Рассвет

Глава I

3099

3161

Молния взвилась над облаками, сверкнула и рухнула искрящимся дождём.

Пламя струилось над гигантской равниной, неслось огненными каплями от облаков к самой земле. Они вспыхивали, гремели, разрывали сумеречную тишину.

Первая коснулась горизонта, блеснула кровавой вспышкой, предвещая сотни, тысячи себе подобных, заливавших алым горизонт. Ещё всплеск света, новый, яркий, дикий. Суливший неминуемый финал долгой истории: два столетия сражений за планету, с самого первого дня и до сего момента, когда сошлись в одном начале земля с небом. Белое сияние приближалось с востока, с горизонта, сплетённое точками алых огней. Оно росло, сминая прочий свет в округе и приближаясь к двум фигурам, застывшим в посветлевшем мире.

И нараставший гул давил собой все звуки, унося прочь слова стоявших перед ним людей.

– Это он? Это и есть рассвет?

***

Год три тысячи сто…

По Имперскому календарю.

Нынче пишу я, желая сохранить то, что изменило мой мир навсегда. История эта двояка, иначе сказать не в силах я. Мне была известна правда, были дарованы ответы – те, что смел я знать.

Вернее сказать разумно, что не знал всего я. Знание есть сила, есть орудие в умелых руках, а мои нынче уж далеки от тех, коими владел я однажды. И если в перспективе рассуждать, то дело кроется не в мире, не в планете нашей. Я стал участником малой истории, но ей благодаря теперь могу сказать всё, что ныне говорю, могу всё зафиксировать и передать, покуда Гвардия не ведает, или таится, или желает разузнать как можно больше обо мне.

Покуда жив: начну.

Началом послужил тот день, когда от друга давнего я получил весть о пострадавшем. Мой долг был неизменен – долг врача – спасать всех тех, кто пережить сумел одну из катастроф. Таков наш мир, в нём мне подобные нужны как никогда, а нынче понимаю – мы вдвойне нужнее. Под потолком пещер привычны всякому землетрясения, привычны смерти и потери, привычны павшие дома и рухнувшие монументы.

Все прячутся в такие дни, пережидают. Так продолжалось много лет – с тех пор как был рождён я, с тех пор как город наш воздвигнут был. И я к тому привык. Привык жить я как должно, исполнять свой долг, служить Империи, спасая всякое разумное создание.

И многих я видал, многим заменял я руки, ноги, раны зашивал. Но раз, единственный, когда мой друг сумел так поразить меня, совершить ту глупость, что он сотворил!

В тот день удары унесли безмерно много жизней. Мог ли кто в той суете, в безумии, что охватило город, увидеть, как стихия принесла к нам одну жизнь?

К несчастью, один безумец смог. Мог бы найти, понять, оставить, но он решился же спасать! Ради своей мечты, ради семьи, ради чего угодно. Но после присоединился я. Вмешался в то, во что не следовало бы. Исполнил долг тогда, когда предо мной стоял иной! Мы все творили преступленье, но если текст этот переживёт меня, то заверяю – нет нужды в ответах.

Он их искал, увлёк меня, навлёк беду. Пусть нет его вины в случившемся, пусть друг мой не причастен к нынешней моей судьбе, к тому, что более не тот я, кем оставался до удара.

Но лучше жить в неведении, теперь я это постараюсь доказать. Я повторю ту истину, которой нынче одарён каждый житель Архницоля и буду верить, что никто больше не решится на безумство Рершера и Звеифель.

Империя не прощает таких ошибок, не прощает предателей.

Но предатель ли я?

Хотел бы я лишиться части знаний, хотел бы всё сказать, при этом понимая, что слова мои достигнут адресата.

Друг мой, мы давно разделены, и мне неведомо, что сделалось с тобой, и дни минувшие бы стоило забыть, но ужас в том, что не считаю я, что поступал неверно.

Моим долгом было спасти того, кто умирал. Решился бы кто иной выхаживать врага, который жизнь вложил всю в то, чтобы отнять твою?

О, мой наивный мечтатель! Ты бы решился вновь на то безумство, в этом я уверен. С первой встречи нашей ты жил грёзами, жил недостижимым. Знал бы ты куда стремился, знал бы, что ждёт всякого в мире, из которого явилось к нам то попранное Пустотой тело!

Но знание – опасное оружие. Тебя оно могло сразить, и я берёг его по глупости своей.

И все ответы, все решения, что приняли мы после – всё началось с того землетрясенья, которое теперь бы стоило иначе называть.

Глава II

Обрыв.

С него начинался и кончался каждый дом в городе.

Резкий спуск с платформы, переходивший в один из множества тоннелей, сплетавшихся в единую транспортную сеть. Полупрозрачные сплетения огибали дом за домом, охватывая весь город, от края до края пещеры. Только редкие огоньки напоминали, что по трубам этим несутся живые потоки, яркие и шумные, будто забывшие о едва произошедшей катастрофе.

