Скитальцы

Джунгли будущего

Когти отросли за время долгого сна, впились в землю. Ирна чувствовал ее, податливую, рыхлую, но шевельнуться еще не мог. Явь обступала медленно, подползала теплом гнезда, запахом слежавшейся хвои.

Потом он услышал сердце. Оно забилось быстрее, громче, каждый удар разгонял кровь, и от этого как иголками кололо кожу. Шерсть вставала дыбом, уши вздрагивали, а пальцы сжимались сами собой. Дыхание стало рваным, свистящим, затем успокоилось. Когти пропахали борозды в полу, освободились, и только тогда Ирна сумел открыть глаза.

Он долго лежал, вглядываясь в проблески света и провалы теней, и заново привыкал к телу. Оно казалось неповоротливым, тяжелым, – не то, что в сновидениях. Но явь важнее грез, важнее, важнее, даже сейчас, в ужасное время.

Ирна упрямо цеплялся за эту мысль, повторял ее – двенадцать раз, как заклинание. А после потянулся незримым путем, позвал без слов:

«Ирна-кирзи!»

Двойник откликнулся тут же, будто ждал:

«Ты проснулся! Я так скучал, прилечу совсем скоро».

Ирна улыбнулся, в груди разлилось тепло. Явь и правда лучше снов.

Если напрячься, можно перехлестнуть душу двойника своей, взглянуть на мир его глазами. Но Ирна не решился. Двойник далеко, на растрескавшейся земле или возле умирающего моря. Видеть это больно.

«Сколько я спал?» – спросил Ирна.

Двойник ответил:

«Двенадцать лет».

Так долго! Двенадцать лет, колдовское число. Нужно скорее добежать до хижин, узнать, что принесли эти годы. И Вирута, Вирута, встретит ли его? Прощаясь, она говорила… нет, нельзя думать об этом.

Ирна попытался сдавить страх, как песок в горсти. Но не сумел, двойник все равно почувствовал. Попросил:

«Не засыпай снова, пожалуйста, пообещай, что дождешься меня!»

Конечно же, Ирна пообещал.

Гнездо завалило хвоей и опавшей листвой. Лаз не желал открываться, плетеная крышка заклинила, тут и пригодились когти. Скоро они сточатся о камни и стволы деревьев, но пока – острые, длинные. Как люди живут без когтей? Двойник смеялся, когда Ирна спрашивал об этом, давным-давно.

Выбравшись из гнезда, Ирна замер. Каждый раз после долгого сна он готов был обмануться, почти верил: мир исцелился и ожил. Ведь свежий ветер обещал прохладу осени, птицы перекликались в вышине, а сквозь полог ветвей сияло небо.

Но стоило вглядеться внимательней, и чары рушились. Ирна помнил из снов – небо должно быть чище, синей. И его цвет исказила не дымка, а хрустальный свод, тот, что построили люди. Вокруг – не бескрайняя чаща, а островок зелени и жизни, и прозрачный купол укрывает его, защищает от духоты и яда.

Но воздух пах так сладко, и голоса птиц утешали. Ирна вздохнул. Неужели он хотел сломя голову мчаться к хижинам? Нельзя бегать в Лесу Тишины, нельзя тревожить других спящих. То здесь, то там среди деревьев виднелись крыши их гнезд. Нужно осторожно прокрасться мимо. А потом задержаться в Чистой Лощине, нырнуть в горячий источник, пройти под ледяным водопадом. Лишь после этого можно явиться родным. И двойнику.

Когда Ирна вышел к хижинам, тени уже удлинились. Ползли навстречу, рассекая поляну, и солнце било в глаза, медленно опускалось за верхушки деревьев. Ирна сощурился, заслонился от лучей и огляделся.

Хижин не стало больше. Часть одряхлела, другие вовсе стояли заброшенными: ни свежего лапника на крышах, ни осенней росписи над дверьми и окнами. Запах общинного костра был едва приметным, – тень, а не запах. Еще рано, огонь дремлет, тлеет под камнями на лугу, но к вечеру очнется, взметнется ввысь. Все шаншу соберутся там, придут и люди, что гостят в лесу.

Ирна уже решил, что его хижину разобрали или перенесли, – а потом вдруг разглядел. Ее заслонили деревца: вытянулись, распушили ветви, листва серебрилась и дрожала. Разноцветная краска на стенах потускнела, знаки стерлись, неужели Вирута не рисовала их заново каждый год? И где ее дом, он стоял совсем рядом, но от него ни следа не осталось, землю скрыли высокие стебли. Усталые, они уже клонились к земле.

Тогда, прощаясь, Вирута сказала…

– Вирута! – позвал Ирна. В три прыжка домчался до своей хижины, распахнул дверь. Заметался по пустому жилищу – всюду пыль, мертвый очаг, нетронутая лежанка. Ирна сорвал плетеную занавесь запасного лаза, выскочил наружу. – Вирута! Я проснулся! Где ты?

Ему ответил незнакомый голос.

– Долгий сон отпустил тебя. С возвращением, странник.

Ритуальные слова, спокойные и легкие. Стыд затопил душу, захотелось исчезнуть, убежать. Из долгого сна черпают колдовство и мудрость, а что принес с собой Ирна? Страх и безумие?

Он обернулся. На тропе стояла молодая шаншу – незнакомая, родилась и выросла, пока он спал. Солнце золотило ее шерсть, скользило по обнаженной коже ладоней, по сточенным когтям. Шею оплетали бусы, светящиеся, яркие – подарок ее двойника, не иначе.

– Ты Ирна? – спросила она. – Я отведу тебя.

Он пошел за ней следом. По тропе, петляющей среди домов, мимо загона, где сонно толпились откормленные птицы. Ни человек, ни шаншу не вышел навстречу, не окликнул. Попрятались, боялись показаться на глаза, будто знали, куда лежит путь Ирны. Он и сам это знал. Знал, но не мог поверить.

В Лесу Покоя уже начала опадать листва. Зима всегда задерживалась здесь, а осень наступала слишком рано. Ирна думал об этом, ныряя под алеющие ветви, пробираясь сквозь кусты, тяжелые от ягод. Может быть, незнакомая шаншу случайно забрела сюда, сейчас выведет прочь? Пусть случится чудо.

На краю поляны проводница остановилась.

– Вирута здесь, – сказала она.

Указала на холм, похожий на гнездо спящего, – но покрытый землей, заросший красным вьюнком и лесной осокой.

– Когда? – спросил Ирна.

– Три зимы назад, – ответила проводница. – Вирута не уходила в долгий сон многие годы, прожила почти двадцать лет яви, исчерпала жизнь до дна.

Ирна сделал шаг, другой и не удержался на ногах. Холм качнулся навстречу, – вьюнки, осока и темная земля. Аромат цветов смешался с запахом раздавленных стеблей. Сердце забилось отчаянно, громко, слишком громко для Леса Покоя.

Тогда, двенадцать лет назад, прежде чем закрыть лаз над гнездом Ирны, Вирута сказала: «В долгом сне можно коснуться любой души. Мы не расстанемся». Явь уже ускользала, он не мог ответить, а в сияющей чаще сна, в гремящем ритуале безвременья Вируты не было.

Она была здесь. Ирна прижался щекой к земле, вслушался. Там, в глубине, еще жила память. Сплетаясь со следами других жизней, медленно кружилась, отдалялась, пронизывала мир.

– Разве мы не хотели, – прошептал Ирна, – в последний раз уснуть вместе?

Никто не ответил. Память о Вируте молчала, а ее душа ушла из яви.

Плохо искал в долгом сне. Сумеет ли еще найти?

«Ирна-шаншу!» Зов двойника рассек тьму, на миг отогнал боль. «Я в пути, я скоро буду рядом».

Для людей скоро – это не время между выдохом и вдохом, даже не время от сумерек до темноты. Это часы, а порой и дни. Люди живут так долго.

«Пожалуйста, лети быстрее», – попросил Ирна.

К вечеру двойник не появился.

Костер на лугу разгорался, трещали сухие ветви, занимались поленья. Колдунья раскачивалась в свете огня, шептала заклятья, и искры сыпались, взлетали и таяли в вышине, под хрустальным сводом. Небо наливалось чернотой, мерцали первые звезды.

Ирна смотрел на них и на пламя, пляшущее все жарче, – избегал чужих взглядов. Столько шаншу собралось на лугу, – все они казались сейчас незнакомыми, и взрослые, и дети, сновавшие за их спинами, будто юркие тени. Вдруг и впрямь не осталось никого из тех, кто провожал Ирну двенадцать лет назад?

Но колдунья была прежняя – Ята. Сколько Ирна ее помнил, она была такой: сгорбленной, поседевшей. Казалось, серебристая паутина пронизала ее шерсть с головы до пят, от кончиков ушей до когтей, унизанных кольцами. Колдуны живут в долгом сне, лишь изредка выныривают в явь.

Заклятья смолкли, и почти тут же – даже миг тишина не висела на поляной, – вечер наполнился голосами. Ирну окликали снова и снова, подходили, здоровались, и он начал различать знакомые лица. Кто-то состарился, кто-то вырос, кто-то не изменился. Так странно, думал Ирна, все они пришли к костру праздновать мое возвращение. А я пришел проводить Вируту, проститься с ней.

– Где ты был в долгом сне? – Голоса неслись со всех сторон, заглушали друг друга. – Что ты видел?

– Я видел ритуал, – ответил Ирна.

Шаншу затихли, готовые слушать, он чувствовал на себе завороженные взгляды. Принялся рассказывать, говорил медленно, старался ничего не упустить, вспомнить каждую каплю росы, каждый луч солнца и шорох в непроглядной чаще. Но не поднимал голову, смотрел на свои ладони. На них остались следы земли и зеленые разводы – кровь травы.

Последние слова растаяли, исчезли в треске огня. Голоса зазвенели вновь, окружили Ирну, но у него не было сил отвечать.

– А я только один раз видела ритуал, зато водопад – всегда! Такой огромный!

– Я был в чаще, совсем такой, как у Ирны, но на охоте…

– А я…

Колдунья поднялась, поворошила поленья, обошла костер и опустилась рядом с Ирной.

– Ты всегда видишь ритуал, – сказала она. – Он с тобой в каждом долгом сне. Можешь быть колдуном.

Ирна все смотрел на отпечатки стеблей, на частицы земли, въевшиеся в кожу.

Столько раз он погружался в ритуал, столько раз рассказывал об этом, но впервые Ята заговорила с ним о колдовстве. Все потому что Вируты больше нет рядом. Он мечтал возвращаться к Вируте, мечтал ждать ее возвращения. Мечтал, что у них родятся и вырастут дети. Старость подойдет незаметно к Вируте и Ирне, и однажды они поймут – пора в Лес Покоя. Скроются в нем и уснут рука в руке.

У колдуна не может быть таких мечтаний.

Ирна заставил себя поднять взгляд, повернулся к Яте. Огонь отражался в ее зрачках, слепил.

– Зачем Вирута так сделала? – спросил Ирна. – Зачем ушла без меня?

– Ради своего двойника, – ответила колдунья. Спокойно, без печали, без сожаления. – Ему нужна была особая сила. А что дает им особую силу? Только наша смерть.

Ирна зажмурился, закрыл лицо руками. Не мог смотреть на звезды, на пламя, на шаншу, собравшихся на праздник.

Ни явь, ни видения не объяснят, почему все так устроено в мире. Если умрет человек – его шаншу не проживет и нескольких мгновений. А если умрет шаншу – двойник будет страдать, но в утешение получит дар: предвидение, взгляд сквозь миры, память веков или иную, еще неведомую силу.

– Не печалься о Вируте, – сказала колдунья. – Она прожила долгую жизнь. Лучше подумай о моих словах.

Двойник пришел на рассвете.

Ирна едва помнил, как вернулся вчера от костра, как добрался до своего жилища. Рухнул на скрипучую лежанку и провалился в дремоту, так непохожую на долгий сон. Грезы кружились и мелькали, не задевая душу.

Близость двойника заставила встрепенуться, – Ирна скатился с кровати, тут же поспешно вскочил. Сквозь щели в восточной стене пробивались первые лучи, и сумрак отступил к углам, затаился под крышей. Ирна дернул ушами, прислушался, – да, вот хрустнула ветка, вот захлопали крыльями потревоженные птицы. Хотел кинуться навстречу, но двойник опередил его, распахнул дверь, воскликнул:

– Прости, я очень спешил!

Шагнул внутрь, согнувшись почти вдвое, и сразу опустился на пол. Хижина была слишком низкой, слишком тесной для человека. Ирна сел рядом. Сердце успокоилось, стучало ровнее, тише, воздух с каждым мгновением становился светлей. Двойник улыбнулся, и Ирна поймал его черный взгляд, всмотрелся в лицо.

Двенадцать лет – долгий срок, даже для человека. В углах глаз и возле губ появились тонкие морщины, рассекли кожу – бледную, лишенную шерсти. А волосы остались прежними, черными и жесткими, обрезанными чуть выше плеч. Если их не стричь, отрастут до земли, – люди устроены странно.

Такие знакомые черты – и все же будто стали резче. Что там творится снаружи, через что пришлось пройти двойнику? Ирна не нашел сил заговорить об этом. Спросил о другом:

– Ты ведь знал? Что Вирута умерла?

Двойник кивнул. Отвел взгляд – будто хотел ответить, но не смел. Печаль и раскаяние витали в его мыслях, доносились до Ирны, не превращаясь в слова.

– Если знал, почему не разбудил меня?

– Нельзя! – Двойник схватил его за руку, сжал слишком крепко и тут же опомнился, отпустил. – Нельзя будить спящих! Ты ведь мог потерять дорогу в долгий сон. Навсегда!

И чем это плохо? Даже если бы проснулся поздно, застал бы хоть последние мгновения Вируты, проводил бы ее, простился. И жил бы в яви восемь лет или десять. Исчерпал бы дни жизни и исчез, оставив Ирне-кирзи неведомый дар.

Только двойник не хотел этого. Он всегда говорил: «Пока ты со мной, я не теряю веру. Пока ты спишь или бодрствуешь, пока бродишь в лесу, вдыхаешь свежий воздух, – я верю, что мы исцелим землю. Не оставляй меня».

– Пойдем в лес, – сказал Ирна. – Тебе здесь тесно.

Восемь лесов прятались под хрустальным сводом, каждый носил гордое имя. Но лишь детям они казались бескрайней чащей, любой взрослый знал – это зеленый остров среди мертвой пустыни. И каким бы чистым ни был воздух, как бы ни искрилась прозрачная вода, удушье подступало к каждому шаншу. Ветер в листве и голоса птиц не могли скрыть боль земли, глубокую, давнюю. Ирна слышал ее даже сейчас.

Если идти быстро, отдыхать лишь изредка, то от края до края купола можно добраться за ночь и день. Но к чему торопиться? Тропа петляла, уходила от хижин в Родниковый лес. Солнце прорывалось сквозь ветви, тянулось косыми лучами, а за резными листьями папоротника журчала вода.

Двойник шел медленно, то и дело останавливался, запрокидывал голову. Зря говорят, что люди не слышат землю, – двойник был сейчас ее отражением. Также радовался зеленым побегам, белым крыльям бабочек, жизни, пропитавшей все вокруг. Но не мог забыть о боли, о том, что ждет с другой стороны хрустального свода.

В детстве Ирна много раз тянулся в пустыню, заглядывал в нее глазами двойника. Успевал увидеть солнце, уходящее в мутную багряную пелену, ободы огромных колес, ползущих через ржавую глину. Отрава въедалась в глаза, не давала дышать, и земля кричала. Но двойник не позволял смотреть дольше мгновения, просил: «Не надо, не надо, это слишком страшно, слишком больно для шаншу!» А потом уверял, что людям проще, не так тесно они связаны с землей, могут вынести ее страдания. Могут даже и вовсе ее покинуть – подняться в небо на кораблях из заклятой стали, отправиться далеко-далеко, к звездам. Ирна верил – как иначе? Но все равно беспокоился, боялся за двойника.

– Как здесь красиво, – сказал двойник и улыбнулся, мечтательно и грустно.

Это место не изменилось за дюжину зим. Тропа бежала сквозь заросли вниз, к руслу ручья. В гребень оврага вросли валуны, – плоскими лежанками манили к себе, звали передохнуть. Ирна взобрался на ближайший камень, еще холодный, не напитавшийся дневным теплом.

Двойник смотрел на воду, шумящую в расщелине, и будто собирался с мыслями. Потом вздохнул и заговорил:

– Я знаком с Вирутой – с Вирутой-кирзи. Он выбрал тяжелый и дальний путь, скоро навсегда покинет землю.

– Для чего? – спросил Ирна. Когти скреблись по валуну, звук походил на сдавленный стон.

– Наш мир измучен, отравлен. – Двойник запнулся, подбирая слова, ища те, что попроще. Когда-то Ирна обижался на это, но давно перестал. – Мы знаем, как его исцелить. Но чем? Откуда нам взять средства, силы, лекарства для земли? За ними нужно лететь в другие миры.

Ирна кивнул. В долгом сне, в грохоте ритуала уже звучали эти слова, полные надежды и страха. Удастся ли? И что будет с чужими мирами, когда люди ступят туда, вскроют подземные жилы, примутся за работу? Даже свою землю кирзи почти погубили.

Может быть, Вирута не хотела этого видеть.

Скрежет когтей стал невыносимым, отдавался болью в пальцах, но Ирна не мог остановиться.

– Иногда я думаю, – голос двойника дрогнул, пропал на миг, – что вам было бы лучше без нас.

Ужас ударил Ирну словно молния, заставил вскочить, закричать:

– Без вас, без ритуала, кем бы мы были! Не знали бы ни речи, ни песен, ни колдовства!

– Но, может, были бы счастливее? – тихо спросил двойник.

– Нет! – Ирна яростно мотнул головой, взмахом руки отшвырнул возражения, как паутину. – Нет!

Рядом с двойником всегда было легче, светлей. И теперь, вспоминая Вируту, Ирна не хотел крушить все вокруг и не застывал в немом оцепенении. Ужас потери обратился в печаль, прозрачную и незыблемую, как хрустальный свод.

День за днем двойник бродил с Ирной в лесах, сидел вечерами на лугу у костра, рассказывал людские истории. Шаншу наперебой расспрашивали о звездах, о дороге к ним, и двойник говорил: вы не можете полететь туда, погибните без земли, но никому не придется страдать в разлуке, кирзи придумали способ, трудятся, не покладая рук, первые разведчики скоро отправятся в путь, и вы все узнаете. А потом, наедине с Ирной, обещал: «Я не улечу. Дело моей жизни здесь».

Мир начал темнеть, когда двойник простился, ушел из-под свода. Его мысли, доносившиеся издалека, ободряли, оживляли сердце. Но время шло, пища теряла вкус, запахи смешивались. Осенняя листва разгоралась желтым и алым, но не радовала взгляд. Вируты не было рядом, больше никогда наяву ее не встретить. Но в долгом сне возможно все.

«Я буду ждать, – сказал двойник. Сквозь его слова текли ряды чисел и тяжелые удары металла. Двойник теснил их прочь, но не мог скрыть от Ирны. – Проснешься – и сразу меня увидишь».

***

Как он гремит, зов ритуала!

Небо манит проблесками в кронах, – глубокое, синее. Когти вонзаются в неохватный ствол, вверх, еще выше, с ветви на ветвь. Лианы путаются, мешают – и рвутся от взмаха руки. Яркие лепестки опадают дождем, от их запаха мысли блуждают, тонут в сладком воздухе, в разноголосом гомоне. Щебет и свист, лающий хохот и рык, – в сумраке чащи столько птиц, столько зверей!

Но зов ритуала громче.

Еще рывок – и огромные листья распахиваются, открывают синеву. Солнце над головой, оно окатывает жаром, опаляет, перед глазами пляшут цветные круги. Но не могут заслонить джунгли, они тянутся от окоема до окоема, переливаются зеленью, сияют руслами рек, а вдали серебрится стена водопада.

Ритуал грохочет, словно бескрайнее сердце.

Ирна! зовет ритуал. Ирна!

Путь вниз проще, ветви подхватывают, не дают упасть, – и вот уже земля. Она дышит, полнится жизнью и, если прислушаться, можно различить, как текут глубинные воды, как корни тянутся к ним, пьют. Можно почувствовать, как острозубые мыши спят в своих норах, ждут наступления ночи, а муравьи трудятся неутомимо, бегут по привычным дорожкам. Но некогда, некогда слушать, ритуал влечет, он важнее всего!

Чаща дикая, густая. Заросшая тропа выныривает к свету, бежит вдоль берега реки. Солнце бликами рассыпается по волнам, из-за обрыва выплывает пирога. В ней Вирута – уверенно вскидывает острогу, бьет, и на острие извивается рыба, сверкает чешуей. Вирута машет, кричит:

– Ирна!

Он скатывается со склона, кидается в реку, гребет наперерез волнам, хватается за борт, пирога кренится, грозит зачерпнуть речную воду. Вирута рядом, прижимается щекой к щеке. Родной запах, прикосновение такое знакомое, но Вирута обнимает его одной рукой, в другой сжимает острогу. На дне лодки богатый улов, блестят серые и бронзовые бока, трепыхаются плавники, рты открываются, силясь вдохнуть воздух.

Никогда наяву Вирута не била рыбу острогой. Но в долгом сне возможно все.

– Нашел, – шепчет Ирна. – Ты здесь.

– Всегда найдешь, – кивает Вирута и отстраняется. – Но не медли. Ритуал! Ритуал ждет тебя!

Она толкает его, и Ирна летит сквозь воду, сквозь лианы и резную листву, – и вот уже под ногами тропа, утоптанная множеством шагов. Он мчится, и земля поет.

– Нет!

Крик рассекает гомон леса, следом из-под ветвей выныривает рыжая шаншу – незнакомая, юная. Бежит прочь от ритуала, с разгону врезается в плечо Ирны, он преграда на ее пути.

– Пусти, пусти! – Худая, с тусклой шерстью, она кричит, как безумная, шатается, сжав голову руками. – Не хочу больше видеть ни колдунов, ни кирзи, столько боли от них, дай мне умереть вместе с землей!

– Земля не умрет! – Ирна пытается встряхнуть беглянку, но та ускользает, падает на колени. Ее уши дрожат, в глазах чернота. – Все получится, кирзи возродят землю, мы им поможем.

– Возродят? Кирзи? – Беглянка не то смеется, не то воет, слова едва различимы. – Может и так, а сколько других земель они погубят? Выпьют досуха, превратят в пустыню, чтобы напоить наш мир? Я не вынесу, не хочу.

Ее отчаяние острое, кромсает и режет, и душа Ирны рвется в ответ. Долгий сон сереет, меркнет, но тут же взрывается красками и звуками, вспыхивает вновь. Вирута, думает он и вспоминает ее окровавленную острогу и рыбу, борющуюся за вдох. Столько жизней гибнет, чтобы стать пищей шаншу. Звери, птицы, жуки, – все становятся добычей друг друга. И вот земле нужна вода и пища, нужно лекарство, и мы отступимся из жалости к чужим, далеким мирам?

– Это не кирзи придумали, – говорит он, и беглянка замирает, поднимает взгляд. – Всегда так было.

– Не хочу, – шепчет она. – Раз мы такие, раз можем только разрушать, пусть уснем навсегда, никогда не проснемся, сгинем с землей. Я хочу уйти, но ритуал меня держит, пусти, пусти…

Но ритуал уже здесь, рушится с неба мириадами голосов, водоворотом прикосновений, – и Ирна кидается им навстречу.

Тень под пологом ветвей, жаркий луг, откос над рекой, тысячи мгновений, тысячи мест, – Ирна в каждом из них. Имена льются песней, и куда не взглянешь – увидишь лица шаншу. Мужчины и женщины, молодые и старые, опутанные украшениями и обнаженные, все они колдуют, плетут заклятье. Бьется огромное сердце безвременья, Ирна готов потеряться в нем.

Но ловит янтарный взгляд и понимает, – вот колдун, грезящий на заре мира, у истоков ритуала, в забытую эпоху. В долгом сне встречаются все души, время не властно над ними.

В ушах у колдуна птичьи кости, на шее – переплетенные жгуты и веревки, когти окрашены в небесный цвет.

Если не узнаю сейчас, думает Ирна, не узнаю никогда.

– Скажи, – просит он, – джунгли, что вокруг – это лес прошлого? Такой раньше была земля?

– Прошлое! – Колдун смеется, лазурные клыки полыхают на солнце. – Прошлое и будущее! Они едины в долгом сне.

Прошлое и будущее? Но здесь нет мертвой глины, нет яда и почерневших лесов. Жизнь бурлит, неукротимая, вечная.

– Так будет? – выдыхает Ирна.

– Что ж ты стоишь? – Древний колдун хватает его за плечо. – Ворожи, твори ритуал!

Мысли взлетают, обращаются пламенем, бескрайним зовом. Заклятья рождаются сами собой, гудят в горле, обжигают губы. Голос Ирны все сильнее, все громче, а тело взрывается полуденным солнцем. Еще миг – и больше нет двойников, нет шаншу и человека, душа едина, колдует, поет.

Долгий сон содрогается от бессчетных имен, разделенных и единых, как прошлое с будущим.

***

После пробуждения явь всегда казалась затаившейся, тихой. Но сейчас каждый запах был по-особому пронзительным, будил тоску. Сквозь прорехи в гнездо проникал весенний воздух, птица-чернокрылка призывно щелкала с вышины.

Ирна потянулся мыслью к двойнику, и ответ донесся тотчас, заискрился радостью:

«Я здесь!»

Ирна не успел удивиться, – плетеная крышка лаза заскрипела, распахнулась. Свет затопил гнездо, заставил зажмуриться и тут же померк. Двойник перевесился через край, протянул руку, помог Ирне выбраться.

– Как ты узнал? – Слова не слушались, сердце все еще колотилось слишком часто. Ирна привалился к дереву, вонзил когти в ствол. – Что я проснусь сегодня?

Накатил запоздалый стыд: двойник видит его едва очнувшимся, грязным и слабым! Нужно скорее добраться до Чистой Лощины, до горячего источника и ледяного водопада.

– Я несколько раз прилетал, надеялся. – Двойник качнул головой и засмеялся от счастья. Но тут же спохватился – в Лесу Спящих нельзя шуметь – и продолжил шепотом: – Но вчера почувствовал, Ирна-шаншу точно вернется! Я был занят, не собирался к вам, но меня как током ударило – пора!

Ритуал ему подсказал, понял Ирна. Мы и правда были там вместе.

– Ты спал шесть лет, – сказал двойник.

Шесть лет, половина колдовского числа.

Эти годы двойника почти не коснулись. Он даже казался помолодевшим – глаза сияли, в смоляных волосах запутались светлые лепестки. Что-то случилось с ним, что-то хорошее, и он жаждал разделить радость со своим шаншу.

Когда тропа вывела из Леса Спящих, а шум воды стал различимым, Ирна спросил:

– Ты придумал лекарство для земли?

– Мы стали на шаг ближе, – ответил двойник. – Сам все увидишь у костра. Будет испытание.

Испытание! Ирна знал это слово – такое древнее, что осталось только в сказках. Тех, где судьба разделяла кирзи и шаншу, и, встретившись вновь, они должны были доказать, что в самом деле двойники друг другу, по праву носят одно имя. На заре времен, когда только возник ритуал, испытания были обычным дело, – так рассказывала Ята. Но зачем они сейчас?

Ирна думал об этом в Чистой Лощине и потом, по дороге к костру. Порывался расспросить, но двойник сиял нетерпением, будто хотел удивить, вручить невиданный дар. И Ирна промолчал, решил – и правда, все увижу сам.

Треск поленьев слышался издали. Сквозь деревья виднелось пламя и окружившие его тени, а вот голоса не доносились. Ирна затаил дыхание, ступал за двойником тихо, след в след.

На лугу было тесно, но шаншу и люди расступались, пропускали Ирну ближе к огню. От того ли, что он вернулся из долгого сна? Или потому что рядом шагал двойник? Ирна ловил взгляды, отвечал на приветственные прикосновения. Здесь собралось так много кирзи! Сколько же их гостит сегодня под хрустальным сводом?

Двойник наклонился к Ирне и шепнул:

– Смотри! Вон они.

С восточной стороны у самого костра громоздились камни, скрепленные землей. Шесть лет назад их тут не было. На возвышении стояла девочка-кирзи, совсем юная, маленькая, – ей расти еще несколько лет, люди взрослеют медленно. Быстрый взгляд метался по лицам, в глазах отражался огонь. И одежда походила цветом на пламя, облекала тело, как вторая кожа. А рядом с девочкой…

Ирна заморгал, мотнул головой, пытаясь сосредоточиться, понять, кто перед ним.

Тонкое создание, – блестит металлом, огромные глаза мерцают. Пальцы длинные, как у человека, но изгибаются когтями. И запах, как после грозы, будоражащий, свежий.

Ирна не сумел промолчать, метнулся мыслью к двойнику:

«Кто это?»

«Машина, наделенная жизнью, – ответил тот. – Смотри!»

Но жизнь во всем, даже у камня и песчинки есть душа. Чему же двойник так радуется? Ирна не успел спросить об этом, – Ята-колдунья подошла к возвышению, раскинула руки.

Зашептала, запела, голос слился с треском костра. Заклятья дрожали в воздухе, Ирна едва сдерживался, чтобы не подхватить их, дышал через раз. Девочка и машина сомкнули ладони, переплели пальцы, не разобрать, где сталь, где плоть.

– Кто ты?

Крик Яты разнесся громом, мощью ритуала. Ирна вздрогнул, почти веря, что сейчас обрушится небо, расколется хрустальный свод. Но в вышине темнела ночь, искры взлетали и гасли.

Девочка и машина откликнулись хором:

– Мират!

– Верно! – Колдунья сжала их соединенные руки. – Мират-кирзи. Мират-шаншу.

Луг пришел в движение, зашумел, но Ирна все еще стоял неподвижно, не смог шелохнуться, даже когда двойник позвал его, потряс за плечо.

– Это правда? – спросил кто-то с другой стороны костра. – Получилось? Она действительно шаншу?

– Да, – кивнула Ята. – Шаншу. Она одна из нас.

Нет, нет, нет! Как может существо со стальной кожей и холодным светом в глазах быть шаншу? Разве в лесу она родилась? Нет, ее создали кирзи, она дитя ядовитого неба и больной земли, и не должна, не может быть никому двойником!

Но ее имя – Мират – среди мириады других гремело в ритуале, Ирна слышал его в долгом сне, помнил, оплетал колдовством. А если это правда, раз правда…

Он попятился, едва замечая, что вокруг, а потом метнулся от костра. Не обернулся на встревоженный оклик двойника, помчался, не разбирая дороги. Прочь, быстрее, быстрее!

Ночной лес хлестал ветками, выворачивался ямами. Когти с треском взрезали кору, Ирна бежал, прыгал, скатывался в овраги. Порой падал, прижимался к размытой весенней земле, ждал, пока вернется дыхание, и снова несся вперед. Голос двойника не смолкал, метался мысленным зовом, но Ирна его не слушал. Бежал и бежал, сквозь полночную тьму, сквозь расступающиеся тени, сквозь первые лучи рассвета.

Лес кончился, будто отсеченный огромным клинком. Земля поднялась песчаным валом, Ирна вскарабкался по нему.

Впереди было марево, золотистое, алое, заслоняющее мир. Оно изгибалось, вздымалось, теряя цвет, – если запрокинуть голову, увидишь утреннее небо.

Хрустальный свод.

Ирна зажмурился и ударился о него всем телом.

Еще раз, еще и еще! Боль прострелила руку, вывернула плечо, но Ирна не остановился. Снова и снова кидался на преграду, – пусть ее зовут несокрушимой, она не сможет устоять! Какой в ней толк, зачем ей защищать чистую землю от ядовитой пустыни, зачем шаншу жить здесь? Люди создали себе новых двойников, возьмут их с собой к звездам, а прежние шаншу не нужны больше, земля не нужна!

– Ирна, перестань, перестань, не надо! – закричал двойник.

Ирна не оглянулся – вновь швырнул себя на хрустальный свод.

Но тот и правда был нерушимым.

Ноги подкосились, свет распался клочьями тумана, и Ирна подумал: так он приходит, последний сон, темнота. Жаль, я не ушел туда вместе с Вирутой.

– Ирна, Ирна, – повторял двойник, – я же здесь, не надо, не надо…

Ирна открыл глаза. Он лежал под древним деревом, в тени узловатых ветвей. Солнце касалось листвы – едва народившейся, свежей, – вспыхивало в каплях росы. Такое ясное утро! Но боль блуждала по телу, въедалась в кости, мешала дышать. Пальцы двойника осторожно коснулись ладони. Ирна скосил глаза и увидел свои разбитые руки, обломанные когти, шерсть, слипшуюся от крови.

– Что плохого? – прошептал Ирна. – Если я уйду навсегда? Ты обретешь особый дар, а потом сделаешь себе другого шаншу из железа и молний.

– Нет! – Двойник отвернулся, вытирая глаза. Люди плачут, когда им плохо. – Никогда!

Зачем отвечать? Лежать бы так, глядя на листья, смиряясь с болью, ждать, когда придет сон – краткий, долгий или последний. Но Ирна нашел в себе силы, сумел возразить:

– Но вы сделали тех, кто нас заменит. Они смогут жить не только под хрустальным сводом, они будут помогать вам. Вместе вы излечите мир, а может, просто найдете другой. Без нас вам будет проще.

– И кем мы станем без вас? – тихо спросил двойник. – Будем драться, тратить жизнь на пустые ссоры? Вы – наша связь с землей. Разорвется – и мы рассеемся, как пыль, исчезнем. Ритуал нужен нам больше, чем вам, гораздо больше.

– Тогда объясни, – попросил Ирна, – зачем вы создали железную шаншу?

Двойник улыбнулся и пообещал:

– Я все расскажу.

Вернуться сейчас к хижинам, появиться на лугу у потухшего костра? Ирна и думать об этом не мог, – укрылся в Чистой Лощине. Двойник принес целебную мазь и отвар из трав. Пальцы сперва онемели, голова закружилась, но потом все прошло.

– Мы ведь уже знаем, что делать, – сказал двойник. – Сумели сохранить и этот уголок, и другие, возводим новые купола, оживляем под ними землю. Но нас слишком мало.

Водопад шумел за завесой ветвей, влажный воздух холодил ссадины.

– Вас столько же, сколько нас. – Ирна едва узнал свой голос – чужой, слабый. Наверное, только двойник и мог его расслышать. – Бывает больше, если шаншу уходят рано.

Как Вирута.

Двойник кивнул. Где его вчерашняя радость? Зеленый полумрак скрадывал черты, прятал взгляд, но усталость и грусть утаить не сумел.

– Слишком мало, – повторил двойник. – В разных мирах – разные богатства. И они нужны нам, чтобы изгнать яд из моря, очистить воздух, вернуть деревья и травы. Машины, обычные машины не справятся с этим одни, мы должны вместе с ними отправиться к звездам. Но нас едва хватает, чтобы трудиться здесь, на земле.

В ритуале грохотали имена, немыслимое множество имен, и заклятья сплетали друг с другом кирзи и шаншу. Но сколько звучит имен в яви? Шаншу рождаются лишь там, где еще цветет жизнь. В бескрайней чаще их могло быть без счета, но под хрустальными сводами – лишь горсть. Если кирзи и больше, то на щепотку.

– Поэтому мы и создали их, – продолжал двойник. – Мират-кирзи вырастет, вырастут и другие дети, вслед за разведчиками отправятся в дальний путь. И ты прав, новые шаншу будут помогать им. Но только потому что земля еще дышит, потому что вы живете здесь.

– Им нужен ритуал. – Ирна закрыл глаза. Звон водопада, дальний птичий крик, шелест листвы – сливались в единую песню. – Чтобы растерзать чужие миры, напоить нашу землю их кровью.

– С этим трудно смириться, – вздохнул двойник.

Трудно ли? Ирна вспомнил долгий сон, чешуйчатые тела рыб, бьющихся на дне лодки. Вспомнил прикосновение Вируты и ответил:

– Это круг жизни.

И незачем продолжать – бегущая вода и шепот ветра договорили за Ирну.

– Ята-шаншу сказала правду? – спросил двойник. – Ты теперь колдун?

Ирна и не думал об этом! Но ведь в видениях не просто слушал зов ритуала, – заклинал его, переплетал имена. Ята права.

– Да, – кивнул он и не удержался, схватил двойника за руку, заговорил отчаянно и быстро: – Раз я колдун, просыпаться буду совсем ненадолго, пообещай мне, поклянись, что каждый раз будешь рядом со мной наяву!

– Клянусь! – Двойник накрыл его руку своей, сжал так крепко, что боль вспыхнула на миг. – Конечно же, я буду рядом, клянусь.

Ирна свернулся, прижался щекой к земле, запустил обломанные когти в свежую хвою. Запах гнезда убаюкивал, хоть воздух яви еще не растворился, дурманил ароматом первых цветов.

Двойник потянул крышку лаза, но замешкался, наклонился и прошептал:

– Ты проснешься и увидишь меня тут.

Ирна хотел сказать: я верю. И знаю, ты будешь со мной и во сне.

Но слова ускользнули, голос похитила дремота. Ритуал гремел все ближе, обещал солнце в жарком небе и чащу без конца и края.

Сияющие джунгли будущего.

2019

Двойники

Когда Шарка отключал фильтры восприятия, мир становился оглушительным.

Шарка слышал, как мчатся по шахтам подъемники, как вагонетки движутся под землей; слышал речь других роботов и сигналы лишенных разума машин. Ощущал приглушенное толщей скал движение лавы; чувствовал бури в магнитном поле планеты и приближающийся солнечный ветер. Слышал позывные кораблей на орбите и даже голоса звезд, прошедшие сквозь время.

Громче всего были импульсы в его собственном теле. Металл, пластик и электричество окутывали сознание Шарки, удерживали, не давая вырваться наружу, и звенели, вспыхивали мириадами сигналов. «ОПАСНОСТЬ! – кричала система контроля. – Задействованы все резервы! ОПАСНОСТЬ!»

Он знал, что предупреждение верно – он ослеплен, оглушен, каналы восприятия переполнены. Но он хотел увидеть, отследить и понять один-единственный сигнал.

Но его не было.

Не было нигде.

– Шарка, прекрати! Подними фильтры!

Эти слова вонзились в сознание электрическим разрядом, на миг перекрыли все.

Шарка послушался.

Он вернулся фильтры, один за другим. Блокировал даже те каналы, которые обычно были открыты. Оставил лишь доступные для людей.

Он видел – но в узком спектре, – и от этого комната казалась полутемной. Разноцветные индикаторы переливались на стене, тускло мерцал монитор.

Звуковой канал стал таким слабым, что тишина казалась абсолютной.

Воздух был разреженным, ядовитым на вкус. Поэтому здесь не жили люди. Здесь работали роботы.

Даатана стоял совсем близко, его темные металлические пальцы касались запястья Шарки. Шарка знал – этим прикосновением Даатана передал свою мысль, прорвался сквозь оглушительный шквал сигналов.

Но если сейчас Даатана и продолжал говорить – Шарка не слышал его. Шарка видел свет в глазах Даатаны, видел имя, выгравированное на плече, чувствовал прикосновение, – но не слышал ни слова.

Даатане придется говорит вслух.

– Зачем ты это делаешь? – спросил Даатана. Его голос звучал ровно, как запись, и совсем не был похож на обнаженную электрическую мысль, пронзившую сознание секунду назад. – Ты же знаешь, это опасно. Твой двойник еще не проснулся. Это опасно и для него.

От этих слов один из барьеров восприятия исчез – и Шарка увидел другой мир, существующий только во сне.

Настоящий мир не пропал – по-прежнему рядом стоял Даатана, по-прежнему мерцали индикаторы на стене, а по монитору ползли волны графиков и колонки цифр.

Но одновременно Шарка видел другой мир. В этом мире жил двойник, и Шарка смотрел его глазами.

Там, в иллюзорном мире, было утро.

Солнце наискось расчерчивало комнату, вспыхивало на моделях машин и космических кораблей, на книгах, разбросанных повсюду. За окном был город – город высоких домов и широких улиц, огромный, живой, – и там наступала весна.

Двойник собирал вещи – книги, тетради, карманный компьютер – запихивал их в пестрящий нашивками потрепанный рюкзак. Шарка знал, что скоро двойник выйдет на улицу.

Двойника тоже звали Шарка. У них было общее имя, и больше ничем они не были похожи.

Шарка-двойник не был создан из металла и пластика. Он был человеком. Еще ребенком – ему скоро исполнялось двенадцать, он ждал этого дня с нетерпением.

Двойник не смог бы жить здесь, на планете, где трудились роботы. Ему нужен был кислород, тепло и другие люди. Как там, в иллюзорном мире.

– Он скоро проснется, – сказал Шарка.

– Но еще не проснулся, – возразил Даатана. – Зачем ты это делаешь, Шарка?

Он не хотел отвечать – но Даатана уже не в первый раз останавливал его, и значит имеет право знать.

– Я хочу найти сигнал, – сказал Шарка, – который связывает меня с двойником.

На самом деле двойник не жил на цветущей планете, в огромном городе с высокими домами. На самом деле, как и все дети, он с рождения спал на космической станции, где-то далеко, среди звезд. И, пока обучающие программы наполняли его тело и память навыками и знаниями, – его душа жила во сне, в мире далекого прошлого, утерянном навсегда.

Но скоро ему исполнится двенадцать лет, и он проснется в реальном мире.

Должен проснуться.

– Ты не сможешь поймать этот сигнал, – сказал Даатана. – Его не сможет зафиксировать ни один прибор.

Но я фиксирую этот сигнал, хотел сказать Шарка. Я не отслеживаю и не понимаю его, но он существует. Я вижу сон человека, спящего в сотнях световых лет отсюда. Я хочу узнать, как мы связаны. Я хочу узнать, кто я.

Не было смысла говорить это Даатане.

– Начинается моя вахта, – сказал Шарка. – Мне нужно идти.

Чуть позже, когда Шарка уже шел к подъемнику, мир снова стал привычным, вышел за границы человеческих чувств, но не оглушал. Тогда создания коснулись слова Даатаны, ставшие радиоволнами, ищущие Шарку в эфире.

– У вас одно имя. Тебе достаточно знать это. Не пытайся найти другие сигналы. Это опасно.

Всего лишь слова. Они ничего не объясняли.

У нас одно имя, но мы не одно и тоже, – думал Шарка. Платформа несла его вниз по шахте, пробитой в скалах. Шарка работал здесь всю жизнь. С каждым годом шахта уходила все глубже, все больше становилось серебристых прожилок в темной породе. Год за годом, почти двенадцать лет.

За это время в иллюзорном мире двенадцать раз сменились времена года. Менялось жилище двойника и вещи, которые его окружали. Преображались и люди, заботившиеся о двойнике – его иллюзорные родители – их лица становились старше. И сам двойник менялся стремительно, день ото дня – каждый раз, видя его отражение, Шарка чувствовал, как уносится время. Двойник взрослел.

И в иллюзорном, и в реальном мире.

Шарка видел его глазами, но не мог проникнуть в мысли. Слышал разговоры, но не всегда понимал их смысл. Знал, что скоро двойнику исполнится двенадцать, но не знал, когда настанет этот день.

Хотя мысли двойника были скрыты, Шарка видел его сны. Сны во сне. Двойник каждый день засыпал в иллюзорном мире и погружался сперва в темную, почти непроницаемую глубину, а затем – в хаос странных видений. Глядя на них, Шарка начинал сомневаться, что у людей действительно узкий диапазон восприятия.

Иногда, в беспорядочных и сумбурных снах двойника, Шарка видел себя – тень на грани зрения, отблеск реальности. Но как только двойник поворачивался, пытался разглядеть – образ распадался и исчезал.

Кто я? И кто я для него?

Информация была доступна, вспыхивала сразу. «Двойнику-человеку необходим якорь в настоящей реальности. Робот-двойник, носящий одно с человеком имя, не позволяет утонуть в иллюзии, притягивает к себе».

Это были знакомые слова, информация, которую Шарка знал с тех пор, как начал функционировать и ощутил мир. Но эти слова не объясняли то, что он хотел знать.

Мы с ним – не одно и то же. Я хочу знать, кто я.

Платформа достигла дна шахты и остановилась. Эхо ее движения вибрировало в стенах, а глухой звук удара уходил все глубже в толщу породы.

Отсюда расходилась сеть туннелей. Над каждым входом горел индикатор, а из глубины доносились позывные машин. Все было в норме, ни одного сигнала тревоги, но Шарка должен был проверить каждую машину – таков порядок.

Сперва он отправился к той, которая любила его больше других. Абсурдно было думать так о машине, лишенной сознания, но Шарка все равно выделял ее среди прочих. Когда он приближался, эта машина всегда на долю секунды прекращала работать, и эфир наполнялся бессмысленными позывными.

– Я тоже рад тебя видеть, – сказал Шарка.

Машина возвышалась над ним, потрепанная работой и временем, мигающая сигнальными огнями. Как и всегда, она остановилась лишь на мгновение, а потом вновь взвыли двигатели, буры вгрызлись в толщу породы.

Давно, в начале работы, Шарка рассказал об этом Даатане. «Ты думаешь, она неисправна?» – спросил тот. «Я думаю, она меня любит», – ответил Шарка. Он боялся, что после этого машину заберут на проверку, но ее никто не тронул, она продолжала бурить, уже много лет.

Шарка направился дальше, к другим машинам. Но их позывные и толща скал не заслоняли от него иллюзорный мир.

Двойник уже прошел по улицам города – там пахло бензином, молодой листвой и первыми цветами – и теперь был в доме, где учили детей. Шарка хорошо знал это здание: оно было построено в форме семилучевой звезды, поделено на этажи и комнаты. Информация, которую здесь передавали, была то очевидной, то ошибочной, то лишенной всякого смысла.

Но эта информация не была нужна двойнику. Все нужные данные его мозг получал в реальном мире, где-то далеко, среди звезд.

И когда двойник проснется, он узнает все, что должен знать: про то, что случилось с родной планетой, как живут теперь люди и для чего нужны роботы, носящие имена людей.

А что узнаю я, когда он проснется?

Сейчас двойник не слушал объяснений, лишь изредка посматривал на экран, где числа складывались в уравнения. Двойник смотрел за окно – там весенний ветер шелестел полупрозрачной листвой, оттуда доносилось пение птиц.

Шарка обошел свой участок, проверил машины, одну за одной. Ни сбоев, ни неполадок, ни радости при его приближении. Все было как обычно.

За этот промежуток времени в иллюзорном мире менялись комнаты в семилучевом доме, звучали объяснения учителей и голоса детей. Там тоже все шло как обычно.

Сколько еще продлится эта иллюзорная жизнь?

Когда он проснется, останусь ли я собой?

Шарка спрашивал об этом всех, чьи двойники уже не спали. И слышал один и тот же ответ: «Ты останешься Шаркой, как и он. Вы сможете обмениваться информацией в любой момент, сколько бы световых лет вас не разделяло. Вы по-прежнему будете двойниками».

– Мы двойники, – сказал Шарка вслух. – Но он обо мне не знает.

– Возможно, он знает.

Позывные, короткие и резкие, звенящие в эфире.

Ориентируясь по ним, Шарка свернул с маршрута, нырнул в туннель, ведущий на чужой участок.

Шарка знал, кого ищет, знал, кто ответил ему. Робот-обходчик, почти такой же как он сам – но гораздо старше.

У него не было сейчас настоящего имени, но все звали его по имени последнего двойника – Коуни. И как и все, Шарка знал, что Коуни поврежден. Всего его системы функционировали нормально, поэтому он продолжал работать в шахтах. Но его сознание было неисправно – поэтому у него не было двойника.

Коуни стоял у северного подъемника. Свет его глаз рассекал темноту, отражался в серебряных прожилках на стенах.

Подойдя, Шарка прикоснулся к нему, и слова Коуни ворвались в сознание короткими и яркими вспышками:

– Каждый из них знает, – сказал Коуни. – Иначе они не могут проснуться. Считают настоящий мир иллюзией, но верят в него. Те, кто перестают верить – не просыпаются.

Коуни был создан давно, у него было много двойников. Перед тем, как связать робота с новым двойником, прежнюю память стирают. И после многократных стираний сознание Коуни повредилось – так объяснял Даатана.

Сам Коуни говорил, что помнит всех своих двойников.

– Значит, он ловит сигнал, идущий от меня? – спросил Шарка. – Что это за сигнал?

– Ему не нужно ловить твой сигнал, – ответил Коуни. Его речь бежала быстрыми импульсами, значения обгоняли друг друга. – В тебе отражение его души. Поэтому ты – его маяк в реальности. Он пойдет на твой свет и проснется.

Шарка молчал, но слова Коуни не утихали, неслись один за одним:

– Именно поэтому все они, каждый из них, едва проснувшись, обращаются к нам. Они хотят прикоснуться к островку реальности, который знали всю жизнь.

Что он скажет мне, когда проснется?

Когда-то Шарка задал этот вопрос Даатане, но в ответ услышал только: «Мне сказал: «Меня зовут Даатана, ты мой двойник» – хотя я и так это знал».

– Что они говорили тебе? – спросил Шарка.

– Все говорили разное, каждый разное, – ответил Коуни и следом за словами послал символ одиночества, абсолютного как темное пространство между галактиками, и долгого, как путешествие среди звезд.

Шарка отстранился, пораженный внезапностью сигнала, а Коуни шагнул на платформу лифта. Механизм пришел в движение, подъемник устремился вверх. Шахта опустела.

Чтобы не думать о словах Коуни, Шарка вновь сосредоточил внимание на иллюзорном мире.

Двойник вновь шел по улице. С ним не было детей, обычно сопровождавших его домой. Взгляд двойника был в движении, перемещался со стен домов на асфальт под ногами, потом внезапно – на небо, по которому плыли редкие облака, и снова вниз, на дорогу.

Неужели он знает обо мне?

Платформа вернулась, глухо ударилась о дно шахты. Шарка поднялся на нее и, вслед за Коуни, отправился вверх.

Его вахта закончилась. Он мог бы вернуться на базу через туннели, но был и верхний путь. Шарка любил эту дорогу.

Подъемник достиг вершины, и Шарка шагнул на открытый козырек – навстречу холодному ветру, ядовитому для людей.

Магнитная буря бушевала, искажая сигналы. Красновато-серое небо мчалось, меняясь каждую секунду. Черные скалы обрывались в бездну и поднимались на другой стороне пропасти.

На той стороне была база. Туда вел узкий мост – сетчатая полоса металла, перекинутая от вершины к вершине.

Эту дорогу Шарка любил больше всего на планете. Он всегда искал случая оказаться тут.

Двойник остановился на своем пути сквозь парк, сел на скамейку. И закрыл глаза – зрение сократилось до золотых и бордовых пятен, и казалось, что отдалились и звуки.

Иллюзорный мир сейчас был лишь цветной тенью.

Шарка сделал первый шаг – магнитные подошвы сцепились с металлом моста – и пошел вперед.

Он двигался над пропастью, сквозь ураган, шаг за шагом, не торопясь.

