Сквозь вселенную

Глава 1. Идея

Сергей Борисович Бехтеев никогда не считал себя человеком, способным на поступок. Он был учёным до мозга костей — в прямом смысле этого слова, ведь именно мозг, его тёмные извилистые лабиринты, занимали все его мысли вот уже пятнадцать лет. В свои тридцать семь он занимал должность профессора кафедры нейробиологии Свердловского государственного медицинского института (СГМИ).

Внешность Сергея Борисовича вполне соответствовала его кабинетному образу жизни: он был худощав, слегка сутулился, когда стоял, и носил старомодные очки в роговой оправе, которые вечно сползали на кончик носа, стоило ему склониться над микроскопом. Черты лица у него были тонкие, интеллигентные; русые, чуть вьющиеся волосы уже тронула ранняя седина на висках, а серые глаза смотрели на мир внимательно и немного рассеянно, словно он постоянно обдумывал какую-то сложную задачу. Жил он один, в малогабаритной «двушке» на пятом этаже панельной девятиэтажки в самом конце улицы Студенческой, во Втузгородке. Квартира была обставлена просто: старый диван-книжка, застеленный клетчатым пледом, письменный стол у окна, заваленный книгами и чертежами, и книжные полки до потолка по всем стенам. Телевизор «Рубин» он включал редко, только чтобы посмотреть новости, да и то не каждый день. На кухне, под выцветшим календарём с видом Кремля, вечно капал кран, и Сергей Борисович, просыпаясь по ночам, слушал это мерное «кап-кап-кап», похожее на метроном его собственной, размеренной жизни.

В то утро, первого апреля, Сергей Борисович проснулся от яркого солнца, бившего в не зашторенное окно. Уральская погода, как всегда, преподнесла сюрприз: ещё вчера вечером трещал двадцатиградусный мороз, а сегодня столбик термометра поднялся до плюс трех. За окном, во дворе-колодце, пахло мокрым асфальтом, а с крыш с весёлым шумом падала капель.

Он прошлёпал босыми ногами на кухню, поставил чайник и машинально щёлкнул кнопкой телевизора. Старый «Рубин» прогрелся не сразу, но вот экран осветился, и диктор с привычной казённой бодростью зачитал сводку: «Международная обстановка остаётся напряжённой. Генеральный секретарь подчеркнул необходимость укрепить обороноспособность...» Сергей Борисович слушал вполуха, насыпая заварку в ситечко. Потом пошли новости внутренние: о паводках в Поволжье, о подготовке к посевной в южных регионах, о пуске нового прокатного стана в Магнитогорске. Всё это проходило мимо его сознания, как шум дождя за окном.

Вдруг он насторожился. Диктор бесстрастно сообщил: «...в Москве задержан гражданин, подозреваемый в шпионаже в пользу иностранной разведки. При обыске изъяты секретные чертежи...» Бехтеев замер с чайником в руке. Шпион. В Москве. Что-то не обычное из ряда вон выходящее, и холодок пробежал по спине. Но диктор уже перешёл к прогнозу погоды, и Сергей Борисович торопливо прибавил громкость. «В Москве сегодня переменная облачность, без осадков, температура плюс пять... В Ленинграде дожди, плюс два... В Свердловске — ясно, плюс три, ветер юго-западный...» Он удовлетворённо кивнул — день обещал быть погожим. Едва диктор закончил, как из динамиков полилась песня — «Нежность» Майи Кристалинской. Сергей Борисович, взглянув на часы, понял, что еще немного и опоздает на трамвай, решительно нажал кнопку, оборвав песню на полуслове. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением закипающего чайника.

Как обычно, он оделся в свой привычный твидовый пиджак, накинул старенькое драповое пальто и спешно вышел на улицу. От остановки «Студенческая» до института, что располагался в главном корпусе на улице Репина, 3, можно было доехать на трамвае. Сергей Борисович любил эти утренние поездки. В трамвае, битком набитом студентами и спешащими на работу людьми, пахло сыростью и нагретым металлом, а за окнами проплывал привычный пейзаж: серые панельные девятиэтажки сменялись старыми купеческими особняками, а голые ещё ветви тополей вдоль проспекта Ленина чернели на фоне ярко-голубого неба. Мартовский снег, ещё вчера лежавший грязными сугробами вдоль трамвайных путей, сегодня стремительно превращался в звонкие ручьи. Они бежали по брусчатке, огибая островки ноздреватого льда, и с журчанием исчезали в решётках водостоков. Воздух был по-весеннему прозрачен и полон запахов: мокрой коры тополей, сырой земли, пробивающейся из-под снега, и едва уловимого аромата нагретой солнцем штукатурки старых зданий. Свердловск пробуждался от долгой уральской зимы — неуклюже, с хриплым карканьем ворон и весёлой капелью с крыш, словно огромный механизм, смазывающий свои шестерни после долгого простоя. Небо над городом было пронзительно-синим, высоким, словно вымытым весенним ветром, и только у горизонта его подпирали пухлые, похожие на взбитые сливки облака — предвестники скорого тепла.

Его кабинет на четвёртом этаже главного корпуса был его личной крепостью. Он располагался в торце здания и имел два больших окна, выходящих во внутренний двор с вековыми липами. Ветви лип, ещё голые, но уже набухшие почками, царапали стекло, когда налетал порывистый апрельский ветер. Внутри царил его собственный, привычный хаос: на огромном дубовом столе, окружённом кипами научных журналов и распечаток, стоял микроскоп «ЛОМО» — массивный, как маленький танк, с потускневшими латунными ручками настройки — и его гордость — прототип «Читалки», напоминающий инопланетный шлем из старых фантастических фильмов. Вдоль стен высились стеллажи, забитые папками с надписью «ДСП», а в углу стоял огромный сейф, выкрашенный в казённый серо-зелёный цвет, с массивной ручкой, похожей на штурвал. На стене висели строгие портреты Сеченова, Павлова и Бехтеева, и казалось, что великие предшественники смотрят на профессора с молчаливым одобрением. Воздух здесь был пропитан запахами старой бумаги, реактивов и формалина, доносившегося из лаборантской, — запах, который Сергей Борисович находил успокаивающим, как запах дома.

В то утро у него была лекция у третьего курса. Он рассказывал о рефлекторной дуге, стараясь говорить увлечённо, но мыслями был далеко — в своём проекте. Когда лекция закончилась и студенты, гомоня, вышли в коридор, Бехтеев вернулся к своему столу и снял очки, устало потирая переносицу.

В этот момент в дверь постучали. Не коротко, по-студенчески, а ровно, три раза, с металлической чёткостью. Бехтеев глянул на календарь — первое апреля. Усмехнулся. Наверняка студенты решили разыграть старика.

— Войдите! — крикнул он, приготовившись к появлению ряженых.

Но вошёл человек, которого он никогда раньше не видел. Лет сорока пяти, среднего роста, но с такой выправкой, будто внутри него был вмонтирован стальной стержень. Одет в безупречно отглаженный серый костюм, белую рубашку и тусклый галстук цвета мокрого асфальта. На лацкане — никаких значков, никаких орденских планок, только едва заметный след от булавки, как будто что-то недавно сняли. Лицо гладко выбрито, черты резкие, скулы широкие, глаза светло-серые, как февральский лёд на Исети. Взгляд прямой, немигающий, проникающий под кожу. От него пахло не одеколоном, а чем-то неуловимо казённым — смесью лежалых бумаг, металла и крепкого чая. В левой руке он держал портсигар из тусклого металла, но курить не закуривал, помнил, что в институте запрещено. Бехтеев сразу понял: это не студент. И не преподаватель. Это кто-то из органов.

— Сергей Борисович Бехтеев? — спросил гость глуховатым, лишённым эмоций голосом.

— Допустим, — Бехтеев снял очки и протёр их платком. — А вы, простите, кто? Если это розыгрыш на первое апреля, то сразу предупреждаю: смеяться не буду, я человек занятой.

Гость чуть заметно дрогнул уголком рта — не то улыбка, не то тик.

— Рябинин Виктор Степанович. Специальное конструкторское бюро номер четырнадцать. Это не розыгрыш, Сергей Борисович.

Он положил на стол удостоверение в красной корочке. Бехтеев мельком глянул — фотография, печать, всё как положено. СКБ-14... Что-то смутно припоминалось о закрытых космических программах.

— Присаживайтесь. Чем обязан?

Рябинин сел на стул для посетителей, но спина его осталась прямой, как штык. Портсигар он аккуратно положил на край стола, но так и не открыл.

— Мы внимательно следим за вашими работами по дискретной структуре памяти. Считаем, что они имеют государственное значение. Я уполномочен предложить вам участие в программе «Ковчег».

Бехтеев усмехнулся.

— Красивое название. И что же за «Ковчег»? Надеюсь, не очередной подземный бункер для партийной верхушки?

Рябинин снова не улыбнулся. Он вообще, казалось, не умел улыбаться. Или умел, но считал это излишеством.

— Космический проект. Поиск и заселение планет, пригодных для жизни. Ваша задача — подготовить компактный агрегат для записи и переноса человеческого сознания в клонированные тела. Тела будут выращиваться на борту корабля непосредственно перед посадкой.

Бехтеев почувствовал, как у него пересохло в горле. Он снова надел очки, чтобы скрыть волнение.

— Вы понимаете, что запись сознания — это не просто слепок нейронных связей? Это целостная личность. Потеряешь хоть один импульс — и получится не человек, а его кривое отражение. Психопат, или овощ.

— Именно поэтому, Сергей Борисович, нам нужны вы. Времени мало. Сроки сжатые. Страна рассчитывает на вас.

Рябинин положил на стол тонкую папку с красной полосой по диагонали. Бехтеев открыл её. Первая страница — гриф «Совершенно секретно. Особой важности». Схема корабля, напоминающего гигантскую стрекозу с серебристым парусом.

— Я могу подумать?

— Сутки. Не больше. Если согласны, завтра в восьми ноль-ноль вас будет ждать машина с нашим водителем Николаем.

Рябинин поднялся, взял со стола свой портсигар, папку и направился к двери. Сделав пару шагов, он обернулся.

— И вот ещё что, Сергей Борисович. Соберите все документы и материалы по проекту. Возьмите все свои рабочие тетради, чертежи, ну и, конечно, свой аппарат — «Читалку», кажется, вы её так называете?

— Постойте, — Бехтеев нахмурился. — То есть я теперь что, сотрудник вашего... СКБ?

— Всё верно. С завтрашнего дня вы — сотрудник СКБ-14. С допуском категории «А». Это значит, что о вашей работе не будет знать никто, даже ваши ближайшие коллеги. Привыкайте, Сергей Борисович. Привыкайте.

— И последнее. В Москве арестовали сотрудника одного из академических институтов. Он пытался скопировать чертежи нейроинтерфейсов, очень отдалённо напоминающих вашу «Читалку». Работал на потенциального противника. Так что мои предосторожности — не паранойя, Сергей Борисович. За вами действительно охотятся.

И, не прощаясь, Рябинин вышел, плотно притворив за собой дверь.

Бехтеев ещё долго сидел, глядя на свою «Читалку». Он всегда мечтал о чём-то большем, чем пыльные лекции и опыты над крысами. Он посмотрел на портрет Бехтеева, словно ища одобрения у своего великого однофамильца, заложившего основы отечественной нейрофизиологии. И молча кивнул своим мыслям.

