Шахты-махты

Глава 1

Вам точно хана, если вы, как я, попробуете спуститься под мерзлую поверхность благополучного богатого Антракаса .

Вернее, меня-то спускают. В вагонетке, вместе с аккумуляторами, жратвой, водой и с чем-то там еще в пластиковых пакетах. С чем-то, что я так и не успеваю ощупать, так как вагонетка разгоняется на спуске по квершлагу, дребезжит и болтается из стороны в сторону по узкоколейке. Я еле держусь, вцепившись в большие бидоны и мой тусклый фонарь на коленях бешено трясется в такт подпрыгивающей платформе.

В конце пути мы замедляемся и плавно упираемся во что-то, но я все равно ударяюсь затылком в каске о высокую стенку вагонетки и ремешок от каски больно впивается в мой подбородок. Я ощупываю голову, проверяю на месте ли на груди моя заначка из крошечной коробочки с интерактивными шахматами, и нащупав ее, успокаиваюсь.

– Вот те раз, – слышу я голос, больше похожий на треск робота, и свет моего фонаря выхватывает из темноты множество любопытных глаз из под таких же касок, как и на мне.

Лица их в угольной саже и я со своей розовой физиономией наверняка кажусь диковиной.

– Какого лешего нам отправили еще один рот? Не вылезай, выкатывайся обратно! – трескучее ворчание не умолкает, а я все же пытаюсь подняться на ноги и перелезть через борт тележки.

– Помолчи, Сиплый, – слышу я другой голос, ровный и громкий. Собравшиеся вокруг вагонетки шахтеры в черных комбинезонах тут же расступаются и пропускают вперед говорящего. Чувствую, это их главный.

– Какой из этого розового свинтусенка работник, Крикуша? – кивает на меня Сиплый уже достаточно спокойно, а Крикуша тот отвечает:

– Сам знаешь, они обратно не забирают. Мы все в одной связке. Давай-ка, парень, помоги разгрузить тележку, – и он тянет ко мне большие черные руки. Я поочередно подаю пакеты, аккумуляторы и даже пытаюсь хвататься за тяжеленные бидоны под общий смех. Потом сдаюсь и вылезаю из вагонетки.

Рядом с высокими Крикушей и Сиплым я, и вправду, как маленький запыхавшийся поросенок, недостающий им даже до подмышек.

– Добро пожаловать в ад Антракаса, мальчик, – торжественно говорит мне Крикуша и на его лице я вижу подобие доброй улыбки, – миска, ложка с собой?

– Да, – киваю и послушно достаю блестящую новенькую посуду.

– Гляди-ка, еще не работал, а пожрать уже готов, - клокочет от смеха Сиплый. Остальные лыбятся и я лицезрею их темные редкие зубы.

– Плесни-ка ему вне очереди горяченького, – Крикуша тянет мою миску к разливальщикам у одного из бидонов, которые так и остались стоять в вагонетке, – парень продрог и испуган.

Никто ему не перечит. И пока мне наливают густой темной бурды в миску, главный пытается ввести меня в курс дела:

– Мы добываем антрацит, мальчик. Ты знаешь что это? Это каменный уголь. Топливо в чистом виде. Мы дробим камень в забое и отправляем его наверх, а уже наверху его грузят в космические транспортеры и отправляют на Землю.

Я знаю про антрацит и без него, но вида не подаю. Да и кто не знает на Антракасе про антрацит, из которого состоит почти вся планета? Кто не знает истории ее освоения, начавшейся с колоний заключенных, насильно отправляемых под “землю”, и разросшейся до отдельной касты вечных каторжан? Армия угольных невольников.

– А чем ты был занят там наверху и за что тебя к нам? – скрипит Сиплый, передавая миску с моей порцией, – не из простых работяг, верно?

Мне хочется сказать, что из простых, но холеные белые пальцы с аккуратным маникюром, которыми я перехватываю края миски, не дают мне соврать.

– Я - уборщик.

– Уборщик? – удивляется Сиплый и только что-то хочет сказать про мои руки, как я сам добавляю:

– Уборщик во Дворце Правителя. А там достаточно чисто.

Сиплый пораженно свистит и глаза его округляются. Все сразу с мисками двигаются ближе ко мне в надежде услышать интересную историю и Крикуша командует:

– Не напирайте, не напирайте на парня, дайте ему спокойно поесть. И сами ешьте уже, а то остынет.

Я обнюхиваю варево и Сиплый лыбится:

– Привыкнешь. Жрачка, что надо. Белки, углеводы, жиры. И эти, как их…

– Витамины, – подсказывает, чавкая, кто-то рядом…

– Витамины, – соглашается Сиплый.

Все стучат ложками, и я тоже окунаю край ложки в месиво, а потом высовываю язык и касаюсь им мерзкой вонючей слизи. Брр!

– Спасибо, что-то я пока не хочу есть!

– Это от страха, малец, – снисходительно говорит Крикуша, с аппетитом уплетая свою порцию, а Сиплый, уже вылизавший свою миску, тут же тянется к моей:

– Точно не будешь? Можно? – и так бодро орудует ложкой, что я невольно любуюсь столь завидным аппетитом и непритязательным вкусом.

Кажется, я сдохну тут от голода. Ибо я точно этой гадости не возьму в рот никогда!

– Так что там с уборкой во Дворце не так вышло, что тебя спустили сюда? – спрашивает Крикуша, заканчивая трапезу, и вытирает ложку и миску каким-то затасканным платком, выуженным из кармана.

– Облажался, – просто говорю я. Все сытно и понимающе хмыкают. Почти все также оказались тут. Облажались, попались с поличным, были осуждены на каторгу и отправлены в одну из шахт.

– А в чем облажался? – допытывается сытый Крикуша и приваливается к стене шахты между поддерживающих своды столбов, чтобы усвоить ужин.

– Сходил не туда, куда надо, – обтекаемо говорю я, – и проиграл.

Стук ложек почти затих, все сыто потягиваются, и устраиваются тут же, привалившись к друг другу, отдыхать. Миски и ложки заботливо вытираются особыми тряпками и убираются в личные вещи.

– Оно и понятно, – зевает Крикуша, – это ж Дворец. Он большой. Поди пойми куда можно ходить, а куда нельзя…Тут тоже, знаешь, не везде гадить-то можно, если что. Вон туда ходи за кучу с отвалом в старый штрек и туда, – он машет мне в сторону черных провалов где-то сбоку, – и больше ни-ни, – и до меня доходит, как превратно он понял мою фразу «сходил не туда».

Шахтеры выскребают почти досуха флягу с едой, разливают привезенную воду по фляжкам и емкостям, стирают что-то из одежды и развешивают тут же на веревках, растянутых между подпорок. Уходят в те самые черные провалы по одному и по двое и грязную воду выливают туда же, потом возвращаются и льют себе на руки чистую, трут ветошью и снова устраиваются спать.

Я с интересом наблюдаю за этой маленькой шахтерской пасторалью, а потом фонарики один за другим гасятся и я вдруг понимаю, что это не короткий привал, а самый что ни наесть настоящий ночной отдых.

«Как примитивно!» – думается мне, – «Поработали, пожрали, погадили и спать. Вот и вся жизнь. Убогость и нищета. Смирение и рабство».

***

Уснуть я так не могу. Мне мешает затхлый еле движимый воздух, храпы и надрывный кашель, темнота, подозрительные звуки из туннелей, холод и голод. Свои мысли, в конце концов.

К утру, как только срабатывает сигнал подъема на вагонетке, я подхожу к Крикуше и пока он всовывает в тележку заполненную табличку-формуляр «Умерло-0, заболело-0, искалечено-0…», оборачиваюсь и проверяю, слышат нас или нет.

– Так нельзя, – говорю я и вместо ответа мы вместе стоит и слушаем, как вагонетка, управляемая компьютерным датчиком, шумно поднимается вверх копра.

– Что? – орет Крикуша. Я терпеливо жду, когда вагонетка вдалеке затихнет и снова вполголоса повторяю:

– Так нельзя. Нельзя так существовать.

– Вот как, – удивленно отвечает Крикуша, – А как же, парень, можно-то?

– Нужно вытребовать себе необходимое. Хотя бы минимальные удобства. Да хоть те же одеяла. И нормальную еду, хлеб.

– Вытребовать? – громко переспрашивает Крикуша и вокруг нас собирается толпа, готовая двигаться в забой.

– Да, потребовать! Вы вот на табличке пишите, что ноль заболевших, а у вас часть людей кашляет. Напишите, что нужно тридцать два одеяла, иначе будет сто процентов заболевших. Добавьте, что ночью холодно и есть простуженные.

– Ты, парень, здесь всего одну ночь провел, а уже учишь тех, кто живет тут годами, - обиженно тянет Сиплый и добавляет, – замерз ты ночью потому, что не поел. А идеи твои пришли к тебе в голову потому, что и не поспал.

– В забой, парни, – коротко командует Крикуша, и я понимаю: разговора не будет, – давай, мальчик, топай вместе со всеми, научим согреваться без одеяла.

«Нет! Нет! Нет! Черт возьми! Да что это за рабские души» - возмущаюсь я мысленно и, не двигаясь с места, кричу им в спины с надрывом:

– Вы не рабочие! Вы - рабы! Вы - пешки. Жалкие кроты, меняющие свой труд и свою жизнь на какую-то вонючую похлебку…

Удар в ухо не дает мне досказать мысль и, падая, я думаю о том, что каску нужно было все же надеть, прежде чем выплескивать пламенную речь.

Сиплый поднимает меня, отряхивает, а Крикуша спокойно, как ни в чем не бывало, произносит:

– Что ж, попробуй. Когда вверх отправим антрацит, отправим и тебя. Выскажи там свои мысли насчет одеял и еды. Посмотрим, что будет.

***

Первый день работы в шахте дается мне нелегко. Я не поспеваю за командой и мне снисходительно прощают мою нерасторопность и неумелость. Шум заряженных отбойников, дробящих камень, звон возводимых рельс для вагонеток, все это сливается какофонией в моей голове. Мышцы гудят и ладони под рукавицами горят от мозолей.

– Обед! – возвещает Крикуша, видя сигнал на датчике и мозг мой взрывается: «Что? Всего лишь обед? То есть еще столько же работать?» Я совсем без сил.

Мы плетемся к прежнему месту нашего ужина и нас ждет новая вагонетка с бидонами и пакетами. К моему удивлению размазня, брошенная в мою миску, оказывается почти сносной и я со вздохом, хоть и нехотя, начинаю ее есть.

– Вот что, пацан, – подсаживается ко мне Сиплый, – ты не серчай на меня за то, что дал в ухо. Я не сильно бил. Слеганца.

– Да я и не сержусь, – говорю я, хотя ухо мое раздулось и горит под каской нестерпимо.

– Это хорошо, – сипит он ответно, – все правильно ты говоришь, правильно. Это я от злости по уху-то дал. Злой я от того, что сделать ничего не могу, – и он сжал руку в гигантский кулак передо мной, – так бесит это всё, а исправить ничего нельзя.

Я молчу, ем.

– Я вот что спросить-то хотел у тебя, парень. Что это за штучка у тебя такая была ночью сияющая перед глазами? – шепчет и я понимаю, что подглядел-таки за мной шельмец, увидел мои интерактивные лазерные шахматы, которые я украдкой развернул ночью, думая, что все спят.

– Это шахматы, – отвечаю.

– Шахты?– слышит он в незнакомом знакомое.

– Нет. Шах-ма-ты, – поправляю я.

– А что это? – снова сипит он, откашливается и набивает рот едой.

– Игра такая логическая, где фигуры черных и фигуры белых воюют между собой за себя и своих игроков.

– И кто побеждает?

– Тот, кто просчитывает свои шаги вперед на несколько ходов.

– Научишь? – спрашивает он и я отвечаю:

– Почему бы и нет? Научу.

***

Вечером я отправляюсь с гружеными вагонетками к началу выработки, а обратно возвращаюсь с одеялами, спальными мешками, бидоном горячего вермишелевого супа с мясом, флягой овсяного молока и буханками свежего хлеба.

– Что за черт? Вы видите это, как и я? – спрашивает Крикуша громогласно и никто не двигается с места, разглядывая меня как дивный мираж.

– Ну? Что я говорил? – звонко смеюсь я и кидаюсь свертками спальников прямо в лупоглазую удивленную толпу.

– Ура, – кричат шахтеры как малые дети и прыгают так, что шахте грозит обвал.

– Тихо, тихо, – тут же находится Крикуша и восстанавливает порядок получения благ из рук дежурного.

Меня обнимают как народного героя, треплют за щеки, уши, одно из которых все еще болит, пытаются подкидывать к своду штольни и хвалят от всей души.

– Смотрите-ка, и вправду стоило лишь потребовать! – ликуют парни, а Крикуша щурит на меня глаза и молчит.

– Ну, – говорит он мне позднее, когда наевшись до отвала и выпив молока народ разворачивает спальники, одеяла и хвалится друг перед другом цветными обновками, – как это так вышло? Ты выкрикнул просьбу и они тут же подтащили все, что ты попросил?

– Да, – коротко отвечаю я. Выглядит это тупо. И дураку понятно, что этого не может быть.

Поэтому я честно добавляю:

– Я сказал им, что здесь зреет бунт.

– Что? Что ты сказал?

– Что тут зарождается зерно протеста против узурпатора. И узурпатор, то бишь правитель, выслушал начальника охраны по видеосвязи, и распорядился мирно разрешить конфликт и выполнить требования.

Крикуша качает головой и я почти уверен, что потрясен он не моей смекалкой, а непроходимой глупостью.

– Что если завтра сюда пустят газ? Протестантов давят в зачатке, не дожидаясь волнений, парень. И мы рискуем просто не проснуться. Потом они спустят сюда новых арестантов, а те нагрузят вагонетки нашими трупами. Я уже проходил это как-то. Поднимал таких вот ретивых.

– Не дрейфь, дорогой мой Крикуша, – обнимаю я его за плечи, – времена меняются. Правитель стал дряхл и сентиментален. Он и шагу не сделает, не посоветовавшись со своим отпрыском, а тот точно не пустит газ. Я его знаю.

– Ну-ну, – со значением недоверчиво произносит мой оппонент.

Мне удается успокоить и задобрить Крикушу и вечер этот заканчивается сказочно. Сытые мы лежим в теплых спальниках и в темноте среди мирного кряхтения, храпа и кашля, я шепотом обучаю игре в шахматы Сиплого. Он лежит, почти не дыша, и завороженно смотрит, как над нами неоновые трехмерные силуэты шахматных фигур двигаются по клеткам поля.

– Шахты твои – это чудо какое-то, – восторженно шепчет Сиплый, – понятно теперь, почему ты такой умный и отчаянный.

– Шах. Ма. Ты, – поправляю я, произнося членораздельно.

– Шахты-махты, – нараспев поправляется Сиплый, и я больше не рискую углубиться в дебаты. Ладно, пусть будет «шахты-махты».

***

На завтра и днем, и вечером вагонетка привозит все тот же набор: бидон с теплой похлебкой, бидон с водой, аккумуляторы. После тяжелого труда и вчерашнего вермишелевого супа хлебать безвкусное варево не так весело и шахтеры разочарованно вздыхают.

– Вот что, парни, – беру я слово, пока стою в очереди за своей порцией, – что если выставить условие не одноразового получения благ, а чтоб заботились о нас постоянно? Предположим, раз в сутки чтоб был горячий вермишелевый суп с мясом, молоко, хлеб, таблетки от кашля. Как смотрите?

Все гудят. Кто недоверчиво. Кто с радостью.

– Попробуй, попробуй, мальчик наш. У тебя получится! Уж так хочется еще раз вермишелевого супа!

– Это плохо закончится, парни! – пытается перекричать гудение Крикуша и поднимает руки вверх, чтобы добиться общего внимания. А потом потеряв терпение, стучит ложкой по пустой миске и на него наконец-то смотрят.

– Нам пустят газ, как только им это все надоест, или огнеметы. Или перекроют поступление воздуха. И итог будет один: мы сдохнем тут в штольнях из-за вашего желания набить животы вермишелью с мясом.

– Мы так и так тут сдохнем, Крикуша, – вступается за меня Сиплый, – с супом ли, с похлебкой ли. Просто с супом и молоком сдыхать веселее.

– И вкуснее, – поддакивает кто-то из толпы.

– Мало ли наших, свалившихся от старости, немощности и усталости, мы отправили наверх? – Сиплый наседает на Крикушу, – что видели они, кроме антрацита, чертова варева и сажи? Ни-че-го! А мы спим в спальниках! Суп ели с мясом! С мясом! Сам правитель нас услышал и сказал выдать то, что попросят. Верно, парень? – и он поворачивается ко мне.

– Верно, – подтверждаю я.

Крикуша в меньшинстве. Почти все на моей стороне. Мы карябаем требования на обороте отчетной таблички и, поразмыслив, добавляем еще несколько пунктов.

Потом с аппетитом съедаем похлебку. Я представляю, что это рагу, а остальные, наверняка, что это тот самый вермишелевый суп. А уже ночью мы снова с Сиплым изучаем игру в шахматы.

– Тут главное - стратегия, – говорю я своему ученику и рассказываю многомиллионную историю игры от земных шахмат с полем в шестьдесят четыре клетки до наших усовершенствованных антракасовских.

– А кто тебя научил играть в шахты-махты? – спрашивает он.

– Отец, – отвечаю я, и чтобы избежать разговоров о нем, тут же углубляюсь в шахматную теорию.

***

Вечером следующего дня никакого вермишелевого супа мы не наблюдаем. Нас проигнорировали и я недоумеваю. Заглядываю на оборотную сторону таблички. Читали ли они ее? Маркером там аккуратно выведено: «Сдайте зачинщика. Свяжите и отправьте нам. В обмен – ежедневный вермишелевый суп. Гарантируем».

Я даже глаза тру. Меня – на суп? Меня? Вот так? Банально? Ха!

Стираю рукавом всю эту наглую провокацию и делаю ответный ход.

– Товарищи! – кричу я и забираюсь на вагонетку, чтобы меня лучше было видно и слышно, – давайте посмотрим правде в глаза: нас откровенно эксплуатируют! Мы отправляем наверх отличнейший каменный уголь, стоимость которого в несколько тысяч раз превышает стоимость вложений в наше содержание! Нас кормят помоями. Нас недокармливают. Не лечат. Не обстирывают. Не дают мыться. Не выскребают наши нужники. Мы делим пространство с крысами и тараканами. А наверху над нами теплые светлые хоромы, где столы ломятся от еды. Где светло, тепло и чисто. И не надо работать. Это справедливо? я спрашиваю вас, братья, справедливо?

– Ну-у, вроде как, – робко тянут некоторые, – мы же тут в наказание.

– Вы свое наказание отработали давным-давно! – не унимаюсь я и вскидываю руку указательным пальцем вверх, – они жируют за счет нашего труда и страданий, и это они должны быть наказаны за свое бессердечие, жестокость к рабочему классу! Отомстить и поменяться с ними местами – вот наша задача! Мы свое поработали, хватит! Пусть теперь они добывают уголь и дышат сажей!

– Да! – кричат мои слушатели, – Да! Пусть они поработают!

– Но как? – в один голос спрашивают Сиплый и Крикуша, пытаясь прорваться ко мне сквозь скандирующую толпу. Я отлично вижу их заинтересованность и недоумение, – как это сделать? Возможно ли это?

– У меня есть план! – громко говорю я и толпа снова ликует, – если вы верите мне, мои братья, то завтра же мы свергнем всю эту правящую хунту с их старыми идолами. Завтра же мы будем восседать во Дворце и есть не только суп, но и… но и… – тут я немного задумываюсь над тем вариантом, что мог бы подойти моей новоиспеченной братии.

– Котлеты? – подсказывает мне шепотом кто-то из толпы.

–…Но и котлеты! – согласно подхватываю я, заканчивая речь.

– Да! – неиствует толпа и скандирует, – Кот-ле-ты! Кот-ле-ты!

– Парень - ты мой герой, – с восторгом обнимает меня Сиплый и только Крикуша серьезен:

– Что за план?

Мы уединяемся в нашем Штабе, оборудованном в виде палатки из спальников и одеял в свете фонарика. Над входом Сиплый выводит маркером крупно «ШАХТЫ МАХТЫ», потому что в его понятии это как раз то самое слово, что достойно нашего плана: сплошная стратегия, тактика и многоходовка.

На чистом обороте таблички я рисую схему воздуховодов, идущих через весь дворец и воздушных туннелей шахты. Потом помечаю, где они пересекаются. Потом обрисовываю свой план, который состоит из нескольких пунктов. Не выходить завтра на работу, а вместо этого пролезть с бурами по вентиляционному стволу до труб дворца, пробуриться в них, по ним вылезти в нужном помещении и захватить правителя. Вуаля! Легкотня!

– Черт меня побери, – членораздельно шепотом произносит Сиплый, – Парень - ты гений! Мозг!

– Откуда ты про это все знаешь? – задумчиво потирает лоб Крикуша и, щурясь, с подозрением смотрит на меня.

– Так облазил весь Дворец, надраивая его до блеска, что могу нарисовать его план по памяти, Крикуш, – отвечаю я, – к тому же меня спускали сюда у самого дворца и по направлению движения я понимаю, что наша шахта как раз под дворцом.

– Звучит вполне разумно, – сдается главный и, в конце концов, тоже соглашается.

– Ура-а! – слышим мы многоголосый шепот из-за палатки. Кажется, все слышали наш “секретный” план.

– Всё, спать! – орет громко Крикуша, понимая, что никакой тайны не соблюдено, и выходит из палатки.

– Вот вам и шахты! Вот вам и махты! – победно сгагатывает Сиплый, показывая куда-то вверх невидимым врагам неприличные знаки.

***

Они ничего не спрашивают у меня ни про гвардейцев Дворца, ни про кибер-защиту, а я про это молчу. Мне ни к чему сеять в них сомнения и панику.

На утро мы отправляем обратно наверх вагонетку. Без требований, с пустыми бидонами и разряженными аккумуляторами. Пусть думают, что мы смирились. А сами собираем спальники, одеяла, подвешиваем их повыше от крыс для будущих каторжан. Потом идем за инструментами и двигаемся в путь, согласно моей схемы. Парни в приподнятом настроении, шутят, строят планы на будущее. Сиплый, Крикуша и я сосредоточены и серьезны.

В воздухозаборном стволе на стене мы видим ступени в виде металлических скоб и поднимаемся друг за другом до самого верха, где нас ждет углубление для обслуживающего персонала. Переводим дух. Пересчитываемся, все тут.

Оттуда нам не составляет труда бурами пробиться в вентиляционные шахты Дворца. Гулкое эхо разносится по всем туннелям и тонет в ответвлениях открывшегося перед нами еще одного темного лабиринта. Потом мы складываем инструменты, которые нам больше не нужны, и, стараясь не шуметь, сначала проходим, а потом проползаем на карачках довольно большое расстояние.

Я двигаюсь первым, заглядывая в щели воздухозаборников. За мной - мой дружище Сиплый, а следом остальные парни. Замыкает вереницу Крикуша. Двигаемся тихо и долго. Я слышу лишь шорох их комбинезонов и редкие касания ботинок о металлические переборки.

Наконец в нужном месте я делаю знак замереть, набираю полную грудь воздуха, выдыхаю, надавливаю на решетку и вываливаюсь в огромный зал.

Вся моя черная армия вываливается за мной следом.

***

Мы стоим у стены ослепительно ярко-белого зала, посередине которого громадный стол, а над ним мерцая светится очень большое трехмерное шахматное поле, часть темных фигур на котором вдруг передвинулась ближе к светлым фигурам противника.

