо. Осторожно. Ремни натянулись на груди и бёдрах, фиксирующие дуги подались вперёд, под локтями раскрылись мягкие зажимы. Всё это должно было защитить пробуждающегося человека от самого себя.

Но система опоздала.

Вадим рванулся ещё раз.

Одна трубка отстегнулась не до конца и потянула кожу на боку. Он зашипел, ударил по ней ладонью, не понимая, что делает. Вторая петля слетела с запястья. Третья повисла на плече.

Капсула стояла слишком высоко.

Ещё одна мелкая ошибка корабля. Полтора метра до пола — немного для здорового человека и слишком много для того, кто только что вернулся из криосна.

Вадим перевалился через край.

На секунду он завис, цепляясь локтем за мокрую внутреннюю обивку. Потом пальцы соскользнули.

Тело рухнуло вниз.

Удар получился тяжёлым, глухим. Вадим упал на бок, застонал и свернулся на холодном полу между капсулами. В ушах стоял шум. Перед глазами расползались красные пятна аварийного света.

Он попытался подняться.

Руки не слушались.

Ноги тоже.

Тело дрожало, как чужое. Непослушное, мокрое, слишком слабое. Каждый вдох давался с трудом. Каждый звук корабля казался громче, чем должен был быть: шелест вентиляции, щелчки реле, далёкий стон металла, жидкое бульканье в магистралях криоблока.

Вадим лежал на полу между капсулами и не мог даже нормально повернуть голову.

Слева шипел контур разморозки. Справа мерцали индикаторы жизнеобеспечения. Над ним, слишком высоко, стояли закрытые камеры — Ирина, Тим, Мира.

Он не видел их.

Но знал, где каждая.

И этого хватило, чтобы вспомнить, зачем он должен был проснуться первым.

Наконец заработала сирена.

Она не помогла прийти в себя. Не прояснила голову. Не вернула силы.

Зато достала до старого слоя, который не отключался даже в криосне.

Туда, где ещё жили команды, тревоги, аварийные протоколы и чужой голос командира: если орёт сирена — двигайся. Потом будешь думать. Потом будешь блевать, вспоминать имя и разбираться, почему во рту кровь.

Вадим открыл глаза.

Не полностью. Не по-настоящему.

Но достаточно, чтобы понять: лежать дальше нельзя.

Дрожь прошла по груди резким судорожным рывком. Сердце то ли само вспомнило, как биться, то ли импланты наконец смогли разогнать его до живого ритма. Разницы не было.

Он перевернулся на живот.

Пол качнулся под лицом. Тёмный криоотсек поплыл в сторону, потом вернулся обратно. Красные аварийные маяки резали глаза короткими вспышками. Каждая вспышка вырывала из темноты кусок помещения: ножку капсулы, лужицу на полу, край открытой крышки, собственную руку, белую и мокрую, как чужую.

Он поднялся на локтях.

Трубки, ещё не до конца отстёгнутые от тела, натянулись. Одна выскочила из порта с влажным чпоком. Следом вторая. По боку потекла тёплая жидкость, смешанная с кровью и остатками питательного раствора.

Вадим стиснул зубы.

— Сука…

Голос вышел не голосом, а сухим сломанным шёпотом.

Сирена била по ушам так, будто стояла не в динамиках, а прямо внутри черепа.

Возможно, часть звука действительно шла туда.

Через аварийные каналы имплантов, которые не должны были включаться на гражданском корабле. Старый подарок старого командира: глубоко зашитый блок на чёрный день, спрятанный ниже пользовательских настроек, ниже медицинских ограничителей, ниже всего, что можно было отключить обычным сервисом.

Тогда, в штурмовой группе, Вадим решил, что командир просто не умел отпускать людей на гражданку без лишнего железа в голове.

Теперь железо проснулось.

И потащило его наверх раньше, чем он сам понял, что ещё жив.

Выйти из анабиоза — дело не пяти секунд. И даже не часа.

Обычно пробуждение тянулось долго, грязно и неприятно. Тело возвращали к жизни постепенно: сначала дыхание, потом давление, потом мышцы, потом равновесие. Несколько часов человек оставался под наблюдением, пока медицинская система вытаскивала его из состояния, слишком похожего на смерть, чтобы называть это сном.

Вадим стоял уже через минуту.

Почти стоял.

Колени гнулись. Пальцы не хотели сжиматься. Голова проваливалась в темноту при каждом резком звуке. Он вцепился в край соседней капсулы, переждал новый приступ тошноты и заставил себя посмотреть вперёд.

Переборка выхода из криоотсека была закрыта.

Над ней горел зелёный аварийный индикатор.

Доступ ограничен.

Вадим вдохнул. Воздух застрял где-то в горле, царапнул изнутри и вышел кашлем.

— Капитан Вадим Ларин, номер один-два-пять-шесть-пять-восемь-девять.

Он зажмурился, переждал очередной удар сирены и повторил громче:

— Капитан Вадим Ларин. Номер один-два-пять-шесть-пять-восемь-девять. Код доступа: Дальний Рубеж.

Сирена взвыла так резко, будто специально пыталась перекрыть последние слова.

Потом оборвалась.

Не стихла. Не ушла на спад.

Просто замолчала.

В наступившей тишине продолжали мигать красные маяки. Где-то за стеной щёлкали реле. Вентиляция гнала воздух короткими неровными рывками. После сирены эти звуки казались слишком мелкими, почти стыдливыми.

Замок на переборке щёлкнул.

Зелёный индикатор сменился на белый.

— Приветствую, капитан Ларин, — раздался из динамика приятный женский голос с лёгким металлическим оттенком.

Секунду назад из той же решётки выла сирена.

Теперь голос звучал так, будто ничего особенного не произошло.

Вадим сглотнул. Во рту стоял привкус железа.

— Общий статус.

— Выход из полупространства завершён. Идёт процедура деанабиоза пассажиров. Состояние пассажиров…

— Состояние корабля. Координаты.

Он перебил систему и сделал шаг к переборке. Створка пока не открывалась, только разблокировала внутренний замок. Ещё одна задержка. Ещё одна ошибка. Или мера безопасности.

Вадим ударил ладонью по панели.

— Система. Состояние корабля.

— Общее состояние корабля в норме. Основные системы работают в штатном режиме. Давление стабильно. Кислород — сорок процентов. Топливо — двадцать пять процентов. Жизнеобеспечение активно. Нутриентный запас — сто процентов. Детоксикация и рециркуляция работают в штатном режиме. Координаты запрашиваю…

Голос оборвался.

В динамике что-то булькнуло.

Не треск помех. Не обычный сбой синтезатора. Звук был влажный, глубокий, будто система попыталась произнести слово через горло, которого у неё не было.

Вадим замер.

— Повтори.

— Координаты…

Опять бульканье.

На панели у двери вспыхнула строка, но тут же распалась на рваные символы. Несколько букв продержались чуть дольше остальных, потом исчезли тоже.

Вадим медленно повернул голову к криокамерам.

Ирина. Тим. Мира.

Их крышки были закрыты.

Индикаторы жизни горели. Неровно, но горели.

Он вернулся взглядом к двери.

— Открыть криоотсек.

— Доступ разрешён.

Створка дёрнулась.

На ладонь ушла в сторону и встала.

Вадим несколько секунд смотрел на щель, будто ждал, что механизм одумается. Не одумался. Внутри двери что-то тихо щёлкало, прокручивалось вхолостую и снова щёлкало.

— Полное открытие.

— Выполняю.

Створка не сдвинулась.

— Полное открытие, — повторил Вадим.

— Выполняю.

Тот же щелчок. Та же мёртвая ладонь зазора.

Вадим закрыл глаза на секунду. Не от усталости — чтобы не сорваться на крик. Корабль докладывал норму, а простую дверь открыть не мог.

— Аварийный доступ.

Пауза.

— Подтвердите ручное снятие блокировки.

— Подтверждаю.

Под панелью у двери отщёлкнулась узкая крышка. За ней загорелся тусклый жёлтый индикатор и показалась утопленная рукоять аварийного привода.

Вадим просунул пальцы в нишу.

Рукоять была холодной, мокрой от конденсата. Он потянул её на себя. Сначала не вышло. Пальцы сорвались. В плече вспыхнула боль, тело снова повело в сторону, и он едва не ударился лбом о переборку.

Вадим выругался уже беззвучно.

Потом ухватился обеими руками и дёрнул.

Рукоять вышла с сухим металлическим треском.

Где-то внутри створки один за другим начали отпускать замки.

Первый.

Второй.

Третий щёлкнул не до конца.

Вадим провернул рукоять вниз, упёрся ногой в стену и потянул ещё раз. Механизм взвыл так, будто внутри двери рвали толстый кабель.

Створка дрогнула.

Зазор стал шире.

Не проход. Пока только щель.

Вадим протиснул в неё руку, нащупал край второй створки и потянул. Металл пошёл ещё на несколько сантиметров. Из темноты сразу потянуло холодом.

Теперь за дверью был виден коридор.

Без света.

Оттуда пахло палёной изоляцией, мокрым металлом и чем-то сладковатым, чужим для корабля.

Вадим не полез сразу.

Зазор был слишком узким. Для него — ещё можно было бы. Боком, через боль, содрав плечо о край створки. Но не для Ирины. Не для Тима. Не для Миры, если система додумается разбудить их следом и погонит к выходу по штатному протоколу.

Им нужен был проход.

Нормальный.

Он снова взялся за край створки и потянул.

Металл пошёл нехотя. Сухо скрежетнул в направляющих, остановился, потом подался ещё на несколько сантиметров. Вадим упёрся ногой в нижний паз, навалился всем весом и почувствовал, как в плече что-то горячо дёрнулось.

Створка разошлась почти наполовину.

Хватит.

Он отпустил край и несколько секунд стоял, согнувшись, дыша через рот. В груди хрипело. В голове стучало. Кожа на ладонях горела.

Система молчала.

Не докладывала. Не уточняла статус. Не требовала оставаться в криоотсеке до завершения пробуждения.

Просто молчала.

Вадим обернулся.

Капсула Ирины уже шла на разморозку. По краю крышки ползли белые линии подогрева. Медленно. Штатно. Будто вокруг не было ни сорванной двери, ни глухой тишины, ни запаха палёной изоляции.

Она просыпалась второй.

Потом дети.

Так было записано в протоколе. Так он сам когда-то выбрал, потому что это казалось правильным: сначала он, потом Ирина, потом Тим и Мира.

Времени оставалось меньше двух часов — если разморозка не собьётся, система не ускорит протокол и корабль вообще ещё понимает, что делает.

За это время он должен был понять, насколько плох сбой и почему система докладывает норму там, где даже дверь приходится открывать вручную.

Показатели не сходились.

Кислорода слишком много.

Топлива слишком много.

Нутриентный запас целый.

После аварийного сброса корабль не должен был выглядеть таким сытым.

Вадим посмотрел на капсулы.

Ирина. Дети. Очередь пробуждения уже запущена.

Он не стал проверять их лица через стекло. Индикаторы горели — этого пока было достаточно.

Остальное нужно было узнать в рубке.

Он шагнул в коридор.

За переборкой было темно.

Не аварийный режим. Не экономия питания. Не ночное освещение. Просто темно, будто корабль забыл включить свет в той части себя, где свет должен был гореть всегда.

Пол под ногой отозвался тихим металлическим стоном.

Вентиляция здесь работала хуже. Воздух был холоднее, суше. По стенам не бежали служебные огни. Не мигали указатели. Не открывались вспомогательные панели.

Корабль молчал.

Вадим двинулся к рубке, держась рукой за стену.

Каждый шаг давался отдельно. Нога. Пауза. Вдох. Ещё шаг. Тело всё ещё считало себя мёртвым и не понимало, почему его заставляют идти.

Рубка чернела впереди.

Тоже без света.

Только в самом конце коридора было слабое сияние. Не от ламп. Не от приборов.

Вадим остановился на пороге.

Броневые створки были раскрыты.

В гипере они должны были оставаться закрытыми до полной проверки внешней среды. После выхода — открываться только по команде. После подтверждения координат. После сверки маршрута. После десятка скучных, правильных процедур.

Сейчас они стояли открытыми.

Через толстое стекло рубки виднелись звёзды.

Много звёзд.

Слишком много.

Вадим смотрел на них, пока холод в груди не стал тяжелее боли.

Звёзды были чужими.

Глава 3

Он не стал снова орать на систему.

Не потребовал координаты. Не задал ещё десяток вопросов, на которые она всё равно не могла ответить.

Привычку тратить время на бесполезные команды из него выбили ещё в учебке. Инициативу там тоже подрезали, но не до конца. Достаточно, чтобы Вадим умел действовать, когда связь мертва, приказа нет, а ждать уже поздно.

Голова прояснилась.

Сердце всё ещё металось в груди. В висках торчал металлический кол. Руки дрожали после слишком быстрого пробуждения. Но внутри уже сложился знакомый порядок.

Увидеть.

Понять.

Решить.

Схема корабля всплыла в памяти целиком. Транспортник был небольшим. Большую часть корпуса занимали грузовой отсек и топливные блоки. Две жилые каюты, рубка, криосекция, технический коридор. Навигационный узел располагался ближе к корме, за отдельной герметичной переборкой.

Туда Вадим и направился.

Шёл быстро настолько, насколько позволяло тело. Левая нога запаздывала. Стена то приближалась, то уходила в сторону, и несколько раз ему приходилось цепляться за поручень, чтобы не упасть. Импланты выравнивали давление, гнали стимуляторы, подавляли тошноту, но делали это грубо, без обычной медицинской последовательности.

Сейчас этого хватало.

Створка навигационного отсека была открыта.

Внутри не горел свет.

Вадим остановился на пороге.

Такого режима здесь не существовало. Навигатор находился под непрерывным наблюдением. Отдельное питание. Свои контуры охлаждения. Дублированная диагностика. Даже при полном обесточивании корабля аварийные панели узла должны были работать ещё несколько суток.

Сейчас отсек был тёмным и беззвучным.

Только откуда-то из глубины доносилось редкое капание.

Он втянул воздух.

Палёная изоляция. Перегретый металл. Та же сладковатая примесь, которую он почувствовал в коридоре. Здесь она стала гуще. К ней добавилось что-то рыбное, почти гнилое.

Запах навигатора.

Вадим не задержался у входа.

Рука легла на стену слева от проёма. Пальцы нашли утопленную защёлку. Небольшая панель открылась с третьего нажатия, выпустив наружу аварийный фонарь.

Не включился.

Вадим несколько раз ударил им о ладонь.

Белый луч вспыхнул, погас, затем загорелся снова. Слабый, с желтизной по краям, но достаточный.

Свет прошёл по стене, выхватил оборванный кабель, чёрный след на потолке и остановился на колбе.

Она висела под углом.

Один силовой захват вырвало из основания. Второй перекосило. Нижнее крепление держалось, не позволяя колбе окончательно сорваться на пол. Защитного поля не было. Контур вокруг неё погас, будто его никогда не включали.

По стеклу тянулась широкая трещина.

Из неё медленно вытекала жидкость.

Не прозрачная питательная среда, которую Вадим видел перед стартом. Эта была мутной, серо-чёрной, с плотными сгустками внутри. Она стекала по колбе, собиралась на нижнем кольце и тяжёлыми каплями падала на металл.

Навигатора почти не осталось.

Внутри угадывалась сжавшаяся масса. Несколько перекрученных отростков прилипли к стеклу. Один ещё подрагивал, но движения были случайными, слишком мелкими для жизни.

Вадим направил луч выше.

Контрольные датчики не горели. Кабели вырвало из разъёмов. На внутренней стороне колбы чернел след, похожий на ожог, хотя гореть там было нечему.

Осмотр занял несколько секунд.

Этого хватило.

Навигатор мёртв.

Почему лопнула колба, куда исчезло защитное поле и чем прожгло внутреннюю ткань, можно было выяснять позже. Разбирать записи. Просматривать диагностику. Вскрывать панели. Искать обрыв питания.

Сейчас результат уже был перед ним.

Вадим развернулся и пошёл обратно.

На этот раз импланты не успевали за ним. Коридор плыл. В ушах снова появился гул, сердце пропускало удары, а перед глазами то и дело смыкалась темнота. Он дважды врезался плечом в стену, но не остановился.

Криоотсек встретил его ровным шумом разморозки.

Подсветка капсулы Ирины сменилась с тёплой оранжевой на пульсирующую белую. По стеклу стекал конденсат. Таймер отсчитывал время до открытия крышки.

01:42:16.

Ирина ещё не двигалась.

Лицо оставалось спокойным. Только веки едва заметно дрожали — система уже начала возвращать мозгу нормальную активность.

Вадим подошёл к панели.

— Прервать разморозку. Статус всех капсул.

Голос звучал ровно. Почти чужой.

Из динамика донеслось влажное бульканье. Потом треск. Несколько секунд система пыталась собрать ответ из обрывков звуков.

— Про… цесс… разморозки проходит в штатном режиме. Пассажир — Ирина Ларина. Помощник капитана. Состояние…

Голос снова захлебнулся.

На панели побежали цифры, часть из них сразу распалась на пустые квадраты.

— До полного пробуждения — один час сорок минут, — наконец закончила система.

— Остановить пробуждение капсул два, три и четыре. Вернуть в режим сна.

На этот раз пауза длилась дольше.

— Выполняю расчёт рисков.

Вадим посмотрел на Ирину.

За ней стояли капсулы детей. Тим лежал неподвижно, отвернув лицо к внутренней стенке. У Миры чуть дёрнулась щека, будто ей что-то снилось.

— Вероятность осложнений при повторном погружении: капсула два — десять процентов. Капсулы три и четыре — в пределах допустимого значения. Рекомендация: продолжить штатное пробуждение.

— Отменить рекомендацию.

— Требуется подтверждение капитана.

— Подтверждаю.

— Повторное погружение пассажира номер два может привести к…

— Продолжай.

Последнее слово Вадим почти выкрикнул.

Динамик булькнул и замолчал.

Красные огни над криокамерами погасли. В отсеке включился спокойный голубой свет. Белая пульсация на капсуле Ирины замедлилась. Таймер остановился, несколько раз мигнул и сменился новой надписью:

ВОЗВРАТ В ГЛУБОКИЙ СОН.

Система разморозки сменила направление. Насосы загудели ниже. Конденсат на стекле начал замерзать по краям.

Ирина не проснулась.

Тим и Мира тоже остались внутри своего сна.

Вадим положил ладонь на стекло её капсулы. Холод уже возвращался. Под пальцами проступил тонкий узор инея.

Он постоял так несколько секунд.

Потом наклонился и коснулся лбом крышки напротив её лица.

Слов не было.

Да и говорить их стоило не сейчас.

Вадим выпрямился, посмотрел на детей и вышел из отсека. Створка, которую он раздвинул вручную, осталась открытой за спиной.

Он уже знал, что делать.

Решение не нравилось ему. Не пугало — до страха он пока просто не добрался. Оно стояло внутри готовым, тяжёлым и единственным.

Путешествие продолжится.

Для них.

Корабль ещё мог войти в гиперпрыжок. Двигатели были целы. Топлива хватало. Система могла рассчитать маршрут и удержать корпус. Все необходимые контуры работали.

Не было только того, без чего переход не начинался.

Бодрствующего сознания.

Об этом узнали не сразу.

Первые корабли отправляли без экипажей. Их набивали датчиками, дублировали каждую систему, ставили на короткие маршруты между маяками в пределах изученной части Солнечной системы. Машины разгонялись, поля выходили на расчётную мощность, автоматика отсчитывала секунды до запуска.

И ничего не происходило.

Корабль продолжал висеть в обычном пространстве, будто самого гиперпрыжка не существовало.

Меняли двигатели. Перестраивали поля. Переписывали программы. Искали ошибки в расчётах и дефекты в материалах. Годы уходили на то, чтобы заставить исправную технику сделать то, для чего её построили.

Потом один из испытательных запусков решили провести под ручным контролем.

В рубке остался инженер.

Он должен был следить за полями и немедленно остановить установку, если показатели выйдут за расчётные пределы.

Маршрут не прокладывали.

Корабль не собирались отправлять к другой планете или даже выводить за пределы испытательного полигона. От установки требовалось только одно: на мгновение открыть переход, удержать его долю секунды и сразу вернуть корабль в обычное пространство.

Чистый тест.

Без расстояния. Без пункта назначения. Без настоящего прыжка.

Но как только обратный отсчёт закончился, корабль исчез.

Он появился снова почти в той же точке. Отклонение составило меньше километра. Двигатели работали, поля погасли штатно, вся аппаратура продолжала запись.

Кресло в рубке было пустым.

Запись пересматривали сотни раз.

Инженер сидел на месте до самого запуска. Пальцы лежали на панели. Ремни были застёгнуты. В момент открытия перехода изображение пропало, а через долю секунды вернулось уже без него.

На кресле остались затянутые фиксаторы.

Ни одежды. Ни крови. Ни следов повреждения.

Первое исчезновение попытались списать на неизвестный сбой. Изменили параметры поля, заменили оборудование, перенесли испытания на другой корабль.

Результат не изменился.

Без человека установка не открывала переход. С человеком корабль исчезал и возвращался, а рубка оставалась пустой.

Так появились навигаторы.

Не люди. Не машины. Выращенные существа с почти сознанием — достаточным, чтобы запустить переход и удерживать его до выхода корабля.

Их заключили в колбы, окружили силовыми полями и встроили в навигационные узлы.

После этого гиперпрыжок перестал быть экспериментом и стал обычной частью дальних перелётов.

Почти обычной.

Пока навигатор оставался жив.

На этом корабле он умер.

Вадим шёл по тёмному коридору, держась ладонью за стену. За спиной остались разбитая колба, вытекшая жидкость и то, что уже не могло открыть им дорогу.

Впереди ждала рубка.

Теперь место навигатора должен был занять он.

Вадим остановился перед командирским креслом.

Сначала расчёт.

Введёт нужные координаты.

Уложит корабль на маршрут.

А потом останется бодрствовать столько, сколько потребуется переходу.

Возможно, несколько секунд.

Возможно, дольше.

Никто не знал, что происходило с людьми после исчезновения. Возможно, они умирали сразу. Возможно, продолжали падать вместе с кораблём через место, где не существовало ни времени, ни расстояния.

Это уже не имело значения.

Чтобы семья добралась до конца пути, в момент запуска на корабле должно было остаться одно бодрствующее сознание.

Его.

Рубка встретила его мёртвыми экранами.

Свет звёзд проходил через обзорное стекло и ложился на панели неровными пятнами. Его хватало, чтобы различить командирское кресло, раскрытые подлокотники и тёмный провал центрального пульта. Всё остальное растворялось в полумраке.

Вадим сел.

Кресло сразу узнало его вес. Под спиной что-то щёлкнуло, боковые фиксаторы сдвинулись и остановились, не дойдя до тела нескольких сантиметров. Ещё один механизм, который попытался сработать и не смог.

Пришлось затягивать ремни вручную.

Пальцы не слушались. Первый замок он дважды уронил, прежде чем попал в крепление. Второй заело. Вадим дёрнул сильнее, услышал сухой треск и решил, что этого достаточно.

Под правой ладонью ожил один из экранов.

По чёрному стеклу прошла белая полоса. Потом в углу появился значок загрузки и замер.

— Центральная консоль. Активация по капитанскому доступу.

Тишина.

— Код: Дальний Рубеж.

Экран мигнул.

Из динамика донеслось тихое бульканье, затем женский голос произнёс:

— Код принят.

Одна за другой начали включаться панели. Не все. Некоторые оставались чёрными. Другие выдавали рваные строки или показывали данные с заметной задержкой. Но навигационная сетка появилась.

Вадим положил ладонь на сенсор.

— Последний подтверждённый маршрут.

Звёзды на экране дрогнули и разошлись. Между ними протянулась тонкая синяя линия. Начальная точка осталась далеко позади. Конечная горела у самого края карты. Посередине мигала красная отметка корабля.

Почти ровно посередине.

Вадим увеличил участок.

Система пересчитала расстояние.

Сорок девять процентов пути было пройдено.

Оставалось пятьдесят один.

Он смотрел на цифры дольше, чем требовалось.

Половина.

Не ближе к дому. Не ближе к месту назначения. Одинаково далеко от всего.

Корабль вывалился в пространство между маршрутными узлами. Здесь не было обитаемых станций, патрульных трасс и автоматических ремонтных платформ. Даже аварийный маяк мог годами посылать сигнал, прежде чем его услышит случайный грузовик.

Если услышит.

Вадим вызвал карту связи.

Ни одного доступного ретранслятора.

— Аварийный передатчик.

— Активен.

— Мощность.

— Семнадцать процентов от штатной.

— Передача сигнала бедствия.

Пауза.

— Выполняю.

На панели вспыхнул жёлтый индикатор. Через секунду погас.

— Результат.

— Нет подтверждения приёма.

Вадим повторил передачу ещё два раза.

Без ответа.

Третий раз был уже не попыткой. Проверкой.

Он отключил экран связи.

Командир говорил проще: если с третьего раза не сработало — хватит жать. Ищи другой способ.

Обычно после этого добавлял:

— Надежда, Ларин, плохой инструмент. Тяжёлая, места занимает много и всё время теряется.

В штурмовой группе смеялись даже тогда, когда лежали под огнём. Не потому, что было весело. Просто командир не терпел тишины перед выходом.

У каждого была своя работа.

Кто-то проверял оружие. Кто-то заново затягивал броню. Кто-то молился, старательно делая вид, что протирает визор. Командир ходил между ними, раздавал глупые советы и бил ладонью по шлемам.

Вадиму обычно доставалось последним.

— Ты главное вернись, Ларин. Мне твой шкафчик освобождать лень.

Потом створка открывалась.

Смех обрывался.

Оставался порядок действий.

Вадим провёл пальцами по краю пульта. Под ногтем осталась пыль. На корабле, который считался герметичным и прошёл полную подготовку перед стартом.

— Полная диагностика двигателей.

— Выполняю.

Цифры побежали по экрану.

Основной гипердвигатель не пострадал. Внешние кольца целы. Накопители заряжены на семьдесят восемь процентов. Силовые контуры выдержат ещё один переход. Возможно, два, если не требовать полной дальности.

Сломалось только то, без чего всё это не имело смысла.

Навигатор.

Вадим открыл протокол ручного запуска.

Система сразу закрыла окно.

ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.

ОТСУТСТВУЕТ НАВИГАЦИОННЫЙ ПРОВОДНИК.

Он ввёл капитанский код.

То же сообщение.

Попробовал аварийный допуск.

Экран мигнул красным.

— Отмена запрета. Ручное построение перехода.

— Запуск гипердвигателя невозможен без активного навигатора.

— Знаю.

— Повторите команду.

— Открыть инженерный протокол живого присутствия.

Система замолчала.

Нужный пункт не числился среди гражданских функций. Его вообще не должно было быть в памяти обычного переселенческого корабля. После появления навигаторов старые процедуры убрали из учебников, инструкций и открытых архивов.

Но не удалили полностью.

Слишком много техники было построено в те годы, когда люди ещё пытались войти в переход сами.

— Запрошенный протокол закрыт, — ответила система. — Требуется военный допуск высшей категории.

Вадим откинулся в кресле.

Старый командир снова оказался прав.

Подарок на чёрный день сидел глубоко. Ниже гражданских настроек имплантов. Ниже медицинских ограничителей. Его нельзя было обнаружить обычным сканированием, обновить или случайно отключить.

Командир установил блок перед увольнением Вадима.

Лично пришёл в медицинский отсек, выгнал техника и положил на стол маленький герметичный контейнер.

— Сувенир.

— Взрывчатка?

— Хуже. Бюрократия.

Внутри лежал военный модуль доступа. На крышке темнел старый двуглавый орёл, почти стёртый годами службы.

— Зачем он мне на гражданке?

Командир пожал плечами.

— Затем же, зачем тебе печень. Пока работает — не думаешь. Когда понадобится, поздно искать новую.

Вадим тогда отказался.

Командир кивнул, убрал контейнер и через десять минут всё равно приказал врачу поставить модуль.

— Когда найдёшь спокойную работу, можешь вырезать.

Спокойную работу Вадим нашёл.

Модуль так и не вырезал.

Сейчас он закрыл глаза и мысленно вызвал скрытое меню имплантов. Перед внутренним зрением прошли строки, которых он не видел много лет.

БОЕВОЙ КОНТУР: НЕАКТИВЕН.

ТАКТИЧЕСКАЯ СВЯЗЬ: НЕДОСТУПНА.

КОМАНДНЫЙ МОДУЛЬ: ОЖИДАНИЕ.

АВАРИЙНЫЙ ДОПУСК: ЗАБЛОКИРОВАН.

Вадим снял блокировку.

Боль вошла под основание черепа тонкой горячей иглой.

Экран перед ним дрогнул. На секунду буквы расплылись, потом стали чётче.

— Военный идентификатор подтверждён, — сказала система. — Доступ к закрытым протоколам разрешён.

— Открыть протокол живого присутствия.

На экране появилось предупреждение.

ОПЕРАТОР ДОЛЖЕН СОХРАНЯТЬ СОЗНАНИЕ НА ВСЁМ ПРОТЯЖЕНИИ ЗАПУСКА.

Ниже возникла вторая строка.

БЕЗОПАСНОСТЬ ОПЕРАТОРА НЕ ГАРАНТИРУЕТСЯ.

Вадим убрал предупреждение.

Следующее оказалось длиннее. Юридический текст. Перечень запретов. Ссылки на отменённые нормативы. Даты первых испытаний. Номера постановлений, которыми ручные переходы запретили окончательно.

Он пролистал всё, не читая.

— Проложить маршрут к конечной точке.

— Без активного навигатора автоматическое построение невозможно.

— Вывести опорные узлы.

На карте появились три бледные отметки. Последний известный маяк за кормой. Расчётная граница перехода. Сигнал пункта назначения, слишком далёкий и слабый, чтобы система могла уверенно за него зацепиться.

Вадим начал строить маршрут вручную.

Когда-то он прокладывал маршруты для штурмовых катеров — между орбитами, облаками обломков и секторами огня. Там ошибка в долю градуса уводила группу на сотни тысяч километров, а несколько лишних секунд выводили катера прямо под чужие орудия.

Здесь любая ошибка могла оставить корабль в полупространстве.

Пальцы двигали точки по экрану.

Система считала, отказывалась, пересчитывала снова. Красные линии сменялись жёлтыми. Жёлтые пропадали. Один маршрут обрывался сразу после входа. Второй выводил слишком далеко от цели. Третий требовал больше энергии, чем оставалось в накопителях.

Четвёртый система приняла.

С вероятностью выхода тридцать два процента.

Вадим стёр его.

Пятый дал сорок один.

Шестой — сорок семь.

Он продолжил.

За стеклом медленно поворачивались чужие звёзды.

В криоотсеке спала Ирина.

Перед посадкой Ирина взяла его за запястья, как делала всегда, когда он начинал молча перебирать в голове все возможные проблемы.

Руки у неё были мягкие и тёплые.

— Всё нормально будет?

— Будет.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Ты сейчас меня успокаиваешь или правда знаешь?

Вадим накрыл её руки своими.

— Сначала долетим. Потом можешь сказать, что была права.

— Я так и скажу.

— Знаю.

Рядом работники терминала загружали багаж. Мира крутилась вокруг чемодана и смеялась каждый раз, когда автоматический носильщик объезжал её по кругу. Она специально вставала у него на пути, а машина терпеливо меняла маршрут.

Тим не смеялся.

Стоял возле стекла, смотрел на корабль и старательно держал лицо взрослого человека.

Двенадцать лет. Новая куртка. Слишком серьёзный взгляд.

— Там точно будет небо? — спросил он.

— Точно.

— Настоящее?

— Другого пока не придумали.

Тим кивнул, будто ответ его устроил.

Через минуту спросил:

— А если мы проснёмся не там?

Вадим потрепал его по волосам.

— Тогда разберёмся, где проснулись.

Сейчас этот ответ всплыл сам.

Разберёмся.

До конечной точки корабль не дотягивал. Вадим убрал её с расчёта и сдвинул выход к внешней границе системы — туда, где проходили патрульные маршруты и ещё можно было поймать сигнал ближайшей планеты.

Система пересчитала маршрут.

Пятьдесят четыре процента.

Не шанс добраться до нового дома. Шанс оказаться там, где семью заметят.

Лучше уже не будет.

Вадим подтвердил расчёт.

— Маршрут сохранён.

— Подготовить корабль к переходу. Перенаправить питание с жилого блока. Криосистемы не отключать. Поддержание глубокого сна — высший приоритет.

— Принято.

— Заблокировать доступ к рубке.

— Выполняю.

За спиной тяжело закрылась дверь.

На панели появились показатели семьи.

Ирина — глубокий сон.

Тим — глубокий сон.

Мира — глубокий сон.

Все три строки горели ровным зелёным.

Вадим коснулся первой.

На экране открылось изображение с внутренней камеры. Лицо Ирины почти скрывал иней. Видны были только закрытые глаза и часть щеки.

— Прости, — сказал он.

Получилось слишком тихо.

Наверное, хорошо.

Она всё равно не услышала.

Изображение Тима задержалось дольше. Даже во сне лицо мальчика оставалось серьёзным. Брови чуть сведены, губы сжаты. Будто он и здесь пытался контролировать происходящее и не доверял взрослым закончить дело без него.

Мира лежала, повернув голову набок.

Уголок рта был приподнят.

Возможно, ей всё ещё снился терминал. Упрямый носильщик. Круги вокруг чемодана. Собственный смех, от которого люди оборачивались и тоже начинали улыбаться.

Вадим закрыл изображения.

— Начать предстартовую последовательность.

Корабль ожил.

Где-то под полом раскрутились насосы. По корпусу прошла низкая вибрация. В темноте рубки один за другим загорелись экраны. Силовые кольца набирали заряд, и цифры росли медленно, будто система всё ещё надеялась, что кто-нибудь отменит приказ.

Двадцать процентов.

Тридцать.

Сорок пять.

Из динамика раздался голос:

— Навигационный проводник отсутствует.

— Принято.

— Ручной запуск представляет угрозу оператору.

— Принято.

— Рекомендуется прекратить процедуру и ожидать спасательную операцию.

Вадим посмотрел на пустую карту связи.

— Рекомендация отклонена.

— Подтвердите готовность сохранить бодрствующее состояние.

Он подтянул ремни.

Левая рука всё ещё дрожала. Правая лежала на пульте спокойно.

— Подтверждаю.

Перед глазами на секунду возник командир.

Старый бронежилет. Шрам над губой. Кружка, которую он таскал на каждый вылет, хотя пить из неё в броне всё равно было невозможно.

— Ларин, не геройствуй.

Так он говорил перед самыми плохими заданиями.

Потом обычно добавлял:

— Герои красиво лежат. А мне нужны те, кто вернётся и заполнит отчёт.

Вадим усмехнулся.

Коротко. Одним выдохом.

— Постараюсь.

— Команда не распознана, — ответила система.

— Это не тебе.

Заряд достиг девяноста процентов.

Звёзды за стеклом начали дрожать. Сначала едва заметно. Потом каждая вытянулась тонкой светлой иглой.

— До запуска десять секунд.

Вадим вывел на главный экран три зелёные строки.

— Девять.

Мягкие руки на запястьях.

— Восемь.

Серьёзное лицо у стекла терминала.

— Семь.

Детский смех и упрямый носильщик, снова объезжающий чемодан.

— Шесть.

Штурмовая группа за закрытой створкой.

— Пять.

Ладонь командира на шлеме.

— Четыре.

Вадим положил обе руки на пульт.

— Три.

За обзорным стеклом исчезли звёзды.

— Два.

Полупространство открылось.

— Один.

Корабль вошёл в переход.

Глава 4

Удара не последовало.

Ни рывка, который вдавит тело в кресло. Ни перегрузки. Ни воя силовых контуров. Даже привычной дрожи корпуса, отмечавшей окончательный вход в переход.

Ничего не произошло.

Ремни не натянулись. Панели не погасли. Воздух не вырвало из лёгких.

Просто исчезли звёзды.

За панорамным иллюминатором осталась сплошная чернота. Не космос — в космосе всегда что-нибудь было. Свет далёкой звезды, отблеск пыли, собственное отражение в стекле. Здесь не осталось даже этого.

Тьма начиналась сразу за иллюминатором.

Казалось, броневые створки закрылись, только вместо металла перед рубкой натянули плотное чёрное полотно. Оно не отражало свет приборов и не позволяло понять, где заканчивается стекло.

В рубке стало холоднее.

Ненамного. На один-два градуса. Но холод пришёл слишком быстро и не из вентиляции. Он лёг на лицо, забрался под одежду, стянул кожу на руках.

Несколько секунд ничего не менялось.

Двигатели работали. Под креслом ощущалась слабая вибрация насосов.

На пульте горели три зелёные строки состояния капсул.

Ирина.

Тим.

Мира.

Остальные экраны молчали. Обратный отсчёт закончился. Навигационная сетка исчезла. Система не сообщила ни о входе в переход, ни о сбое.

Замки ремней щёлкнули один за другим.

Движения вышли медленнее обычного, но уже без прежней дрожи.

Импланты продолжали разгонять тело, понемногу возвращая ему координацию. Левая рука слушалась хуже правой. В груди при глубоком вдохе что-то цепляло. Голова оставалась тяжёлой.

Достаточно.

Поднявшись, Вадим подошёл к иллюминатору.

Показатели капсул остались за спиной. Оглянуться хотелось, хотя с последней проверки прошло всего несколько секунд. Не стоило. Если зелёные строки погаснут, стоя у иллюминатора он всё равно ничего не исправит. Ладонь легла на стекло.

Холодное.

Не ледяное, но холоднее, чем должно быть при работающем внутреннем обогреве.

За стеклом ничего не изменилось.

Собственного отражения в стекле не оказалось. Свет рубки доходил до иллюминатора и там пропадал, не возвращая даже слабого блика.

Тьма казалась не далёкой, а прижатой к стеклу снаружи.

Пальцы разжались. Ладонь оторвалась от холодной поверхности.

— Статус.

Голос прозвучал негромко.

Система не ответила.

Вадим повернулся.

Командирского кресла не было.

Исчезли пульт, экраны, боковые панели. Не осталось даже переборки, за которой начинался коридор к жилым отсекам.

Рубка вытянулась в длинный узкий проход.

Тёмные металлические стены уходили вперёд, сжимаясь вдалеке до тонкой чёрной полосы. Потолок стал ниже. Через равные промежутки в нём горели тусклые прямоугольники света. Каждый освещал несколько метров пола, дальше начиналась очередная полоса темноты.

Первым делом — дыхание.

Воздух остался тем же: сухим, с привкусом металла и стимуляторов во рту. Под ногами чувствовалась слабая вибрация работающего корабля. Гравитация не изменилась.

Носок прошёл по полу.

Металл ответил коротким скрежетом.

Пальцы коснулись покрытия. Холодное. Шероховатое.

Не картинка.

По крайней мере, вела она себя не как картинка.

Он поднялся и посмотрел назад.

За спиной тянулся такой же коридор.

Панорамный иллюминатор исчез вместе с рубкой. Вместо него — стены, потолочные светильники и темнота, начинавшаяся за ближайшим пятном света.

Впереди было то же самое.

Ни обозначений отсеков. Ни дверей.

Ни кабельных каналов. Даже соединительных швов на панелях не было. Коридор собрали из одной длинной металлической трубы и растянули в обе стороны настолько далеко, насколько хватало зрения.

Проверил пульс на шее.

Быстрый. Ровный.

Боль в груди осталась. Сбитые костяшки ныли. После столкновения с переборкой ломило плечо.

Мозг мог нарисовать стены.

Мог подменить свет.

С болью ему пришлось бы работать аккуратнее.

Правая ладонь поднялась к лицу. Пальцы сжались, разжались. Сначала закрылся левый глаз, затем правый.

Картинка не поплыла.

— Система.

Слово ушло вдоль коридора.

«Система… система… система…»

Эхо возвращалось с обеих сторон, становясь тише. Никаких искажений. Никакого ответа.

Прислушался.

Вентиляции не было слышно.

Не работали насосы, не щёлкали реле. Исчезла даже вибрация под ногами. Только сейчас он понял, что пол стал неподвижным.

Корабля вокруг больше не было.

Или переход не позволял его почувствовать.

Шаг вперёд заставил светильник над головой вспыхнуть ярче. Когда Вадим вернулся на прежнее место, свет снова потускнел

— Значит, видишь.

Голос снова разошёлся эхом.

Ничего не ответило.

Оба направления выглядели одинаково.

Выбрать одно наугад означало отдать решение тому, кто создал этот коридор. Помогать ему Вадим не собирался

Отошёл к стене и опустился на одно колено. Не сел посреди прохода, как пассажир в ожидании помощи. Развернулся боком, чтобы видеть обе стороны, проверил расстояние до стен и поставил левую ногу так, чтобы можно было сразу подняться.

Оружия не было.

Брони тоже.

На нём оставалась тонкая одежда криосна, бесполезная против всего сложнее холода. Из снаряжения — только импланты, большая часть которых ещё вытаскивала организм из анабиоза.

Ладонь скользнула по полу рядом. Ничего. Ни обломка, ни выступа, который можно было выломать.

Пустой коридор.

Пустые руки.

Не лучшая позиция.

Но двигаться без причины было хуже.

Когда-то перед высадкой командир мог десять минут держать группу в шлюзе, пока снаружи уже стреляли.

Молодые начинали ёрзать. Проверяли оружие по третьему разу. Спрашивали, почему не открывают створку.

Командир не отвечал.

Ждал, пока противник привыкнет к тишине.

Потом поднимал два пальца.

И группа выходила.

Ожидание растянулось.

Время здесь ощущалось плохо.

Возможно, прошло несколько секунд. Возможно, больше. Светильники не мигали. Холод не усиливался. Коридор оставался прежним.

Где-то справа раздался короткий металлический удар.

Звук пришёл издалека.

Короткий удар, затем несколько лёгких отскоков. Будто кто-то уронил на пол инструмент.

Последнее эхо ещё не стихло, когда тело уже приняло стойку.

Правая нога ушла назад. Корпус развернулся немного боком, руки остались свободными.

Оставалось ждать.

Из темноты ничего не появилось.

Окликать не стал.

Спрашивать, кто там, — тоже.

Тот, кто хотел представиться, сделал бы это без приглашения.

Через несколько секунд звук повторился.

Ближе.

Теперь металл не упал. Его протащили по полу. Медленно, с нажимом, заставив коридор отозваться длинным скрежетом.

Освещённый участок впереди оставался пуст.

Звук прошёл ещё немного и оборвался.

Прямая линия. Никаких дверей. Никакого укрытия. За спиной — то же самое. Если остаться, встречать придётся на открытом месте, без оружия и возможности обойти противника сбоку.

Сделал два шага назад.

Не отрывая взгляда от темноты.

Потом ещё два.

Ближайший светильник погас перед ним и загорелся над головой. Свет двигался вместе с ним, удерживая вокруг небольшой освещённый круг.

Плохо.

Его не просто видели.

Его показывали.

Скрежет раздался снова.

Значительно ближе.

Что-то тяжёлое тащили по металлу рывками. Несколько секунд движения. Остановка. Затем снова движение. Расстояние сокращалось быстрее, чем раньше.

Отход продолжился короткими отрезками.

Шаг.

Пауза.

Ещё шаг.

Слушать приходилось не сам скрежет, а эхо после него.

Пытался определить ширину коридора дальше, наличие поворотов, хотя бы изменение высоты потолка.

Эхо возвращалось прямо.

Пока прямо.

Значит, ближайших ответвлений не было.

Оставаться здесь бессмысленно.

Резкий разворот — и коридор потянулся навстречу.

Свет двинулся следом.

Первые метры прошли быстрым шагом.

Не бежал, берег дыхание и слушал происходящее сзади. Сердце и без того работало слишком быстро. После анабиоза резкая нагрузка могла закончиться раньше, чем встреча с тем, что приближалось.

Скрежет повторился.

Теперь без паузы.

Что-то уже не останавливалось.

Темп пришлось поднять.

Не из-за страха.

Прямая кишка коридора была плохим местом для боя. Ему требовался поворот, дверь, сужение — любое пространство, где нельзя навалиться всей массой и где противник покажется раньше, чем сможет достать.

На бег перешёл постепенно.

Сначала увеличил шаг. Проверил, выдерживает ли левая нога. Потом позволил корпусу податься вперёд.

Светильники включались перед ним и гасли за спиной.

Не по одному.

Целая полоса света скользила следом, оставляя позади плотную темноту. Из-за этого невозможно было понять, появилось ли там что-нибудь.

Слышать приходилось лучше.

Тяжёлые шаги били в стены и возвращались гулким эхом. Между ними вплетался другой звук — металл продолжал скрести по полу, и расстояние понемногу сокращалось.

Коридор не менялся.

Десять метров.

Двадцать.

Пятьдесят.

Ни одной двери.

В груди начало жечь. Воздуха не хватало. Импланты подали предупреждение. Сигнал погас по внутренней команде.

Сзади что-то ударило по стене.

Коридор вздрогнул.

Темп вырос ещё.

Левая ступня начала цепляться за пол. Шаг пришлось укоротить, нагрузку — перенести на правую ногу.

Ещё удар.

Ближе.

Теперь между ним и источником звука оставалось не больше нескольких десятков метров.

Оглядываться на прямом участке не имело смысла. Это только сбило бы темп. Увидеть он всё равно смог бы лишь освещённый круг и темноту за ним.

Впереди по-прежнему ничего.

Внутри головы появилась уверенность, слишком резкая, чтобы быть мыслью.

Стена.

Ноги уже пытались погасить скорость.

Поздно.

Свет впереди вспыхнул…

До столкновения хватило времени лишь поднять руки и отвернуть лицо.

Удар пришёлся в ладони, плечо и висок. Перед глазами рассыпались белые точки. Зубы щёлкнули. Колени подломились, но падения не случилось: тело сразу сместилось в сторону, не позволяя зажать себя у стены.

Коридор заканчивался развилкой.

Проход уходил влево и вправо.

Язык быстро проверил зубы. Все на месте. Из разбитой губы пошла кровь.

Сзади приближался скрежет.

Ладонь легла на пол.

В левом проходе металл отзывался слабой вибрацией.

В правом — ничего.

Слишком очевидно.

Выбор пал на левый проход.

Если шум пытался загнать его вправо, придётся менять план. Если источник действительно шёл влева, встреча произойдёт раньше, чем он рассчитывает.

Поворот вывел в более узкий коридор.

Стены сходились ближе, потолок опустился. Впереди показался выступ — первая неровность за всё время.

Выступ стал первой пригодной позицией.

Не укрытие. Только толстое ребро.

Спина легла на металл. Дыхание постепенно выровнялось.

Правая рука сжималась нормально.

Левая дрожала после удара.

Пальцы обхватили запястье. Резкий рывок — сустав хрустнул, боль стала острее, зато рука начала слушаться.

Скрежет дошёл до развилки и оборвался.

Несколько секунд держалась тишина.

Потом металл отозвался коротким ударом.

Сначала справа.

Ещё один, чуть дальше, — слева.

Кто-то или что-то проверяло оба прохода.

Плечи расслабились. Вес сместился на переднюю ногу. Выступ закрывал часть корпуса, узкий коридор не позволял обойти сбоку.

Позиция оставалась плохой.

Но дальше отступать не имело смысла.

Взгляд держался на освещённом участке впереди. Свет обрывался резко, будто за ним начиналась не темнота, а сплошная чёрная стена.

Ничего.

Только звук.

Тяжесть двигалась рывками. Замирала. Снова ползла вперёд, проводя чем-то твёрдым по полу и стенам. Иногда скрежет поднимался к потолку.