Под скалами промчался витиеватый фиантиз. Массивный транспорт полз по стене пещеры, затем по подпоркам зданий, вниз, всё ближе, неся благую или худшую возможную весть. Он нырнул, исчез под мостами выпавших из громадных стабилизаторов зданий и пропал из виду.

Значит, опять не тот. Значит, нужно дольше ждать.

Но ещё пара мгновений – здание дрогнуло, одна из колонн затрещала металлическим голосом, вздрагивая при каждом шаге ползшего вверх фиантиза. Всё громче, ближе к уровню, где покоился один небольшой дом, где жили только двое.

– Рершер, – сказала Звеифель. – Рершер!

Она знала, раз транспортник остановился, то он там, живой.

Дверь поднялась, и на платформу ступил мужчина, высокий, пыльный и грязный. Рершеру помогал какой-то незнакомец: они вдвоём вытащили из фиантиза громадное тело, в полтора раза крупнее людского.

– Звеифель, помоги.

Незнакомец отступил обратно в транспорт. Многоногий фиантиз на краю платформы двинулся, развернулся и помчался дальше вниз, к руинам. Ветер ударил Рершера со спины, подтолкнул вперёд. Звеифель хотела придержать его, коснуться, но подскочила сбоку, подхватив неизвестную фигуру.

– Случился обвал, там много наших задавило, – заговорил Рершер. – Вот ведь… дотащил. Принёс его. Это главное, я боялся, что не довезу до дома.

Он шёл с трудом. Почти не поднимал ног во время шагов. Звеифель хотела остановиться, осмотреть Рершера, понять – правда ли он цел, но тот двигался, прижатый весом раненого семиолоида, шёл, кряхтел и продолжал говорить:

– И ещё, центр восстановления рухнул. Столько всего разрушено. Здесь уже нельзя оставаться, ну нельзя. Ещё день-другой и сами… не важно… главное дойти. Главное спасти его, тогда всё будет хорошо. Всё будет хорошо.

– Рершер, притормози, – Звеифель уже с трудом двигалась, пусть и сделала лишь пару шагов. – Это слишком. Скажи главное – ты цел? Не ранен? Может, тебе стоит прийти в себя, а после мы вызовем помощь этому… кто он?

– Он с поверхности! – тяжёлые слова переросли в долгую паузу. – Понимаешь? Оттуда, сверху. Это солдат Империи. Это наш шанс выбраться наружу.

Она не ответила. В глазах Звеифель блеснула искра и в миг угасла, не найдя ответа в тёмном взгляде мужа. Минувший час она провела на гигантской платформе под скалистым потолком, смотря на дрожавший в страхе город. Разбивавшие всё в прах валуны сыпались к нижним уровням, дробили дома и всех, кто не успел добраться до убежищ. Тысячи живых. И из всех в городе, она переживала только об одном человеке. О том, чей взгляд спустя годы вновь поднялся кверху, пытаясь за рыже-серыми камнями увидеть небеса.

– Хорошо. Идём. Тебе нужно снять форму, – сказала Звеифель. – Прошу, только скажи, это же не твоя кровь?

– Я не ранен, не волнуйся, воды бы только выпил. Но это потом, сейчас надо его вытащить… и думаю нужен хороший ксено-переводчик.

***

Всё началось с самого верха. Лёгкие удары пошатнули здания, прошлись по стабилизаторам и опустились вниз. Я слышал гул, и треск, и крики. Система опор моего дома выдерживала любые нападки, в то время как уровни в низине гибли, жильцам которых не довелось найти укрытий.

А я в то время ждал. Смотрел, как каменное небо дрожит, как стены сжимаются над улицами и обращают сограждан моих в прах. Смотрел и ждал, пока отчёт мне донесёт вести о раненых иль о погибших.

Однако всё переменилось, когда мне пришло послание, какого точно я не ждал: «ваш центр завалило обломками, восстановление займёт более десяти суток, вы…». Не помню, что в остатке.

Пока весь мир погибал под грудами камней, я лежал в тени дрожащих окон. Что было в голове моей? Страх, что не сумею никого спасти? Что не исполню долг свой? Что предстану перед Гвардией за это? Я лишь лежал и слушал грохот смерти, что охватил наш Лацифинь.

Сейчас мне кажется, что лучше было бы остаться там, на том узорчатом полу, во мраке мыслей. Минул час, и тогда на гзацион мой пришёл запрос. Рершер о помощи просил. Разве мог я тогда помедлить, отступить? Не должно отказывать старому другу, особенно когда тот не о мелочи, а об исполнении долга просит. Все мысли мои забились тогда этим.

И клянусь, себе самому теперь клянусь! Не знал я тогда, что он привёл в дом свой врага Империи. До встречи нашей я не представлял, что Рершер спас солдата из Сашфириш.

***

– Прошу, расскажи ещё раз, что произошло?

– Да не могу, Звеифель. Всё было как в городе, но хуже. Кошмар какой-то. Там уже никакие убежища не спасали. Я пришёл в себя только когда его увидел, по форме. Сейчас даже не помню с кем и что случилось…

Он потирал потные ладони, глаза упёрлись в пол. