Реквием по Богам

Глава 1

Сегодня я начинаю делать записи в своём дневнике в смутной надежде на то, что они найдут дорогу назад, дабы пробудить интерес в одном из тех немногих безумцев и мечтателей, которые задумают однажды повторить мой нелёгкий путь.

Я лечу сквозь глотку космического пространства, преисполненный благоговения перед грядущей встречей с Колыбелью, прекрасно осознавая, что путь назад мне заведомо заказан. С каждым пробуждением место, которое я называл своим домом, оказывается всё дальше, и, всякий раз выглядывая наружу, я созерцаю лишь аморфную тьму, чёрную и бездушную, упорно хранящую свои секреты миллиарды лет. Лишь россыпь колючих звёзд разбавляет непроглядный и холодный мрак.

Теперь моя жизнь – это краткие промежутки времени, проходящие в томительном ожидании нескорого прибытия к пункту моего назначения. И, пока двигатель Алькубьерре накапливает энергию на очередной скачок, я созерцаю пустоту в компании синта Галатеи. Её светящиеся волосы напоминают мне собственные психосны. С тех пор как бессонница стала проклятием рода человеческого, только таблетки и сомнископы помогают нам погружаться в безмятежное царство Морфея. В этих кислотных снах, чьи сюжеты пишет компьютер, я порой вижу то, кем мог бы стать, если бы не Колыбель. Я вижу свою несуществующую семью, маленьких смеющихся из-за какой-то глупости детей, вижу бугрящийся волнами океан и режущую глаз зелень джунглей, слышу пение птиц, монотонный шум толпы, и всё это так чётко, будто я всё ещё нахожусь где-то там.

Пробуждение – это маленькая смерть. Когда ты выходишь из анабиоза, то не сразу осознаёшь, что увиденные картины – лишь гипотетическая модель твоей жизни, брошенной на алтарь во имя слияния с Колыбелью. В это время индикаторы на экранах прыгают, как оголтелые, а зонды возвращаются на корабль с собранной для дальнейшего пути и воспроизведения ресурсов материей.

Мы с Галатеей живём наяву всего пару недель в году. Это куда лучше, чем проспать всё путешествие, плавая в физрастворе и наслаждаясь снами, что заменяют нам реальность. В это время все процессы в наших телах замедлены. Мы стареем, но не так быстро, как дома. Восемьдесят лет полёта – это очень долгий срок. Когда я прибуду в Колыбель, мне исполнится 123 земных года, однако благодаря долгому сну на период полёта организм мой будет моложе. Тем не менее я окажусь там уже будучи стариком, и там же мне предстоит провести остаток своих недолгих лет.

Наше с Галатеей путешествие – это дорога в один конец.

За моей спиной годы работ на астероидах в поясе Койпера, где мне пришлось потратить немало сил и здоровья, в поте лица добывая ценную руду. Совершенно ясно, что я далеко не мастер красиво излагать свои мысли, однако этот дневник – это всё, что мне удастся оставить после себя. Тем, кто ныне прослушивает эти записи, вскоре станет понятно: перед ними не хроника моего паломничества, а скорее свидетельство моей встречи с Колыбелью, разбавленное размышлениями, постигшими меня в период многолетнего пребывания в космической пучине.

Кому-то они, вероятнее всего, покажутся лишь бреднями сумасшедшего искателя приключений, но уверяю: я ступаю на данный путь психически здоровым и отдающим себе отчёт в том, чем жертвую, отправляясь к звезде, удалённой от нас более чем на сотню световых лет.

Хотелось бы верить, что всё это не зря.

***

Иным никогда не постичь сути культа Архитекторов. Впрочем, и я вряд ли когда-то смогу до конца понять тех, кто предпочёл жизнь в неведении, отринув саму возможность стать частью того трансцендентного, что было до нас и будет вечно, – тому, что превыше всех приземлённых людских инстинктов и мечтаний.

Когда мы впервые отыскали следы Архитекторов во Вселенной – человечеству казалось, что оно достигло пика своего развития. Людям и правда удалось зайти дальше, чем когда-либо, но в то же время нас сдавливало чувство безнадёжного одиночества. Нам оказались подвластны материя и космос, но морально мы были сломаны. Именно тогда люди разучились видеть сны. А затем, будто вняв нашим мольбам, нам открылось чудо.

Первый объект был найден исследовательской миссией в системе, расположившейся совсем неподалёку от центра Млечного пути. На планете, покрытой густым туманом, те люди столкнулись с тем, что перевернуло человеческое сознание раз и навсегда. Невероятно высокая, покрытая загадочными символами стена протянулась на многие тысячи миль, дав нам понять, что мы, как оказалось, далеко не единственные в этом бесконечно огромном и враждебном мире. Я читал об этом событии сотню раз, в глубине души завидуя тем, кто имел возможность стоять у стены Гаррисона впервые.

Удручал лишь тот факт, что зодчих, которые возвели сие исполинское творение, мы не обнаружили даже спустя несколько веков после. И вот ведь беда, этот маленький факт ввёл человеческий род в ещё более тягостное состояние тревоги и одиночества. Строители стены захватили все наши мысли. Мы тянулись к ним, отчаянно искали в этой холодной пустоте, цепляясь за малейшие признаки их присутствия, но не было ничего: ни следов, ни скелетов, ни других построек, даже намёков на то, как они выглядели.

Криптографы разгадали смысл символов лишь по прошествии двух десятилетий и тогда нам открылось куда больше, чем мы могли представить. Выяснилось, что стена Гаррисона, которую прежде считали образцом высокой культуры древней расы, является огромной картой, хранящей знания зодчих об объектах звёздного неба и координатах неких мест, разбросанных по галактикам, до которых никто из людей ещё никогда не добирался. Впрочем, последнее было лишь вопросом времени, и за это Архитекторам стоит сказать отдельное спасибо, ведь произошедший вслед за открытием скачок науки и космонавтики завёл нас куда дальше, чем когда-либо в истории человечества.

Спустя век после обнаружения стены первые звездолёты устремились за пределы Млечного пути, к дальним уголкам Вселенной.

Первые доклады пришли спустя 30 лет. За ними последовали и другие, но все исследовательские миссии твердили одно: они нашли новые объекты, совершенно точно принадлежащие единой культуре, но отдалённые друг от друга на многие световые годы. На каждом из них, будь то пирамиды, остроконечные обелиски или башни, обнаруживались надписи, при расшифровке давшие нам информацию о других объектах, но вместе с тем хранившие и куда более важные сведения: разрозненные элементы хроник, математические формулы и астрономические величины.

В организованности и высокой степени развитости Архитекторов не осталось ни единого сомнения. То была раса космических странников, познавших тайны бытия и оставивших отпечаток везде, где они побывали, будто в знак подтверждения истинности своего существования. Не понятно, достигли ли Архитекторы цели своих поисков, но совершенно ясно, что возведённым ими строениям десятки тысяч лет.

Чем дальше люди шагали в космос, тем больше нового открывалось нам, но Архитекторы так и оставались для нас загадкой. А тем временем к объектам потянулись первые паломники, желающие воочию взглянуть на чудеса расы предтеч. Так появился культ.

К настоящему времени (то есть ко времени создания этих заметок) нам известно более полста объектов, ближайшие из которых стали для последователей культа святынями. Не каждый готов бросить свой дом и потратить десятки лет жизни на путешествие в соседние галактики, но все, кто побывал у Башни Ночи или у Крипты в созвездии Большого Пса, возвращался домой совершенно другим человеком. Я видел глаза паломников сотни раз. В них я читал свободу и отражение невероятной внутренней гармонии, будто все эти люди познали нечто такое, что не дано ни одному другому смертному.

Большинство, оказавшихся на моём месте, скорее всего, предпочли бы потратить пятнадцать лет своей жизни на дорогу к Крипте или двадцать – к Лабиринту близ Сириуса, но в тот день, когда я принял решение посвятить себя паломничеству, мне стало ясно одно: если я отправляюсь в столь дальнее путешествие, то оно будет стоить того и я посвящу ему всего себя. Я жаждал откровения, что прочитал в глазах прибывших из странствия паломников, как глотка воздуха после глубокого погружения в морскую бездну. Вот почему мой выбор пал на Колыбель – самый отдалённый объект, оставленный Архитекторами, до которого не добирался ещё никто. В то же время она оставалась самым загадочным творением древних зодчих. Многие из представителей культа всерьёз полагают, что экзопланета, к которой проложен мой курс, является опустевшей древней прародиной космических строителей. Будучи по природе своей закоренелым скептиком, я не спешу со столь опрометчивыми выводами, хотя прекрасно осознаю, что Колыбель представляет из себя нечто куда более масштабное и значимое, чем все открытые объекты.

Правда это или нет, покажет лишь время. Заканчивая эту запись, я собираюсь вновь погрузиться в глубокий сон, чтобы в следующий раз проснуться за миллионы километров отсюда.

***

В этом мире мы только гости. Я передаю слова Галатеи, сказанные ею сонным задумчивым голосом сегодня во время приёма пищи. Большинство синтов не отличаются высоким уровнем мышления и самоопределения, но этот экземпляр уникален. Мне бы стоило сдать Галатею в техцентр сразу же после первых признаков проявления аномального поведения, но что-то в ней цепляло меня.

Люди делают синтов, потому что чувствуют себя одинокими в обществе друг друга. Эти несчастные создания, выглядящие как мы, дышащие тем же воздухом, обладающие разумом и, пусть и ограниченным, но всё же продвинутым механизмом эмоций, созданы с одной единственной целью – потакать нашему самолюбию и страсти к контролю. Мы никогда не признаем, что разведение синтов по своей сути то же рабство, но каким-то неведомым образом обошедшее общепринятые законы гуманизма. В мире, где богов больше нет, каждый сам желает ощутить себя Богом.

Галатея не похожа на других синтов. И дело вовсе не в её неземной красоте, чарующем взгляде пронзительных пурпурных глаз или люминесцентных волосах. То, как она порой размышляет, и те вещи, о которых говорит, – всё это трогает меня до глубины души. Она вовсе не кукла без признаков личности, а живое существо с собственными чувствами и воззрением на окружающий мир. Интересно, что она думает о своём вынужденном плене в замкнутой клетке, несущейся со сверхсветовой скоростью напрямик к созвездию Кита? Ненавидит ли меня за судьбу, которую вынуждена со мной разделить?

Воля синтов подавлена. Они не способны на сопротивление, как не способны противопоставить себя человеку. Несмотря на это, иногда мне кажется, что в черепной коробке Галатеи скрывается нечто большее, чем просто набор примитивных реакций вкупе с ограниченным словарным запасом. Мысли, которые порой генерирует Галатея, совершенно точно не заложены ей программистами.

Сегодня она говорит, что в этом мире мы только гости, и я невольно задумываюсь о канувших в Лету хозяевах Колыбели. Я размышляю о природе Архитекторов и их внезапном полном исчезновении, о смысле построек, оставленных ими всюду. Что, если все эти сооружения – лишь крик о помощи, возникший от чувства ужаса перед одиночеством во Вселенной среди скопища миллиардов далёких звёзд? И если Архитекторы всё же обрели то, что искали, то куда, чёрт возьми, запропастились? Быть может, их время просто прошло? В таком случае что, если и наше уже движется к закату?

***

Планете дали имя. Фонтэма.

Я отправился к ней через год после того, как зонды подтвердили существование Колыбели – раньше, чем была сформирована и организована первая исследовательская миссия. Прошло 80 лет с тех пор, как я покинул Солнечную систему. Сейчас корабли с командой первопроходцев наверняка летят к Фонтэме, следуя по моему маршруту, но, вопреки всему, им не суждено быть первыми.

Я потратил все свои сбережения, дабы приобрести корабль, оснащённый достаточно мощным варп-двигателем и, получив все необходимые разрешения на полёт, отправился туда раньше, чем кто-либо другой, но вовсе не ради славы, почестей и своего имени в хрониках. Встреча с Колыбелью для меня – это возвышенное, я бы даже сказал духовное, несущее просветление событие. Мне хотелось бы застать Колыбель в её первозданном виде, хотя бы на краткий миг ощутить то, что почувствовали однажды те, кто открыл стену Гаррисона.

Мой последний сон длился 8 лет. Глядя в своё отражение в зеркале, я вижу морщины и пробивающуюся седину. Всё это уже не имеет значения. Мы прокляты от рождения, появившиеся на свет слабыми существами, бессильными перед неминуемой смертью. Что значат наши жалкие жизни без стремления отыскать нечто более важное?

«Геспер» режет вакуум, прорываясь к Фонтэме сквозь гиперпространство. В следующий раз я проснусь уже стариком, однако это ничуть не пугает меня, ведь к тому времени до Колыбели будет рукой подать.

Галатею тоже не щадят годы, проведённые в капсуле гибернации. Когда я приобрёл её незадолго до вылета, биологический возраст синта едва ли превышал 18 лет. Сейчас в уголках её глаз видны морщины, лицо утратило былые краски молодости, но она всё так же прекрасна, как и прежде. Искусственная девушка из лаборатории «Синт Инжиниринг» расцвела и превратилась во взрослую женщину.

Люди не должны испытывать угрызений совести в делах, касающихся синтов. В конце концов нас приучили, что сострадание к ним сродни состраданию к предмету мебели или электронному гаджету. Тем не менее, глядя на Галатею, я вижу вовсе не предмет и не куклу, а личность, по моей эгоистичной воле заточённую в клетке лишь потому, что меня самого пугала мысль о смерти в полном одиночестве на чужой планете.

А что видит она, когда смотрит на меня своими чистыми очами?

***

Мы достигли пункта назначения, и вот что я скажу: Фонтэма невероятно прекрасна в сиянии своей звезды. Я смотрю на неё и пурпурный шар, окружённый кольцом из обломков разрушенного некогда единственного спутника, глядит на меня сквозь стекло. Датчики на «Геспере» не улавливают никаких посторонних сигналов. Фонтэма мертва, как и все предыдущие планеты, что посетили Архитекторы.

Сегодня зонды вернулись с разведки и принесли весьма обнадёживающий отчёт. При гравитации в 1,1g, на планете почти отсутствует радиационный фон, имеется кислород, флора и фауна, в большинстве своём представленная примитивными формами жизни.

Это почти напрочь отметало теорию о том, что Фонтэма могла быть древним домом Архитекторов, однако данные зондов всё равно произвели на меня весьма сильный эффект. Под впечатлением от этого я ещё долго не мог собраться с мыслями.

Наконец совладав со своими эмоциями, я инициировал протокол высадки. Согласно моему плану, Галатея оставалась на «Геспере», следя за показателями и удерживая корабль на орбите, в то время как я спущусь на поверхность в разведывательном челноке. Запаса кислорода мне хватит на семьдесят два часа, а после мне придётся вернуться на «Геспер». Если микрофлора Фонтэмы окажется слишком враждебной, то я никогда не смогу вдохнуть её воздух без маски, а значит остаток своих лет проведу в регулярных прыжках туда и обратно. Но даже эта участь не кажется мне ужасной, ведь цена – встреча с Колыбелью. Иные могут лишь мечтать о том, что предстоит испытать мне.