Расстояние сокращалось.

Страха не было. Только привычная готовность к удару и расчёт: откуда войдёт, чем достанет, куда сместиться после первого движения.

Скрежет снова оборвался.

На полу появилась длинная тень. Пересекла свет, задержалась между проходами и отступила.

За границей освещённого участка что-то переступило.

Раз.

Ещё раз.

Колени чуть согнулись. Левая ладонь прикрыла лицо и горло, правая осталась ниже.

Удар так и не последовал.

Скрежет потянулся вправо.

Медленно, с остановками. Несколько раз возвращался к входу в левый проход, бил по краю стены и снова уходил к развилке.

Будто граница перед Вадимом мешала пройти.

Проверять это сейчас не требовалось.

Пока путь оставался закрыт, причина не имела значения.

Скрежет постепенно удалился.

Прошло ещё несколько секунд.

И тогда в голове вспыхнула боль.

Не обычный сигнал импланта. Не предупреждение и не последствия слишком быстрого выхода из анабиоза.

Под основание черепа вошло что-то горячее.

Тело дёрнулось, но равновесие сохранилось. Перед глазами на мгновение появились две красные точки. Потом четыре. Они размножились, растеклись по всему полю зрения и начали пульсировать в такт сердцу.

Перед внутренним взглядом всплыло сообщение.

БОЕВОЙ КОНТУР: ОШИБКА СИНХРОНИЗАЦИИ.

Строка мигнула.

Исчезла.

Появилась снова уже с другим текстом.

ВНЕШНЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НЕ ОПРЕДЕЛЕНО.

Следом посыпались предупреждения.

Перегрузка нейронных каналов.

Превышение допустимого давления.

Нарушение мышечной проводимости.

Отказ вспомогательного кровообращения.

Список был знаком и без подсказок.

Тело уже начало отвечать.

Сердце ускорилось, но кровь словно перестала доходить до конечностей. Пальцы онемели. Мышцы спины свело одним жёстким узлом. Воздух вошёл в лёгкие и застрял там, не позволяя ни вдохнуть глубже, ни выдохнуть.

Колено ударилось о холодный пол.

Следом свело всё тело. Спина выгнулась, руки дёрнулись к груди, пальцы сами сжались до боли. Воздух застрял в горле.

— Отключить… боевой контур.

Слова пришлось выталкивать сквозь стиснутые зубы.

Никакой реакции.

Новая судорога прошла от затылка до пяток и бросила его плечом в стену. Перед глазами вспыхнули красные точки, но команда всё-таки сложилась.

— Аварийное отключение. Код… Дальний рубеж.

Импланты не подчинились.

Наоборот — нагрузка выросла.

Боль прошила основание черепа и разошлась по позвоночнику. Мышцы сокращались уже без его участия, ломая стойку, выворачивая руки, не позволяя ни подняться, ни нормально вдохнуть.

— Выполнить приказ!

Голос сорвался на хрип.

В ответ внутри головы вспыхнула новая строка ошибки.

БОЕВОЙ КОНТУР: ПРИОРИТЕТ ЗАЩИТЫ.

Локоть сорвался, плечо ударилось о пол. Подняться не получилось — мышцы больше не принимали команды.

Боевой модуль продолжал наращивать мощность.

Двести десять процентов.

Двести сорок.

Двести семьдесят.

Ограничители не работали.

Тот самый блок, который вытащил его из анабиоза и открыл закрытый протокол запуска, теперь методично разрушал организм. Не из-за повреждения. Он что-то обнаружил вокруг и пытался приспособиться.

Диагностика приходила короткими обрывками.

Окружающая среда не распознана.

Плотность не определена.

Источник угрозы присутствует во всех направлениях.

Защитный протокол недоступен.

Модуль не понимал, где заканчивается опасность.

Поэтому считал опасностью всё.

Коридор.

Темноту.

Пол.

Собственного носителя.

Перевернувшись на спину, Вадим увидел над собой светильники. Их ровные прямоугольники расплывались перед глазами. Вдалеке продолжал удаляться металлический скрежет, но звук уже едва пробивался через удары сердца.

Имплант увеличил нагрузку ещё раз.

Триста процентов.

Внутри груди что-то сбилось.

Один удар сердца пропал.

За ним второй.

Третий вернулся слишком сильным, отдавшись болью под рёбрами.

Глаза закрылись.

Не сдаться.

Сосредоточиться.

Имплант был боевым. Его учили выполнять задачу, а не беречь носителя. В обычном пространстве границы задачи задавали протоколы, командная сеть и встроенные запреты.

Здесь протоколы исчезли.

Запреты тоже.

Осталась команда.

Только её некому было сформулировать.

Ладонь прижалась к груди, хотя до модуля нельзя было добраться через кожу и кости. Движение помогало сосредоточиться.

Внутренний интерфейс открылся сразу.

Красные строки перекрывали друг друга. Диагностика множилась быстрее, чем он успевал читать. Боевой контур пытался одновременно остановить кровотечение, которого не было, укрепить кости, подавить неизвестную инфекцию и подготовить тело к удару со всех сторон.

Процессы пришлось рубить не по одному.

Блоками.

Медицинская компенсация — сброс.

Аварийный разгон сердца — сброс.

Мышечное усиление — ограничить.

Нейронную защиту — оставить.

Система отменяла его команды сразу после выполнения.

Кто-то или что-то возвращало настройки обратно.

Сквозь красные строки проступил слабый свет.

Он собирался вокруг правой кисти.

Не отблеск лампы. Тонкое серое свечение проступало под кожей, проходило вдоль сухожилий и собиралось вокруг суставов. Оно пульсировало вместе с красными точками перед глазами.

То же происходило с левой рукой.

Правая кисть сжалась.

Свет вокруг пальцев уплотнился.

На мгновение поверх кожи проступили тёмные линии — тонкие, угловатые, похожие на схему суставной брони. Сразу исчезли, оставив после себя лёгкое жжение.

Сердце снова сбилось.

Красные строки продолжали множиться.

БОЕВОЙ КОНТУР: ВНЕШНИЕ МОДУЛИ НЕДОСТУПНЫ.

КОМПЕНСАЦИЯ ЗА СЧЁТ НОСИТЕЛЯ.

ДОПУСТИМЫЙ ПРЕДЕЛ ПРЕВЫШЕН.

Имплант пытался заменить всё, чего не хватало: броню, силовые усилители, медицинский блок. Брал материал там, где мог.

Из мышц. Крови. Нервной системы.

— Ограничить расход биоресурса.

Команда исчезла среди предупреждений.

— Приоритет — сохранить боеспособность носителя.

Никакой реакции.

Воздуха хватило ещё на несколько слов:

— Внутренний ресурс не использовать. Искать внешний.

Внутри головы что-то переключилось.

Часть красных строк погасла.

Имплант принял команду.

Свет вокруг рук вспыхнул.

Боль вернулась сразу, но стала другой. Уже не рвала тело изнутри, а двигалась по поверхности, охватывала предплечья, плечи, грудь. Там, где она проходила, появлялась тяжесть.

Коридор вокруг дрогнул.

Стены на мгновение потеряли чёткость. Тёмная пыль поднялась с пола, хотя воздуха здесь не двигалось. Мелкие частицы потянулись к его рукам и исчезли в сером свечении.

Подняться с первого раза не получилось.

Левая нога подогнулась. Ладонь упёрлась в пол, удерживая тело на колене.

По пальцам прошла новая волна.

Тонкие серые линии проступили вокруг рук. Переплетались, расходились, исчезали и появлялись снова уже в другом месте. Они не касались кожи, но повторяли каждое движение пальцев.

Свечение медленно поднялось к запястьям, прошло по предплечьям и остановилось у локтей.

Отдельные линии продолжали гаснуть и вспыхивать, оставляя после себя едва заметный призрачный контур.

Боль в голове начала стихать. Красные точки погасли одна за другой. Последним исчезло предупреждение о перегрузке сердца.

Со второй попытки удалось подняться.

Медленно, с опорой на стену. Тело всё ещё дрожало, но снова подчинялось.

Вадим поднял руки.

Серые линии двигались вместе с ними, то становясь почти невидимыми, то вспыхивая ярче. Между ними оставалось пустое пространство, но очертания уже напоминали продолжение рук — более крупное и не до конца настоящее.

Разбираться в этом сейчас не требовалось.

Оттолкнувшись от стены, Вадим двинулся дальше, прочь от развилки.

Светильники загорались впереди один за другим.

Призрачный контур следовал за движением рук.

Через несколько шагов скрежет за спиной исчез совсем.

Вадим не обернулся.

Глава 5

В ушах ещё звенело. Сердце колотилось неровно, то разгоняясь, то пропуская удар, но ноги продолжали нести вперёд.

Свет двигался вместе с ним.

Очередной прямоугольник вспыхивал за несколько шагов впереди, выхватывал из темноты пол и часть стен, затем гас за спиной. Рассмотреть, что осталось позади, не получалось. Коридор закрывался сразу, будто пройденного участка больше не существовало.

Первые метры дались тяжело.

После пережитой перегрузки мышцы не успевали за командами, дыхание сбивалось, левая нога несколько раз зацепила пол. Приходилось удерживать темп усилием воли, контролировать каждый шаг и не позволять телу перейти в беспорядочный бег.

Постепенно становилось легче.

Дрожь уходила из коленей. Воздух снова начал доходить до лёгких. Боль под основанием черепа стянулась в одну горячую точку, уже терпимую и почти привычную.

Серые линии продолжали двигаться вокруг рук.

Они вспыхивали при каждом взмахе, переплетались от пальцев до локтей, иногда исчезали целиком, а через несколько шагов появлялись снова. Призрачный контур то отставал от движения, то опережал его, словно ещё не решил, должен ли подчиняться телу или существовать сам по себе.

Смотреть на него долго Вадим не стал.

Разобраться с имплантами хотелось. Понять, что именно они сделали, — ещё сильнее. Но слишком многое навалилось одновременно, и любой лишний вопрос сейчас отнимал часть внимания.

А внимание могло понадобиться целиком.

В коридоре что-то было.

Преследователь оставался где-то рядом.

Тот самый, что скрёб металлом у развилки.

Звук исчез, но ощущение чужого присутствия не ослабло. Определить направление или расстояние не получалось. Только мышцы оставались напряжёнными, время от времени требуя резко обернуться.

Оглядываться Вадим не стал. Пока преследователь не показывался, лучше было увеличить дистанцию и выбрать место для встречи.

Прошлый раз спас небольшой выступ и узкий проход. В следующий могло не оказаться ни того, ни другого. Оставалось увеличить расстояние, найти место с обзором и заставить неизвестного противника выйти туда, где его можно будет хотя бы увидеть.

Темп стал быстрее.

Не панический бег — короткий ровный шаг, позволявший сохранить дыхание и в любой момент остановиться. Свет продолжал прокладывать дорогу, не давая заглянуть дальше нескольких метров.

Стены не менялись.

Та же гладкая поверхность без швов.

Тот же низкий потолок.

Тот же пол, отвечавший на шаги сухим металлическим звуком.

Расстояние невозможно было определить. Сотня метров могла оказаться десятью. Несколько минут — парой секунд. Здесь не за что было зацепить ощущение времени.

Поворотов тоже не встречалось.

Коридор тянулся прямо, и с каждым новым участком становилось всё труднее поверить, что он вообще куда-то ведёт.

Затем впереди появился проём.

Не постепенно, на границе света.

Очередная лампа вспыхнула — и вместо продолжения стены показалась высокая арка.

Резкая остановка заставила подошвы проскользнуть по полу. Руки поднялись раньше, чем удалось полностью погасить движение.

Серое свечение повторило жест.

Линии обвили предплечья, на мгновение стали ярче и снова побледнели.

За аркой начиналось другое пространство.

Коридор не расширялся постепенно и не переходил в отсек. Просто заканчивался ровной границей, будто узкий проход прорезали в стене огромного помещения.

Свет внутри был.

Один тусклый круг лежал на полу в нескольких метрах от входа. Не луч от потолочной лампы — сверху не просматривалось ничего. Просто участок серого металла, окружённый сплошной темнотой.