Глава 2. Наталия

Первая поездка в СКБ-14 состоялась уже на следующий день. Ровно в восемь утра у подъезда Сергея Борисовича остановилась неприметная темная «Волга» с тонированными стёклами. Снаружи «Волга» выглядела именно так, как и должна выглядеть машина, не привлекающая внимания: тёмно-серый, почти чёрный цвет, без каких-либо хромированных деталей, с матовыми колёсными дисками и слегка запылёнными боками — словно её только что выгнали из гаража после долгой зимы. Но стоило Сергею Борисовичу сесть в салон, как он понял: внешность обманчива. Сиденья, обитые дорогой, мягкой кожей, пахли не дешёвым дерматином, а солидно, по-настоящему. Приборная панель была переделана: среди стандартных циферблатов спидометра и тахометра прятались дополнительные индикаторы и тумблеры, назначения которых профессор не знал. Под ногами, под резиновым ковриком, угадывалась бронированная пластина. Двигатель завёлся не с надрывным стартерным воем, а с низким, сытым урчанием, в котором чувствовалась скрытая мощь, готовая в любой момент сорвать машину с места. Эта «Волга» была волком в овечьей шкуре — неприметная снаружи, но готовая к любым неожиданностям внутри.

За рулём сидел молчаливый водитель лет пятидесяти — крепкий, с короткой стрижкой и цепким взглядом, представившийся просто: «Николай». Он будет возить профессора каждый день — от квартиры до института и обратно. Маршрут всегда разный: сегодня через центр, завтра — через ВИЗ, послезавтра — через Уралмаш. Николай объяснил это коротко: «Наружное наблюдение любят предсказуемость. А мы не любим наружное наблюдение».

В первый же совместный день Николай преподал Сергею Борисовичу наглядный урок конспирации. Они выехали со Студенческой, свернули на улицу Малышева и покатили в сторону центра. Сергей, ещё не привыкший к роли «подопечного», рассеянно смотрел в окно, отмечая знакомые с детства пейзажи: сквер с памятником комсомольцам, облупившееся здание «Трансагенства», кольцо на центральной гостинице. Небо над городом затянуло серой, безнадёжной пеленой — ни просвета, ни намёка на солнце. Оно висело низко, почти цепляясь за крыши девятиэтажек, и давило своей монотонной тяжестью, словно предупреждая: безоблачные дни кончились, началась другая жизнь.

Вдруг Николай, не поворачивая головы, произнёс вполголоса:

— За нами «хвост». Серый «Москвич», третья машина сзади. Сел на Комсомольской, идёт аккуратно, дистанцию держит грамотно. Смотрите в зеркало, Сергей Борисович, только не оборачивайтесь резко.

Бехтеев осторожно скосил глаза в боковое зеркальце. Действительно, за фургоном молочной цистерны угадывался силуэт неприметного серого автомобиля.

— Может, показалось? — спросил он с сомнением. — Мало ли машин едет в центр.

Николай ничего не ответил, только чуть заметно усмехнулся. Вместо этого он неожиданно свернул в арку старого дома, выходящую в лабиринт дворов. «Волга», взвизгнув шинами на мокром асфальте, нырнула в узкий проулок, проскочила мимо песочницы и помойки, вылетела на параллельную улицу и снова свернула — на этот раз в ещё более узкий проезд между глухими торцами пятиэтажек.

— Сейчас проверим, — сказал Николай, вдавливая педаль газа.

«Москвич», на сколько это возможно старался незаметно следовать за «Волгой», но Николай был действительно профессионалом в своем деле. Они петляли по дворам минут десять, выезжая то на одну улицу, то на другую. В какой-то момент «Волга» замерла в тени старой липы, прижавшись к бордюру. Николай заглушил двигатель и прислушался. Тишина. Только капает вода с крыш да где-то далеко лает собака.

— Ушли, — констатировал он удовлетворённо. — Профессионалы работают, но мы тоже не лыком шиты. Запомните этот маршрут, Сергей Борисович. Если что — здесь можно оторваться. Теперь поедем через Уралмаш, так надёжнее.

Бехтеев молча кивнул, чувствуя, как неприятный холодок пробежал по спине. Значит, всё это не игра. За ним действительно охотятся. И его жизнь теперь зависит от этого молчаливого человека за рулём.

В здании СКБ-14, затерянном среди безликих корпусов закрытого НИИ на окраине города, Сергея Борисовича провели через три поста охраны в кабинет без таблички. Там его уже ждал Рябинин и ещё двое — пожилой генерал-лейтенант медицинской службы с усталым лицом и молодой человек в штатском, которого не представили. На столе лежала та самая папка с красной полосой, но теперь уже раскрытая.

В течение трёх часов Бехтееву излагали суть проекта «Ковчег». Масштаб ошеломлял: Советский Союз готовил экспедицию к звёздам. Не пилотируемую в привычном смысле — отправлять живых людей на тысячи лет в анабиозе было признано неэффективным и рискованным. Вместо этого корабль-ковчег должен был нести на борту компактные кристаллы с записанным человеческим сознанием и банк биоматериалов. По достижении пригодной для жизни планеты автоматика должна была вырастить клонированные тела, загрузить в них сознание — и колонисты проснулись бы уже на новом мире, не заметив тысячелетий пути.

Задача Бехтеева — создать портативный аппарат для надёжной записи и последующего переноса сознания. Срок — три года. Бюджет — неограниченный, но под строжайшим контролем. Режим секретности — «Особой важности».

— Вы продолжите преподавать в институте, Сергей Борисович, — сказал Рябинин, закуривая наконец свою папиросу. — Это лучшее прикрытие. Ваши коллеги, студенты, даже заведующий кафедрой не должны знать, чем вы занимаетесь на самом деле. Для всех вы — чудаковатый профессор, который возится с каким-то новым диагностическим прибором. Легенда уже готова: вы разрабатываете усовершенствованный энцефалограф для ранней диагностики эпилепсии и нейродегенеративных заболеваний. Правдоподобно, скучно, никого не заинтересует.

— А студенты? — спросил Бехтеев. — Мне нужны помощники - молодые, умные, с пытливым умом и пластичным мозгом. Иначе я не соберу статистику и не откалибрую аппарат.

— Получите студентов. Но с ограничениями. Каждый будет знать только свой узкий участок работы. Один — снятие энцефалограмм. Другой — анализ биохимических показателей. Третий — калибровку датчиков. Полную картину не будет знать никто, кроме вас. И ещё... — Рябинин затушил папиросу. — За вами и вашей работой охотятся. Разведки вероятного противника не дремлют. Поэтому ваша лаборатория будет оборудована в подвале института, с отдельным входом и охраной похлеще, чем у Генерального секретаря. Николай будет возить вас по маршруту, который меняется каждый день. Никаких карманных телефонов, телефонные разговоры — только по закрытой линии и только по делу. Письма — через спецпочту или нарочным. Вы поняли?

Бехтеев молча кивнул. Он понимал. И, если честно, ему это даже нравилось.

Через неделю лаборатория была готова. Оборудовать её помогали военные инженеры — работали по ночам, чтобы не привлекать внимания. Подвал старого институтского корпуса, где раньше хранили списанную мебель и архивные папки, преобразился до неузнаваемости. Попасть туда можно было только через неприметную дверь в торце здания, миновав пост с вооружённым сержантом, который проверял пропуска с дотошностью, достойной лучшего применения. Дальше — стальная дверь с кодовым замком. За ней — длинный коридор, в конце которого ещё одна дверь, на этот раз с биометрическим сканером сетчатки глаза. Сам Бехтеев проходил все три рубежа дважды в день — после лекций, и вечером, когда заканчивал работать.

Допуск к работе в лаборатории, кроме самого Бехтеева, получили только трое студентов: Екатерина Сорокина, Игорь Мальцев и Зоя Петренко. Все они подписали бумаги о неразглашении, но каждый знал лишь свою часть работы. Катя отвечала за подготовку испытуемых и забор биоматериала, Игорь настраивал оборудование и следил за калибровкой датчиков, Зоя обрабатывала полученные данные и вела статистику. Никто из них не знал, для чего на самом деле предназначена «Читалка» — для них это был просто экспериментальный диагностический прибор, часть большого исследования по раннему выявлению неврологических патологий.

Сама лаборатория представляла собой длинное помещение без окон, перегороженное звуконепроницаемой стеклянной стеной на две части. В первой — столы с приборами, шкафы с реактивами, холодильники для биоматериалов. Во второй — несколько кресел, похожих на зубоврачебные, с укреплёнными над ними металлическими обручами «Читалки». Свет здесь никогда не гас. Лампы дневного света, заключённые в проволочные клетки, гудели ровно и монотонно, заливая помещение мертвенно-белым сиянием. В этом свете кожа казалась неестественно бледной, а тени — резкими и глубокими, как на рентгеновском снимке. Воздух был сухим и прохладным — климатическая установка работала без перебоев, поддерживая постоянную температуру и влажность. Единственным звуком, кроме гудения ламп и тихого жужжания серверов, было легкое специфическое потрескивание «Читалки», в процессе её работы. Вся лаборатория напоминала операционную, стерильную и безликую, и только в углу, возле кофейного автомата «Урал-3», стояла помятая жестяная кружка с надписью «Профессору — с уважением» — подарок Кати Сорокиной, который она принесла в первый же день. Этот маленький предмет был единственным, что нарушало казённую стерильность и напоминало о том, что здесь работают живые люди.

Катя была невысокой, чуть пухленькой, с круглым румяным лицом и большой, не по фигуре, грудью, которую она, казалось, немного стеснялась и прятала под просторными свитерами. Добрая, смешливая, всегда готовая помочь — то журнал принесёт, то чай заварит. Она явно испытывала к профессору тёплые чувства: краснела, когда он обращался к ней, задерживалась после занятий под любым предлогом, приносила домашние пирожки «на пробу». Однажды он машинально надкусил пирожок с капустой, и на секунду его, вечно занятого расчётами и опытами, пронзило тёплое, забытое чувство — так пахло в детстве, когда бабушка доставала противень из духовки. Он тогда удивлённо посмотрел на Катю, но она лишь смущённо улыбнулась и убежала, пряча глаза. Бехтеев замечал её заботу краем сознания, но не придавал значения. Его мысли занимала другая.

Для сбора статистики и набора материала Бехтеев использовал и других студентов — тех, кто не имел допуска и не подозревал об истинной цели экспериментов. Они приходили в лабораторию, садились в кресло, проходили стандартную процедуру энцефалографии и уходили, получив справку для деканата о прохождении «планового медицинского обследования». Их данные шли в общий массив, формируя контрольную группу. Бехтеев называл это «слепым набором» — испытуемые не знали, что их мозговая активность записывается не только в диагностических целях, но и для создания полного нейронного слепка.

Процедура была отработана до автоматизма. Студент садился в кресло, на голову ему надевали обруч с множеством тонких, как иглы, электродов. Они прокалывали верхний слой эпидермиса и входили в контакт с нервными окончаниями, позволяя считывать электрическую активность коры головного мозга с точностью до отдельных нейронных кластеров. Это было почти не больно — лёгкое покалывание, сравнимое с укусом комара, не более. Затем включался генератор слабых магнитных полей, и прибор начинал считывать электрическую активность мозга слой за слоем, от поверхностных зон неокортекса до глубинных структур — гиппокампа, амигдалы, базальных ганглиев. На экране осциллографа плясали зелёные кривые — альфа-, бета-, гамма-ритмы, складывающиеся в уникальный рисунок, такой же неповторимый, как отпечатки пальцев. Блок ферритовой памяти с тихим жужжанием записывал миллиарды импульсов, картировал синаптические связи, формируя цифровую энграмму — полный нейронный слепок личности. Сам Бехтеев в шутку называл этот процесс «чтением души», но в его шутке, как это часто бывает у больших учёных, была лишь доля шутки.

Весь процесс занимал около часа. Потом полученную запись можно было воспроизвести на искусственной нейронной сети, и она начинала... думать. Пока примитивно, обрывками, но Бехтеев с каждым днём совершенствовал алгоритм консолидации памяти, добиваясь всё большей стабильности и целостности воспроизводимого сознания.

Именно тогда он впервые по-настоящему заметил Наталию Светлову.

Она училась на втором курсе лечебного факультета. Высокая, стройная, с русыми волосами, которые вились крупными локонами и вечно выбивались из-под белой медицинской шапочки. Глаза серо-зелёные, спокойные, как лесное озеро. Она не стремилась привлечь внимание, не кокетничала, но от неё исходило какое-то особое, тёплое свечение. Бехтеев ловил себя на том, что смотрит на неё дольше, чем позволяли приличия.

— Сергей Борисович, а это не больно? — спросила Наталия, садясь в кресло перед «Читалкой». — А то я в детстве электрофореза боялась.

— Нет, Наталия Андреевна, — он старался, чтобы голос звучал ровно, но чувствовал, как предательски дрогнули пальцы, поправляя электроды. — Вы просто закроете глаза и будете вспоминать что-нибудь приятное. Море, лес, мамины пироги.

Она улыбнулась краешком губ, и у Бехтеева на миг перехватило дыхание.

— Тогда я вспомню, как мы с папой на озеро Тургояк ездили. Там сосны огромные, вода прозрачная-прозрачная...

Она закрыла глаза. Прибор мягко загудел. Бехтеев смотрел на экран, но мысли его были далеко от кривых энцефалограммы. Ему было тридцать семь, ей девятнадцать. Он её преподаватель. Это было бы смешно и жалко, если бы не было так мучительно.

Он пытался ухаживать. Неуклюже, по-мальчишески, стыдясь самого себя. Приносил ей дефицитные книги по нейрофизиологии, которые доставал через знакомых в Москве. Оставлял на ей шоколадные конфеты «Мишка косолапый». Однажды, набравшись смелости, пригласил в институтский буфет — выпить чаю с песочным печеньем.

Она согласилась. Они сидели за пластиковым столиком, и в динамике под потолком пела Майя Кристалинская: «Опустела без тебя земля...» Та самая «Нежность», которую Бехтеев слышал уже сотню раз, но сегодня она звучала как-то особенно щемяще. Бехтеев рассказывал что-то о последних опытах, о том, как энграммы консолидируются в долговременную память через каскады молекулярных реакций в синапсах, стараясь казаться интересным. Наталия слушала, помешивая ложечкой сахар, и смотрела в окно, где по серому свердловскому небу плыли низкие облака.

— Вы замечательный учёный, Сергей Борисович, — сказала она наконец. — Я очень рада, что могу у вас учиться. Правда.

Она посмотрела на него открыто, дружелюбно. И он всё понял. Дальше — стена. Прозрачная, но непреодолимая. Он улыбнулся в ответ, кивнул и поспешил перевести разговор на тему завтрашнего коллоквиума.

Но он не сдавался. Не мог сдаться. Каждый её взгляд, каждое случайно оброненное слово он прокручивал в голове снова и снова, ища скрытый смысл. Он стал рассеянным, забывал о еде, худел. Его и без того худощавое лицо осунулось, под глазами залегли тени, а седина на висках, казалось, стала заметнее. Катя однажды тихо спросила его в коридоре: «Сергей Борисович, у вас всё в порядке? Вы какой-то бледный». Он отмахнулся. Ему было не до Кати.

По вечерам, когда институт пустел, а Николай терпеливо ждал его у служебного входа, Бехтеев спускался в подвал и работал до глубокой ночи. Он гнал себя, гнал проект, гнал саму мысль о том, что времени остаётся всё меньше. Три года — Рябинин был непреклонен. Через три года корабль должен уйти к звёздам, и к этому моменту «Читалка» должна быть готова к работе в автономном режиме.

Образцы биоматериала Наталии — кровь, клетки кожи, волосяные луковицы — он хранил в отдельной пробирке, подписанной не «Объект №7», а просто «Н.А.». Стоя по вечерам в пустой лаборатории, он иногда доставал эту пробирку из холодильника и просто смотрел на неё…

А в голове, помимо мыслей о Наталии, всё громче звучали слова Рябинина: «Времени мало. Сроки сжатые. Страна рассчитывает на вас». И он работал. Каждую ночь. Каждый день. Потому что где-то там, впереди, его ждали звёзды — и надежда на то, что однажды он сможет быть с ней.

Квартира на Студенческой постепенно превращалась в склад забытых вещей. Сергей Борисович возвращался домой глубокой ночью, когда Николай высаживал его у подъезда, и, не зажигая света, проходил на кухню, чтобы выпить холодного чая из заварочного чайника, стоявшего на плите ещё с утра. Пыль оседала на книжных полках, на подоконнике, на экране телевизора «Рубин». Письменный стол, когда-то заваленный книгами, теперь был погребён под грудой чертежей и распечаток телеметрии — он переносил работу домой, хотя это и запрещалось инструкцией. Постель часто оставалась неразобранной, а сам он спал урывками, прямо в одежде, на диване-книжке, укрывшись старым клетчатым пледом. Кран на кухне продолжал капать, и теперь этот звук не успокаивал, а раздражал — он напоминал о том, как мало времени остаётся. Квартира, некогда бывшая его тихой гаванью, стала лишь местом для короткого, беспокойного сна перед новым рывком в бесконечной гонке со временем.

Глава 3. Териберка

К осени следующего года проект «Ковчег» перешёл в фазу натурных испытаний. Бехтееву предстояло провести первый в истории перенос сознания живого существа в клонированное тело. Для этого СКБ-14 выделило секретную лабораторию биоинженерии, расположенную в Заполярье, в районе посёлка Териберка, что на побережье Баренцева моря. Лаборатория была замаскирована под закрытый научно-исследовательский институт арктической биологии — неприметное серое здание, врезанное в скальный массив, с подземными этажами, уходящими глубоко в вечную мерзлоту. На поверхности — только ангары и трансформаторная подстанция. Настоящая работа шла внизу.

В поездку Сергей взял с собой двух самых толковых помощников — Катю Сорокину и Игоря Мальцева. Оба уже больше года работали с ним в подвальной лаборатории института и знали оборудование до винтика. Катя, двадцатипятилетняя аспирантка, отвечала за подготовку биоматериала и ассистировала при процедурах. У неё были густые тёмные волосы с едва заметным медным отливом, который проступал на солнце, и привычка заправлять выбившуюся прядь за ухо, когда она нервничала. Глаза карие, внимательные, с лёгкой искоркой — она смотрела на профессора так, будто ждала, что он наконец заметит не только её профессиональные качества. Игорь, долговязый очкарик с вечно сонным лицом и золотыми руками, настраивал «Читалку» и следил за калибровкой.

Изначально сопровождать группу должен был Николай — молчаливый водитель, приставленный к Бехтееву ещё с начала проекта. Но за два дня до вылета он внезапно слёг с тяжёлым пищевым отравлением. Врачи СКБ-14, осматривавшие его в закрытом госпитале, зафиксировали в крови следы неизвестного токсина — явно не случайность, а целенаправленное выведение из игры. Вместо Николая в Териберку отправились офицеры сопровождения. В первой машине с Бехтеевым ехал молодой лейтенант из службы охраны СКБ-14, во второй — сам Рябинин, лично решивший проконтролировать безопасность ключевого специалиста. Водителями были местные сотрудники лаборатории — проверенные люди, работавшие на объекте не первый год.

Из Свердловска до Мурманска летели военным бортом — стареньким, но надёжным Ан-24 с зашторенными иллюминаторами. Бехтеев почти всю дорогу молчал, глядя в одну точку. Мысли его были заняты предстоящим экспериментом. Катя пару раз ловила его взгляд, пыталась заговорить, но он отвечал односложно.

В Мурманске, перед посадкой в машину, Рябинин отозвал Бехтеева в сторону.

— Токсин, который нашли у Николая, — сказал он, прикуривая папиросу, хотя на ветру это было непросто. — Это «Synthesis-7», нервно-паралитический яд замедленного действия. Наша токсикология опознала его по остаточным метаболитам. Разработан в одной из лабораторий потенциального противника. Почерк, Сергей Борисович, профессиональный. Кому-то очень не хочется, чтобы вы добрались до Териберки живым и здоровым. Будьте предельно внимательны.

Из мурманского аэропорта выехали на двух машинах — тёмно-зелёных УАЗах с брезентовым верхом. Бехтеев сел в первую, вместе с молодым лейтенантом и пожилым водителем-мурманчанином с обветренным лицом, который знал дорогу как свои пять пальцев. Катя, Игорь и Рябинин следовали за ними во второй машине.

Водитель первой машины, невысокий кряжистый мужичок с седыми усами, включил приёмник. Сквозь треск помех пробилась знакомая мелодия — и Сергей Борисович невольно вздрогнул. Это снова была «Нежность» в исполнении Майи Кристалинской. «Опустела без тебя земля...» — плыл над тундрой щемящий голос, и слова, которые он слышал уже десятки раз, сегодня звучали как зловещее пророчество. Он хотел попросить выключить, но передумал. Пусть играет. Какая теперь разница.

Дорога от Мурманска до Териберки — около ста тридцати километров — поначалу шла через перевалы и сопки, поросшие невысоким лесом. Вдоль обочины тянулись редкие ели и берёзки, иногда в их плотные ряды врезались скалы-останцы, покрытые серым лишайником. Пейзаж можно было легко спутать с родным северным Уралом — даже сразу и не скажешь, что ты в Заполярье. Машина двигалась ровно и уверенно, насколько позволяла дорога, виляющая между холмов, поднимающаяся то вверх, то вниз.

Постепенно лес начал редеть. Ели становились ниже и плешивее, появилось много карликовых берёзок — низкорослых, прижатых к земле вечными ветрами. Издалека они напоминали кустистую поросль. Скоро пропали и они. Машина ещё несколько раз вильнула из стороны в сторону вслед за дорогой, поднялась в очередной затяжной подъём и на мгновение как будто зависла в воздухе над вершиной холма. Взору Бехтеева открылась огромная снежная пустыня. До самого горизонта всё было белым — лишайниковая тундра, припорошенная ранним октябрьским снегом, сливалась с низким молочным небом. Над головой — бледное, словно выцветшее, заполярное небо. Оно было огромным и пустым, без единого облачка, и от этой пустоты становилось не по себе — казалось, что весь мир состоит только из белой земли и этого безжизненного купола. И посреди этой бескрайней белизны — исполинские мачты ветряных генераторов Кольской ВЭС, которые на своей стометровой высоте размеренно вращали огромные лопасти, питая энергией секретные объекты побережья.

Он не успел додумать эту мысль. Переднее колесо взорвалось с оглушительным хлопком — резким, неестественно громким. Машину дёрнуло вправо, водитель попытался выровнять, но на такой скорости это было бесполезно. Мир перевернулся. УАЗ, кувыркаясь, полетел в кювет. Бехтеев успел увидеть, как небо и земля меняются местами, услышал крик лейтенанта, звон стекла — и всё исчезло.

...

До него доносились обрывки фраз — далёкие, будто сквозь толщу воды:

— Копируешь? Получается? Сколько успели?

— Только последняя неделя... Остальное придётся склеивать с предыдущей версией — той, что снимали в августе.

— Срочно повторный забор биоматериала. У него множественные повреждения мозга, отёк нарастает. Если не успеть взять живые клетки сейчас — потом будет поздно.

— Но мы же не обкатывали это! Процедура не доведена до конца, мы даже контрольных тестов не провели!

— Если не сделать это сейчас, мы потеряем его навсегда. Выбора нет.

Голоса принадлежали сотрудникам лаборатории и его студентам. Бехтеев не мог пошевелиться, не мог открыть глаза, но слышал каждое слово. Где-то рядом, судя по звуку, работала «Читалка» — её низкое, вибрирующее гудение и поресквание он узнал бы из тысячи.

А потом — голос Кати. Срывающийся, но решительный:

— Я знаю, как подключать электроды. Сергей Борисович показывал. Дайте мне.

Игорь, судя по голосу, был уже за пультом:

— Я держу калибровку. Сигнал нестабильный, но контур замыкается. Если поторопимся — успеем считать кору и гиппокамп.

Они работали слаженно, как их учил Бехтеев. Катя аккуратно фиксировала электроды на его голове, смаргивая слёзы, но не позволяя рукам дрожать. Игорь следил за показаниями, выкрикивая цифры. Кто-то из биоинженеров готовил питательную среду для клонирования нейрональной ткани.

...