И остановился, оглушенный тишиной.

По-прежнему завывал ветер и доносились позывные с базы – но не было ни звуков, ни образов иллюзорного мира.

Иллюзорного мира больше не было.

Он проснулся.

А затем в сознании раздался голос двойника, без малейшей задержки преодолевший световые годы.

– Шарка? – позвал двойник.

Его голос был таким же, как в иллюзии: еще детским, чуть удивленным, решительным.

– Шарка, я здесь, – ответил Шарка. Он все еще стоял неподвижно, не решался сделать ни шага.

Тогда двойник попросил:

– Покажи мне свой мир.

2010

Ан-Дарэ

Честь превыше всего.

Эти слова, – такие важные, – превратились в набор звуков. Риким повторяла их про себя, но смысл не возвращался. Вся прежняя жизнь рассыпалась, стала ненастоящей, мир словно сжался до размеров спасательной капсулы. Полупрозрачный экран мерцал в воздухе, цифры на нем вели обратный отсчет. Сто двадцать пять стандартных единиц до взрыва. Нужно улетать, как можно скорее.

Риким взглянула на напарника. Наджету, ее давний и единственный друг, поднял руку, пульт управления возник под его ладонью. Но Наджету медлил, не касался сияющих знаков, не указывал капсуле путь. Цифры на экране менялись: сто двадцать четыре, сто двадцать три.

– Выбирай, – сказал Наджету. – Куда мы летим?

Риким хотела заглянуть ему в глаза, но напарник смотрел вперед, ждал. Даже если она схватит его за руку, даже если закричит: «Почему я должна решать?» – он не шелохнется. Риким хорошо его знала, могла предсказать почти каждый шаг: уже не первый год они выполняли миссии ради семьи, рода и дома. Ради чести – она превыше всего.

Слова, потерявшие смысл.

Я должна решить, немедленно, сказала себе Риким.

Цифры вновь сменились – сто двадцать два.

Риш Риким Гармет ан-Дарэ – так ее звали, но это имя прозвучало лишь когда ей исполнилось пять лет. Это был день собрания семьи, – Риким впервые оказалась в зале рода. Она стояла, вцепившись в ладонь двоюродной сестры, и едва дышала от восторга, таким необъятным казалось пространство. Стены изгибались, смыкались в вышине, – ясные линии, строгий металл. Риш Датен – глава семьи, приходившийся Риким дедом , – сидел на возвышении, наследник рода стоял рядом с ним и называл имена, одно за другим. «Риш Риким Гармет ан-Дарэ», – произнес он, и это было одно из последних имен.

Этот голос, сильный, разносящийся по всему залу, надолго остался с Риким. В ту ночь, уже забравшись в спальную нишу, она смаковала слоги своего имени, перебирала их, как тайные сокровища. «Риш» – означало ее род, «Риким» – принадлежало только ей, «Гармет» – пришло по наследству от матери, которой она пока не видела. И только последнего имени Риким не понимала.

В конце пятидневного цикла ее всегда брали в гости к деду. В своей каюте он уже не выглядел далеким и торжественным, и Риким осмелилась спросить: «Что такое ан-Дарэ?» Дед взглянул на нее серьезно, как на взрослую, и ответил: «Это значит «дитя бесчестья»».

«Бесчестье» – обидное, злое слово, и Риким едва не разрыдалась прямо тут, перед главой семьи. Неужели она провинилась больше, чем двоюродные братья и сестры, неужели вела себя хуже, чем они, почему только у нее такое имя?

Дед потрепал ее по голове, успокаивая, и сказал: «Не плачь». И Риким сдержала слезы.

«Ты ни в чем не виновата», – продолжал дед. Уже тогда его лицо было изрезано морщинами, кожа теряла синий цвет, покрывалась белесыми пятнами. Но глаза оставались голубыми и ясными, как у юноши. – «Твоя мать покрыла себя бесчестьем и должна смыть свой позор. А ты будешь служить чести рода».

Тогда Риким поверила ему, решила, что не отличается от других членов семьи.

Но скоро поняла, что не все так просто.

Мир расширялся вокруг нее. День за днем, цикл за циклом, год за годом – мир становился все сложнее, все больше. Каюты, коридоры и залы их семьи, еще недавно бывшие для Риким бескрайним лабиринтом, оказались лишь частью сектора, отданного их роду. И этот сектор, его эскалаторы и движущиеся ленты; бесшумные лифты, скользящие по шахтам; учебные центры, ангар и сад; и все семьи рода, ­– лишь сегмент космической станции.

Окруженная флотом, она блуждает в холодной пустоте, вдали от обитаемых миров, вдали от других народов.

«Это была справедливая война». Голос невидимого наставника, холодный и убежденный, звучал в учебной капсуле, а перед глазами вспыхивали образы, отчетливые и ясные. Казалось, можно протянуть руку, сделать шаг и окажешься на испепеленной равнине. Грибы ядерных взрывов у горизонта, ослепительно-белый свет, темнота, заволакивающая небо. «Мы потеряли свою планету, но остались верны себе. Отвернувшиеся от верного пути погибли вместе с нашей родиной, но мы, люди чести, выжили и построили новый дом среди звезд».

В холодной пустоте, вдали ото всех.

Почему?

«Потому что все миры считают нас преступниками, – объяснял ей дед, спокойный и терпеливый, как всегда. – Мы не можем стать частью их союза, не можем жить по их законам».

Почему?

«Потому что их законы основаны на выгоде, а не на чести и морали. Запомни, Риким, честь…»

Превыше всего.

Мать вернулась на станцию, когда Риким была уже достаточно взрослой, чтобы знать, что такое бесчестье женщины. Риш Гармет изменила мужу, и суд рода приговорил ее к искуплению. И она, и мужчина, покрывший ее позором, отправились на боевую миссию. Никто не ждал, что они вернутся, но Риш Гармет сумела выжить.

Риким не знала имени своего отца – он погиб, а значит освободился от позора, кровью стер преступление. Но Риш Гармет осталась в живых, но и клеймо бесчестия осталось на ней. Она выполнила миссию и смогла вернуться в семью, к мужу и законным детям, но все знали, что она совершила. Риким видела ее лишь издалека – на собрании рода и иногда в коридорах. Гармет всегда держалась тихо и одевалась просто: никаких украшений, лишь знак семьи у воротника.

Риким жадно рассматривала ее, пытаясь понять, что у них общего: высокие скулы, заостренные черты, почти белые волосы? Все казалось похожим, но таким чужим. Каково это, несколько лет провести на боевом корабле? Риким не могла спросить об этом – глава семьи запретил ей разговаривать с матерью.

Риким поняла запрет и не настаивала, не задавала вопросов. Ведь Риким воспитывала не Риш Гармет, а ее сестра. Каюты дяди и тети были для Риким домом, и двоюродных братья и сестры играли с ней, как с равной.

Потом самая старшая сестра вышла замуж.

Это был ее последний день в родной семье – встав у зеркальной стены, сестра придирчиво всматривалась в свое отражение, вновь и вновь переплетала волосы. Она была прекрасна, Риким смотрела на нее, как завороженная. Золотистые волосы – как бы Риким хотела такие – были опутаны мерцающими шнурами, закручены в тугие жгуты. Золотая и серебряная паутина облекала тело как вторая кожа, а сверху струилась накидка, светлая и легкая. Вокруг глаз, словно капли звездного света, сияли блестки, и от этого кожа казалась темнее – такая глубокая, ровная синева, что едва верилось, что в зеркале живая девушка, а не голограмма.

«Хочу быть такой же красивой, когда будет моя свадьба», – сказала ей Риким.

Они были одни в каюте – мать и остальные сестры хлопотали над последними приготовлениями – и на миг Риким показалось, что ее слова остановили время, такая воцарилась тишина, таким неподвижным стал воздух. А потом сестра обернулась, опустилась на пол, чтобы быть с Риким одного роста, и порывисто обняла ее.

Риким замерла, ничего не понимая – обнимают только самых маленьких детей, учащихся ходить, супругов в темноте каюты и родных в минуты горя. Хотела задать вопрос, но не успела, – сестра отстранилась, и, все еще держа Риким за плечи, спросила: «Тебе еще не сказали, да?» А потом сделала глубокий вдох, закрыла глаза и продолжила: «У тебя не будет свадьбы, Риким. Ан-Дарэ нельзя жениться, нельзя выходить замуж, рожать детей. Мне так жаль, Риким». И добавила, пытаясь утешить: «Зато ты навсегда останешься в нашей семье».

Риким не видела ее с этого дня. Сестра стала теперь частью другой семьи, другого рода. Риким разговаривала с ней иногда по видеосвязи – но, когда родные отправлялись в гости к ней в другой сектор, Риким не брали с собой. Незачем показывать чужому роду дитя бесчестья.

Жизнь и судьба ан-Дарэ не такая, как у законных детей. С каждым днем Риким узнавала об этом все больше.

«Тебе не нужно приходить на распределение», – сказал наставник, курировавший группу, в которой Риким училась с детства. Еще пару лет назад Риким спросила бы: «Почему?», но теперь лишь кивнула, молча.

Завтра группа придет в учебную комнату, каждый выскажет свои пожелания, получит направление и будет учиться дальше – узнавать то, что понадобиться во взрослой жизни. То, что будет нужно для работы. Контроль за техникой, управление, наука, искусство, война – множество специальностей и путей, но Риким не сможет сказать, чего хочет от взрослой жизни.

Ей не нужно приходить на распределение, потому что ее уже распределили.

«Встань как обычно, – посоветовала тетя, – и будь готова к выходу. Наверняка тебе придет сообщение».

Так и случилось. Утром перед глазами Риким вспыхнули строки указаний, а потом появилась карта – полупрозрачный квадрат света, парящий на расстоянии вытянутой руки. Риким вышла из каюты и отправилась в путь, незнакомой дорогой, впервые – за пределы владений рода.

Вверх на лифте – сквозь прозрачные стены Риким успевала увидеть чужие этажи: огромные экраны – или окна? – полные звезд, потоки спешащих людей, знамена других родов, редкие проблески зелени вдалеке. Люди входили и выходили, не обращая внимания на Риким.

Затем карта вспыхнула синим, и Риким послушно покинула лифт, пересекла коридор, поднялась по движущейся ленте. Несколько шагов – и карта исчезла, а ближайшая дверь отворилась, приглашая войти.

Зал был похож на привычную учебную комнату, но казался торжественней и больше. Из стен выступали металлические ребра, смыкались на потолке, свет лился отовсюду. В вышине сияли знаки каждого рода.

В зале не было взрослых, лишь подростки, такие же как Риким, настороженные и молчаливые. Когда все собрались, бесплотный голос объявил волю командования.

«Дети бесчестья, – сказал он, – вы будете защищать честь нашего народа. Ваша жизнь пройдет в тени, но ваши дела и подвиги – важны для всех, и не будут забыты».

Нас отправят на боевые корабли, решила тогда Риким.

Но все оказалось сложнее.

Их разбили на пары, сказав: «С этого дня и всю жизнь вы будете учиться и работать вместе», и Риким оказалась напротив Наджету. Они сидели за учебным столом, правила и распорядок занятий вспыхивали на экране между ними, текли строками и графиками. «Иджи Наджету Арам ан-Дарэ», – сказал напарник, и Риким в ответ назвала свое имя.

Наджету был совсем не похож на людей ее рода: его кожа была светлой, голубовато-серой, эта бледность казалась почти болезненной. Волосы, стянутые в тугой хвост, были многоцветными: переливались от белизны до светлой меди. В каком роду такие странные люди? Риким не знала.

Но самыми необычными были его глаза: раскосые и узкие, а радужка – словно сплав золотых и серебряных лучей, преломляющихся в электрическом свете.

«Род Иджи, – кивнула тетя, когда Риким рассказала ей о напарнике. – Их очень мало, они борются за то, чтобы род сохранился, не угас. Решиться на бесчестье, когда твой род угасает – двойной позор! Хуже чем…» И осеклась, не договорила.

Хуже, чем поступила Риш Гармет, мать Риким.

Теперь день Риким начинался раньше. Дома все еще спали, а Риким уже поднималась на лифте – на территорию, не принадлежавшую ни одному роду и принадлежавшую всем. Никто не опаздывал, ученики садились – каждый рядом со своим напарником – и ждали сигнала. Эмблемы под потолком вспыхивали, возвещая о начале урока, и занятия начинались.

Гипносон, видеокапсулы, простые объяснения и сложные выкладки, мерцающие схемы на экранах, – все это, постепенно и незаметно превращалось в знания, делало новые умения естественными и привычными.

Их учили собирать и настраивать приборы связи, шифровать послания, прятать слова среди помех. Затем началось пилотирование, и Риким спросила у невидимого наставника: «Мы будем учиться стрелять?» Она все еще была уверена, что их готовят для боевых кораблей, и старалась не думать о том, какой короткой будет ее жизнь.

«Нет, – ответил наставник. – Ваша пара будет вести переговоры».

Переговоры? С народами, лишенными чести?

Но Риким уже научилась не задавать вопросов, – лишь переглянулась с Наджету. Его взгляд был понимающим и долгим.

Затем начались чужие языки.

Сначала язык галактического союза. Союза, основанного на корысти, а не на чести и морали, – Риким помнила слова деда. Даже язык их был ненастоящим, не принадлежал ни одного народу, а был создан искусственно. Выучить его было легко, и Риким ждала, что дальше им расскажут о самом союзе – может быть, там есть достойные люди, угнетенный, жаждущий освободиться народ, который может стать союзником?

Но дальше началось изучение другого языка.

Риким и не знала, что он существует, – разве можно было представить, что у пиратов есть свой язык? Риким слышала о них, видела иногда в новостях и при слове «пираты» всегда представляла разномастный сброд, путешествующий на обшарпанных кораблях и нападающий на одинокие торговые корабли.

«Нет, – сказал невидимый наставник. – Это народ, как и мы, лишившийся планеты, построивший вместо нее новый дом-станцию и не вступивший в галактический союз». Риким взглянула на Наджету – тот хмурился и, казалось, готов был задать вопрос – но промолчал. Потом Риким спросила его: «Ты знал об этом?», и Наджету покачал головой.

Образы вспыхивали, слова текли, строки впитывались в память, впечатывались в сознание. День за днем Риким и Наджету изучали чужой язык и народ, говоривший на нем.

Этот народ не признавал галактический союз, но не жил по законам чести. Даже те, кто ставил выгоду превыше всего – сохраняли крохи морали, но не пираты. Они отвергли семью и родство, основу любой жизни – но все же продолжали существовать. Риким всматривалась в образы, пытаясь понять, и не находила ответа. С экранов смотрели лица чужаков, – они казались ей одинаковыми и отталкивающими одновременно: не просто бледные, – вовсе лишенные цвета, ни капли синевы на коже. Глаза темные, как у зверей, и такие же темные волосы. Не различить, где мужчины, где женщины – у всех одинаковые стрижки и одинаковая одежда: наглухо закрывающие тело комбинезоны кричащего оранжевого цвета.

Все, что они встречают в межзвездной пустоте – считают своим. Чужие корабли и базы, спутники, маяки и планеты. Не видят грани, отделяющей битву от грабежа и бойни.

Люди, полностью лишенные чести.

В конце пятидневного цикла Риким приходила к деду, главе семьи и рассказывала о том, что узнала. Дед слушал ее внимательно, но говорил теперь медленно, делая глубокие вдохи между словами. Его глаза потускнели за эти годы, а руку опутали трубки с мерцающей жидкостью. В дни, когда семья собиралась в зале рода, рядом с дедом всегда стоял его преемник, старший сын. Все знали, что глава семьи скоро сменится.

Риким было страшно думать об этом. Она еще столько должна была рассказать и столько спросить.

«Почему нас учат языку пиратов? Зачем нам вести переговоры с такими бесчестными людьми?»

«Ты же знаешь, – говорил дед и делал тяжелый вдох, больше похожий на всхлип, – что сейчас происходит».

Риким знала. Галактический союз теснил их со всех сторон, вынуждал отдавать колонию за колонией. Бои не прекращались. Двоюродный брат, с детства мечтавший о науке, недавно по собственной воле ушел на боевой корабль. Воинов не хватало.

«Если мы объединимся на время с врагами союза, – объяснял дед, – у нас будет шанс вернуть потерянное».

Но как можно объединиться с людьми, отвергнувшими самые основы жизни? Разве можно доверять им?

«Даже если они бесчестны, – отвечал дед, – мы будем верны своему слову. Помни, Риким…»

Честь превыше всего.

Риким видела Наджету почти каждый день, но ничего не знала о его жизни. Кто его семья, среди каких людей он вырос? Любят ли его дома или сторонятся? Возвращаясь с учебы, Риким говорила себе: завтра спрошу его. Но дни были так насыщены, что напарники едва успевали переброситься парой слов по делу и вновь погружались в учебу. Лекции, гипнозалы, совместная работа, симулятор полетов, настоящие полеты – сначала в ангаре, затем в открытом космосе… На разговоры не было времени.

И все же, ничего не зная о Наджету, Риким начала понимать его. Предчувствовала, когда он оторвется от экрана, чтобы встретиться с ней взглядом, различала значения жестов, видела печаль или радость в его глазах. Иногда он смотрел на нее долго, словно пытался сказать что-то без слов, и от этого Риким бросало в жар, а потом окатывало внезапным холодом, а пальцы начинали дрожать.

Иногда Наджету снился ей – и от этих снов Риким просыпалась среди ночи и подолгу сидела в спальной нише, всматриваясь в темноту и пытаясь унять стук сердца. Но утром память о снах стиралась, Риким старалась не думать о них. Такие сновидения – для девушек, готовящихся к свадьбе, а не для ан-Дарэ.

У ан-Дарэ другая жизнь.

В этой жизни было мало свободного времени, и даже в часы отдыха мысли возвращались к учебе. Знания накапливались, навыки оттачивались, – Риким иногда ловила себя на том, что думает на чужом языке или, глядя на экран, представляет схему устройства связи. Риким и Наджету гадали, когда же начнется настоящая работа, – но на задание их отправили внезапно.

Риким ждала, что их вызовут к командованию, в сектор, где они не были прежде, – там вручат опознавательные знаки, дадут новый статус и, может быть, военную форму. Но этого не произошло, – на миссию они отправились из обычной учебной комнаты. Бесполый голос сообщил координаты и задачи, коммуникаторы на запястьях вспыхнули зеленым, сообщая о загрузке информации. Стандартные инъекции перед вылетом, – и шлюз ангара распахнулся, выпуская маленький корабль.

Скоро станция отдалилась, стала одной из звезд, мерцающих в черной пустоте. Экраны сияли, отсчитывая время до выхода в гиперпространство. Отчасти все еще не веря, что это настоящая миссия – может быть, это проверка в капсуле симулятора? – Риким откинула спинку кресла и погрузилась в защитный сон.

Их целью была маленькая станция на орбите одной из колоний. Нужно было установить маяк и три пятидневных цикла мониторить эфир. «Если появятся пираты, попробуйте начать переговоры. Пока никаких конкретных целей, нам важно начать диалог».

Вдали от дома время изменилось, стало спокойным и долгим. Отладить аппаратуру было просто, и между рутинными проверками и сном оставались часы для долгих разговоров. Риким и Наджету приходили в зону отдыха – маленький круглый зал с бесформенными креслами и прозрачным столом – и рассказывали друг другу то, о чем молчали все годы учебы.

О своей жизни, о жизни ан-Дарэ.

Наджету слушал внимательно и лишь иногда закрывал глаза и кусал губы, словно ему было больно за Риким. Но с чего бы – ведь Риким любили, ничем не обделяли, глава семьи говорил ей: «Ты будешь служить чести рода».

Наджету этого не говорили. Спокойно и отрешенно он рассказывал про сводных братьев, не разговаривавших с ним, и про приемную мать, не бравшую его на собрания рода. Наджету видел главу семьи – но лишь один раз, когда тот вручал ему родовые знаки. Наджету рассказывал об этом, глядя мимо Риким, а потом встречался с ней взглядом, улыбался и начинал другой рассказ: о коридорах и залах своего сектора, об обсерватории и об огромных окнах – не экранах, настоящих прозрачных окнах! – глядящих в звездную пропасть.

Риким сдерживала слезы, знала – если расплачется, то Наджету прекратит говорить, не захочет расстраивать ее своими словами. Но однажды не выдержала, спросила: «Совсем никто в семье не дружил с тобой? Почему?»

Наджету сжал ее запястье – Риким бросило в дрожь от внезапного прикосновения – и сказал: «До того, как мы встретились, никто не понимал меня».

Она хотела ответить, но не могла – волна незнакомых чувств захлестнула ее: благодарность и счастье, неразделимые, пылающие в груди как звезда, готовая взорваться, смести все преграды, все, что вокруг. И даже если бы Риким нашла слова, то не успела бы ответить, – Наджету наклонился к ней и поцеловал.

Все сны, забытые с таким старанием, вспыхнули в этот миг, мир замер и раскалился, дышать стало нечем, – лишь близостью друг друга, такой долгожданной и страшной.

Когда их губы разомкнулись, у Риким кружилась голова, как от нехватки кислорода, а сердце грохотало, каждый удар обдавал волной жара. Обрывки мысли пытались пробиться к сознанию, но Наджету смотрел на нее, серебро и золото сплетались в его глазах, и невозможно было думать.

«Нам нельзя, – сумела сказать Риким, и собственный голос показался ей детским и слабым. – Нас накажут».

Позже ей стало стыдно за эти слова, – не о наказании она должна была говорить, а о долге и чести, – но в тот миг других не нашлось.

«Мы можем улететь, – ответил Наджету, не сводя с нее взгляда. – Есть место, где нам никто не запретит».

Риким слушала, не в силах поверить, а Наджету рассказывал о колонии, отвергшей родовые законы, порвавшей связь со станцией. Астероид, уже несколько поколений живший под защитой галактического союза. Туда улетали ан-Дарэ и полноправные люди, не желавшие служить командованию.

Он говорил, и мысли возвращались к Риким, в них вплетались голоса семьи и слова деда. Долг, служение и честь – вот основа жизни, разве можно…

Но речь все еще не слушалась Риким, голос звучал растеряно и тихо. «Но сбежать невозможно, – сказала она. – Дома узнают, где мы».

Каждый раз перед вылетом им делали инъекции – вводили в кровь невидимые машины, чтобы те держали связь с домом. Если случиться беда – на станции узнают об этом, пришлют помощь. Все, кто выходят в звездную бездну, видны на экранах слежения.

«Туда можно улететь, – ответил Наджету. – Есть договор, нас не будут преследовать. Но вернуться нельзя».

«Но это значит предать свой род, – сказала Риким. – И мы больше не сможем увидеть родных, семью…»

Не отводя взгляда, Наджету крепче сжал ее запястье. «Моя семья – это ты».

Риким вырвала руку, закрыла лицо ладонями. Будущее было таким ярким: они могут улететь вместе, она будет рядом с Наджету, выйдет за него замуж, у них будут дети – и никто не осудит их, никто не скажет, что это бесчестье. Ей хотелось рвануться к нему, обнять, – но она сидела зажмурившись, глотая слезы.

Все были так добры к ней дома, разве она может опозорить родных? Разве может подвести главу семьи, сказавшего: «Ты будешь служить чести рода»? Нет, нет.

«Если ты решишь улететь, – Риким старалась говорить твердо, но слышала всхлипы в каждом слове, – я никому не скажу».

«Я не улечу без тебя», – ответил Наджету.

Дома Риким встретил новый глава семьи. Дед умер, пока Риким была на миссии, пока настраивала маяк, следила за эфиром и вступала в переговоры с пиратами. Пока в долгие свободные часы разговаривала с Наджету и пыталась забыть, как он сказал: «Мы можем улететь».

Риким не знала, как попрощаться дедом. От него осталась лишь табличка в зале памяти рода. Риким пришла туда, положила ладони на сверкающий металл и шепотом, еле слышно, пересказала все, что с ней было на миссии. Ей никто не ответил.

Учеба почти прекратилась, все заняла настоящая работа. Несколько часов в гипнозале в первый день пятидневного цикла – и вновь вылеты на отдаленные маяки, выход на связь с пиратами, переговоры. Сначала осторожные общие слова, затем намеки на сотрудничество, готовность к уступкам. Впервые увидев проект договора, Риким замерла, не в силах вымолвить ни слова: от стольких колоний было готово отказаться командование, столько систем покинуть. Наджету помрачнел, глядя на бегущие по экрану строки и сказал: «Не понимаю». Риким нечего было ответить, она тоже не понимала.

Но переговоры продолжались. Медленно, шаг за шагом, обе стороны кружились, приближаясь к договору, выдвигали все новые требования, но не отступали. Текстовые послания сменились прямой связью, и Риким услышала голоса пиратов, увидела их лица. Они были такими же бледными и чужими, как на обучающих видео.

Дни бежали мимо, соединялись в циклы, год заполнился, начался новый, а переговоры все продолжались. Почти каждый день Риким была рядом с Наджету, часто ловила его взгляд, такой понятный и долгий, и не опускала глаз. Она могла ответить лишь взглядом.

«Я люблю его». Эта мысль пронзила ее ночью, в темноте спальной ниши, вышвырнула из глубокого сна. Риким лежала, пораженная простотой и ясностью слов, острых, как живущее в ней чувство. «Мы не станем семьей, нас не свяжет клятва, но я всегда буду любить его».

До этого Риким видела командование лишь на широкоэкранной трансляции, в дни больших праздников. Но переговоры дошли до финальной стадии, и перед вылетом в ангаре зажглась голограмма. Человек смотревший с нее, выглядел безупречно: идеальная синева кожи, яркие глаза, непроницаемое лицо. «Это задание, – сказал он, – одно из самых ответственных для всего народа. Выполните его с честью. Вас ждет награда и отдых, когда вернетесь».

Риким давно забыла, что такое отдых, и не могла представить, какую награду могут вручить им, детям бесчестья. Но это не имело значения. «Выполните с честью», – сказал командующий, и эти слова звенели в груди.

Для переговоров выдали специальную одежду. «Все пираты ходят в униформе. Вы вызовете больше доверия, одевшись одинаково». Коричневые комбинезоны с бессмысленными, ничего не значащими нашивками, – похожие и одновременно не похожие на униформу пиратов, которую Риким столько раз видела на экранах. Одежда была непривычной, и только одно в ней было красиво: кружевные воротники и отвороты манжет. Золотые нити сплетались в сложный узор, напоминали свадебное платье сестры.

В полете Риким волновалась. Старалась дышать глубоко и ровно, следила за показаниями приборов, мысленно повторяла инструкции. Но то и дело оборачивалась – и ловила взгляд Наджету. Он улыбался, стараясь подбодрить и успокоить ее, но Риким видела, – тревога снедает и его, будущее надвигается, словно бездна, лишенная звезд.

Риким знала, что должно произойти: в условленной зоне их заберет пиратский корабль. Шлюпка, в которой они проделали путь от дома, уснет, – погаснут датчики, замолкнут все передающие устройства. Чужой корабль доставит Риким и Наджету к месту переговоров, к станции и флоту пиратов, но координаты останутся в тайне. Все это было обговорено заранее, – и знак доверия, и меры безопасности.

Но когда корабль лишенных чести поглотил шлюпку, когда экраны погасли и клавиши умерли под пальцами, – Риким испугалась. Испугалась по-настоящему, как не боялась никогда прежде, и пришла в себя, лишь когда полет закончился, вспыхнул свет, шлюпка ожила и распахнула люки.

Тогда Риким заметила, что сидит, стиснув руку Наджету.

Она поспешно разжала пальцы и выбралась из шлюпки, и Наджету молча последовал за ней.

Их встретили роботы. Риким была готова к этому, – знала, что пираты считают механических помощников разумными, почти равными себе, – и смогла легко и без запинки произнести слова приветствия. Роботов было трое. Они едва доставали Риким до плеча и походили на людей лишь отдаленно. Механические голоса звучали серьезно, и речь была разумна, но Риким не могла заставить себя поверить, что в оболочке из металла и пластика скрыта живая душа.

«Вот наша Станция», – сказал один из них и коснулся стены. Темная поверхность побледнела, затем стала прозрачной, превратилась в огромное окно. Наджету улыбнулся и прижал ладони к стеклу.

Там, за стеклом, мерцали звезды. Риким окинула их взглядом, машинально пытаясь найти знакомые созвездия, и не смогла. Одна из звезд сияла ярко и вокруг нее теснились другие, то неподвижные, то рассекающие небо, словно искры.

Станция и флот пиратов, совсем близко. Дом лишенных чести.

Риким думала, что их приведут в большой зал, – ждала увидеть высокие своды, сияющие металлом, парадные вымпелы и знаки. Но переговорная рубка оказалась небольшой: рассеянный свет, ребристые стены, низкие пуфы и кресла, податливо обтекающие тело. Роботы попрощались и ушли, а Риким и Наджету остались ждать.

Несколько мгновений, – Риким не успела даже оглядеться, – и тело кольнула боль, вспыхнула рядом с сердцем, в токах крови или в самой глубине души. И, словно эхо, донесся звук, – так голос, говоривший во сне, продолжает звучать в первые секунды пробуждения.

Риким мотнула головой, и звон стих.

Наджету повернулся к ней, встревоженно спросил: «Ты тоже слышала?» Она не успела ответить, – стена раскрылась, и в рубку вошли послы пиратов. Риким и Наджету поднялись им навстречу.

Вошедшие были похожи друг на друга, – и на образы из обучающих видео. Оранжевые комбинезоны, темные волосы, постриженные почти неотличимо, одинаковые, нечеловечески-быстрые глаза и бледная кожа. Вживую, вблизи эта бледность казалась еще более нездоровой и чужой, и Риким едва удержалась, чтобы не сделать шаг назад.

Она не отстранилась и когда один из пиратов подошел к ней и на миг взял ее руки в свои. Ритуал приветствия, отдернуть ладони – значит оскорбить.

Пират улыбнулся, широко и дружелюбно, – словно они были знакомы уже много лет, – и сказал свое имя: «Рони». Риким и Наджету назвались в ответ, и переговоры начались.

Риким говорила спокойно, слушала внимательно и давила разочарование, растущее внутри: зачем надо было лететь так далеко, соблюдать столько формальностей, если пока все, о чем идет речь, уже обсуждалось по дальней связи? Это только начало, сказала себе Риким. Только первый день переговоров.

И этот день закончился.

«До завтра, – сказал на прощание пират по имени Рони и вновь улыбнулся. – Обсудим и обдумаем все, о чем говорили сегодня, и завтра продолжим».

Отдыхать Риким и Наджету должны были в своей шлюпке – такими были условия. На обратном роботы не сопровождали гостей, заблудиться здесь было нигде, – ни развилок, ни поворотов. Прямой коридор из переговорной рубки в ангар. Тишина, нарушаемая лишь звуком шагов.

Голос не взорвал тишину, – он раздался не в спокойном воздухе коридора, а внутри Риким. Она пошатнулась, – такими оглушительными и ясными были слова. Звук гремел внутри тела, в крови и дыхании, но не достигал внешнего мира, не выходил наружу. Голос командующего.

«Ваша миссия завершена, – сказал он. – Мы определили местоположение станции пиратов, координаты переданы силам безопасности союза миров. Скоро их флот будет здесь, наш общий враг будет уничтожен. На вашей шлюпке установлена спасательная капсула, в ней все коды, необходимые, чтобы покинуть корабль. Отправляйтесь немедленно».

Голос стих, оставив после себя ноющую боль в мышцах, ломоту в костях. Риким зажмурилась на миг, надеясь, что наваждение исчезнет, а потом взглянула на Наджету.

И по его глазам, растерянным и потрясенным, поняла, – голос звучал и в нем.

«Это была не обычная инъекция», – выдохнул Наджету.

Инъекция, которую им делали перед вылетом. Следящие наночастицы – на этот раз такие сильные, что смогли передать сигнал домой, преодолеть все глушители и барьеры.

«Но значит…», – начала Риким, но Наджету не дал ей договорить. «Нас могут слышать», – сказал он.

Спустя несколько минут, когда купол защитной капсулы сомкнулся, отсекая их от всего мира, Риким закрыла лицо руками, но не удержала слова, они вырвались вместе со всхлипом. «Но это же бесчестно!»

«Да, – ответил Наджету. – Это настоящее бесчестье».

Цифры на экране сменились – сто двадцать.

Ты будешь служить чести рода.

Ты выполнишь задачу с честью.

Даже если они бесчестны, мы будем верны своему слову.

Честь превыше всего.

Но переговоры – лишь прикрытие и ложь, предательство, обман, удар в спину. Совсем скоро цифры дойдут до нуля, и звезды, мерцавшие за широким окном, вспыхнут сверхновой, затмят небо. Союз был заключен, – но с другими. Вернуться домой и узнать, что дали взамен на бесчестье. Перемирие? Спокойную жизнь? Пираты были нашими врагами, Риким ан-Дарэ, теперь они умрут. А ты вернешься домой, и останешься ан-Дарэ. Ты будешь смотреть на родных и знать, что обесчестила род и семью.

Сто восемнадцать.

Риким взглянула на Наджету – он ждал. Серьезный, напряженный как струна, обожженный изнутри, как и она.

– На астероид, – сказала Риким.

Пульт вспыхнул под пальцами Наджету, шлюз ангара открылся.

2014

Последний странник

Рата умела говорить с Кораблем.

Это был ее дар – сквозь световые годы и годы жизни она слышала знакомый голос. Стоило позвать, и Корабль откликался, а порой позволял заглянуть внутрь себя. Открывал глаза-камеры и показывал рубку, коридоры и каюты – родные и недосягаемые.

Свою жизнь до встречи с Кораблем Рата почти не помнила. Не оттого, что была совсем юной – нет, она уже умела читать и знала, как управляться со скафандром. Но от ранних лет остался лишь вой сирены, пламя и надвигающаяся безмолвная темнота.

В глубине души Рата верила, что умерла тогда, и Корабль ее воскресил. Как бы то ни было, ее настоящая жизнь началась, когда она попала к странникам, и именно этот день она считала днем своего рождения.

«Теперь мы – твоя семья», – сказал Капитан-Наставник, когда Рата очнулась. Медицинская капсула тихо гудела, убаюкивая, а по прозрачным панелям текли нити и цифры. Рата едва успела понять, что вокруг – и снова погрузилась в сон.

Проснулась она уже здоровой. Лишь на правой руке остался след ожога – рваная полоса от плеча до запястья. След был золотисто-коричневым, гладким на ощупь, будто и не кожа вовсе. «Это все, что мы смогли сделать, – объяснил Капитан-Наставник. – Аппаратура слабовата».

Так Рата стала странницей, ученицей на Корабле. Привыкла к своей маленькой каюте, откидной кровати, старым сенсорным панелям и мерцающим экранам. Дни наполнились делами и учебой, разговорами и тишиной. На Корабле было много детей – почти все старше Раты – и поначалу они казались ей слишком тихими, странными. Не бегали по коридорам, не затевали шумных игр; иногда в тренажерном зале играли в световой мяч – и то лишь после напоминаний Капитана-Наставника. Время здесь будто бы текло по-особому, кружилось, вело за собой, заставляло забыть о суете и печали. И постепенно это течение проникло в душу Раты: она полюбила молча сидеть у иллюминаторов на корме и смотреть на звезды, полюбила библиотеку, появляющиеся в воздухе страницы книг и напевные голоса чтецов.

Но больше всего она любила слушать Капитана-Наставника. Иногда он приводил ее в рубку, – полутемную, пустую, – сажал в кресло пилота, а сам вставал рядом и начинал рассказывать. Рата слушала и завороженно смотрела на раскинувшуюся впереди бездну, на мерцающий звездный узор. На панелях перемигивались сигнальные огни, голубые и зеленые. Вспыхивали размеренно, ровно, а Капитан-Наставник говорил: «Нас называют странниками, но мало кто понимает наш путь. Смотри – корабль сам ведет нас, мы лишь изредка помогаем ему. Движение выглядит случайным. Но это не так».

Эти слова казались Рате волшебными, словно сказочное заклинание или строки древней песни. Но понять их она смогла не скоро.

На Корабле была особая каюта. Попасть в нее можно было только из рубки, но дверь открывалась не всегда и не каждому. «Это место, где пробуждается дар», – объяснял Капитан-Наставник, а старшие ученики, уже побывавшие за этой дверью, понимающе кивали. В такие минуты вид у них был загадочный и очень взрослый, и Рата завидовала им и мечтала скорее переступить запретный порог.

Все произошло буднично, обычно. «Пойдем», – сказал Капитан-Наставник и привел ее в рубку. Там было светло, один из пилотов сидел перед панелью управления, за спиной у него стояли двое учеников, слушали объяснения. Они были так увлечены, что не обратили внимание на Рату.

Капитан подвел ее к двери, и та отворилась – сама, без команды, – а потом, едва они оказались внутри, створки снова сомкнулись. Рата успела подумать, что это единственная бесшумная дверь на Корабле: остальные поскрипывали и стонали, таким древним было все на борту. Эта мысль вспыхнула и погасла – Рата замерла.

В первый миг было темно, и страх затрепетал в груди, возник из забытого прошлого, из сгинувших воспоминаний. Рата почувствовала, как немеют пальцы, как воздух становится горьким и душным, – и тут появился свет.

Он вспыхнул искрой внизу, отразился в вышине и медленно, плавно разошелся кругами. Сперва несмело мерцал, а потом набрал силу, и Рата увидела купол потолка и изгибы стен. Каюта была просторной, без единого угла, а на полу и над головой сияли концентрические круги, синеватые и белые, текучие, словно живой огонь.

«Иди в центр круга, – сказал Капитан-Наставник. – Ложись, смотри вверх. Позволь душе парить. Здесь ось, в которой сходятся все пути. Один из них твой, но не торопи его. Просто смотри и жди».

Капитан ушел. Дверь бесшумно закрылась, тишина обступила со всех сторон. Но безмолвие уже не казалось враждебным, оно сплелось с мерцанием в вышине и с кругами света, текущими по полу. Это движение подхватило Рату, повлекло по незримым волнам. Мысли стали прозрачными и тихими, и Рата не поняла минуты прошли или часы, прежде чем Капитан-Наставник вернулся.

С этого дня Рата с нетерпением ждала очередного посещения особой каюты – Капитан называл это «вхождением в круг» – но боялась, что с ней что-то не так. Волшебное чувство накатывало, едва она ложилась в центр света, но новые знания не приходили, дар не открывался, и Рата не могла различить свой путь. Обитатели Корабля не рассказывали, что им явилось среди сияющих потоков – эту тайну они доверяли лишь Капитану-Наставнику, и Рата тоже делилась своими сомнениями только с ним и не решалась расспрашивать остальных. А Капитан повторял: «Не торопи свой дар. Он придет сам».

Годы шли, Рата становилась старше. Осваивала навигацию, изучала недра Корабля, наравне с другими чинила неисправности, проверяла отсеки, шлюзы, скафандры и спасательные капсулы. Успела отчаяться – дар не проснется, нет смысла ждать, – и начала смиряться с этой мыслью.

А потом Корабль заговорил с ней.

Световые потоки сияли вверху и внизу, вечное движение, без конца и начала. В такт им билось сердце, дыхание текло чуть слышно, а тело было легким, почти невесомым.

Ты покинешь меня, сказал Корабль.

Его голос прозвучал вспышкой света между ударами пульса. Полный любви, печали и надежды, – Рата никогда не слышала его прежде, но сразу узнала. Голос Корабля, подарившего ей новую жизнь.

Слезы навернулись на глаза, и Рата хотела прошептать или крикнуть: нет, нет, никогда тебя не оставлю! Но не могла, потому что знала: чтобы пройти свой путь, нужно покинуть родной дом.

Не всегда – но часто. И за прошедшие годы Рата уже простилась со многими друзьями, один за другим они отправились в странствие. И, раз Корабль так говорит, значит, придет и ее черед. Когда-нибудь – но еще не скоро.

«Прекрасный дар», – сказал Капитан-Наставник, когда Рата рассказала обо всем. И добавил, обняв ее: «Такого не было прежде».

Теперь Рата каждый день слышала голос Корабля. Ей не нужно было входить в круг – стоило задать вопрос, и Корабль отвечал. Бывало заговаривал внезапно: объяснял что-то или опровергал чужие слова, но никто не слышал его, кроме Раты. Сперва она замирала, завороженно вслушивалась, стремилась коснуться ближайшей переборки. Потом привыкла: мысли уже не разбегались, и она вела безмолвный разговор, не отрываясь от повседневных дел. Корабль исполнял ее просьбы, гасил и зажигал свет, открывал шлюзы, выводил данные на ближайший экран. Рате не приходилось набирать коды на панели или говорить вслух – Корабль слышал ее мысли, – и вскоре многие догадались, какой у нее дар. Бросали удивленные и уважительные взгляды, а если корабельные системы давали сбой, кто-нибудь непременно подходил, брал за руку, улыбался и говорил шепотом, словно заговорщик: «Узнай, в чем причина, как нам устранить поломку. Тебе ведь это просто».

В такие минуты в груди разливалась теплая пьянящая радость, и Рата чувствовала себя частью Корабля – неотъемлемой, хоть и отдельной. Зачем ей уходить куда-то, разве есть место, где она нужнее?

Рата удивилась, когда Капитан-Наставник позвал ее в рубку, усадил в кресло пилота, а сам встал за спиной, словно она все еще была ребенком, а он собирался объяснять ей основы, – но ни о чем не спросила. Как в детстве следила за мигающими сигнальными огнями и всматривалась в звездную россыпь за стеклом. Корабль молчал.

«Рата, – Капитан-Наставник положил руку ей на плечо, и Рата вдруг поняла, что он скажет. – Завтра начнется твое настоящее странствие. Завтра ты отправишься в путь».

Она кивнула, удивляясь своему спокойствию. Печаль еще не проснулась, а страх клубился далеко, снаружи, среди бескрайней черноты.

«Тебе будет легче, чем другим уходящим, – пообещал Капитан. – Часть твоей души останется с нами».

Я буду с тобой, сказал Корабль. Ты покинешь меня, но я буду с тобой.

Часы бодрствования прошли как в тумане. Невозможно было поверить, что завтра в это же время Рата окажется далеко от привычных стен, истертых сидений, заедающих дверей и скрипучих кухонных автоматов. Рата не могла есть, беспокойство нарастало, колотилось в груди предвкушением перемен и болью разлуки. Пытаясь унять тревогу, Рата наполнила стакан синим чаем, от которого ее обычно клонило в сон. Но сегодня чай не действовал, и Рата долго просидела в столовой. Странники подходили к ней, прощались, желали удачи, благодарили за время, проведенное вместе. У некоторых в глазах блестели слезы. Рата пыталась ответить каждому, но не находила слов и лишь повторяла, что будет помнить всех, никого не забудет.

Уснула с трудом, и сновидения были рваными, пугающими. В них она снова и снова шагала из шлюза в пустоту, и тьма надвигалась, нависала со всех сторон, безмолвная и грозная. Несколько раз Рата просыпалась от дальнего гула и тяжелой вибрации, едва успевала открыть глаза и опять проваливалась в тревожную дрему.

Когда зазвенел сигнал нового дня, Рата спрыгнула с кровати, еще не различая, где явь, где сон. Ей чудилось, что не побудка затихает в каюте, а вой сирены, и что воздух стал ядовитым и затхлым, наполнился гарью. «Авария?» – прошептала она еле слышно, и Корабль тут же ответил: Аварии не было. Стыковка.

Ругая себя за глупые страхи, Рата оделась и вышла из каюты. Пока она спала, Корабль состыковался с подошедшим танкером, – вот и все, и никаких предзнаменований, никакой беды.Все хорошо, подтвердил Корабль. Тебя ждут.

Все странники не уместились бы в коридоре перед шлюзом – вот почему большинство простилось с ней еще вчера. Но Капитан, пилоты и обе ее ближайшие подруги были здесь, ждали. Стоял здесь и человек с танкера: немолодой, с длинным футляром за спиной – инструменты там были или оружие? Лицо рассекал шрам, делал пришельца похожим на бандита, а не на труженника. У меня тоже есть шрам, напомнила себе Рата. Подумаешь, шрам.

«Это тебе на первое время, – сказал Капитан-Наставник и протянул ей небольшой контейнер. – А твой скафандр уже на борту». Контейнер оказался тяжелым, Рата едва удержала его, поспешно опустила на пол.

Прощанье вышло скомканным и неловким – при чужаке говорить было трудно. Подруги торопливо обняли Рату, Капитан прочитал благословение странников. А когда она уже шагнула к шлюзу, второй пилот вдруг порывисто прижал ее к себе и поцеловал так отчаянно, что Рата поняла, о чем он молчал все эти годы.

Я буду с тобой, вновь пообещал Корабль, и раскрыл створки шлюза.

Танкер не умел говорить.

Рата пыталась дотянуться, ощутить его душу в холодном сплетении металла и пластика, но ничего не чувствовала. Словно среди надежно сцепленных механизмов и точной аппаратуры, среди контактов и импульсов не осталось места для настоящей жизни.

Танкер был огромным, но жилой отсек оказался маленьким, а каюта, куда человек со шрамом отвел Рату, – и вовсе крохотной, не больше спасательной капсулы. В воздухе сквозил привкус озона, пол мягко пружинил под ногами, и все поверхности были светлыми, чистыми – ни пятнышка, ни царапины.

«Я буду работать на этом корабле? – спросила Рата у человека со шрамом. – Что мне нужно будет делать?»

Она знала, что во внешнем мире ничто не дается просто так. Воздух, воду, пищу и место для жизни нужно не только заслужить, но и заработать. Внешним миром правят деньги.

«Нет», – ответил человек со шрамом. Это слово взрезало чистый воздух каюты – обвиняющее, резкое. Рата замерла, пытаясь понять, чем так обидела или оскорбила чужака. Тот поймал ее взгляд и смягчился, попытался объяснить: «Конечно, нет. Мы доставим тебя в центр реабилитации, там тебе помогут. Обучат, ты сможешь начать нормальную жизнь. Может быть, даже найдут твоих родных».

Рата не поняла, о чем он говорит, но не стала расспрашивать, кивнула. Он простился и ушел, оставил ее одну в крохотной каюте. Рата открыла контейнер.

Он был заполнен коробками и плоскими футлярами. Одежда, питательные концентраты, лекарства, пластины книг. И надежно упакованные ценности – к каждой прилагалась инструкция, где и как обменять на деньги. Здесь были даже кристаллы с информацией, с тайнами, которые можно продать.

Ты меня слышишь? спросила Рата у Корабля. Ты рядом?

Слышу. Голос Корабля был таким же теплым и ясным, как всегда. Танкер ушел, я уже далеко.

Полет длился недолго – свет гас и зажигался четыре раза, отмеряя день и ночь. Рата не успела собраться с мыслями, понять, что ее ждет. Ночью засыпала, едва наступала темнота, а днем все время кто-то был рядом. Человек со шрамом брал Рату с собой, показывал отсеки танкера, ленты грузовых транспортеров, аварийные люки и ходы вентиляции. А потом оставлял ее в зоне отдыха: пол здесь был пушистым, зеленым, как трава в оранжерее, яркие кресла податливо принимали форму тела, а в стенах блестели панели кухонных аппаратов. А еще здесь было окно – выгнутое, огромное, вдвое больше, чем в рубке Корабля странников.

На четвертый день в этом окне показалась станция.

Она походила на колесо со множеством ободов и спиц. Часть ее скрывала тень, а часть сияла так нестерпимо, что Рата не сразу увидела, что позади станции – не тьма, а туманный серп планеты.

«Реабилитационный центр там, – сказал человек со шрамом и указал на правый край колеса, серебристо-багряный, движущийся им навстречу. – Пойдем, заберем твои вещи».

На станции ее провели через камеры дезинфекции – Рата сбилась со счета, так много их было. Голова кружилась от чужого воздуха, тело стало неповоротливым и слабым – гравитация, непривычно мощная, властная, тянула вниз, вдавливала в пол. Выйдя из последней камеры, Рата остановилась, жадно глотая воздух и пытаясь унять бешеный стук сердца. Кожа, волосы и одежда пропитались странным запахом. Лаванда, подумала Рата. В ушах звенело, перед глазами плыли сиреневые круги.

Она не заметила, откуда появился новый человек – голубоглазый, улыбчивый, в светлом комбинезоне. Осторожно взял ее за локоть и повел вперед, повторяя: «Поначалу тяжело, но ты привыкнешь. Потренируешься немного и будешь бегать тут быстрее, чем дома, вот увидишь». Белая дверь разошлась под его рукой, он подтолкнул Рату вперед и шепнул чуть слышно: «Храни свой дар и помни – ты в самом начале пути».

Он странник! Рата обернулась – стремительно, забыв про головокружение и усталость, – но створки двери уже закрывались у нее за спиной. Успела лишь увидеть, как провожатый кивнул и помахал на прощание.

Здесь тоже пахло лавандой. Круглую комнату разделяли пластиковые занавески, и оттуда, с невидимой половины, доносилось кликанье приборов, шаги и голоса. Рата нерешительно двинулась навстречу звукам, но тут занавесь зашуршала и скользнула в сторону, пропуская высокую женщину.

Та взглянула на Рату, повернула браслет на запястье, и в воздухе между ними вспыхнул экран. Женщина быстро пробежала глазами по строкам – острые значки и символы были Рате незнакомы, – уверенно сдвинула в сторону светящуюся плоскость и направилась к столу. Экран плыл за ней, словно тень.

«Не бойся, – сказала женщина и поманила Рату. – Мы просто немного поговорим».

Рата подошла, послушно села рядом и подумала: Она будет меня допрашивать.

Женщина назвалась и начала задавать вопросы. Голос ее звучал дружелюбно, она то и дело касалась руки Раты, словно желая успокоить. Но смотрела отстраненно, оценивающе и каждым новым вопросом пыталась пробить брешь в сердце Раты.

Как долго ты была в секте странников? Как с тобой обращались? Поручали что-то неприятное? Почему ты решила уйти?

Допрос. Каждое слово – вразрез с тем, что Рата знала, чем жила. Прежде чем отвечать, Рата делала глубокий вдох, вспоминала Корабль. Рассказывала о своей жизни, учебе, странствиях среди звезд, о книгах, друзьях и Капитане-Наставнике. Умолчала лишь о комнате, опоясанной кругами света, и о своем даре.

«Я хочу найти свой путь, – сказала Рата. – Место, где я нужнее всего».

Женщина улыбнулась – по-настоящему, даже глаза ее потеплели, – и погасила экран.

За занавеской у Раты взяли кровь, ужалили медицинским пистолетом в плечо и велели проглотить красную таблетку. Женщина, допрашивавшая Рату, стояла в стороне, разговаривала с кем-то невидимым. «Без изменений, – услышала Рата. – Не будем пока их трогать. Пусть летают».

Больше допросов не было.

Привыкнуть к новой жизни оказалось легко. Каждый час был расписан: тренажерные залы, тесты, определявшие, что Рата уже умеет, учебные классы, где она узнавала новое. А вечером каюта – здесь ее полагалось называть «жилой комнатой» – просторная и светлая, с окном-экраном над кроватью.

Техника здесь была отлаженной, безупречной – так непохожей на ту, что Рата привезла из дома. Ее залатанный скафандр был сделан десятки лет назад, сколько людей его носили? Прибор-переводчик казался теперь неуклюжим древним монстром: Рата цепляла его клипсой за мочку уха, а здешние переводчики были прозрачными, тонкими, клеились на висок. И, наверное, никогда не запинались, не замирали в поисках слов.

Как и танкер, станция не говорила – дышала холодным, неживым молчанием, когда Рата тянулась к ней. А Корабль отзывался всегда, стоило лишь позвать.

Говорить с ним было радостно и больно. Знакомое тепло расцветало в груди, и Рата улыбалась, позабыв усталость. Но с каждым днем все сильней понимала, что значит скучать по дому. Да, Корабль был с ней, его голос окутывал и поддерживал, не давал отчаяться. Но Капитан, подруги, все странники – стали недостижимы, увидит ли она их когда-нибудь? Рата пыталась отыскать на станции светловолосого странника, того, что встретил ее в первый день, но не смогла.

Она не жаловалась Кораблю, он понял все сам.

Закрой глаза,сказал он.Представь, что ты в каюте дара.

И, когда Рата зажмурилась и представила вокруг себя и над собой кольцевые реки света, показал ей себя.

Рата замерла, едва помня, что нужно дышать, – увидела рубку, первого пилота, склонившегося к панели управления, и незнакомое солнце, огромное, сияющее впереди.

Включая камеры одну за другой, Корабль провел Рату по коридорам и каютам, открыл зеленый сумрак оранжереи, темную библиотеку, тихую столовую. Показал странников – почти все сейчас спали, кроме дежурных. Рата почувствовала, как слезы подступают к глазам, горят за закрытыми веками.

С этого дня ей стало проще. «Часть твоей души останется с нами», – сказал Капитан-Наставник, и только теперь Рата ощутила, что это правда. Все еще тосковала, что не может поговорить со странниками, не может их даже услышать – все, что показывал ей Корабль, было беззвучным, – но чувствовала, что они рядом.

Однажды Корабль показал того, кто пришел ей на смену.

Рата увидела, как он выходит из шлюза – уже без скафандра, в сопровождении Капитана-Наставника и второго пилота. Рата попала на Корабль изувеченным ребенком – а этот был здоровым и взрослым. Капитан что-то говорил ему, а новичок озирался, бросал затравленные взгляды по сторонам. Кто он, контрабандист, пират, беглый преступник? Рата помнила слова Капитана: «Никто не попадает к нам просто так», но все же не могла понять, зачем Кораблю такой человек.

Его отвели в каюту, и на миг Рата перестала видеть – такая злая, жгучая ревность взорвалась в сердце.

Это была ее каюта – вид открывался сверху, под странным углом, но Рата узнала откидную кровать, стол, ниши в стенах. Она помнила каждый уголок, могла бы пройти в темноте, не споткнувшись. И вот теперь этот чужак, еще не понимающий, что такое быть странником, сидит на ее кровати, считает ее каюту своим жилищем! Он ничего не знает про Рату, и скоро и все остальные забудут, что когда-то она жила здесь.

Я люблю вас всех, с укором сказал Корабль и погасил камеру.

Когда обучение закончилось, ее вызвали на аттестацию. Рата вошла в светлый полукруглый зал и сперва увидела сад за огромными окнами. Стекла были сдвинуты, слышался шелест листвы. Ветер касался кожи, нес запахи зелени и влажной земли.

Рата уже не раз бывала в садах станции, но мысли все равно разбежались, дыхание стало медленней и глубже. Поэтому она не сразу заметила комиссию – троих, сидевших за длинным выгнутым столом.

Слева сидела женщина, допрашивавшая Рату в самый первый день. Как и тогда, мерцающий экран висел в воздухе, заслонял лицо. Рядом устроился куратор – он виделся с Ратой каждый вечер, давал задания и проверял результаты. И сейчас приветственно взмахнул рукой и улыбнулся, широко, открыто. Третий был Рате незнаком, но такие как он, смуглые и темноволосые, часто появлялись на станции – прилетали с туманной планеты.

Рата готовилась к экзамену, но вместо этого ей задали несколько бессмысленных вопросов: как она живет на станции, с кем общается, где бывает. А потом перед ней зажегся экран со списком, и смуглый незнакомец спросил: «Ты что-нибудь выбрала?»

Это был перечень доступных специальностей – тех, для которых ей хватало умений и навыков. Список прислали заранее, Рата внимательно изучила его и все решила. Но сейчас перечитала еще раз – чтобы не показаться легкомысленной и убедиться, что нужная строка на месте.

«Я хочу работать инженером-спасателем», – сказала она.

Куратор перестал улыбаться, встревоженно взглянул на женщину, сидевшую рядом. Та посмотрела на Рату поверх экрана, но промолчала.

«С такой профессией вакансию на планетах найти сложно, – сказал третий экзаменатор. – Уверена, что хочешь провести большую часть жизни на космических кораблях?»

Вместе с другими учащимися Рата побывала на планете. На эскурсии показывали океан, острова, плавучие города, плантации водорослей. Рата не призналась, как ей было страшно – никаких преград между ней и небом, кругом бескрайняя вода, толща воздуха, порою ни единой стены рядом, нет даже тонких стенок скафандра!

И все же причина была не в этом. Наверняка можно привыкнуть ходить без защиты, считать опорой твердь планеты – но путь Раты лежал среди звезд.

«Уверена», – сказала она.

Смуглый экзаменатор нахмурился и спросил: «Несмотря на то, что ты пережила? Несмотря на ту аварию?»

Рата увидела, что он смотрит на шрам, выглядывающий из-под рукава ее куртки, и едва не ответила: «Именно поэтому». Но сдержалась, сказала вслух: «Там я нужнее всего».

Правильный выбор. Голос Корабля окутал ее теплом, заставил забыть обо всем. Твое место, твой путь.

Корабль по-прежнему откликался на зов Раты и заговаривал сам, но долго не позволял заглянуть внутрь себя. Разлука казалась теперь мучительнее, чем прежде, и Рата каждый день умоляла, обещала быть сдержанной и спокойной и, в конце концов, Корабль согласился.

Жизнь странников текла по-прежнему, размеренно, неторопливо. Рата старалась не выделять новичка, не задерживаться на нем взглядом, но он все время попадался на глаза – то сидел в столовой, то чинил что-то наравне с остальными, то беседовал с Капитаном-Наставником. Рата словно впервые заметила седые волосы и глубокие морщины Капитана – прежде не обращала внимания на следы старости, но здесь, во внешнем мире, они считались чем-то уродливым, почти неприличным, люди избавлялись от них, возвращали телу ложную юность. Но новичок, хоть и пришел на Корабль недавно, не отворачивался от старости – разговаривая, всегда смотрел в глаза Капитану. Иногда вдруг хмурился, резко взмахивал рукой, спорил. Как-то Рата не удержалась, спросила:

О чем они говорят?

И Корабль ответил:

О непознанном. О том, что не могут уловить приборы.

Рате выдали идентификационный браслет, он прозрачной полосой лег на запястье. Стоило приказать, и на блестящей поверхности появлялось ее имя, цифры и буквы кода. Куратор объяснил, что они значат, но Рата знала – эти значки не имеют к ней никакого отношения, как и родственники, которых разыскал центр реабилитации.

Светловолосая женщина – сестра матери – один раз говорила с Ратой по видеосвязи. Сокрушалась о судьбе племянницы, звала к себе. Рата кивала и благодарила, зная, что вряд ли когда-нибудь доберется – тетка жила в далекой системе, путешествие туда было немыслимо дорогим, даже сеанс связи стоил немало.

Больше никто не звонил, но остальным Рата сама разослала письма – знала, что куратор ждет от нее этого. Строки ответных сообщений были пропитаны преувеличенной радостью и изумлением. Почти каждый писал: «Мы и не надеялись, что кто-то спасся», а некоторые добавляли: «Наконец-то ты в нормальном обществе, теперь сможешь начать самостоятельную жизнь».

Конечно, вы не надеялись, думала Рата. Вы меня не искали, не помнили обо мне, может быть, и не знали.

Рата подолгу рассматривала фотографии родителей, поглощенных бескрайней тьмой, погибших среди огня и воя сирен. Выучила наизусть каждую черточку и тень, но так и не смогла вспомнить ни отца, ни матери. Прошлое оставалось в темноте, давно знакомая истина не изменилась, и Рата мысленно повторяла ее, снова и снова: странники – моя семья, Корабль дал мне новую жизнь. Чтобы я спасала тех, кто попал в беду. Это мой путь.

Прежде чем принять ее в команду, капитан спасательного катера долго перечитывал результаты тестов и отчет центра реабилитации, смотрел с сомнением, а потом сказал: «Все формы в порядке и по профилю подходишь, но твое прошлое... Спасатель должен быть хладнокровным. В своей каюте реви сколько влезет, но хоть раз запаникуешь на задании – сразу уволю». Рата удивилась: неужели здесь, на катере, кто-то из команды с криками просыпается среди ночи, не может сдержать слез? А потом вспомнила свои сны и кивнула.

Сперва задания были такими простыми, что Рате казалось, будто она попала в ремонтную бригаду, а не к спасателям. Сигнал бедствия от дрейфующего торгового корабля – мелкая поломка, на борту все здоровы, даже груз уцелел. Сбой навигации – яхта вынырнула не там, где должна была, всего несколько минут перенастройки – и снова отправилась в путь. Ремонт маяка на орбите. Проверка потенциально опасных зон. «Рутина, – смеялась Мальмир, напарница Раты, – побольше бы такой рутины».

Потом они опоздали. Сигнал пришел с шахтерской станции на астероиде, но жизни там уже не было. Включив фонарь на шлеме, Рата шла по мертвым, лишенным воздуха помещениям, искала людей, но находила лишь тела. Холодная пустота забрала всех. На площадке перед шахтой мигали аварийными огнями роботы-бурильщики и грузовые машины – ждали, когда операторы очнутся, вновь станут отдавать приказы. Отключи их, попросил Корабль. Пусть спят. Рата прошла между механизмами, отключила один за другим. Ей чудились в них искры жизни – вспыхивали ярко-ярко и гасли, повинуясь команде. Как странно, думала Рата, как странно.

«Что ж, – сказал капитан. – Грузите трупы в трюм. Это тоже наша работа». Тела едва поместились в вездеход, он покачивался, недовольный такой ношей. Всю дорогу до катера Рата сидела на боковой скамье, смотрела на задний отсек, затянутый черной пленкой, и мысленно повторяла благословение странников, снова и снова. Пусть ваш путь будет легким и светлым. Пусть вас встретят новые звезды, пусть новые дни будут добры к вам.

«Ты кремень-девчонка», – сказал ей капитан, а потом, в своей каюте Рата беззвучно плакала, закрыв лицо руками. Почему мы не можем спасти всех? Зачем мы нужны, если не можем спасти всех?

Корабль без слов утешал ее, показывал дом.

Скоро на прозрачной полосе браслета появились новые буквы – профессия Раты. Она стала полноправным спасателем, еще не успев никого спасти, а затем, словно в награду, помогла вернуть человека к жизни.

Он был одиноким путешественником, и, когда они проникли внутрь его яхты, уже не мог говорить и едва дышал. Медицинский отсек катера ожил, прозрачные стенки капсулы сомкнулись, а когда разошлись – через несколько часов – путешественник сделал глубокий вдох и назвал свое имя. Рата забыла про хладнокровие, воскликнула: «Мы спасли его!», а потом смеялась и обнимала Мальмир, капитана и связиста, и никто не ругал ее за это.

Как бы я хотела, чтобы Капитан-Наставник видел меня сейчас, подумала Рата, и Корабль ответил:Он знает. Гордится тобой.

Сон настиг ее внезапно, как удар.

Посыпались искры, на пол рухнул кабель, извиваясь, затрещал на полу. Сирена взвыла и захлебнулась, раздался грохот сминаемой перегородки. Кто-то вскрикнул, рука ухватилась за пульт, оставляя кровавые следы, рванула рычаг. С лязгом сошлись защитные переборки, отсекли какофонию звуков. Все стихло, отдалилось, доносился лишь свист – с каждой секундой пронзительней, тоньше. Мир качался, открывал то покореженную стену, то окно, за которым дрейфовали осколки. Звуки уходили, исчезали, свет мерк. И за миг до того, как наступила тишина, Рата проснулась.

Еще не понимая, где она, машинально набрала код на панели над кроватью. Мигнули зеленые и синие огни, бесполый голос сообщил, что все системы в норме.

Я на катере, вспомнила Рата и зажмурилась, пытаясь вернуть ясность мыслям. Я на катере, а катер на причале в доке, сегодня у нас выходной. Все в порядке, просто приснился плохой сон.

Не открывая глаз, Рата позвала Корабль. Он не ответил. Пауза тянулась и тянулась, и Рата позвала снова.

Корабль молчал.

Путаясь в застежках, Рата поспешно натянула комбинезон, побежала в рубку. Там было пусто, выключенные экраны темнели словно провалы в бездну. За окном сияли причальные прожекторы, их свет мертвенными полосами ложился на пол. Рата упала в кресло, вызвала журнал сообщений, задала вопрос. Вспыхнула строка: «Сигналов бедствия не обнаружено».

– Проверь соседние квадраты, – велела она, и компьютер развернул трехмерную карту, вывел список сообщений.

Три сигнала, все уже приняты, помощь вылетела. Рата листала экраны, поминутно обновляя информацию. Торговое судно, серьезное повреждение, есть жертвы. Исследовательская станция, все системы в порядке – ложный вызов или сбой, идет проверка. Поломка орбитального маяка.

Где же Корабль? Рата не переставала звать его, беззвучно шептала: ответь, ответь. Ты сумел прорваться в мой сон, сумел показать, что случилось, я слышала сирену, а значит и сигнал бедствия успели передать! Ты не мог исчезнуть, не мог уйти в пустоту, ты сказал, что будешь со мной.

Где же он? В далекой системе, из которой сюда не дозваться? Или совсем рядом, но сигнал слабый, не уловить? Где же?

Рата смотрела на бегущие строки, вглядывалась в сплетение линий карты и почти уже не понимала, что видит. Кусала губы, до хруста стискивала пальцы и звала, звала.

Ее сердце замерло, когда Корабль ответил, а потом заколотилось испуганно, быстро.

Не мог говорить. Голос Корабля казался усталым и тихим.Прости. Была авария.

Ликвидировали? спросила Рата и подняла онемевшую руку, смахнула карту. Страх все еще не отпускал, сдавливал горло. Кровавый след на панели, затихающие звуки – невозможно было забыть об этом. Странники... с ними все в порядке?

Ушли. Одно-единственное слово – тяжелое, печальное. Оно распалось на звуки, лишилось смысла, Рата не желала верить.Но не все.

Рата выскользнула из кресла, сделала несколько шагов, почти не понимая, что вокруг. Ушли – в самый дальний, последний путь? Как же так, ведь еще сегодня... Но не все, он сказал не все.

Кто?.. Даже в мыслях слова не слушались, разбегались и гасли. Они в безопасности? Ты в безопасности?

Да. Голос Корабля звучал устало и глухо, и Рата поняла – ему тяжелее, чем ей, тяжелее в тысячи раз. Тяжелее всех в мире. Покажу потом. Многое нужно сделать. Выйду на связь. Жди.

Выходные – обычно короткие, не успеешь оглянуться, а уже пора вылетать, – тянулись медленно. Секунды стали вязкими, нехотя сменяли друг друга, словно Рата попала в ловушку времени и мир вокруг нее стал другим. Все ускорялось, лишь когда Корабль выходил на связь – произносил пару слов и замолкал, – а затем время замедлялось вновь. Но постепенно голос Корабля менялся: становился увереннее, спокойнее, сильнее, вот только печаль звучала в нем как и прежде. Потом, отвечал он на все расспросы, потом.

Рата никуда не выходила, оставалась на катере – другие спасатели, прежде чем отправиться отдыхать на станцию, уговаривали, звали. «Ты не заболела?» – спросила Мальмир, но Рата, не в силах объяснить, лишь помотала головой.

Наконец, Корабль сказал: Все последствия ликвидированы. Опасности нет. И включил камеры.

Рата судорожно вздохнула – вот знакомые стены, коридор, вот каюта дара, оранжерея и библиотека, шлюз! На миг ей почудилось – все как прежде, ничего не изменилось, – но потом она прислушалась, поняла.

Раньше Корабль показывал себя ясно, но образы шли в тишине, теперь же изображение было тусклым, дрожащим, но не бесшумным. Шаги, скрип двери, стук пластиковых клавиш, движение воздуха в ходах вентиляции. Множество тихих звуков – обычно скрытых размеренным гулом, ровной вибрацией, такой привычной, что о ней не помнишь. Вспоминаешь, только когда она исчезает.

Двигатели не работали.

Да, подтвердил Корабль. Дрейф.

Вглядевшись, Рата увидела перемены. Кухонный аппарат стоял в коридоре, почти перегораживая проход. Медицинская капсула втиснулась в каюту – не понять в чью – заняла ее полностью. То здесь, то там, стенные панели были сдвинуты, под ними змеились провода, мигали огоньки. Оранжерея стала вдвое меньше – ее рассекала тяжелая защитная переборка. Корабль открывал Рате лишь треть своего пространства, и только рубка и каюта дара казались нетронутыми, прежними.

И так тихо было, безлюдно, лишь изредка доносилось эхо слов, шаги, щелчки выключателя. Покажи, просила Рата, покажи тех, кто выжил.

Смотри, сказал Корабль, и перед ней появилась рубка.

Возле пульта стоял странник – со спины не понять кто – стучал по клавишам, чертил на экране. А потом сказал что-то на незнакомом языке, обернулся, и Рата узнала его.

Новичок – тот, что жил в ее каюте и спорил с Капитаном-Наставником.

А еще? Рата поняла, что спрашивает вслух, и голос не слушается, дрожит. Спасся кто-то еще?

Все ушли, ответил Корабль. Остался только он.

Теперь, едва выдавалась свободная минута, Рата звала Корабль. Каждый раз боялась, что зов уйдет в пустоту, но Корабль всегда отвечал и часто позволял заглянуть внутрь себя. Рата видела, как выживший переключает провода, что-то чинит в нижних отсеках. Однажды застала его возле шлюза – новичок снимал скафандр и выглядел подавленным и усталым. Ремонтировал Корабль снаружи, поняла Рата. Один? Мы никогда не выходили по одному, только вдвоем или втроем.

Но чаще всего новичок бывал в рубке. Сначала он часами бродил вдоль панели управления, вводил информацию, проверял результаты, говорил сам с собой. Рата не понимала ни слова, и переводчик не мог ей помочь – не слышал то, что слышала она, то, что открывал ей дар.

Прошли дни, и, словно отчаявшись, новичок больше не прикасался к пультам. Подолгу сидел в кресле пилота, смотрел на звездное небо и на алый край солнца, пылающий в верхнем углу окна. Смотрел и молчал.

Тогда Рата решилась спросить: Он не может починить двигатели?

Не подлежат починке, ответил Корабль. Уничтожены.

Рата испугалась за новичка – по-настоящему, впервые. Злость и горечь, которые она прятала – почему выжил только он, еще не ставший странником, почему не Капитан-Наставник, почему не пилоты или подруги Раты? – все эти чувства вырвались, вспыхнули ледяной волной и обратились в страх. Искалеченный Корабль не может продолжить странствие, но сможет дождаться, пока придет помощь, а что будет с этим человеком? Ему нужен кислород, вода и пища, надолго ли хватит запасов?

Опасности нет,сказал Корабль.Системы жизнеобеспечения в норме, солнечные батареи не повреждены. Есть резервы. Одному человеку хватит на десятки лет.

Я спасатель, подумала Рата. Даже если Корабль далеко, я все равно могу привести помощь.

Скажи свои координаты, попросила она.

Нельзя, отозвался Корабль. Рата хотела возразить, настоять на своем, но Корабль почувствовал и не позволил. Нельзя мешать. Он в самом начале пути.

Жизнь снова пришла в движение, потекла своим чередом: вылеты и отдых, рутина и сложные задания, радость от спасения жизней и тяжесть неудач. Награды, новые знаки на браслете. Сияющий белый скафандр, начиненный свежей аппаратурой, прозрачная полоска прибора-переводчика на виске, сотни книг, скрытых в золотом кристалле у изголовья кровати. Станции, города под куполами на астероидах и лунах, редкие вылазки на планеты. Музыка, сперва странная, затем привычная; пузырящиеся напитки в высоких стаканах; музеи, мерцающие голограммами и прячущие за стеклом подлинные осколки цивилизаций; гипнофильмы, которые Рата смотрела сперва с Мальмир, а потом все чаще со связистом, Кейром.

И другая, тайная жизнь, о которой знали лишь Рата и Корабль.

Рата вслушивалась в тишину своего далекого дома, ловила звуки шагов в безлюдных коридорах. Всматривалась в лицо единственного обитателя Корабля – и не заметила, как оно стало знакомым, почти родным. Пыталась запомнить слова чужого, странного языка, повторяла их вслух, но, должно быть, коверкала – переводчик щелкал, выдавал слишком много вариантов.

Время шло, и все жесты выжившего стали предсказуемыми, привычными: сейчас он откинет отросшие волосы с лица, сейчас бесцельно забарабанит пальцами по подлокотнику, а сейчас – вздохнет и посмотрит на небо.

Рата и сама снова и снова изучала звездную россыпь за толстым стеклом, пыталась понять, где Корабль, что за солнце пылает рядом с ним. Корабль не сердился, лишь говорил:Когда придет время – я скажу.

Рата не заметила, как дала выжившему имя – Рийор-Ини, Последний Странник. А он все чаще скрывался в каюте дара, и Корабль позволял Рате заглянуть туда. Она смотрела на странника, распростертого среди сияющих кругов. Иногда он будто звал кого-то, иногда вскидывал руку, пытаясь поймать невидимый след.

Какой у него дар? не удержавшись, спросила однажды Рата.

Он видит будущее, ответил Корабль. Но не свое. Не мое.

Какой смысл в таком даре, если он никуда не может уйти, ни с кем не может связаться? Что это за странствие, когда за окном всегда один и тот же узор созвездий, всегда одно и то же солнце? «У каждого свой путь», – вспоминала Рата слова Капитана-Наставника и вытирала непрошеные слезы.

Свой путь, соглашался Корабль. Нельзя мешать.

Рата не могла представить себе жизнь без его голоса. Корабль подбадривал, если она падала духом, утешал в тяжелые минуты. Когда не выжил раненный ребенок – до стыковки с госпиталем оставалось несколько минут! – лишь Корабль сумел помочь Рате, отогнал отчаяние и темноту. И когда Кейр, связист, сказал: «Лучше нам расстаться», – лишь Корабль дал Рате силы кивнуть и улыбнуться в ответ.

Я в разлуке с Кораблем, но никогда не бываю одинока, думала Рата. А Последний Странник живет внутри, но не слышит его. Может лишь набирать команды, вводить запросы, читать и слушать отчеты. Какой грустный путь – одиночество и видения чужого будущего. Но это не может длиться вечно. Однажды Корабль назовет координаты, и тогда я должна быть готова.

Рата почти ничего не обменяла из сокровищ, отданных ей Капитаном-Наставником, но часто открывала контейнер, перебирала коробки и футляры. Проверила кристаллы с информацией и нашла подлинную драгоценность – контакты тех, кто может дать идентификационный браслет, обмануть систему и вписать в нее человека.

Я помню, каким ты был, когда пришел к нам, думала Рата, глядя на Последнего Странника.

Он не слышал ее, как не слышал голос Корабля. Лежал с закрытыми глазами, а вокруг струились и мерцали потоки света.

Ты бежал от кого-то, Корабль спас тебя. И я тоже помогу, тебе не придется жить в центре реабилитации, тебя ни о чем не будут спрашивать.

Жизнь текла, разматывалась словно пленка – вот еще год, еще два, четыре, семь – и вспыхнула, изменилась, когда Корабль сказал: Сегодня мы встретимся.

В этот день катер ушел в сторону от привычных маршрутов, точек выхода и торговых путей. Дежурная проверка – раз в несколько лет полагалось облетать маяки, тестировать функции и просматривать записи. Рата отправилась менять антенну одного из маяков, а когда вернулась, Кейр сказал:

– У него тут записан сигнал бедствия, старый, уже несколько лет. Принять сумел, а передать уже нет.

Это я, сказал Корабль. Сегодня мы встретимся.

Мысли онемели, тело стало слабым, Рата едва заставила себя подойти к экрану, заглянуть через плечо связиста.

– Надо проверить, – проговорила она. Собственный голос показался ей незнакомым, так уверенно и спокойно звучали слова. – Были случаи, когда люди дрейфовали годами.

Зажмурилась и поняла: сейчас ей ответят, что это ерунда, нет смысла тратить энергию и время, нет ни единого шанса...

– Да уж, конечно, надо проверить, – сказал капитан. – А то что нам в отчете писать «получили сигнал бедствия и решили полететь домой»?

Кейр хлопнул ладонью по подлокотнику и засмеялся, словно забавнее ничего не мог представить.

– Вот ты веселишься, – капитан вызвал светящуюся панель и набрал координаты, – не тебе устроят, если что.

– И кого занесло так далеко, – пробормотала Мальмир.

Рата не могла говорить, горло сдавил спазм, как от сдерживаемых рыданий, и все мысли исчезли, осталась лишь одна, взрывалась в такт ударам сердца: скоро, скоро.

Сперва он появился на экранах: красные контуры повреждений, зеленые и синие пятна уцелевших отсеков. А потом стал различим и без приборов, – из яркой звезды превратился в путаницу теней и света, и, наконец, заслонил собой иллюминатор, затмил небо. Рата стояла, вцепившись в спинку кресла Мальмир, и чувствовала, как в груди разрастается боль, фантомная, но жгучая.

Не надо, сказал Корабль. Все хорошо.

Она не думала, что он так изувечен. Рассеченные борта зияли как рваная рана, остовы двигателей виднелись сквозь прорехи обшивки. Словно кто-то схватил его, разломил и в ярости швырнул прочь.

Все хорошо, повторил Корабль.

– Приборы фиксируют жизнь, – сообщил связист. Склонившись к экрану, вертел и увеличивал его, пытался сделать изображение четче. – Человек. Но не отзывается, на связь не выходит.

Капитан нахмурился, вскинул руку, в воздухе замелькали изображения.

– Вот! – Под ладонью капитана вспыхнул схема Корабля. – Помню, что уже видел где-то. Типичный ковчег сектантов, переоборудован из пассажирского корабля. Древняя модель, непонятно, как летал до сих пор.

– Странники? – Мальмир обернулась к Рате. – Ты ведь когда-то была на похожем?

Это мой Корабль! хотела закричать Рата. Как вы не видите, ему плохо, мы должны помочь! Но вслух сказала все тем же незнакомым, уверенным голосом:

– Да. Там свои обычаи. Лучше всего мне пойти туда одной, я смогу вывести этого человека. Но связь и камеры мне придется отключить.

Вы не должны слышать, о чем мы будем говорить, думала она. Мы странники, нас только двое – и наш Корабль. Наши тайны для вас – пустые слова, а силы дарованные нам – лишь суеверия, вы не поймете, даже если услышите.

– Ладно, – разрешил капитан. – Только будь осторожней.

Я дома, подумала Рата, и следом пришла непрошеная мысль: Так странно.

Здравствуй, сказал Корабль. Его голос звучал повсюду – в стенах, в импульсах бегущих по проводам, в тихом шорохе вентиляции.

Рата освободилась от скафандра. По протоколу не полагалось так делать – нельзя входить незащищенной в потенциально опасную зону, – но связь была отключена, никто не узнает. И шлюз, и коридор словно уменьшились, исказились, но всюду витал родной, привычный запах: старого пластика, озона и чего-то неуловимого, того, что не встретишь на других кораблях.

– Здравствуй, – прошептала Рата и погладила стену.

Он в рубке, сказал Корабль.

Рата кивнула и пошла вперед. Ступала почти неслышно, тело позабыло здешнюю легкость, казалось одно неверное движение – и оторвешься от пола. Свет теплыми пятнами разгорался в изгибах стен и гас за спиной. Впереди зашуршали, расходясь, створки двери, и Рата ускорила шаг.

Странник стоял на пороге рубки. Поднял руку в приветствии, а потом отступил, пропуская Рату. Встретился с ней взглядом – его темные глаза были сейчас спокойны. Глаза человека, готового принять все, что предложит судьба. На панели связи мигал индикатор вызова, а за окном пылал алый край солнца.

– Ты жила здесь, – сказал странник. – Я видел в старых файлах.

Переводчик – прозрачный прибор на виске – не проронил ни слова, Рата поняла все сама. Странник говорил не на чужом наречии из видений, а на самом знакомом и родном языке. На том, который Рата услышала, очнувшись в медицинской капсуле. На языке Капитана-Наставника, на языке ее семьи.

Рата улыбнулась, кивнула. Поняла – он узнал бы ее и без файлов. Нельзя не узнать того, кто жил на твоем Корабле.

– Да, – сказала она. – Я Рата.

И, почувствовав, что сейчас он назовет свое имя, подалась вперед, прижала пальцы к его губам. «Спрячь свое имя, – вот что она хотела сказать. – Спрячь в глубине сердца. Я видела, каким ты был, я знаю, тебе грозила опасность». Но вслух сказала:

– Тебя зовут Рийор-Ини, Последний Странник.

Он замер на миг, а потом словно посветлел – понял без слов. Рата ощутила его улыбку и смущенно отдернула руку.

– Я Рийор-Ини, – сказал он.

Да, ты единственный странник, оставшийся на Корабле, подумала Рата. А значит, теперь ты – Капитан. Мне нечего скрывать от тебя.

– Я тебя видела, – призналась она.

И, торопясь и сбиваясь, рассказала самое главное: про свой дар и путь и про то, как сумеет помочь.

Он слушал внимательно, не перебивая, и взгляд его менялся, становился все теплее и печальней.

– Значит, – сказал Рийор-Ини, когда она смолкла, – я не был тут один? Все это время ты была со мной.

– Да, – кивнула Рата и мысленно прибавила: «Я и Корабль».

Словно услышав, Рийор-Ини спросил:

– Что будет с кораблем?

– Мы далеко от основным путей, – ответила Рата, – но я договорюсь. Обменяю все ценности, его доставят в ремонтный док, сумеют починить.

Должны, должны. Чинят и более старые суда, чинят и более серьезные поломки.

– А как же… – Рийор-Ини на миг обернулся к двери, ведущей в каюту дара. – Ведь никто не должен знать.

Он прав, сказал Корабль. Наши тайны – лишь для странников.

Я что-нибудь придумаю. Рата судорожно вздохнула, стиснула локти ладонями, пытаясь унять внезапный страх. Почему она не подумала об этом? Это первое, о чем следовало думать! Придумаю, договорюсь…

Есть другое решение, ответил Корабль. Отключи меня. Позволь мне уснуть.

Мир вокруг Раты распался на пятна, на бесформенные потоки света. Она больше не видела ни пульта, ни звезд за окном, ни лица Рийор-Ини. Тот спрашивал о чем-то, но голос его превратился в мешанину звуков, в звенящую тревогу.

Нет! Рата закрыла лицо руками. Я не смогу, не буду!

Ты знаешь, что они сделают в ремонтном доке, продолжал Корабль. Разберут, выбросят все, что покажется лишним. Починят, превратят в пассажирский корабль или в грузовой танкер. Но я летаю только со странниками, живу только для них. Это мой путь, Рата.

У каждого свой путь, так говорил Капитан-Наставник. И нельзя мешать идущему по пути.

Пусть я усну, повторил Корабль. Пусть меня найдут и починят странники. Даже если придется ждать долго. Даже если очень долго.

Рата отняла руки от лица. Они казались онемевшими, чужими. Рийор-Ини стоял совсем близко, держал ее за плечи, пытался заглянуть в глаза. Спросил еле слышно:

– Что он сказал тебе? Он сказал, что сделать?

Рата вытерла слезы и ответила:

– Нам нужно надеть скафандры.

Я так скучала без этих коридоров и стен, думала Рата. Мне было так плохо без этого воздуха, без этого особого чувства. Но я знала – он жив, я слышала его – как я проживу без этого голоса?

Я выдержу, сказала она себе и, прежде чем надеть шлем, сделала глубокий вдох и задержала дыхание – чтобы хоть на миг еще остаться с воздухом Корабля. Я выдержу, ради него. Наши жизни – часть его пути, а его жизнь – часть наших путей.

Возле аварийного пульта она остановилась. Рийор-Ини молча взял ее за руку.

– Пусть твой путь будет легким и светлым, – прошептала Рата. – Пусть тебя встретят новые звезды. Пусть новые дни будут добры к тебе.

Пульт под ее пальцами вспыхнул, и, стараясь не сбиться и не уронить ослабевшую руку, Рата набрала нужные коды, один за одним.

Я люблю вас, сказал Корабль, и огни погасли.

Выслушав доклад Раты, капитан покачал головой:

– Еще бы чуть-чуть и опоздали! Совсем трухлявая железка оказалась.

У Раты не было сил злиться на него, не было даже слез.

Она вслушивалась, вслушивалась, не могла остановиться. Корабль молчал, но эхо его голоса звучало в сердце, словно жизнь не угасла, когда отключились все системы.

– Так и есть, – сказал Рийор-Ини.

Вдвоем они ушли на корму, и, взявшись за руки, сели возле иллюминатора. Гул двигателей нарастал, заглушал все звуки, катер готовился к прыжку. Столько раз Рата слышала этот шум, но теперь он казался иным – будто пытался сказать что-то или поделиться искрой жизни.

Может быть, раньше я просто не умела слушать, подумала Рата.

Она знала, что разрыдается позже – сегодня ночью или через много дней. Знала, что темнота утраты захлестнет, не даст дышать. Но, сейчас, когда она сидела рядом с Рийор-Ини и смотрела в звездную россыпь, среди которой исчез Корабль, – не было ни пустоты, ни темной бездны, лишь жизнь, сияющая в каждом звуке и в каждой капле света.

– Ты знаешь свой путь? – спросила Рата, и Рийор-Ини ответил:

– Да.

2016