— Приехали.

Собственный голос прозвучал тише, чем ожидалось.

Эхо не вернулось.

Правая сторона проёма давала хоть какое-то укрытие. Плечо прижалось к стене.

Выходить на открытое пространство сразу не стоило.

Сначала наружу ушёл взгляд.

Потом часть корпуса.

Арка оказалась шире коридора почти вдвое. За её краями стены расходились в стороны плавными дугами: одна уходила вправо, другая — влево. Обе исчезали во тьме раньше, чем становилось понятно, где заканчиваются.

Впереди лежало всё то же пятно света.

Примерно десять метров в поперечнике. Пустой металлический пол, покрытый мелкими царапинами и тёмными полосами. За его границей — ничего.

Ни дальнего края помещения.

Ни опор.

Ни дверей.

Даже потолок потерялся где-то наверху.

Взгляд поднялся выше арки.

Тьма уходила вверх без единого блика.

Если там и находилось перекрытие, оно могло висеть в пяти метрах или в пятидесяти.

Проверить размеры этого места звуком не получилось бы. Всё, что уходило за пределы освещённого участка, поглощала темнота.

Носок ботинка коснулся пола снаружи.

Металл.

Такой же холодный, как в коридоре.

Следующий шаг вывел из проёма полностью.

Свет не приблизился. Так и остался впереди, словно приглашая пройти к центру.

Стена пока оставалась рядом — единственное, что можно было использовать при внезапном ударе.

Через несколько секунд глаза начали различать слабые изменения в черноте. Не предметы — только разную плотность. Справа тьма казалась ровной. Слева в ней угадывалась большая масса, слишком широкая для колонны и слишком низкая для стены.

Возможно, просто игра зрения.

Серые линии вокруг рук потянулись именно туда.

Совсем немного.

Несколько тонких нитей вытянулись влево, задрожали и втянулись обратно.

Несколько секунд взгляд следил за погасшими линиями.

С места двигаться не стоило. Пока свечение не доказало, что ему можно доверять, идти за ним вслепую было глупо.

За спиной оставался коридор.

Впереди — освещённый круг.

Слева — неясная масса.

Справа — пустота, в которой взгляд не находил даже случайного блика.

Три направления.

Ни одного хорошего.

Ладонь прошла по краю арки. Гладкая поверхность, без зазоров и выступов.

Оставаться у входа не имело смысла.

Вес сместился на переднюю ногу.

Первый шаг ничего не изменил.

На втором свет в коридоре за спиной потускнел. Ещё через шаг погас совсем, оставив в арке прямоугольник чёрной пустоты.

Обратный путь пока оставался на месте.

По крайней мере, сама арка никуда не исчезла.

Дальше Вадим двинулся вправо, вдоль стены. Ладонь держалась в нескольких сантиметрах от гладкой поверхности, позволяя не потерять её в темноте.

Впереди, метрах в десяти, лежал освещённый участок пола. Тусклый серый свет проступал неизвестно откуда и не доходил ни до стен, ни до потолка.

Прямо к нему он не пошёл.

Продолжил двигаться по краю, сохраняя стену справа и наблюдая за светом сбоку.

С этого угла на полу стали заметны борозды.

Три параллельные линии пересекали освещённый участок слева направо. После короткого промежутка тянулись ещё три.

Начинались они в темноте с одной стороны и исчезали в ней с другой.

У края света шаг остановился.

Даже отсюда было видно: внутри борозд не осталось ни пыли, ни мелкой крошки. Что-то тяжёлое прошло здесь недавно.

Следы пересекали дальнейший путь и справа подходили почти вплотную к стене. До них оставалось несколько метров.

Дальше пройти, не переступив через них, не получится.

Шаг стал короче.

Сначала носок коснулся первой линии. Никакой реакции. Металл внутри углубления оказался холоднее окружающего пола.

Вес ещё не успел переместиться вперёд, когда серые нити вокруг рук резко вытянулись влево.

Не потянулись.

Дёрнулись.

Тело отреагировало раньше мысли.

Левое предплечье поднялось к голове, корпус прижался к стене.

Из темноты возникло лезвие.

Не показалось вдали и не приблизилось. В один миг пространство оставалось пустым, в следующий перед лицом уже проходил широкий изогнутый край.

Удар пришёлся в поднятую руку.

Серые линии вспыхнули и стянулись вокруг предплечья. Переплетение стало плотнее, почти сплошным, хотя между нитями по-прежнему просматривалась кожа.

Грохот ударил по ушам.

Плечо врезалось в стену. Ноги оторвало от пола, развернуло боком и протащило вдоль гладкого металла. Остановиться удалось только через несколько метров.

Левая рука повисла.

Пальцы не чувствовались.

На одежде от локтя до плеча остался длинный разрез, но кожа под ним уцелела. Серое свечение дрожало, распадалось на отдельные линии и снова соединялось.

Лезвия рядом уже не было.

За границей света ничего не двигалось.

Подняться удалось с опорой на правую ладонь. В левую постепенно возвращалась чувствительность — сначала жжением в пальцах, потом тупой болью до плеча.

— Сука.

Голос утонул в темноте.

Взгляд опустился на борозды. Теперь стало понятно, откуда они взялись.

В затылке снова ожили импланты. Перед глазами наслоились предупреждения, попытались подсветить возможные направления атаки, просчитать траектории и расстояние до цели, которой системы даже не видели.

Все подсказки были отключены одной командой.

Чужие догадки сейчас только мешали.

Два быстрых шага назад вернули к стене. Узкий коридор оставался лучшей позицией: там длинное лезвие не получит пространства для замаха, а противнику придётся заходить прямо, без возможности обойти сбоку.

Не имело значения, было ли это тем самым существом, которое скребло металл у развилки, или здесь появился другой противник. Оружие уже показало, что может достать из темноты почти без предупреждения.

На открытом месте второй такой удар мог стать последним.

Резкий прыжок назад разорвал дистанцию. Ноги сразу приняли стойку, руки остались перед собой, взгляд — на темноте, откуда пришёл удар.

Отступление продолжилось вдоль стены.

Короткими шагами, без спешки. Правое плечо держалось ближе к металлу, ладонь скользила по гладкой поверхности, нащупывая край прохода. Всё внимание оставалось впереди.

По расчёту выход уже должен был быть рядом.

Ещё шаг.

Потом второй.

Под пальцами не появилось ни угла, ни разрыва. Стена продолжалась дальше — ровная, сплошная, без единого стыка.

Проёма больше не было.

Ни тёмного прямоугольника входа, ни узкого прохода за ним. Гладкий металл тянулся в обе стороны, будто никакой арки здесь никогда не существовало.

Ладонь несколько раз прошла по поверхности.

Ни стыка.

Ни щели.

Даже температура стены оставалась одинаковой.

— Отрезали…

Договорить не получилось.

Слева что-то рассекло воздух.

Тело ушло вниз раньше, чем появился осознанный приказ. Толчок правой ногой бросил вперёд, плечо почти коснулось пола. Перекат вывел вдоль стены, туда, где секунду назад оставалась пустота.

Лезвие прошло следом.

Серый край мелькнул рядом с ухом и с тяжёлым глухим ударом вошёл в стену.

Металл дрогнул под ладонью.

Подъём на одно колено сразу перешёл в новое смещение. Руки закрыли голову, серые линии потянулись за предплечьями, но удар уже закончился.

Лезвие осталось в стене.

Почти половина широкой изогнутой кромки скрылась в металле. Поверхность вокруг не треснула и не прогнулась. Оружие вошло внутрь так, словно стена на мгновение стала мягкой.

Взгляд скользнул вдоль него.

Грубое серое лезвие расширялось к основанию. По режущей стороне выступали редкие неровные зубцы — такие же, как борозды на полу. Тусклое свечение шло только по самому краю, подчёркивая сколы и зазубрины.

Дальше начиналась рукоять.

Сначала её можно было принять за толстое древко, вырезанное из того же материала. Потом серый свет стал шире, и проявились пальцы.

Огромные.

Тонкие.

Почти чёрные.

Они обхватывали рукоять слишком плотно. Кожа уходила в серую поверхность без заметной границы, будто оружие не держали в руке, а оно росло прямо из неё.

Пальцы напряглись.

Лезвие дёрнулось в стене.

Взгляд пошёл дальше по рукояти и остановился там, где её поглощала темнота.

Нужно было увидеть, кто держит оружие.

Пятно света на полу дрогнуло.

Его граница медленно поползла вперёд, будто отозвавшись на эту мысль. Серое сияние захватывало пространство метр за метром, оттесняя черноту от застрявшего лезвия.

Первой показалась длинная рука.

Затем плечо.

— Твою мать…

Слова вырвались сами.

Рука принадлежала не человеку.

И всё же была собрана из человеческих частей.

Несколько предплечий срослись между собой, образовав одну конечность. Ладони выступали по бокам, бесполезно сжимали пальцы и снова раскрывались. Между ними проходила основная рука, державшая оружие.

Свет пошёл дальше.

Из темноты показался корпус.

Отдельные тела переплелись так плотно, что определить их количество не получалось. Спины, плечи, согнутые руки и обтянутые кожей рёбра образовывали тяжёлую вытянутую массу. Одни конечности уходили внутрь, другие торчали наружу и медленно шевелились, словно продолжали искать опору.

Под корпусом стояли шесть ног.

По форме человеческие, но вытянутые почти вдвое. Колени сгибались в разные стороны. Передняя пара держала вес, средняя была широко расставлена, задние конечности цеплялись пальцами за пол.

Все шесть ног двигались в своём ритме.

Одна переступала вперёд.

Вторая оставалась неподвижной.

Третья скребла ногтями по металлу.

Остальные подстраивались с запозданием, удерживая тяжёлый корпус от падения.

Над переплетёнными телами поднялась голова.

Плоская, широкая, посаженная почти без шеи.

Глаз не было.

Только гладкие впадины, затянутые тёмной кожей.

Носа тоже не оказалось. На его месте проходила неглубокая вертикальная борозда, заканчивавшаяся круглым отверстием рта.

Внутри поблёскивали несколько рядов мелких зубов.

Голова повернулась точно к нему.

Смотреть было нечем, но сомнений не осталось — плоская голова замерла, направленная точно на Вадима.

Лезвие дёрнулось еще раз и начало выходить из стены.

Не сразу. Она потянула рукоять на себя, несколько ног упёрлись в пол, корпус накренился назад. Оружие медленно освободилось из металла и опустилось к полу.

Кромка коснулась плит.

Раздался знакомый скрежет.

Тот самый звук, который всё это время двигался за спиной.

Сердце билось быстро, ладони оставались влажными, а тело всё ещё помнило силу первого удара.

Но теперь перед ним находилась цель.

Вес сместился на носки. Левая нога чуть впереди, правая готова толкнуть тело в любую сторону. Руки поднялись к лицу, не закрывая обзор.

Серые линии последовали за ними.

После удара свечение изменилось. Вокруг левого предплечья оно стало плотнее, нити теснее переплетались между собой и почти не запаздывали за движением.

Тварь переставила переднюю ногу.

Потом вторую.

Корпус качнулся вперёд.

Лезвие оставалось внизу, продолжая скрести пол. Отсюда удар мог пойти снизу вверх или широкой дугой сбоку.

Между ними оставалось не больше четырёх метров.

Вместе с длинной рукой оружие перекрывало почти всё расстояние. Для размаха твари хватило бы одного движения, Вадиму — только мгновения на уклонение.

Несколько секунд никто не двигался.

Плоская голова чуть наклонилась. Передние ноги разошлись шире, принимая вес корпуса. Скрежет оборвался — лезвие оторвалось от пола.

Тварь сорвалась с места.

Изогнутая кромка пошла снизу вверх, метя в корпус. Резкий шаг в сторону убрал грудь с линии удара, но край всё же распорол куртку.

Продолжать отход было нельзя.

Следующее движение повело вперёд — под длинную руку, внутрь размаха, где оружию уже не хватало места.

Плоская голова развернулась следом. Из переплетённого корпуса навстречу потянулись свободные конечности.

Первую руку отбило предплечье. Пальцы второй скользнули по плечу и сомкнулись уже в пустоте.

Передняя нога оказалась совсем рядом.

Правый кулак вошёл в сустав.

Серые линии сжались вокруг кисти в момент удара.

Столкновение получилось тяжелее, чем должно было.

Нога отлетела в сторону. Сустав вывернулся, тяжёлый корпус просел и едва не коснулся пола.

Несколько ртов среди переплетённых тел одновременно раскрылись.

Вместо крика наружу вышел длинный хрипящий выдох.

Отступления не последовало.

Просевшая тварь открыла верх корпуса. Вадим шагнул следом, сбил тянувшуюся к лицу руку и врезал локтем под плоскую голову. Серые линии стянулись вокруг предплечья. Тяжёлая масса качнулась назад.

— Отлично, — процедил Вадим сквозь зубы и шагнул следом.

Азарт быстро вытеснил осторожность.

Из переплетённого корпуса навстречу тянулись чёрные руки. Одни пытались схватить за одежду, другие били вслепую, третьи только раскрывали и сжимали пальцы. Приходилось уклоняться, сбивать их предплечьями и всё время следить за изогнутым лезвием.

Ещё один шаг сократил расстояние.

Правая рука ушла назад для нового удара. Серые линии плотнее обвили кисть, собрались вокруг предплечья и потянулись следом за движением.

Кулак полетел в середину корпуса.

Свечение исчезло раньше, чем достигло цели.

Без вспышки.

Без предупреждения.

Просто погасло.

Удар пришёлся в переплетённые тела с полной силой.

Вместо мягкой плоти под костяшками оказался бетон.

Хрустнуло сразу в нескольких суставах. Боль пробила пальцы, прошла через запястье и ударила в локоть.

Правая рука обмякла.

Перед глазами на мгновение потемнело.

Тварь качнулась лишь немного.

Свободные конечности тут же рванулись вперёд.

Старые рефлексы снова опередили мысли. Рывок в сторону вывел из-под нескольких рук, перекат увеличил расстояние, а поднявшееся следом лезвие прошло над самой спиной.

Остановиться удалось возле края освещённого участка.

Правая кисть не сжималась. Пальцы висели, не реагируя на команды. Каждый толчок сердца отдавался в запястье тупой горячей болью.

Серых линий больше не было.

Тварь повернулась всем корпусом.

Шесть ног переступили почти одновременно. Изогнутая кромка опустилась к полу, оставив новую борозду.

Отступление теперь стало единственным разумным вариантом.

Вес уже сместился назад, когда передние ноги существа резко подались вперёд.

Прыжок начался вовремя.

Закончить его не дали.

Чёрная ладонь сомкнулась на правой лодыжке.

Рывок остановил тело в воздухе. Пол исчез из-под ног, свет и стены перевернулись, а затем всё резко дёрнулось вверх.

Собственный вес ударил по колену и тазобедренному суставу. Боль прострелила ногу до поясницы, дыхание вышибло из груди.

Несколько секунд Вадим только висел вниз головой, не понимая, где пол и в какую сторону повернулось тело. Кровь сразу прилила к лицу, в висках застучало.

Попался.

Мысль пришла холодная и ясная.

Пальцы твари сдавили лодыжку сильнее. Кости ещё держались, но ступня начала неметь.

Тело рванулось само. Пресс напрягся, левая рука потянулась к ноге, правая беспомощно качнулась следом.

— Отпусти, падла!

Новый рывок только глубже вдавил чёрные пальцы в ногу.

Хватка не ослабла.

Длинная рука согнулась, подтягивая его к переплетённому корпусу. Расстояние сокращалось медленно, почти без усилия, будто тварь поднимала не взрослого человека, а пустую одежду.

Прижав подбородок к груди, Вадим попытался сложиться пополам и дотянуться до державшей его конечности. Левая ладонь ухватилась за один из длинных пальцев. Правая рука поднялась следом, но кисть снова повисла.

В плече вспыхнула боль.

Плоская голова приближалась.

Между ними осталось меньше метра.

Круглый рот раскрылся. Мелкие зубы уходили внутрь несколькими рядами. Из глубины донёсся влажный тяжёлый вдох.

Тварь не спешила. Плоская голова чуть наклонилась, будто пыталась рассмотреть его получше.

Вадим дёрнулся снова.

Пальцы на лодыжке сжались сильнее. Круглый рот медленно раскрылся шире.

Левой рукой удалось ухватить один из длинных пальцев и потянуть на себя. Сустав даже не дрогнул.

Плоская голова резко задралась.

Вой ударил по окружающему пространству.

Низкий гул смешался с металлическим скрежетом и чем-то похожим на десятки человеческих голосов. Звук прошёл через грудную клетку, заставил зубы задрожать и ввинтился прямо в позвоночник.

В ушах лопнула тишина.

Перед глазами поплыли серые пятна.

Боль, наоборот, сделала всё вокруг отчётливее.

Чёрные пальцы на ноге.

Оружие в другой руке.

Несколько бесполезных конечностей на корпусе.

Правая кисть, всё ещё не желавшая сжиматься.

В углу зрения вспыхнули строки импланта.

ПОВРЕЖДЕНИЕ СУСТАВОВ КИСТИ.

НАРУШЕНИЕ ПРОВОДИМОСТИ.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО.

— Возможно, — выдохнул Вадим.

Пальцы не двинулись.

Вой стал громче.

Где-то далеко, за слоями боли и гула, всплыл голос командира.

Не лицо. Не имя. Только интонация с тренировочной площадки.

Тело никогда не будет готово. Приказ выполняется тем, что осталось.

Правая кисть дрогнула.

Большой палец едва заметно прижался к ладони.

Следом согнулся указательный.

Боль прошила руку до плеча. В глазах выступили слёзы, но пальцы продолжили движение.

Перед внутренним взглядом вместо твари на миг возникли три капсулы.

Ирина лежала неподвижно, удерживаемая ремнями.

Тим хмурился даже во сне.

Мира сжимала возле груди старую игрушку.

Корабль всё ещё шёл через переход.

Без него они не проснутся.

— Давай…

Средний палец поддался.

Потом безымянный.

Мизинец пришлось дожимать отдельно.

Каждый сустав отзывался так, будто внутрь загоняли раскалённую иглу.

Кулак наконец сомкнулся.

Серые линии появились между пальцами.

Сначала одна.

Почти прозрачная.

Следом проступили ещё несколько. Они переплелись вокруг кисти, прошли по запястью и поднялись к локтю.

Имплант снова вывел сообщение:

ВНЕШНИЙ РЕСУРС ОБНАРУЖЕН. ЗАХВАТ НЕСТАБИЛЕН

— Бери сколько есть.

Линии резко стянулись.

Боль исчезла не полностью, но рука снова обрела вес.

Правая ладонь вцепилась в чёрный палец рядом с левой.

Вой оборвался.

Плоская голова опустилась.

Первый рывок ничего не дал.

Второй заставил сустав твари выгнуться в обратную сторону.

Третий сопровождался сухим треском.

Чёрная ладонь разжалась.

Падение получилось коротким, но тяжёлым. Плечо первым встретилось с полом, следом ударилась спина. Воздух вышибло из лёгких.

Подниматься пришлось сразу. Лезвие уже шло сверху.

Перекат провёл под длинной рукой. Изогнутая кромка ударила в пол и застряла. Вадим поднялся у передних ног и снова ударил по повреждённому суставу. Опора подломилась, тяжёлый корпус накренился.

Свободные руки рванулись к нему. Серые линии вспыхивали с запозданием, но ещё удерживали пальцы твари. Вадим вошёл под длинную руку и ударил локтем в сплетение тел.

Чёрные ладони сомкнулись на плечах. Сила уже уходила, сердце работало рывками. На миг в памяти прозвучал голос Ирины:

«Только не геройствуй».

Поздно.

Колено вошло в повреждённую опору. Корпус просел, хватка ослабла. Вадим вырвался и оказался лицом к плоской голове.

Ударить её хотелось сразу.

Старый командир в памяти снова рявкнул:

Не бей туда, куда тебя ведут. Ищи точку, после которой цель развалится.

Взгляд опустился ниже.

Под головой, между сросшимися плечами, находился плотный узел. Тела сходились туда рёбрами, руками и вытянутыми жилами. При каждом движении ног центр сокращался, распределяя усилие по всему корпусу.

Туда же уходила рука с оружием.

Вот что связывало тварь воедино.

Отступив на полшага, Вадим поднял обе руки.

Правая едва слушалась.

Левая дрожала.

Серые линии метались вокруг предплечий, распадались и снова соединялись.

Тварь рванула к нему всем весом.

Оставшиеся ноги оттолкнулись от пола. Свободные руки раскрылись, собираясь схватить. Изогнутое лезвие пошло сбоку, перекрывая отход.

Бежать было некуда.

Да и незачем.

Оба кулака встретились возле груди.

Серые линии потянулись между ними, переплелись в один плотный жгут. Пространство вокруг кистей задрожало. Свет на полу сжался, будто его втягивало в руки.

Имплант вывел последнее предупреждение.

Критическая нагрузка.

Вероятность потери сознания —

Сообщение исчезло вместе с остальным миром.

Осталась только цель.

Шаг навстречу провёл под лезвием.

Руки выстрелили вперёд.

Серые линии вытянулись от кулаков двумя узкими конусами и сошлись в центре переплетённого узла.

Удар не издал звука.

На несколько мгновений тварь застыла.

Все руки одновременно раскрылись.

Ноги перестали удерживать корпус.

Плоская голова качнулась назад, круглый рот остался открытым, но вой больше не вышел.

Серая волна прошла через переплетённые тела и погасла где-то внутри.

Тяжёлая масса начала складываться.

Оружие первым ударилось о пол.

Следом рухнул корпус.

Отойти Вадим не успел. Пришлось шагнуть в сторону, чтобы не оказаться под ним, но ноги уже перестали слушаться.

Серые линии исчезли.

Правая рука снова повисла.

Сердце сделало несколько быстрых ударов, пропустило один и тяжело толкнулось в грудь.

Свет перед глазами сузился до маленького мутного пятна.

Колени коснулись пола.

Где-то рядом ещё двигались конечности твари. Или только дёргались после падения. Проверить уже не получалось.

Ладонь попыталась найти опору, но прошла сквозь пустоту.

Последней мыслью стали не бой и не поверженное существо.

Три капсулы.

Они всё ещё ждали.

Потом свет погас.

Глава 6

Мирную тишину нарушил щелчок тумблера и резкий гул вентиляторов. Один за другим оживали экраны в рубке. По первому бежали строки первичной диагностики после выхода из перехода, на втором раскрылась схема корабля, остальные пока мигали серыми прямоугольниками, пытаясь восстановить связь с повреждёнными системами.

Справа загорелся таймер.

На соседних экранах почти сразу посыпались сообщения об ошибках. Часть строк сменяла друг друга так быстро, что прочитать их было невозможно. Ещё один монитор остался чёрным, затем несколько раз моргнул и показал четыре капсулы в жилом отсеке.

Первая капсула стояла открытой и пустой. Во второй процесс пробуждения уже завершался.

Контуры человеческого тела проступали сквозь мутное стекло. Ремни фиксации ослабли, крышка приподнялась на несколько сантиметров, выпуская наружу холодный пар. Две соседние капсулы пока оставались закрытыми, но рядом с каждой уже двигалась полоса запуска.

Корабль продолжал лететь.

Автоматика удерживала его на остаточном импульсе, то включая боковые двигатели, то сразу отключая их из-за перегрева. Корпус медленно вращался вокруг продольной оси. На обзорных экранах появилась синяя дуга планеты, затем её сменили звёзды, потом снова чёрный космос.

В жилом отсеке крышка второй капсулы поднялась полностью.

Капсула выводила Ирину из сна почти два часа и успела завершить основную медицинскую подготовку. Сознание вернулось чище, чем у Вадима, но тело всё равно оставалось слабым. Свет расплывался белыми пятнами, потолок качался, а каждый вдох отдавался болью в груди. В ушах стоял гул, будто переход всё ещё продолжался.

Пальцы с трудом нашли края капсулы. Попытка подняться закончилась резкой слабостью. Тело не слушалось, мышцы дрожали после долгого сна, во рту стоял металлический привкус.

— Вадим…

Голос получился едва слышным.

Ответа не было.

Система должна была поприветствовать проснувшихся, сообщить время полёта, текущее положение корабля, результаты диагностики и состояние остальных капсул. Вместо этого под потолком потрескивали динамики. Где-то за переборкой работал насос, каждый раз начиная с тяжёлого удара.

Собравшись, Ирина перевалилась через край капсулы. Ноги подогнулись, пришлось ухватиться за соседний ложемент и несколько раз глубоко вдохнуть.

Первым взгляд упал на детей.

Полосы запуска двигались медленно, но двигались. На стекле капсулы Тима появилась надпись о восстановлении дыхательного ритма. У Миры система ещё проверяла давление и температуру.

Внутри первой камеры уже высох конденсат. Ремни лежали расстёгнутыми, а на экране горела обычная надпись о завершении цикла пробуждения.

Ирина несколько секунд смотрела на пустой ложемент, ещё не понимая, что именно её тревожит.

Вадим проснулся раньше.

Не несколько минут назад. Конденсат на внутренней стороне стекла почти высох, а подсветка капсулы уже перешла в дежурный режим.

— Вадим?

Ответа не последовало.

За рядом капсул начинался тёмный коридор. Основное освещение там не работало. Только редкие аварийные полосы тлели возле пола, выхватывая из темноты края переборок и открытые двери.

Ирина посмотрела на детей. Их пробуждение продолжалось: показатели оставались ровными, зелёные полосы медленно заполнялись.

До открытия капсул оставалось ещё несколько минут.

Она снова перевела взгляд на тёмный коридор.

— Вадим!

Тишина.

Держась ладонью за стену, Ирина пошла туда, куда мог уйти муж.

Пол наклонялся то в одну, то в другую сторону. Компенсаторы не успевали за вращением корабля. Один раз пришлось опуститься на колени и переждать, пока коридор перестанет уходить из-под ног.

Чем ближе становилась рубка, тем сильнее чувствовался запах горелой изоляции.

Дверь навигационного отсека оказалась открыта.

Внутри не горело ни одной лампы.

Ирина остановилась, держась за край проёма. Из темноты тянуло холодом. На полу блестела тонкая полоса жидкости, уходившая к центральному ложементу.

Навигатор остался на своём месте.

Бесформенная масса потемнела и осела, потеряв прежнюю текучесть. В тусклом свете она казалась куском мёртвой органики, давно ставшей частью корабля.

От одного взгляда Ирину передёрнуло.

Ладонь сама поднялась к лицу.

Запаха почти не было. Только сладковатая сырость и озон.

Смотреть дольше Ирина не смогла.

Отступив, она пошла дальше.

В рубке работала лишь половина приборов. Красные предупреждения перекрывали часть экранов, но центральная схема маршрута сохранилась полностью.

Первую половину пути корабль прошёл точно по расчёту. Линия держалась внутри заданного коридора, без заметных отклонений. Затем отметка навигатора погасла, а маршрут оборвался.

Ниже система показывала другую линию.

Она появилась позже и была внесена вручную. Короткие корректировки сменяли друг друга, каждый раз немного сдвигая расчётную точку выхода. Первоначальная цель осталась далеко в стороне. Вместо неё корабль вывели к внешней границе системы — достаточно близко к планете, чтобы сигнал бедствия могли принять патрульные корабли.

Ирина снова посмотрела на изменённую линию маршрута, затем на отправленный сигнал, и всё наконец сложилось.

Пальцы сжались на краю панели. В груди стало тесно, вдох не проходил дальше горла. Перед глазами поплыл экран.

Из жилого отсека донёсся тяжёлый металлический щелчок.

Открылась капсула Тима.

Через секунду — Миры.

Ирина развернулась и почти побежала обратно.

Тим уже сидел, вцепившись пальцами в края ложемента. Лицо было серым, волосы прилипли ко лбу, но взгляд быстро становился осмысленным. Рядом плакала Мира. Она пыталась выбраться сама, путалась в ослабших ремнях и звала отца.

— Папа?

Заметив Ирину, девочка сразу протянула к ней руки.

— Мама… А папа где?

Пришлось помочь ей освободить ноги, затем поднять и прижать к себе. Мира дрожала всем телом, не понимая, почему вокруг темно, почему корабль качает и почему папа не отвечает.

Тим посмотрел на открытую пустую капсулу.

Спрашивать не стал.

В его лице что-то сразу изменилось. Детская растерянность исчезла, оставив неподвижный взгляд и слишком плотно сжатые губы.

— Он вышел раньше, — сказала Ирина.

Слова прозвучали неубедительно даже для неё самой.

Мира снова спросила про папу. Потом ещё раз. Ирина отвечала, что сейчас они его найдут, одновременно проверяя руки и лицо дочери, вытирая холодный конденсат с её волос и пытаясь не смотреть на пустой ложемент.

Корабль содрогнулся.

Где-то снаружи прошёл низкий гул двигателей.

Тим поднял голову.

Из динамика под потолком вырвался треск. За ним пробился чужой голос:

— Транспорт РК-2147, приём. Это патруль внешнего периметра «Новый дом». Ваш сигнал бедствия принят. Подтвердите наличие выживших.

Ирина несколько секунд стояла неподвижно.

Голос повторился.

— Транспорт РК-2147, ответьте. Мы наблюдаем вращение корпуса и повреждение двигательного отсека. Готовим стыковку.

Повторный вызов заставил Ирину очнуться.

Взяв Миру за руку, Ирина повела детей в рубку. Тим шёл следом, опираясь о стену и ни разу не оглянувшись на капсулу отца.

На обзорном экране уже были видны спасательные корабли.

Два небольших катера держались по сторонам от транспорта, подстраиваясь под его вращение. Ещё один приближался снизу, выпуская направляющие огни. За ними, далеко у синей дуги планеты, блестели орбитальные станции и длинные крылья переселенческого комплекса.

«Новый дом» был совсем рядом.

Ирина включила связь. Руки дрожали так сильно, что сначала она нажала не ту кнопку.

— Патруль, я вас слышу. Нас четверо… трое.

Голос сорвался.

Тим отвернулся к экрану.

— Трое в сознании, — продолжила она. — Двое детей. Навигатор мёртв. Капитан Вадим Ларин пропал.

— Принято. Оставайтесь в рубке. Не пытайтесь перемещаться по кораблю без необходимости. Начинаем синхронизацию вращения. Стыковка через шесть минут.

— Поняла.

— Есть раненые?

Ирина посмотрела на детей. Мира тёрла глаза кулаками. Тим держался прямо, но по щеке уже ползла слеза. Он будто не замечал её.

— Не знаю. После выхода из сна нас не осматривали.

— Медицинская группа зайдёт первой. Держите связь открытой.

Один из катеров приблизился. На его корпусе зажглись белые огни, освещая повреждённую обшивку транспорта.

Ирина обняла детей за плечи.

Мира продолжала спрашивать, где папа. С каждым разом тише. Тим молчал, с каменным лицом глядя на приближающийся катер.

Чья-то ладонь коснулась левого плеча Ирины.

Она резко обернулась.

Возле входа в рубку стоял Вадим.

Потрёпанный комбинезон висел клочьями. Лицо побледнело, по виску тянулась тёмная полоса, правая рука была прижата к груди.

Он улыбнулся.

Не широко. Так, как улыбался после долгого дежурства, когда возвращался домой и не хотел показывать усталость.

Ирина перестала дышать.

— Ва…

Вадим открыл рот, но она не услышала ни звука. Его лицо на миг размылось, фигура стала прозрачной и исчезла.

В следующую секунду рубка снова была пустой.

Снаружи спасательный катер выпустил стыковочные захваты.

Корабль содрогнулся.

За переборкой загрохотал механизм шлюза.

***

Сознание вернулось вместе с болью.

Под щекой лежал холодный пол. Во рту чувствовалась кровь, сердце било неровно, пропуская каждый третий или четвёртый удар. Перед глазами оставалось маленькое пятно света, всё остальное поглощала темнота.

Рядом лежала тварь.

Переплетённый корпус распластался на боку, несколько ног подогнулись под него, остальные вытянулись в разные стороны. Изогнутое лезвие валялось неподалёку.

Вадим с трудом перевернулся на спину и подтянул колено. Каблук задел ближайшую конечность.

Она не шевельнулась.

Подняться удалось со второй попытки. Правое запястье распухло, пальцы почти не сгибались, каждый вдох резал грудь. При первом движении вокруг кистей снова проступили серые линии. Теперь они были тоньше и слабее, чем во время боя.

Вадим постоял, привыкая к боли. Проверил ноги, расправил плечи и медленно оглядел темноту.

— Папа…

Голос прозвучал совсем тихо, будто Мира звала его из соседнего отсека.

Он резко обернулся.

В нескольких шагах стояли Ирина и дети. Спиной к нему, перед центральным экраном рубки. За обзорным стеклом приближался спасательный катер. Мира держалась за руку матери, Тим смотрел вперёд, не двигаясь.

Вадим подошёл ближе и положил левую ладонь Ирине на плечо.

Она обернулась.

Он увидел её глаза, открыл рот, пытаясь что-то сказать.

За спиной что-то тяжело ударилось о металлический пол.

Рубка дрогнула и исчезла.

Удар повторился.

Следом по полу протянулся металлический скрежет. Почти сразу справа ответил второй, слева — ещё один. Темнота наполнилась движением: тяжёлыми шагами, царапаньем по полу, неровным волочением лезвий.

Их было несколько.

Пятно света впереди начало расширяться. Его края медленно раздвигали тьму, открывая пространство метр за метром.

Первой показалась длинная рука с изогнутым лезвием вместо кисти. За ней выступил корпус из сросшихся тел. Потом рядом возникла вторая фигура — ниже, шире, передвигавшаяся на четырёх человеческих руках.

Третья тварь держалась почти вертикально. Из груди у неё росли несколько голов, повёрнутых в разные стороны. Четвёртая тащила за собой тяжёлую массу ног, собранных в один длинный хвост.

Последней вышла самая высокая.

Её тело состояло из переплетённых туловищ, вытянутых одно над другим. Вместо правой руки росло широкое серое лезвие. Остальные конечности свисали вдоль корпуса и медленно перебирали пальцами.

Пять.

Почти одинаковые, но собранные по-разному.

Все остановились на границе света.

Вадим опустил взгляд на руки.

Серые линии шевелились вокруг кистей. После каждого удара сердца они становились плотнее. Две нити вытянулись за пальцами, соединились и образовали узкий острый конус.

Потом такой же появился над второй рукой.

Имплант вывел перед глазами предупреждение:

Критическое истощение.

Дальнейшее использование ресурса не рекомендуется.

Сообщение было отброшено.

Перед ним стояли пять тварей.

Вадим медленно выпрямился и оглянулся на темноту за спиной. Ни корабля, ни коридора, ни пути обратно там больше не было.

Где-то далеко у планеты спасатели уже входили через шлюз. Ирина держала детей рядом, а Мира всё ещё смотрела в сторону коридора, ожидая отца.

Плечи расправились сами.

Боль никуда не исчезла. Правую руку сводило судорогой, левая нога плохо держала вес, в груди будто застрял осколок. Времени оставалось немного.

Но приказ ещё не был выполнен.

— Я, Вадим Ларин, лейтенант штурмовой пехоты, принимаю назначенный рубеж.

Пять тел прижались к полу. Серые лезвия повернулись в его сторону.

— Клянусь удерживать позицию, пока способен стоять. Долг исполню. Жизнь отдам без колебаний.

Вадим перенёс вес на здоровую ногу и поднял руки.

— Русской Межзвёздной Империи — служу!

Пять тварей сорвались с места.

Навстречу им рванулся человек.

Артем Стрелец 23.07.2026г.

Подписывайтесь на канал t.me/gss_sagittarius

— все новости о новых книгах появляются там регулярно!