Потом была темнота. Долгая, глубокая, без сновидений.

...

— Профессор, добрый день. Вы попали в аварию. Нам пришлось сделать вам операцию...

Сергей открыл глаза. Над ним склонилось лицо главного биоинженера лаборатории — пожилого человека в очках с толстыми линзами, за которыми прятались усталые, но довольные глаза. Голова гудела, особенно в затылочной части, где под тугой повязкой угадывался свежий шрам — аккуратный, ровный, явно сделанный опытной рукой.

Позже ему объяснили подробности. Колесо лопнуло не само — экспертиза, проведённая уже после операции, нашла на резине чёткий, почти хирургический надрез скальпелем или специальным ножом. Это был не прокол, а именно надрез, сделанный так, чтобы колесо взорвалось на определённой скорости или на определённом участке дороги. Профессиональная работа. Позже выяснилось, что водители УАЗиков оставляли машины без присмотра на стоянке возле аэропорта и ходили за чебуреками. Кто-то работал быстро и знал, что делает. Они хотели не просто убить, а сорвать эксперимент, уничтожить ключевого разработчика до того, как технология будет готова. Но просчитались. Водитель и молодой лейтенант погибли на месте. Бехтеев получил травмы, несовместимые с жизнью, и умер бы в течение нескольких минут, если бы не решительность его студентов и врачей лаборатории.

В лаборатории уже находилась портативная версия «Читалки», доставленная заранее для экспериментов. Биоинженеры, Катя и Игорь клонировали фрагмент его повреждённого мозга, пересадили его и записали туда сознание. Неделя новейших воспоминаний плюс всё, что удалось восстановить с августовского слепка. Пробелы неизбежны — он, наверное, так и не вспомнит некоторые детали, но он жив. И он — это по-прежнему он.

Так Сергей Борисович Бехтеев стал первым человеком, пережившим перенос сознания. Технология, ещё не обкатанная, не проверенная, сработала в экстренном режиме — грубо, с потерями, но сработала.

Катя и Игорь, ехавшие во второй машине, не пострадали. Они видели, как передний УАЗ ушёл в кювет, и бросились на помощь. Рябинин, сидевший с ними, первым вызвал подмогу, но помочь уже было некому — водитель и лейтенант погибли мгновенно. Катя потом несколько часов просидела в коридоре лаборатории, прижимая к груди пиджак Бехтеева — тот самый, что нашла на месте аварии. На ткани остались бурые пятна. Она смотрела в одну точку и молчала, лишь изредка убирая за ухо выбившуюся тёмную прядь с медным отливом. Игорь сидел рядом, сжимая побелевшие кулаки, и повторял про себя последовательность калибровки — как молитву.

Шрам на затылке заживал долго. И потом, в минуты сильного стресса или опасности, он начинал зудеть — противно, навязчиво, словно напоминая о том дне, когда Сергей уже однажды умирал.

Глава 4. Последняя надежда

К концу третьего года работ проект «Ковчег» был почти завершён. Бехтеев, восстановившийся после операции в Териберке, работал с удвоенной энергией. Его «Читалка» была доработана, миниатюризирована и готова к интеграции в системы космического корабля. Центром проекта стал новый, сверхсекретный космодром «Байконур-2», построенный глубоко в казахстанской степи, в нескольких сотнях километров к юго-западу от старого, легендарного Байконура. Место было выбрано не случайно: малонаселённая пустынная местность позволяла создать зону отчуждения, необходимую для запуска сверхтяжёлых ракетоносителей.

«Байконур-2» был чудом советской инженерной мысли, городом в пустыне. Его территория, огороженная несколькими периметрами колючей проволоки под высоким напряжением, занимала площадь около пяти тысяч квадратных километров. Вдоль идеально прямых бетонных дорог тянулись линии электропередач и железнодорожные пути, ведущие к основным объектам космодрома. Сердцем комплекса были три исполинских стартовых стола, способных выдержать чудовищную мощь ракет-носителей класса «Энергия-М». Рядом с каждым столом высились мобильные башни обслуживания — ажурные стальные конструкции, которые накануне пуска медленно, словно гигантские крабы, отползали от ракеты по рельсам, обнажая её серебристое тело. Вдали, у самого горизонта, виднелись шарообразные купола хранилищ криогенного топлива и здания монтажно-испытательных корпусов, где рождались и проходили последние проверки космические корабли. Воздух здесь был сухим и горячим, пах пылью, разогретым металлом и озоном.

В одном из таких корпусов, огромном, как ангар для дирижаблей, Бехтеев наблюдал за финальной стадией подготовки. Два исполинских ковчега — «АСТРА» и «ЗАРЯ» уже были установлены в грузовые отсеки ракет-носителей. Каждый ковчег напоминал гигантскую серебристую стрекозу с туго обтянутыми плёнкой солнечных парусов крыльями.

— Процесс загрузки полезной нагрузки завершён, — докладывал молодой инженер, не отрываясь от монитора. — Кристаллы памяти установлены в экранированные ячейки. Банки биоматериалов загерметизированы. Криогенные системы в норме, температура в камерах анабиоза стабильно минус сто девяносто шесть.

Загрузка была сложнейшей операцией. Кристаллы с оцифрованным сознанием пилотов и колонистов, заключённые в титановые футляры, были вручную, с ювелирной точностью, вставлены в гнёзда главного считывающего устройства. Контейнеры с биоматериалами — образцами тканей, клеточных культур и генетического материала, накопленного за годы работы, — были подключены к системе жизнеобеспечения. Теперь автоматика могла в любой момент запустить процесс клонирования и «загрузки» сознания в выращенные тела.

...

Руководство торопило с запуском. В середине февраля старт, назначенный на 12 апреля, перенесли, и приурочили к другой красивой дате – дню советской армии. Сергей проснулся раньше обычного, наспех позавтракав, он отправился в командный бункер, очень уж он боялся пропустить исторический момент запуска кораблей.

В наушниках внутренней связи Бехтеев слышал короткие, сухие переговоры экипажей. На «АСТРЕ» — командир Волков и бортинженер Саблин, оба опытные, летавшие ещё на первых «Энергиях». На «ЗАРЕ» — молодые, но уже обстрелянные Ковалёв и Мухин. Их голоса звучали ровно, почти буднично — они не знали, что творится снаружи, за стенами бункера. Для них это был просто плановый старт, суета, приказ, который не обсуждают.

— «Астра», готовность 15 минут. Как слышите?

— Слышим хорошо. Давление в норме, гироскопы застабилизированы.

— Что за спешка, командир? Второй раз за месяц без выходных...

— Приказы не обсуждаем, Саблин. Работаем.

Короткий смешок, потом снова тишина в эфире, прерываемая лишь докладами телеметрии. Бехтеев слушал эти голоса и чувствовал, как к горлу подступает ком. Он почти не спал последние недели, он находился в подземном командном бункере космодрома — настоящем лабиринте из бетонных коридоров, напичканных электроникой и системами жизнеобеспечения. Бункер уходил вниз на шесть уровней, каждый из которых имел своё назначение. Первый, самый верхний, был командным центром — именно здесь, за длинным пультом, сидели операторы. Огромные экраны на стенах показывали телеметрию, карты звёздного неба и прямую трансляцию со стартовых столов. Свет в командном центре был приглушён, чтобы не создавать бликов на экранах, и от этого лица людей казались вырезанными из камня — резкими и сосредоточенными.

Второй и третий уровни занимали жилые помещения: тесные каюты с двухъярусными кроватями, столовая с пластиковыми столами и автоматами для раздачи пищи, душевые. Четвёртый уровень был техническим: там гудели дизель-генераторы, обеспечивающие бункер энергией в случае отказа основных линий, и находились фильтровентиляционные установки, способные очистить воздух от радиоактивной пыли и отравляющих веществ. Воздух здесь был горячим и спёртым, наполненным низким, вибрирующим гулом машин. Здесь всегда пахло машинным маслом, которым смазывали механизмы.

На одном из огромных экранов, на которых транслировалась телеметрия с ракет-носителей, показывалась карта мира. Именно на нём Бехтеев увидел, как мир начал сходить с ума.

Незадолго до того, как взвыли сирены, Рябинин, хмурый как туча, подошёл к нему с папкой радиоперехвата.

— Взгляните, Сергей Борисович, — он протянул листок с грифом «Срочно. Особой важности».

— Наши станции слежения зафиксировали резкий всплеск шифрованного трафика между центрами принятия решения группировки потенциального противника.

Всё началось с того, что их разведка, годами охотившаяся за секретами «Ковчега», сделала фатальный вывод. Имея на руках лишь обрывочные данные о «записи сознания» и «клонировании», аналитики решили, что СССР разрабатывает технологию массового переноса сознания в тела солдат, чтобы создать бессмертную и неуязвимую армию. Они убеждены, что «Ковчег» — это не программа спасения человечества, а подготовка к тотальному и внезапному вторжению. Это бред, но они в него верят. А теперь посмотрите на это. Он положил поверх листка фотографию, сделанную спутником-шпионом. На снимке, хоть и в плохом разрешении, угадывались контуры стартовых столов «Байконура-2».

— Они знают, где мы находимся. И, судя по активности их ракетных войск, решили, что лучшая защита — это нападение. Готовьтесь, Сергей Борисович. Похоже, мы стоим на пороге того, ради предотвращения чего и затевался «Ковчег».

Внутренняя связь бункера взорвалась голосом оператора:

— Внимание! Зафиксирован массовый пуск межконтинентальных баллистических ракет со стороны вероятного противника! Цели... цели по всему Союзу. Расчётное время подлёта до целей на территории СССР — двенадцать минут. Всему персоналу немедленно проследовать в убежища!

Взвыла сирена. Затопали ноги по коридорам. Бехтеев бросился не к убежищу, а к главному терминалу управления запуском. Он схватил со стола оператора наушники и прижал один к уху. Сквозь треск помех прорывался голос диктора — монотонный, казённый, словно читающий сводку погоды, а не конец света:

— Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Воздушный противник атакует города Советского Союза. Зафиксированы ядерные взрывы в следующих городах: Ленинград... Киев... Минск... Сталинград... Таллин… Новосибирск... Челябинск...

Бехтеев слушал, и каждое название падало в него, как камень в бездонный колодец. Он больше не различал слов, только гул, только ритмичное перечисление мёртвых городов. Где-то там, за тысячи километров, в одно мгновение испарялись улицы, дома, люди — всё, что он знал и любил. Всё, ради чего он работал. Мир рушился, а он стоял и слушал, как диктор зачитывает некролог человечеству.

И вдруг, пробившись сквозь вату отстранённости, ударило одно-единственное название:

— Свердловская область… Свердловская область подверглась массированному ядерному удару. Свердловск, Нижний Тагил, Заречный, Качканар и другие крупные города области уничтожены. Населению близлежащих районов укрыться в убежищах...

Наталия. Её больше нет.

Он не закричал. Не заплакал. Просто всё внутри него в один миг стало пустым и холодным, как космическая бездна за стенами бункера. Всё, чем он жил последние годы, каждая мысль, каждая надежда, каждый взгляд, брошенный украдкой в её сторону, — всё это теперь не имело смысла. Осталась только одна, последняя, отчаянная мысль: если не в этой жизни, то в следующей. Если не здесь, то там, у далёкой звезды. Он даст им второй шанс.

Вокруг метались люди. Кто-то кричал в микрофон: «Стартовая готовность пять минут! Ускорить циклограмму!» Рябинин, возникший словно из ниоткуда, схватил его за плечо:

— Бехтеев, в убежище, живо! Это приказ!

Но Сергей уже не слышал. Он знал, что пару строчек кода в стартовом протоколе и он заменит назначение роли сознания экипажа посадки на — с сознания его и Наталии. Он в тайне от всех загрузил образ сознания Натали в общую базу. Тот самый образ, записанный в тот день, когда она вспоминала Тургояк.