Когда я смотрю в застывшее в зеркале отражение, то не могу узнать человека в нём. Глубокие морщины прорыли канавы в его лице, седые волосы отросли и теперь спускаются ниже плеч, а глаза потускнели, словно их заволокла дымка. Когда я поднимаю правую руку, человек в зеркале повторяет мой жест.

Всё живое имеет свой срок, напоминаю я самому себе.

Я искренне надеюсь на то, что мой первый прыжок к Колыбели не станет для меня последним.

***

Ни на одном языке мира мне не выразить словами силу тех эмоций, что я испытываю в данный момент. Едва ступив обратно на «Геспер» я поспешил сделать эту запись, чтобы передать все свои впечатления, пока воспоминания в моей голове ещё относительно свежи. Я заснял всё, что смог, но видеозаписи не передадут всей гаммы чувств, испытанных мной на Фонтэме. Сейчас я мечтаю лишь о скорейшем возвращении назад, ибо, чувствую, мне открылась лишь малая часть того, что скрывает в себе творение Архитекторов.

Стоит начать с того, что мне удалось довольно мягко посадить челнок на дно горной долины в двух с половиной километрах от Колыбели.

Фонтэма встретила меня холодным пронзительным ветром. В этой климатической зоне сильные ветра, судя по всему, в порядке вещей.

Было раннее утро. Пейзаж планеты не радовал обилием красок. Долина поросла высокой бледной травой, а горы покрывала тёмно-зелёная гуща хвойных деревьев, очень похожих на сосны и ели, хотя местами в растительности преобладали и совсем нехарактерные для земной флоры цвета. Здесь встречались растения с люминесцентными свойствами, пёстрые и пугавшие своим ярким видом кустарники, выбивавшиеся из общей палитры региона, и даже растения-альбиносы.

К Колыбели я отправился пешком, собрав длинные волосы в хвост, вскинув на плечи походный рюкзак и нацепив на лицо кислородную маску. Однако вскоре я понял, что дорога будет не самой простой, ибо местность оказалась болотистой, а через прогалины, где не росла бледная трава, продвигаться было и вовсе невыносимо сложно, если не сказать рискованно.

Звезда Фонтэмы висела высоко над головой и её лучи едва пробивались сквозь тяжёлые пухлые тучи, когда я наконец достиг подножия гор. Здесь – в самом низу – брала своё начало лестница, уходившая ввысь на несколько миль. Тогда-то я и ощутил то невероятное чувство благоговейного страха и близости к Колыбели. Один взгляд на высокие, поросшие мхом древние ступени внушал мне трепет и вмиг заставил ощутить себя крошечной тварью, оказавшейся у порога тайных познаний, космическая и непостижимая природа которых способна напугать и того больше.

Дорога к вершине заняла у меня целых восемь часов. Каждая высеченная в камне ступень была мне по колено, и подъём оказался по-настоящему тяжёлым испытанием. Всё это время меня не покидала мысль о том, что рост Архитекторов, вероятно, значительно превышал человеческий, если предположить, что строение их тел хотя бы приближённо походило на наше. Это место было холодным, тихим и молчаливым, возможно, даже более загадочным, чем стена Гаррисона или тёмные шахты на одной из планет в поясе Ориона.

Уже смеркалось, когда я достиг конца своего долгого пути. Я постоянно следил за часами, пытаясь мыслить рационально, не забывая о том, что впереди меня ещё ждёт не менее сложный спуск и возвращение к челноку. Запас кислорода к тому времени был исчерпан уже на треть. Однако, когда лестница оказалась позади, я едва не забыл обо всём на свете, заворожённый открывшейся мне картиной. Мои усилия наконец-то были вознаграждены.

Там, где кончались каменные ступени, начиналась ровная, явно искусственно созданная площадка размером в несколько сотен квадратных метров, будто какая-то неведомая сила аккуратно срезала вершину горы. В центре этого пространства полукругом стояли высокие, высеченные из неизвестной мне породы колонны. И если задрать голову вверх, то захватывало дух от ощущения, что эти строения подпирают небосвод Фонтэмы.

Сами колонны были почти идеально гладкими. Сильные ветра, на удивление, не подпортили их внешнего вида за минувшие тысячелетия. Более того, вопреки всем теориям о том, что Колыбель – древнейшее из творений Архитекторов – в голову мне закралась показавшаяся на тот момент безумной мысль о том, что эти постройки выглядят куда моложе, чем все прочие. О возрасте той же стены Гаррисона или Лабиринта в созвездии Сириуса я мог судить по огромному количеству фотографий, голограмм и трёхмерных моделей, что видел неоднократно.

Не теряя времени даром, я извлёк из рюкзака дронов и тут же отправил их делать снимки. Это место вскоре станет святыней для миллионов паломников, но сейчас оно будто принадлежит лишь мне. Я ощущаю невероятное единение с Колыбелью – чувство, которое не передать словами.

Обходя колонны, я не мог не обратить внимания на вереницы иероглифов, обвивавших столбы и цепочкой тянувшихся к самому верху. Здесь найдётся немало работы для криптографов. Кто знает, сколько ценной информации скрыто в этих записях.

Миновав колонны, я оказался на искусственной площадке, выложенной из плитки, материалом для которой послужила всё та же таинственная порода, при свете закатной звезды переливающаяся пёстрыми красками. Середину площадки венчали сооружения, которые я не в силах описать иначе как изящного вида арками, выставленными так, что, соприкасаясь друг с другом, они образовывали равносторонний квадрат. В отличие от колонн, арка была возведена из твёрдой породы монотонного чёрного цвета.

Пройдя же через одну из арок и оказавшись внутри квадрата, я обнаружил, что площадка здесь обрывалась и я застыл на краю зиявшего пугающей чернотой провала. Его ровные края позволили мне с уверенностью судить о том, что происхождение отверстия имело искусственный характер. Стоило мне склониться вниз, как я почувствовал потоки прохладного воздуха, забившие в моё лицо из тоннеля. Всё внутри меня сжалось, и внезапно я ощутил себя совершенно ничтожным существом в этом месте, насквозь пропитанном духом великих Архитекторов. От чувства этого сделалось не по себе и я едва не провалился в разверзшуюся передо мной пропасть.

Кислорода оставалось всё меньше. Дроны облетели всю местность, сделав достаточно снимков, чтобы я смог сгенерировать голограмму Колыбели. Но в глубине души я понимал, что всё это лишь верхушка айсберга. Любопытство влекло меня поскорее спуститься в зияющий меж четырёх арок провал, но времени оставалось мало, и с тяжёлым сердцем я принял решение отправиться в обратный путь.

Лишь сейчас, поднявшись на борт «Геспера», я могу наконец-то собраться с мыслями. В следующий раз я постараюсь усадить челнок на площадке на вершине горы. Так у меня будет гораздо больше времени на исследование тоннеля, ведущего в её недра. По моей коже ползут мурашки одновременно от предвкушения того, что я могу отыскать там, и в то же время от сковывающего меня ужаса перед неизвестностью.

Сейчас же мне срочно необходим отдых.

***

Если вы усомнитесь в достоверности подробностей моего второго спуска, о которых я собираюсь поведать прямо сейчас, знайте: я не стану винить вас. В данный момент я и сам пребываю в весьма странном состоянии духа, будучи готовым усомниться в своём здравом рассудке. Никаких записей в подтверждение моих слов я с собой, увы, не имею. Там, на дне провала, вся аппаратура наотрез отказалась работать, словно этому препятствовали некие электромагнитные помехи.

На рассвете, спустя сутки после последней высадки, мне удалось посадить челнок на площадку, заполучив таким образом в своё распоряжение значительно больше времени на исследование скрытой от глаз части Колыбели.

Когда я попытался измерить приблизительную глубину провала с помощью приборов, те забарахлили. Я был вынужден применить фосфоресцентные маячки, чтобы иметь хоть какое-то представление, но все они бесследно сгинули во тьме.

Однако это совсем не убавило моего энтузиазма. Нацепив на себя герметичный комбинезон с люминесцентными вставками и надёжно закрепив на одной из арок конец километрового мотка верёвки, я возложил свои надежды на то, что этого запаса хватит, после чего, справившись с дрожью в руках, начал свой спуск в бездну.

Четыреста метров вниз дались мне не просто. Стены были гладкими и ровными, не сужаясь и не расширяясь ни в одной своей части. В какой-то момент это натолкнуло меня на мысль о том, что тоннель мог быть создан в технических целях. Впрочем, вскоре мои подозрения развеялись. Бледное сияние откуда-то снизу несомненно исходило от брошенных мной маячков и оповещало о том, что дно уже близко.

Представьте моё удивление, когда, спустившись, я оказался внутри огромной искусственной пещеры, стены и пол которой были облицованы металлическими плитами, сплошь усыпанными древними символами.

Свет, исходивший от моего костюма, позволил мне разглядеть в глубине пещеры коридор. В тот момент я и обнаружил, что вся имевшаяся у меня аппаратура здесь была бесполезна. Несмотря на этот безрадостный факт, я сбросил с себя лишний балласт и смело шагнул туда, где открывался проход к новым тайнам, скрываемым Колыбелью.

К моему счастью, коридор не разветвлялся и, хотя мне пришлось проделать немалый путь вдоль закручивающегося и уходящего вниз тоннеля с высокими потолками, потеряться здесь было невозможно. Тут было куда теплее, чем снаружи, но я постоянно ощущал потоки воздуха, струившиеся вдоль испещрённых надписями стен, напомнивших мне гробницы египетских фараонов. Наконец коридор привёл меня в другое помещение, и здесь мне открылось то, во что мне до сих пор сложно поверить.

Я оказался в пещере, что не только значительно превосходила своими размерами первую, но и была куда живописнее, чем все творения Архитекторов, что я видел прежде. Стены пещеры были выложены из неизвестного мне материала, изрезанного люминесцирующими прожилками, создававшими внутри мягкое голубоватое освещение. Полы застилали плиты из гладкой, походящей на мрамор породы. Определить её оттенок в голубом сиянии было непросто.

Обратив же свой взгляд наверх, я и вовсе не сдержал восхищённого вздоха. Готов поклясться, что передо мной предстал первый открывшийся человеку истинный образец культуры Архитекторов. Потолок, находившийся на высоте порядка восьмидесяти метров, был украшен узорами, имевшими строгие геометрические пропорции, лишённые волнистых линий и состоящие из одних лишь переплетающихся треугольников, квадратов и обилия многоугольных фигур. Никаких кругов, эллипсов или гладких искривлений. Местами эта композиция была разбавлена сияющими подобно звёздам на ночном небе камнями.

Но, пожалуй, самое удивительное и будоражащее сознание открытие ждало меня в дальнем конце пещеры, которую иначе как величественным залом я и назвать не могу. Там у самой стены замерло гигантских размеров изваяние, образ которого уже никогда не покинет мой разум. Скульптура изображала некое человекоподобное существо, чей внешний облик был весьма расплывчат. Причиной тому послужило то, что даже в этом объекте читался классический стиль Архитекторов, преданных строгим геометрическим формам и острым углам. Безликая голова, состоявшая из множества полигонов, глядела прямо на меня. Скульптор лишил своё творение ног, изобразив его лишь по пояс, но при этом наделив аж тремя парами рук, имевшими явную анатомическую схожесть с человеческими. Первая пара была вскинута над головой и удерживала некий шар, инкрустированный множеством самоцветов, ввиду чего тот ярко сиял, привлекая внимание. Вторую пару рук существо, которое позже я образно назвал именем Шива, распростёрло в стороны, держа ладонями вверх, будто подпирая что-то незримое. Третья – была устремлена вперёд, протягивая вошедшим гостям свой дар, коим служил серебристого цвета куб, каждая грань которого имела масштаб примерно в двадцать пять квадратных метров. Мне остаётся лишь гадать, является ли Шива хотя бы отдалённым прототипом образа Архитекторов, или же это создание выплыло из их собственной давно забытой мифологии. В этой громадной устрашающей скульптуре читалось нечто космогоническое, совершенно чуждое нашей собственной культуре. Все эти полигоны, симметрия и страсть к геометрии выдавала создателей изваяния, явно обладавших математическим складом ума.

Я был настолько взбудоражен своей находкой, что не сразу обратил внимание на то, что помещение наполнял постоянный тихий, но заметный гул. Впоследствии я пришёл к мнению, что его порождали всё те же потоки воздуха, поступавшие в пещеры из так и не обнаруженных мной отверстий в стенах. Зал Шивы будто служил неким резонатором, выстроенным так, что звук извне здесь обретал строгие и поразительные акустические свойства, выстраиваясь в монотонную мелодию. Вкупе с голубоватым свечением, исходившим от стен, гул создавал внутри мистическую обстановку, заставляя маленького человека, потревожившего покой многорукого создания, по-настоящему трепетать.

Поражённый, я шагал вглубь зала, жадно пожирая взглядом каждую деталь, что попадалась мне на глаза, стараясь сохранить и запечатать эти фантасмагорические образы в глубине своей памяти.

Приблизившись к застывшей у стены фигуре, я с удивлением обнаружил, что поверхность граней серебристого куба вибрирует. Кроме того, они обладали зеркальными свойствами, и при более детальном рассмотрении я пришёл к умозаключению, что сам куб состоял вовсе не из металла, как могло показаться на первый взгляд, а из некой густой субстанции, напоминающей ртуть. Каким же образом эта субстанция принимала и удерживала свою форму, для меня так и осталось загадкой.

Ещё одно явление, объяснить природу которого я вряд ли смогу, заключалось в том, что протянутый Шивой куб будто манил меня. Будучи человеком, лишённым всяких суеверных предрассудков, я с абсолютной уверенностью могу сказать, что незримое притяжение, которым он обладал, ощущалось мной наяву. В какой-то момент соблазн оказался настолько велик, что я потерял связь с голосом разума и пришёл в себя уже тогда, когда рука моя коснулась объекта, пустив по его грани заметные волны.

От куба исходило приятное тепло. Убедившись, что никакого вреда это прикосновение мне не нанесло, я надавил на жидкую стену и по локоть провалился внутрь, однако, каким-то неведомым образом я совершенно точно знал, что так было необходимо. А затем, движимый бестелесным голосом извне, диктовавшим мне правила игры, я шагнул вперёд, сливаясь с кубом воедино.

То, что произошло потом, мне самому до сих пор кажется невероятным настолько, что я порой ловлю себя на мысли: а не было ли всё это лишь сюжетом одного из моих психоснов? Что, если я просто утратил чувство реальности? Так или иначе, я должен рассказать обо всём, что сохранилось в виде рваных воспоминаний в моём воспалённом мозгу.

Сложно сказать, как долго я пробыл внутри куба. Мне трудно припомнить хоть что-то, кроме ощущения того, что я больше не один, но находясь там, я совсем не ощущал враждебности. Это, наверное, можно было бы сравнить с тем, что испытывает ребёнок, находящийся под присмотром мудрого и бдительного отца. Я знал, что какая-то неведомая сила следит за мной и ни в коем случае не даст случиться чему-то плохому.

В какой-то момент меня просто выбросило наружу, и я обнаружил себя лежащим на плитах подле Шивы. Потолок надо мной искрился от блеска множества цветных камней подобно ночному небу. А затем чувство присутствия сделалось ещё отчётливее, чем прежде, и, когда я всё же нашёл силы поднять свою голову, то увидел человекоподобную фигуру, замершую между мной и кубом.

Гуманоид не имел ни лица, ни кожи. Всё его тело состояло из той же субстанции, что и куб, изнутри которого, скорее всего, он и явился. Но оно было живым: дышало и наблюдало за мной, даже не имея глаз.

А затем произошло нечто и вовсе выходящее за рамки моего понимания. Существо начало принимать другой облик, и, когда его трансформация завершилась, я понял, что смотрю на самого себя.

Мой двойник глядел на меня вполне разумным взглядом. На нём не было одежды, а седые волосы струились по плечам. Казалось, он не испытывал никакого неудобства. Но таков уж человек: всё, что неподвластно нашему пониманию, ужасает нас. К своему стыду и я не смог совладать с собой. Вскрикнув, я попятился назад, напуганный и в то же время изумлённый, но двойник не кинулся мне вдогонку. Он так и стоял на месте, храня молчание и глядя на меня полными осознанности глазами. И когда, набравшись храбрости, я спросил его о том, что он такое, тот ответил мне спокойным голосом: «Я – тот, у кого есть ответы».

В очередной раз за последние сутки моё любопытство взяло верх над страхом и инстинктами. Поднявшись на ноги, я всё же приблизился к пугавшему своей невозмутимостью двойнику и спросил его, почему он так похож на меня. Тогда и тот-у-кого-есть-ответы снова подал голос.

Двойник сказал, что его внешний вид – это всего лишь визуализация, и что беседа протекает проще и комфортнее, если он принимает форму, схожую с той, которой обладает его собеседник. Это показалось мне логичным. На мой вопрос является ли он одним из них, тот-у-кого есть ответы отрицательно покачал головой.

– Я не Архитектор, – сказал он мне. Тон был спокоен и лишён эмоциональной окраски.

Меня поразило то, что ему известно, как мы зовём древних строителей, но тот-у-кого-есть ответы пояснил, что, когда я слился с кубом, ему стало известно всё, что известно мне, но в то же время ему были доступны и скрытые знания, заложенные его всемогущими создателями.

– У меня есть ответы, что ищешь ты и те, кто придёт за тобой, – заявил он. – Не все, но многие из них.

Тогда-то я наконец и осознал, что передо мной вовсе не живое существо, а своего рода программа, наделённая телом и сложным искусственным интеллектом, способным имитировать любого, кто вступает с ней в контакт. Я спросил о его предназначении, и двойник без лишних пауз ответил: «Я – послание. Дар Архитекторов тем, кто явится, когда уйдут они».

Эти слова шокировали меня ещё больше, и я вновь поинтересовался у того-у-кого-есть-ответы о его создателях, но всё, о чём он обмолвился, было лишено каких-либо подробностей. Теперь мне был известен лишь тот факт, что Архитекторы покинули наш мир, избавившись от телесных оков, отбросив всё материальное и перейдя на новый уровень бытия – туда, куда для нас дорога пока закрыта. Они не оставили никаких намёков и знаний, будучи убеждёнными в том, что те, кто последует за ними, должны проделать весь путь самостоятельно, совершая неизбежные ошибки, ведь только собственный опыт способен направить чистый разум по верной дороге. Тот-у-кого-есть-ответы сказал, что наше время ещё не пришло, и я был вынужден согласиться с его утверждением.

Мой собеседник был скуп на эмоции, но ответы давал чёткие и ясные. Я поинтересовался, для чего Архитекторы возвели столько отдалённых друг от друга строений, а он объяснил мне, что их смысл в том, чтобы дать грядущим цивилизациям точку опоры – сакральное знание, толкающее к поискам и пониманию того, что все они имеют своё чёткое место во Вселенной. И хотя многие из сказанных им слов показались мне загадочными, я не смог добиться от двойника никакой конкретики по поводу этого вопроса.

Мы проговорили с ним несколько долгих часов, пролетевших для меня в мгновение ока. Передо мной словно бы открылась великая энциклопедия бесценных знаний, которую мне жадно хотелось прочесть. Снова и снова я терзал собеседника просьбами о подробностях, касающихся его создателей, их жизни, устоях и совершённых открытиях.

Двойник отвечал без запинки, но в то же время его ответы будто были ограничены некими внутренними протоколами, не позволяющими посвятить меня в детали. Он рассказывал о грандиозной империи, выстроенной Архитекторами за миллионы световых лет отсюда, о их путешествиях к звёздам и постигнутых тайнах иных измерений. То, что известно вам, говорил тот-у-кого-есть-ответы, – это лишь малая толика того, что предстоит узнать. Нам удалось постигнуть лишь три измерения, тогда как творцы заглянули за пределы десятого. В каком-то смысле они до сих пор находятся здесь, наблюдая из-за тонкой грани за происходящим, способные существовать сразу на нескольких слоях мироздания.

Когда я спросил двойника, вернутся ли они когда-нибудь, то тот только подивился моей наивности. «А вы бы вернулись в жаркую, засушливую пустыню, отыскав дивный оазис, полный неисчерпаемых ресурсов, где обрели бы бессмертие и покой?» – вот что он сказал мне на это.

В какой-то момент я заметил, что мой запас кислорода уже иссякает. На моё предложение подняться наверх, чтобы продолжить общение в челноке, тот-у-кого-есть-ответы покачал головой и объяснил, что связан с кубом и не имеет никакой возможности отдалиться от того более, чем на пару метров. Раздосадованный этим фактом, я, тем не менее, пообещал вернуться на следующий день и покинул сияющую голубизной пещеру в одиночестве, всё ещё не до конца осознавший произошедшее со мной в минувшие часы.

Сейчас мои руки дрожат. Мне необходимо собраться с мыслями и перевести дух. Путешествия в недра Колыбели отняли у меня немало сил, а постаревший за время полёта организм куда тяжелее переносит такие нагрузки.

С замиранием сердца я жду, когда снова смогу отправиться вниз, чтобы поговорить с двойником.

***

На основании собранных мной образцов воздуха Фонтэмы Галатее удалось создать вакцину, которая поможет мне быстрее приспособиться к микрофлоре планеты. Это означало, что теперь я был не ограничен в сроках и не нуждался в кислородной маске.

Спустившись в пещеру Шивы во второй раз, я застал того-у-кого-есть ответы на том же самом месте. Он стоял недвижимый, но, когда я приблизился, то обратил ко мне свой взор.

Следующие несколько дней я провёл внутри горы. Мой собеседник терпеливо и без устали отвечал на все мои многочисленные вопросы. В отличие от меня, он не нуждался ни во сне, ни в еде, что значительно всё упрощало. Однако долгие утомительные расспросы не дали мне того объёма информации, который я ожидал получить. Архитекторы оставили немало посланий, но всё равно продолжали оставаться загадкой для меня. Из разговоров с двойником я выяснил, что огромную роль в центре всех познаний создателей играла математика, на которой, отчасти, были построены многие сферы их жизни, в том числе язык. Кроме того, тот-у-кого-есть-ответы помог мне с расшифровкой части так и не поддавшихся специалистам по криптографии символов.

Со временем я пришёл к выводу, что вытянуть из собеседника больше мне не удастся, просто потому, что, несмотря на высокий уровень искусственного интеллекта, все варианты ответов, имевшиеся у него, были ограничены и подчинялись определённым алгоритмам. К тому же на четвёртый день он сообщил мне ещё одну безрадостную новость – ему необходимо вновь слиться с кубом. На вопрос, смогу ли я поговорить с ним снова, он ответил, что мне была передана вся имевшаяся у него информация и теперь его задача — дождаться тех, кто придёт после. Когда я спросил, а есть ли другие, тот-у-кого-есть-ответы промолчал и шагнул внутрь серебристой поверхности куба.

***

Минуло ровно две недели с тех пор, как я имел удовольствие в последний раз пообщаться с посланником Архитекторов. Мои дни протекают в прогулках по внутренним помещениям Колыбели в надежде отыскать что-то новое. Всё остальное время я провожу на челноке, общаясь по каналу связи с Галатеей и отправляя в далёкий космос свои заметки по поводу собственных открытий. Они мчатся сквозь тёмную пучину, чтобы однажды достигнуть зондов связи, которые усилят сигнал и передадут его людям.

Мои годы медленно утекают. Каждый день глядя в отражение, я понимаю, что всё ближе подбираюсь к концу своего существования. Но в этом полном загадок месте меня постигло невероятное умиротворение, помогающее смириться с неизбежностью судьбы.

Я не знаю, сохраню ли рассудок к тому моменту, как сюда явится первая исследовательская группа. Вероятно, это произойдёт уже после моей кончины и встретить их придётся моей Галатее.

Благодаря ей я избавлен от чувства одиночества, хотя иногда меня и терзает чувство вины перед синтом. Пару дней назад она покинула ставший ненужным «Геспер», чтобы присоединиться ко мне. Теперь в этом новом для нас доме нам двоим предстоит встретить закат наших дней. Галатея присмотрит за мной, просто потому что так ей велят внутренние протоколы, но каждый день, встречаясь с ней взглядом, мне кажется, что я вижу в её глазах отблеск обиды и некого презрения. Хотя вполне возможно, что всё это лишь игра моего воображения.

Иногда я размышляю с синтом об Архитекторах. Если верить словам того-у-кого-есть-ответы, их цивилизация перешагнула за порог десятого измерения. Это значит, что отныне они существуют вне времени и пространства. Архитекторы до сих пор здесь, как были и будут всегда. Сей факт не может не наводить на мысль о том, что их раса была не просто первой разумной формой жизни во Вселенной, но и, скорее всего, породила все остальные. В том числе человеческую. И тогда выходит так, что все мы в каком-то смысле синты, созданные великими Архитекторами, подчинившими себе законы сущего.

Кажется, это понимает и Галатея. И в эти моменты я вижу в её глазах вовсе не злобу и не презрение, а жалость… глубокую жалость к своему медленно умирающему хозяину.