За столом сидит седовласый старик в светлом мундире и спокойно смотрит на меня и моих спутников. Парни мои ослеплены и растерянно трут глаза.

– Это он, что ли? Правитель? – шепчет Каркуша, приглядываясь к фигуре, а я вместо ответа делаю два шага вперед к столу.

– Меня? В обмен на вермишелевый суп? – ору я зло седовласому и в двери тут же врываются гвардейцы.

– А ты меня променял на котлеты, – спокойно поджимает губы седовласый.

Он поднимает руку, давая упреждающий знак гвардейцам и те окружают сбившуюся в стаю растерянную группу чужаков за моей спиной и наставляют на них бластеры.

Белые пешки - лоснящиеся от блеска гвардейцы правителя. Черные пешки - захваченные врасплох мои добровольные смертники.

– Вот этот твой вертикальный ход очень удачен, - говорит мне седовласый и рукой машет на ладейную вертикаль, – неплохо. Неплохо. Множественный гамбит. Со сдачей пешек и офицеров.

– Двух своих слонов не сдаю, – говорю я, указывая на Крикушу с Сиплым, и их, не до конца еще понявших происходящее, отводят в сторону. Остальных, чуть ослепленных и растерянных, гвардейцы выводят из зала и я уже знаю, что им сотрут память и снова отправят в шахту. Бедные, бедные мои пешечки. Расходный игровой материал.

Двадцать девять темных неоновых мелких фигурок скатывается с края мерцающей доски над столом и исчезают.

– Сволочь же ты, – сипит сзади знакомый мне голос и второй голос обреченно добавляет:

– Ничего другого и ждать было нечего.

Я не оборачиваюсь на них, лишь слышу щелканье электронных браслетов. Их уводят на мою личную половину Дворца в одиночные камеры. Уютные чистые камеры, которые для обычных шахтеров будут получше фешенебельных номеров. Да, слегка подлатают, откормят, подчистят память, укрепят здоровье, подкачают мозги.

У меня планы на этих славных парней. Уж я натаскаю обоих игроков по полной программе. Это моя прихоть. Мой драйв. Моя цель спуска в шахту.

Светящийся светлый король на призрачной игровой доске, зажатый темными королем и слонами, обреченно мнется на своей клетке и подает сигнал бедствия.

– Ладно, допустим, ты выиграл! – сдается седой старик в мундире и неоновый белый король снимает корону и отдает темному противнику.

***

Я сажусь напротив отца, в черном грязном комбинезоне шахтера, не заботясь о следах сажи, оставляемых на белоснежных поверхностях. Потягиваюсь, разминая затекшие мышцы.

– Ну, и как тебе твоя живая игра в шахтера помимо шахматной партии? – наконец интересуется он. Я вижу его усталость и от самой игры, и от моих затей. Совсем одряхлел старик.

– А знаешь, неплохо, – зевая, отвечаю я, – очень неплохо. Мышцы размял. Адреналина хлебнул. Подумываю об игре в Революцию в масштабах планеты.

– Революцию? – расплывается в улыбке отец, – со свержением меня, как “узурпатора”?

– Обязательно со свержением тирана! Без этого не то, папуля, не то! Я и название придумал!

– Какое же? – интересуется отец и его неоновые фигуры снова расставляются на свои изначальные места. А я наливаю себе шампанского.

– Нетривиальное. Зацени! «Шахты – махты»! Звучит? – я отхлебываю шампанское, как и положено победителю, – Тебе никуда не деться, ты проиграешь! Тебе - хана!

Мы оба громко смеемся. Мы любим такие шутки про игры. Про поражение и победу. Но мы оба знаем, что в моих шутках с недавних пор все больше доля открытой правды. Во взгляде отца я читаю равнодушие и вызов. Он явно придумает что-то с контрреволюционерами в ответ на мою задумку. Что ж, значит будет еще интереснее. Значит еще поиграем. Поиграем. А пока я с наслаждением повторяю:

– Тебе точно хана!