Рябинин что-то кричал ему в спину, но Бехтеев уже не слышал. Он поочерёдно подключился к главному компьютеру обоих ковчегов с использованием своего ключа доступа, быстро стуча по клавиатуре он заменил адреса ячеек с данными пилотов на свои с Наталией. Всё заняло меньше двух минут. Перепроверив данные, он нажал кнопку «Пуск». Кнопку, которую имел право нажимать только руководитель полёта.

— Ключ на старт! — закричал кто-то по громкой связи. — Протяжка один! Продувка! Зажигание!

Земля задрожала. Где-то наверху, в сотне метров, у основания ракеты «АСТРА» родился ослепительный свет, и до бункера донёсся низкий, утробный рёв. На экране было видно, как ракета, окутанная клубами дыма и пламени, сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее начала подниматься над стартовым столом, разрывая пустынную тишину. Через несколько минут в небо ушла и вторая ракета — «ЗАРЯ».

— Старт! Пошла, родимая! Есть отделение первой ступени... — голос оператора дрожал от напряжения.

Бехтеев бросился к иллюминатору перископа и увидел, как две серебристые стрелы, одна за другой, уходят в серое, затянутое дымом небо.

А потом небо стало белым.

Ядерная боеголовка, нацеленная на космодром, вошла в атмосферу почти вертикально. Первой вспышкой — ослепительной, выжигающей сетчатку — мир за пределами бункера превратился в абсолютный белый свет. Через долю секунды по казахстанской степи прокатилась ударная волна, сминая, как бумагу, монтажно-испытательные корпуса, башни обслуживания, ангары. Купола хранилищ криогенного топлива лопнули, как мыльные пузыри, и в небо взметнулись фонтаны жидкого кислорода и водорода, которые тут же воспламенились, добавив к ядерному аду ещё и химический.

Над космодромом начал подниматься гриб — чёрный, клубящийся, пронизанный багровыми молниями. Он рос с неестественной, пугающей скоростью, пожирая небо, заслоняя солнце. Земля под бункером ходила ходуном. Стены задрожали, с потолка посыпалась бетонная крошка, лопнули трубы, и из них хлынула вода, смешанная с машинным маслом. Люди кричали, падали, пытались укрыться под столами, но спасения не было.

Бехтеев стоял у перископа, вцепившись в его рукоятки побелевшими пальцами. Он видел, как надвигается стена огня и пыли, как рушатся последние постройки на поверхности, как грибовидное облако закрывает полнеба. Он не пытался бежать. Он сделал всё, что мог. Корабли ушли. А его жизнь... его жизнь уже не имела значения.

С оглушительным грохотом, перекрывшим даже рёв ударной волны, свод бункера треснул. Огромный кусок железобетона, весивший тонны, рухнул вниз, погребая под собой центральный пульт, операторов, мониторы, сейф с секретными документами. Всё, кто был в командном центре — Рябинин, инженеры, офицеры охраны, — погибли в одно мгновение.

Сергей закрыл глаза. Всё исчезло.

Глава 5. Долгий путь

Подгоняемый солнечным парусом, сквозь чёрные, густые как глина, космические пространства, уже несколько тысяч лет пробирается творение рук человеческих — корабль ЗАРЯ. Весь обросший приличным слоем космической пыли, весьма потрёпанный и с порванным в двух местах парусом... он летит сквозь неизвестность с одной лишь мыслью — найти новый дом для человечества. В миллионный раз автоматика просчитывает курс, сканеры заглядывают на несколько световых лет вперёд, чтобы просканировать космические тела на предмет наличия хоть чуть-чуть пригодных условий для жизни.

Внешне ЗАРЯ напоминал гигантскую стрекозу, застывшую в янтаре вечности. Его центральный корпус — длинная сигарообразная гондола из титановых сплавов — был покрыт пластинами радиационной защиты, испещрёнными следами микрометеоритной эрозии. Пластины, имели матовый, слегка волнистый блеск, напоминающий поверхность ртути. Из корпуса, словно крылья, расходились четыре тончайшие мачты, на которые было натянуто полотно солнечного паруса. Материал паруса — многослойная металлизированная плёнка толщиной в несколько микрон — отливал тусклым серебром в свете далёких звёзд, но во многих местах зияли тёмные прорехи и аккуратные заплатки, оставленные дроидами-ремонтниками. Заплатки были похожи на грубые швы на теле раненого гиганта, и при взгляде на них становилось ясно, какой долгий и трудный путь проделал этот корабль.

Внутри, в герметичном отсеке, было темно и тихо, лишь ритмичное гудение систем жизнеобеспечения да мерное тиканье аварийного хронометра нарушали мёртвую тишину. Стены отсека, окрашенные в спокойный светло-серый цвет, были покрыты мягким, пористым материалом, гасящим звуки и вибрацию. Вдоль стен тянулись стойки с контейнерами, в каждом из которых, как в сотах хранились кристаллы сознания и биоматериалы – будущее человечества. По центру располагались две анабиозные камеры, похожими на огромные металлические коконы с прозрачными дверям. Камеры были готовы в любой момент по сигналу автоматики запустить процесс выращивания тел пилотов посадки. В носовой части располагалась тесная рубка, где кресло пилота, обтянутое потрескавшейся от времени кожей, было окружено панелями давно погасших приборов — немыми свидетелями тысячелетнего молчания.

Отправленный с Земли в конце февраля того рокового года, к звезде Альфа Центавра, в надежде найти там будущий дом для людей, он проделал сложный и тернистый путь. Именно тогда, в те первые двадцать пять лет полёта, его парус и получил оба повреждения. Первое, и оно же самое крупное, нанесли осколки от аппарата-близнеца АСТРА. Автоматика корабля АСТРА запланировала манёвр уклонения от астероида ВТ-7, идущего встречным курсом, однако в холодный математический расчёт, как раскалённый нож в масло, вклинилась случайность. Астероид ВТ-7 (неофициально прозванный астрономами «Блин») представлял собой груду скальной породы, перемешанную с замёрзшей водой, которая вращалась вокруг Земли по эллиптической орбите. Задолго до старта обоих ковчегов астероид «Блин» столкнулся с космическим мусором, благодаря чему получил на своей поверхности несколько блестящих, как медали на кителе военного, обломков обшивки старых спутников серии «Космос». Самый большой из обломков очень напоминал по форме сковороду для жарки блинов и был покрыт чёрной краской.

Кроме того, это столкновение внесло небольшие поправки в скорость его углового вращения, астероид начал замедляться. И в момент, когда автоматика корабля прокладывала курс, наш астероид абсолютно полностью остановил своё осевое вращение, направив бок со «сковородой для блинов» прямо на Солнце. Матовая чёрная поверхность «сковороды», жадно поглощая солнечные лучи, очень быстро нагрелась под прямыми солнечными лучами, и лёд под ней начал таять. Через какое-то время вода под чёрным обломком начала закипать. Вода под чёрным обломком начала закипать. Образовавшийся пар создал избыточное давление под «сковородой». Именно эта роковая случайность, не подвластная сухой математике, и предрекла неудачу аппарату АСТРА и огромную, почти метр в диаметре дыру в солнечном парусе ЗАРЯ. Выброс пара и обломков породы с астероида «Блин» образовал небольшое газопылевое облако, в диаметре чуть больше десяти метров, как раз на пути следования корабля АСТРА. Столкновение с этим облаком на второй космической скорости равносильно столкновению с самим астероидом.

Автоматика спешно пересчитывала курс, готовила манёвр уклонения. Электронно-вычислительная машина «Аргон-16» перебирала варианты с лихорадочной скоростью, но каждый просчёт упирался в роковую стену газа и осколков. Всё должно было обойтись, но несколько обломков скалы, выброшенных с астероида, летели прямо в ковчег, увернуться от них не вышло. Один снёс блок телескопа, одно это ставило продолжение миссии под вопрос, два других осколка сломали мачту солнечного паруса и ещё один попал в манёвровый двигатель и заклинил его. Не будь на пути ковчега стены из ледяных капелек и мелких осколков скалы, стартовый экипаж АСТРА наверняка привёл бы в порядок все системы и аппарат продолжил бы свой полёт. Экипаж, находящийся без связи, принял решение на эвакуацию.

— Саблин, покинуть кресло второго пилота и переместиться в спасательную капсулу, коротко скомандовал командир экипажа Волков.

— Но товарищ командир… пытался возразить бортинженер. А как же миссия!?

— Покинуть корабль, это приказ!

Экипаж перешёл в эвакуационную капсулу и прервал выполнение миссии по сопровождению корабля АСТРА до пояса астероидов. АСТРА погиб, а обломок от его ионного двигателя полетел в сторону корабля ЗАРЯ и, пройдя в десяти метрах от самого аппарата, продырявил парус.

Ковалёв и Мухин могли только наблюдать за происходящим, они безмолвно попрощались с коллегами, отправившимися домой в неизвестность, проводив спасательную капсулу с корабля АСТРА взглядом, Ковалев отдал приказ готовить ремонтников к починке паруса.

Успешно сопроводив корабль до пояса астероидов, экипаж ковчега проверил маршрут в навигационном журнале, перешёл в спасательную капсулу и следуя полетному заданию отправился назад на землю. Они уже знали, что их ждет дома, но остаться здесь на ЗАРЕ – обречь себя на долгую мучительную смерть в бесконечной неизвестности, возвращение на землю имело больше шансов выжить.

...

Согласно алгоритму, описанному в программе полёта, прежде чем начать процедуру торможения, ЗАРЯ должен собрать достаточное количество подтверждений пригодности экзопланеты к жизни на ней. Однако сканеры показали, что все три экзопланеты в системе Альфа Центавра не пригодны к жизни... все они оказались каменными планетами с атмосферой из углекислого газа, в которой ничто живое выжить не сможет. Подобрав контейнеры с топливом для ионных двигателей, предназначенные для обоих аппаратов, заботливо заранее направленные с Земли по маршруту следования экспедиции, ЗАРЯ продолжил полёт в неизведанное, по строго заданной траектории. Вектор его движения должен был быть таким, чтобы и Солнце, и Альфа Центавра всегда были строго позади него.

Полёт продолжился по резервному сценарию, автоматика отрабатывала в штатном режиме. Из-за повреждения паруса и потери одного из маневровых двигателей набор скорости шёл значительно медленнее расчётных графиков. Там, где планировалось достичь крейсерской скорости за сотню лет, теперь требовались столетия. Но солнечный парус, хоть и дырявый, продолжал работать. Век за веком он ловил фотоны, и каждый импульс света, словно дуновение ветра, толкал корабль вперёд. Спустя многие сотни лет ЗАРЯ, движущийся с равномерным, но теперь уже постоянным ускорением от солнечного паруса, развил скорость, приближенную к скорости света. Пространство перед ним сжималось, время на борту замедлялось, и корабль, словно игла, прошивал ткань вселенной.

Но перед этим случилась ещё одна неприятная ситуация. Снова как пьяный тракторист находит в поле одинокий столб, так наш космический странник, блуждающий в пустоте открытого космоса, встретился с метеоритным дождём. Метеоритов было много, и они стучали по обшивке корабля, как град стучит по крыше автомобиля, оставляя маленькие вмятины. Один достаточно мелкий, но полностью состоящий из железа, как пуля, выпущенная из винтовки, продырявил корпус корабля, врезался в приборную панель, прошёл её насквозь, при этом нанёс повреждения основному управляющему терминалу, повредил провода питания и снова, пройдя через обшивку корабля, улетел в неизвестность. Сработало сразу несколько сигнальных ламп, сигнальный динамик хотел было издать противный визжащий звук, и сделал бы это, но вакуум ему помешал... Для уменьшения влияния атмосферы, а точнее кислорода, находящегося в атмосфере, на оборудование ковчега, экипаж сопровождения откачал всю атмосферу перед тем, как отправился обратно на Землю.

Две образовавшиеся дырочки в обшивке корабля были оперативно «заштопаны» дроидом-ремонтником. Малыш выскочил из своей берлоги и как резвый паучок начал сновать по стенам корабля в поисках повреждения. Через минуту первое было найдено. Немного специального геля, твердеющего, а не замерзающего при абсолютном нуле, и отверстие размером с пятикопеечную монету было заделано. На поиски второго «паучок» потратил немного больше времени. Но всё так же успешно справился и с ним.

Прошло ещё какое-то время, миссия продолжалась в штатном режиме. Пока сканеры глубокого сканирования космоса не обнаружили на расстоянии всего нескольких световых лет планету, потенциально пригодную для жизни. Планета вращалась вокруг звезды, похожей на Солнце. Резервный терминал управления пустил все свои ресурсы на обработку полученной информации. Были задействованы дополнительные сканеры, перестроен маршрут движения.

С годами начали выходить из строя другие системы. Сначала отказал спектрометр — прибор, который должен был анализировать состав атмосферы планет. Потом накрылась система дальней связи: антенна, повреждённая микрометеоритами, перестала ловить сигнал. Потом отказали камеры внешнего обзора, и корабль ослеп. Навигационный компьютер, лишённый возможности сверяться со звёздами, ушёл в аварийный режим и вёл корабль только по инерции, по последнему проложенному курсу. Из всех систем остались только базовые: жизнеобеспечение, анабиозные камеры, двигатели малой тяги и ручное управление.

Именно поэтому, когда автоматика наконец засекла впереди планету с кислородной атмосферой — по единственному уцелевшему датчику, — она не смогла опознать её. Базы данных были повреждены, спектрометр мёртв, камеры не работали. Корабль не знал, куда прилетел. Он знал только одно: планета пригодна для жизни, а сажать корабль в автоматическом режиме невозможно — слишком много отказов. Требуется пилот.

Система разбудила Сергея за двенадцать часов до входа в атмосферу. На мониторе загорелась надпись: «РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ПОСАДКОЙ. СЛЕДУЙТЕ ИНСТРУКЦИЯМ».

Сергей, ещё плохо соображая после пробуждения, сел в кресло пилота, пристегнулся и положил руки на штурвал. Механический голос диктовал:

— Внимание, экипаж. Приготовиться к спуску. Заход по баллистической траектории. Корректировка курса...

Корабль, скрипя и вибрируя, входил в плотные слои атмосферы. В иллюминаторе мелькали оранжевые сполохи.

— Тангаж — минус два. Рыскание — ноль. Курс — сто семьдесят три, — монотонно продолжал голос.

Сергей выполнял команды, чувствуя, как нарастает перегрузка, вдавливая его в кресло. Обшивка трещала от перепада температур.

— Высота — восемь тысяч метров. Скорость — два маха. Выпустить тормозные щитки.

— Отказ гидравлики тормозных щитков, — отозвался Сергей, глядя на панель.

— Приготовиться к жёсткой посадке, — невозмутимо ответил голос.

Посадка вышла жёсткой. Корабль пропахал глубокую борозду в мягкой почве и замер, накренившись на правый борт. Но выдержал.

Когда пыль, поднятая ударом, осела, Сергей выглянул в иллюминатор. Небо над планетой было густо-синим, почти ультрамариновым, и по нему плыли редкие, перламутровые облака, подсвеченные закатным солнцем. Чужое, незнакомое небо, но — живое, дышащее, принимающее.

Сергей отстегнул ремни… Есть хотелось неимоверно.

Глава 6. Неизвестность

Сергей с трудом поднялся с кресла пилота. Тело слушалось не сразу — мышцы были новыми, выращенными корабельной системой клонирования всего несколько часов назад, и ещё не успели привыкнуть к командам загруженного сознания. Он чувствовал лёгкую слабость, как после долгой болезни, и странную пустоту в затылке, где раньше, в прошлом теле, находился шрам. Фантомный зуд на мгновение напомнил о себе и тут же стих.

Сергей подошёл к зеркальной панели над умывальником и вздрогнул. Из отражения на него смотрел молодой парень лет восемнадцати-двадцати, не старше. Худощавое, но крепкое лицо с чистой, гладкой кожей, без единой морщинки. Русые, чуть вьющиеся волосы — ни следа седины. Серые глаза смотрели внимательно и цепко, но в них не было прежней усталости, только юношеская ясность. Он поднёс ладонь к лицу — кожа была упругой, пальцы — сильными, без старческой сухости. Тело, выращенное по его собственному генетическому образцу, но воссозданное заново, вернуло ему молодость, о которой он уже забыл. Только сознание, загруженное из старого мозга, хранило память о сорока прожитых годах, о пережитых операциях, о боли и потерях.

Первым делом он подошёл к пищевому автомату. Белковый батончик, минеральная вода с газом, минеральная вода без газа. Сергей наугад нажал на кнопки. Под монитором открылся отсек, внутри стояли три контейнера. Обычному человеку эта еда показалась бы невкусной, может быть, даже отвратительной. Но вкусовые рецепторы Сергея, как и всё его тело, были девственно чисты, не знакомы ни с одним продуктом. Он с удовольствием жевал сухой батончик, запивал его коктейлем, и ему эта еда казалась невероятно вкусной. Закончив с первыми двумя контейнерами, он взял бутылку с минеральной водой. Интуитивно повернул крышку. Из-под неё что-то зашипело. Он открутил крышку до конца и попробовал. Вкусная прохладная минеральная вода охладила его пересохшее горло. Пузырьки газа смешно ударили в нос. Сергей засмеялся, он был сыт и радостен.

Теперь, когда голод был утолён, он мог оглядеться. Внутреннее пространство корабля встретило его гулкой тишиной и тусклым аварийным освещением. Воздух здесь был — система жизнеобеспечения, следуя протоколу пробуждения экипажа, заранее наполнила отсеки газовой смесью из баллонов высокого давления. Те самые баллоны, массивные титановые сферы с вентилями, теперь стояли в углу грузового отсека, пустые и бесполезные.

Пока он ел, оставшиеся в рабочем состоянии датчики просканировали окружение корабля и компьютер выдал заключение: «атмосфера пригодна для дыхания, агрессивных форм жизни не зафиксировано, угрозы не обнаружены».

Сергей подошёл к шлюзу, нажал рычаг ручного открытия. Внутренняя дверь ушла в стену, внешняя — медленно, со скрежетом, поползла вниз, превращаясь в трап.

Воздух ударил в лицо — влажный, тёплый, полный запахов земли, прелых листьев и далёкого дыма. Сергей спустился по трапу и ступил на рыхлую, поросшую мхом почву. Место, куда приземлился ЗАРЯ, было похоже на иллюстрацию к старым фантастическим романам, которые Сеежа читал в детстве. Поляна, на которой замер корабль, была окружена кольцом гигантских папоротников, чьи ажурные листья, похожие на кружево, колыхались от лёгкого ветерка. За папоротниками начинался лес из деревьев с корой цвета старой бронзы — их стволы, гладкие и тёплые на ощупь, уходили высоко вверх, где смыкались кроны, образуя ажурный, пропускающий мягкий свет полог. Почва под ногами была рыхлой и влажной, покрытой толстым слоем мха, который пружинил при каждом шаге, словно дорогой ковёр. Воздух был напоён ароматами — сладковатым запахом незнакомых цветов, прелью прошлогодней листвы и чем-то ещё, неуловимо напоминающим запах нагретой на солнце сосновой смолы. Это был чужой, но не враждебный мир — он казался застывшим в вечном, спокойном ожидании.

Сергей вдохнул полной грудью и вдруг, неожиданно для себя, рассмеялся. Получилось. Жив. И где-то в глубине корабля, в соседней камере, ждёт своего пробуждения она — Наталия.

Сергей начал обследовать окрестности. Первым делом он взял из корабельного ящика портативный анализатор пищи — «Биотест-4», похожий на транзисторный приёмник с торчащей антенной. В лесу он нашёл много полезного: собрал длинные прямые ветки для каркаса будущей хижины, натаскал плоских камней для печки, нарубил сухостоя для костра. Он двигался медленно, внимательно разглядывая всё вокруг, привыкая к новому телу, к новой планете.

На поляне возле ручья он заметил первые грибы. Они росли плотной группой у подножия бронзового дерева. Шляпки — мясистые, размером с ладонь — были покрыты мелкими чешуйками и отливали глубоким фиолетовым цветом, почти чёрным в тени. С виду они напоминали что-то среднее между подберёзовиком и огромным опёнком. Сергей присел, осторожно срезал один и перевернул. Нижняя часть шляпки была не пластинчатой, как у привычных грибов, а губчатой, похожей на плотную губку для мытья посуды. Из неё сочились капельки липкой жидкости. На срезе ножка быстро посинела — почти как у некоторых земных грибов. Анализатор пищи мигнул зелёным и выдал на бумажной ленте: «Содержание токсинов ниже допустимого. Пригодно к употреблению после термической обработки». Сергей срезал гриб и бережно уложил в самодельный кузовок из коры, отметив про себя, что, несмотря на странную окраску, в целом гриб как гриб.

Чуть дальше, на пригорке, освещённом солнцем, он наткнулся на заросли кустарника. Ветви, усыпанные мелкими шипами, гнулись под тяжестью ягод. Ягоды были размером с ноготь большого пальца, собраны в небольшие кисти, как у смородины, но цвет их был не красным и не чёрным, а глубоким янтарным, полупрозрачным. Сергей сорвал одну, покатал в пальцах, раздавил. Запах — сладковатый, с кислинкой и какой-то незнакомой пряностью. Анализатор снова показал безопасность. Сергей набрал горсть и отправил в рот. Вкус оказался приятным — если бы Сергей помнил вкусы, он бы сказал, что ягоды что-то среднее между крыжовником и лесной земляникой, но с лёгким металлическим послевкусием. Сергею понравилось.

Углубляясь в лес, он наткнулся на ещё один вид грибов. Эти росли не на земле, а прямо на стволах бронзовых деревьев, образуя многоярусные наросты, похожие на земные трутовики. Плодовые тела были жёсткими, деревянистыми, с полосами от тёмно-коричневого до почти белого цвета. Анализатор выдал: «Обнаружены сложные полисахариды. В сыром виде не пригодно. Возможно использование в качестве источника клетчатки после длительного вываривания». Сергей взял один экземпляр на пробу.

Он продолжал кружить по лесу, расширяя зону поиска, и постепенно начал подмечать странность. Вокруг было много растительности, много грибов, но... больше никого. Он не слышал пения птиц. Не видел следов животных на влажной земле. В ручье, который он пересёк, не мелькнуло ни одной рыбы, ни одного малька. Лес, казавшийся поначалу полным жизни, на самом деле был безмолвным.

Зато насекомые были. И их было много. Сергей заметил их не сразу — они прятались в тени папоротников, копошились в опавшей листве, деловито сновали по стволам деревьев. Он присел и стал разглядывать одного. Жук, очень похожий на земную жужелицу, только размером с пол-ладони. Его надкрылья отливали металлической синевой, а мощные челюсти непрерывно двигались, перетирая кусочек древесной коры. Чуть дальше, по краю поляны, ползла многоножка длиной в локоть, перебирая бесчисленными лапками. Над головой, с тихим жужжанием, пролетело нечто, похожее на гигантского шмеля — мохнатое, полосатое, размером с воробья. Насекомые были чуть крупнее своих земных аналогов, словно само мироздание здесь решило поэкспериментировать с масштабом. Это было царство насекомых и грибов — и больше никого.

Сергей вернулся к кораблю и начал обустраивать лагерь. Хижину он сложил из веток, переплетённых лианами, крышей послужили широкие листья папоротника. Для очага он вырыл неглубокую яму, обложил её плоскими камнями, а сверху, вместо решётки, уложил кусок обшивки корабля, найденный в грузовом отсеке. Натаскал сухого мха для постели — жёсткого, пахнущего сыростью, но вполне пригодного. Всё делал неторопливо, обстоятельно, как будто готовил дом для самого дорогого человека.

Когда Наталия наконец вышла из корабля — бледная, с ещё не проснувшимися до конца глазами, — то первым делом взглянула не на Сергея, а на небо. Оно было глубоким, сиреневым в предзакатный час, с первыми робкими звёздами. — Красиво, — прошептала она, и на мгновение её губы тронула та самая, почти забытая улыбка. — Сергей... ты смотри, какое небо. Он вздрогнул. Она назвала его по имени. Не «Сергей Борисович», не холодно-вежливо, а просто — Сергей. И в груди на миг вспыхнула надежда.

Вечером, когда они сидели у костра, Натали, кутаясь в одеяло, неожиданно рассмеялась. — Помнишь, ты рассказывал на лекции про рефлекторную дугу и всё время поправлял очки? — она покосилась на него с лукавой искоркой. — Ты тогда был такой смешной. Сергей улыбнулся в ответ, чувствуя, как внутри разливается тепло. Может быть, всё ещё наладится?

Где-то в глубине леса, в сгущающихся сумерках, зажглись бледно-зелёные огоньки — светящиеся грибы, растущие у корней бронзовых деревьев. Они мерцали, словно маяки в чужом, незнакомом мире. Сергей смотрел на них и чувствовал странное успокоение. Этот мир был чужим, но он принимал его. И, возможно, примет и её.

Глава 7. Драма

Прошло немного времени и лагерь у подножия бронзовых деревьев разросся: к первой хижине добавилась вторая, поменьше, соединённая с основной навесом из папоротниковых листьев. Сергей, соорудил навес для хранения дров, приспособил пустые баллоны из-под воздуха как ёмкости для сбора дождевой воды. Он работал без устали, с утра до ночи, потому что верил: стоит наладить быт, и Натали увидит, как он старается, и, может быть, примет его.

Наталия только отдалялась от него.

Поначалу она ещё пыталась — или делала вид, что пытается. Иногда, по старой памяти, в её голосе проскальзывали кокетливые нотки, она могла улыбнуться, поправляя волосы, или бросить на Сергея долгий взгляд из-под ресниц. Он замечал это и каждый раз надеялся: вот сейчас, вот-вот всё наладится. Но это были лишь остаточные рефлексы, тени прежней студенческой жизни. Постепенно и они исчезли.

Однажды вечером, когда они сидели у костра и молча жевали жареные грибы, Сергей наконец решился. Он отложил прутик, на который нанизывал кусочки, и посмотрел на неё в упор.

— Натали, я должен тебе сказать. Я люблю тебя. Люблю с того самого дня, когда ты впервые села в кресло «Читалки» и рассказала про озеро Тургояк. Я не могу без тебя. Я всё это затеял — всю эту авантюру с кристаллами, с подменой — только ради тебя. Чтобы мы были вместе. Чтобы у нас был шанс.

Она подняла на него глаза. В них не было ни удивления, ни радости. Только усталость. Небо над их головами затянуло низкими, тяжёлыми тучами, и отблески костра плясали на их мрачных брюхах, словно зловещие предвестники.

— Ты правда хочешь знать, Сергей Борисович? — голос её был тихим и ровным, без прежней злобы, но само обращение по имени-отчеству резануло его, как ножом. — Правда хочешь знать, почему я улыбалась тебе, почему соглашалась на чай в буфете, почему позволяла приносить мне книги и конфеты?

— Потому что ты был моим преподавателем. Потому что от тебя зависела моя оценка, мой диплом, моё будущее. Я не кокетничала, я просто... пыталась быть вежливой. А ты принял это за что-то большее. Ты сам всё придумал, Сергей Борисович. Сам нарисовал себе картинку и влюбился в неё. А меня настоящей ты никогда не знал и не хотел знать.

Она замолчала. В костре треснула ветка, взметнув сноп искр. Сергей сидел неподвижно, глядя в огонь. Слова падали в него, как камни, и каждое отдавалось тупой болью где-то глубоко внутри.

— Я не хотела быть здесь… быть с тобой, — продолжила она. — Я хотела умереть там, на Земле, вместе с мамой и папой. А ты украл у меня даже это. Ты украл мою смерть и думаешь, что я скажу тебе спасибо. Не скажу.

Она поднялась и ушла в свою хижину, плотно задёрнув полог.

С того дня всё изменилось окончательно. Больше никаких улыбок, никаких случайных прикосновений. Она звала его только по имени-отчеству — «Сергей Борисович», и каждый раз это звучало как приговор. «Сергей Борисович, отойдите, вы заслоняете свет». «Сергей Борисович, вы опять не так сложили дрова». И только в минуты крайнего раздражения или усталости у неё вырывалось короткое, брошенное через плечо «Сергей» — но и в нём не было тепла, только усталое безразличие.

Она менялась на глазах — медленно, неотвратимо, как цветок, который забыли полить. Её русые волосы, когда-то вившиеся крупными локонами и пахнущие чем-то цветочным, теперь висели грязными сосульками, спутанными и тусклыми. Кожа, прежде гладкая и свежая, побледнела, покрылась мелкими морщинками вокруг глаз и рта, стала сухой и шелушащейся от постоянного недосыпания и скудной еды. Она горбилась, когда сидела у костра, куталась в остатки корабельного одеяла, и в эти моменты казалась не девятнадцатилетней девушкой, а старухой, измученной жизнью. Глаза впали, потускнели, и в них поселилась не просто усталость — ненависть.

Она ненавидела этот лес. Ненавидела однообразную еду из грибов и ягод. Ненавидела тишину, в которой не было ни пения птиц, ни голосов людей. Ненавидела корабль, напоминавший о том, что пути назад нет. И больше всего она ненавидела его — Сергея.

Поначалу она молчала. Просто отворачивалась, когда он заговаривал с ней, уходила в лес и бродила там часами, не отвечая на его встревоженные крики. Сергей не понимал, что происходит. Он думал: она тоскует по дому, по родителям, по прежней жизни. Он пытался её утешить — приносил самые красивые грибы, плел венки из светящихся листьев, рассказывал о том, как они построят большой дом. Она слушала, глядя в сторону, и молчала.

— Что я делаю не так? — спросил он однажды вечером. — Скажи мне, Натали. Я всё исправлю.

Она подняла на него глаза, и он отшатнулся — столько в них было холода.

— Ты дышишь не так, Сергей Борисович, — ответила она тихо, почти шёпотом. — Ты существуешь не так.

С того момента она перестала сдерживаться. Ссоры вспыхивали из-за мелочей: он не так сложил дрова, он принёс недостаточно ягод, он слишком громко дышит. Она кричала, швыряла в него тем, что попадалось под руку, — миской из коры, горстью грибов, комком земли. Он терпел. Он любил её и верил, что однажды она поймёт: он спас её не из эгоизма, а из любви. Он не знал, как всё исправить, но продолжал надеяться.

Она же мечтала только об одном — остаться одной. Чтобы он исчез, растворился, перестал существовать. Тогда, казалось ей, она сможет просто лечь на землю, закрыть глаза и умереть. И это будет её выбор, её свобода.

В тот день они пошли собирать грибы и ягоды. Сергей предложил пойти вместе — на дальнюю поляну, где росло особенно много янтарных ягод. Натали нехотя согласилась. Они шли молча, продираясь сквозь заросли папоротников. Сергей впереди, раздвигая ветки, Натали сзади. В руках у Сергея был ящик с лямкой через плечо — лёгкий, удобный, собраный из алюминиевых пластин. Раньше это был корпус какого-то вспомогательного прибора в грузовом отсеке, теперь не нужного. Сергей приделал к нему лямку из обрывков парашютной стропы, и получилась отличная вместительная тара.

Место было красивое. Поляна, залитая солнечным светом, полого спускалась к неглубокому оврагу, на дне которого журчал ручей. Вокруг росли те самые ягодные кусты, усыпанные янтарными бусинами. Чуть поодаль темнела группа фиолетовых грибов. Пахло сырой землёй, прелой листвой и чем-то сладковатым — кажется, цветами, похожими на земной вереск. Небо над поляной было по-осеннему высоким и бледным, с редкими перьями полупрозрачных облаков, и в его спокойной отстранённости было что-то почти жестокое.

Сергей нагнулся, чтобы срезать особенно крупный гриб, и в этот момент услышал за спиной странный звук — хруст сухих веток под быстрыми шагами. Он обернулся.

Натали стояла в нескольких шагах от него, тяжело дыша, с перекошенным от гнева лицом. В поднятой руке она сжимала увесистый камень — острый, с рваными краями, только что подобранный с земли. Глаза её горели не ненавистью даже — отчаянием. Диким, животным отчаянием существа, загнанного в угол.

— Натали... — выдохнул он, выпрямляясь.

— Замолчи! — выкрикнула она. — Замолчи, замолчи, замолчи!

Она размахнулась. Камень описал в воздухе короткую дугу. Сергей инстинктивно закрыл голову руками, сжался, ожидая удара.

Но удара не последовало.

Она не метила в него. Она вообще не целилась. Камень был поднят в порыве бессильной ярости, не имевшей ни цели, ни плана. Ей просто нужно было что-то швырнуть, разбить, уничтожить — потому что кричать она уже устала. Потому что слов не осталось.

Камень упал в траву в полуметре от Сергея. Натали стояла, опустив руки, и плечи её тряслись. По щекам текли слёзы, оставляя грязные дорожки на осунувшемся лице.

— Я не просила... — прошептала она. — Я не просила тебя спасать меня...

— Я знаю, — тихо ответил он, опуская руки. — Прости меня. Прости.

Она покачала головой, сделала шаг назад, потом ещё один. Он не двигался, боясь спугнуть. Она развернулась и пошла прочь — не к лагерю, а куда-то в сторону, вдоль края оврага.

— Натали, подожди! — он шагнул следом. — Давай поговорим. Я всё пойму, только скажи...

Она не оборачивалась. Шла всё быстрее, почти бежала. Земля под ногами была влажной после ночного дождя, скользкой. Сергей ускорил шаг.

— Натали, стой! Там опасно, край осыпается!

Она не слушала. Он почти догнал её, протянул руку, чтобы схватить за плечо, но в этот момент её нога поехала на мокрой глине. Натали вскрикнула, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и с пронзительным, полным ужаса криком полетела вниз, в каменистое ущелье.

Сергей бросился к краю, упал на колени, заглянул вниз. Она лежала на дне, среди острых камней, неестественно вывернув голову. Глаза были открыты и смотрели в небо — в то самое чужое, равнодушное небо.

Он не помнил, как спустился. Не помнил, как поднял её безжизненное тело, лёгкое, почти невесомое. Не помнил, как нёс обратно, через лес, мимо собранных грибов и рассыпанных ягод. В голове билась одна мысль: «Я не успел. Я не смог. Я не сумел её спасти».

Он похоронил её на холме, под самым высоким бронзовым деревом. Сам вырыл могилу — руками и куском корабельной обшивки, срывая ногти в кровь. Сам сложил холмик из камней, воткнул палку.

А потом сел рядом и долго сидел, глядя на закатное солнце. Небо на западе пылало алым и оранжевым, словно прощаясь с ней вместе с ним. Фантомный зуд в затылке, где когда-то был шрам, пульсировал тупой болью. Он не плакал. Слёз не осталось. Только пустота — такая же огромная и холодная, как космос, который он пересёк ради неё.

Когда стемнело, он поднялся и пошёл прочь от лагеря, в глубь леса. Ему нужно было чем-то занять себя, что бы мысли о Наталии не съели его изнутри. Он решил понять, что это за место и пошёл в глубь леса, прочь от их с Наталией лагеря.

В тридцати километрах от своего корабля он нашёл другой. Точно такой же. ЗАРЯ-6, как значилось на обшивке. Записи в бортовом журнале были кратки, но предельно ясны. Всего с Земли было отправлено шесть челноков. Шесть одинаковых «Ковчегов» ЗАРЯ, в разные стороны. С одинаковым набором данных: сознание Сергея Бехтеева и Натали Светловой было записано ячейки пилотов. Потому что после его гибели Байконура-2 никто не знал о подмене. Просто использовали последний утверждённый образец с сервера и отправили ещё пять кораблей с космодрома Восточный.

Сергей обследовал шестой корабль. Анабиозные камеры были пусты, но в жилом отсеке он нашёл останки. Два скелета, мужской и женский. Они лежали рядом, накрытые истлевшей тканью. Они лежали на металлической решётке, служившей им ложем, в глубине жилого отсека, куда почти не проникал свет. Ткань, когда-то, возможно, бывшая одеялом или плащом, превратилась в бурые, рассыпающиеся от прикосновения лохмотья. Скелеты сохранили позу, в которой их застала смерть: мужской лежал на спине, вытянувшись, а женский — на боку, лицом к нему, и одна её рука, точнее, тонкие кости того, что было рукой, покоилась на его грудной клетке, там, где когда-то билось сердце. Казалось, они просто уснули, прижавшись друг к другу в поисках последнего тепла. Вокруг них, на полу и на полках, лежали предметы их недолгой жизни: самодельная глиняная миска с остатками какой-то пищи, грубо вырезанная из дерева фигурка, напоминающая птицу, и стопка исписанных листов, скреплённых ржавой скрепкой. Страницы были испещрены формулами, схемами и короткими записями — последними мыслями человека, который был им, Сергеем, но прожил совсем другую, неизвестную ему жизнь.

Глава 8. Осознание

Сергей методично обследовал местность, шаг за шагом удаляясь от своего корабля. Он шёл по спирали, отмечая на самодельной карте каждую находку, каждый ориентир. Местность была холмистой, поросшей всё теми же бронзовыми деревьями и гигантскими папоротниками, но кое-где попадались открытые плато, с которых открывался вид на бескрайний лесной океан.

За месяцы скитаний Сергей сильно изменился. Его новое, молодое тело, поначалу казавшееся чужим, окрепло и загорело. Черты лица, юные и свежие, теперь обрамляла густая борода — странный контраст, напоминавший о прожитых годах. Русые волосы, отросшие и спутанные, падали на плечи. Одежда — залатанный комбинезон из корабельных запасов — висела на исхудавшем, но жилистом теле, а в движениях появилась новая, звериная сила и выносливость. Только серые глаза смотрели всё так же внимательно и цепко из-под кустистых бровей, не упуская ни одной детали.

Первый корабль он нашёл на тридцатый день поисков — ЗАРЯ-6. Тот лежал на склоне пологого холма, почти полностью скрытый разросшимся кустарником, Сергей не заметил его сразу. Поначалу он обратил внимание на остатки хижины и очага, ровные стопки дров, таких же какие делал он в своем лагере.

Потом, уже понимая, что искать, он за следующие два месяца обнаружил ещё четыре корабля. Все они находились в радиусе ста пятидесяти километров от его собственного — ЗАРЯ. Самым дальним оказался ЗАРЯ-4, застывший на склоне невысокой горы и уткнувшийся носом в заросли колючего кустарника. ЗАРЯ-3 он нашёл одним из последних — тот рухнул в глубокий, густо заросший папоротниками овраг в сорока двух километрах от лагеря. Сверху, с кромки оврага, его было практически невозможно разглядеть; только случайно спустившись вниз в поисках ручья, Сергей наткнулся на ржавеющий остов.

В тот день, когда он нашёл ЗАРЯ-3, Сергей выглядел особенно измождённым. Неделями он питался только грибами и ягодами, спал под открытым небом, и его лицо, обветренное и загорелое, казалось вырезанным из тёмного дерева. Но в глазах горел прежний огонь — упрямый, нежелающий сдаваться.

Почему все корабли сели так близко друг к другу? Ответ, который он постепенно сложил из обрывков навигационных записей, был прост и страшен одновременно. Вселенная оказалась замкнутой — не бесконечной, а имеющей сложную, труднообъяснимую геометрию, упрощённо похожую на ленту Мёбиуса или кольцо. Куда бы ты ни летел по прямой, через многие тысячи лет ты неизбежно возвращаешься в исходную точку — к Земле. Других пригодных для жизни планет не существовало. Человечество было единственными разумными существами в этой странной, свернувшейся кольцом вселенной. А внутренние протоколы кораблей, ведомые древними алгоритмами, при посадке интуитивно тянули их к месту старта — в ту самую казахстанскую степь, которая за тысячелетия преобразилась до полной неузнаваемости. Там, где когда-то была выжженная солнцем пустыня с бетонными плитами космодрома «Байконур-2», теперь шумел бескрайний лес из бронзовых деревьев.

Кораблей на плато он собрал шесть. Все они были одной модели — ЗАРЯ. Первым, ещё до войны, начали строить АСТРА, экспериментальный, «сырой». Параллельно, с небольшим отставанием, на стапелях рождался ЗАРЯ, и все ошибки, найденные при строительстве и испытаниях АСТРА, тут же исправлялись в конструкции ЗАРЯ. АСТРА успел стартовать первым и погиб в начале полёта, не выдержав столкновения с астероидом «Блин». ЗАРЯ, более совершенный продолжил свой путь. Когда мир уже рушился, когда радиоактивный пепел застилал небо, погибающее человечество нашло в себе невероятные силы и ресурсы. Остатки руководства страны сумели найти силы и ресурсы для постройки ещё 5 кораблей, в серию пошли аппараты ЗАРЯ, как более успешные и совершенные. С космодрома «Восточный», чудом уцелевшего во время ядерной войны, один за другим стартовали ещё пять кораблей. Сергей читал об этом в уцелевших записях и не мог поверить: люди, зная, что обречены, продолжали отправлять к звёздам свои последние надежды.

Он перегнал все шесть ковчегов на широкое плато возле реки, туда, где устроил свой первый лагерь. Теперь там выстроился целый ряд из шести серебристых машин — молчаливых свидетелей крушения одной надежды и рождения другой.

Попутно он находил останки. На высоком холме, откуда открывался вид на долину с кораблями, он устроил кладбище. Пять мужских скелетов, идентифицированных как клоны его самого, он похоронил в отдельных могилах, выложенных камнями. Шестым, живым, был он сам. Рядом он похоронил и свою Натали — ту, что погибла на его глазах. Он перенёс её тело на этот холм, чтобы она покоилась вместе с другими, чтобы не была одна. Второе женское тело, найденное в ЗАРЯ-6, он похоронил рядом.

Но это были не все могилы. За месяцы поисков он наткнулся ещё на три одиночных женских захоронения, разбросанных в лесу. А в одном месте, в распадке между двух холмов, он нашёл целое скопление — восемь могил, выложенных аккуратными рядами. Они располагались на небольшом, ровном плато, с которого открывался вид на бескрайнее море бронзовых крон. Восемь невысоких каменных холмиков, каждый окружённый оградкой из воткнутых в землю палочек, стояли в два идеально ровных ряда, словно солдаты на плацу. В изголовье каждой могилы стоял плоский камень, и на каждом из них было выцарапано одно и то же имя — «Натали». Только на последнем камне, самом маленьком и неровном, имени не было — лишь глубокие, хаотичные царапины, словно тот, кто его ставил, уже не мог или не хотел писать. От этого места веяло таким безысходным, всепоглощающим отчаянием, что Сергей невольно отступил на шаг. Он представил, как его двойник, сгорбившись, раз за разом выносит сюда безжизненное тело, копает мёрзлую землю, укладывает камни — и с каждым разом в его движениях становится всё меньше надежды и всё больше механической, бездушной обречённости.

Сергей сглотнул ком в горле и пошёл прочь. Он не хотел думать об этом. Не сейчас. Он твёрдо решил, что не совершит больше ошибок.

Сергей запустил протокол колонизации на всех шести кораблях одновременно. Набор генетического материала был одинаков, но он тщательно перемешал образцы из разных хранилищ и разбил списки восстановления на группы в случайном порядке. Первыми, ещё до пробуждения людей, он запустил программу восстановления биосферы. В грузовых отсеках кораблей, помимо человеческого биоматериала, хранились замороженные эмбрионы животных и семена растений. Сергей начал с коров и кур — для создания кормовой базы. Он выбрал ровный луг у реки, огородил его, и вскоре там уже паслись неуклюжие, выращенные в инкубаторах телята, а в переносных вольерах кудахтали куры.

Рядом с лугом он разбил огород. Вскопал землю самодельной мотыгой из куска обшивки, удобрил перегноем из прелых листьев и посадил семена из корабельных запасов — картофель, морковь, лук, капусту. Ростки появились быстро, словно сама земля ждала этого момента тысячи лет.

Сад располагался на пологом южном склоне холма, спускающемся к реке. Сергей разбил его на правильные квадраты, как учили в старых советских книгах по агрономии, которые нашлись в библиотеке корабля. Грядки, огороженные досками от разбитых контейнеров, темнели влажной, жирной землёй, из которой тут и там пробивались ярко-зелёные ростки. Картофельная ботва тянулась вверх густыми, мохнатыми кустиками; морковь раскинула ажурные, пахнущие пряностью листья; капуста наливалась тугими, сизыми кочанами; а лук, который Сергей сейчас собирал, стоял ровными рядами, как зелёные солдатики. В центре сада, в большой кадке, росла яблоня — крошечный, но упрямый росток, который он вырастил из семечка, найденного в грузовом отсеке. Глядя на неё, Сергей улыбался: это дерево, как и он сам, было пришельцем, пытающимся пустить корни в чужой, но теперь уже родной земле.

В тот день он собирал первый урожай лука. Зелёные перья, сочные и ароматные, он аккуратно срезал ножом и складывал в тот самый алюминиевый ящик с лямкой, что когда-то носил в лес вместе с Натали. Солнце пригревало, ветер шелестел листьями папоротников, где-то в загоне мычала корова. Сергей работал размеренно, с удовольствием, чувствуя, как впервые за долгое время внутри разливается что-то похожее на покой.

Скрип люка заставил его обернуться. Крышка анабиозной камеры на пятом корабле медленно отъехала в сторону. Из проёма, щурясь от яркого света, выбралась невысокая, чуть пухленькая фигурка первого колониста, который проснулся первым. Это была девушка, её тёмные, с едва заметным медным отливом волосы были растрёпаны и падали на плечи. Круглое, румяное лицо с мягкими чертами, добрые карие глаза, которые щурились от непривычно яркого солнца. На ней была простая серая роба, в каких пробуждались все колонисты, но даже она не могла скрыть ладной, чуть полноватой фигуры. Она огляделась, заметила Сергея и, узнав его, улыбнулась той самой открытой, доброй улыбкой, которую он когда-то не замечал.

Катя.

— Сергей Борисович? — голос её был хриплым после долгого сна, но в нём звучало удивление и радость.

Она спустилась по трапу, чуть пошатываясь с непривычки, и направилась к нему. Сергей стоял с пучком лука в руке и смотрел на неё. На её тёмные волосы с медным отливом, на круглое румяное лицо, на добрые карие глаза. Она не была красавицей в привычном смысле, но в ней было что-то настоящее, живое, тёплое.

— Здравствуй, Катя, — сказал он тихо.

Она подошла, остановилась в двух шагах, всё ещё улыбаясь. Фантомный зуд в затылке, где когда-то был шрам, вдруг стих. Впервые за долгое время — стих совсем.

— Поможешь собрать лук? — спросил он, протягивая ей ящик.

Она кивнула, взяла ящик, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Сергей почувствовал тепло её руки — живое, настоящее тепло.

Они просидели так до самого заката — плечом к плечу, молча перебирая зелёные перья лука и изредка обмениваясь короткими, ничего не значащими фразами. Где-то за холмами, в долине, мычали коровы. Над огородом кружили большие, похожие на шмелей насекомые. А небо на западе медленно наливалось алым и золотым, окрашивая бронзовые стволы деревьев в медовый цвет. Две фигуры на фоне этого огромного, угасающего дня казались маленькими и хрупкими, но в их неподвижности было что-то настоящее, что-то, что сильнее любых катастроф и потерь. Они просто сидели рядом, и в этом было всё.

Всё только начиналось.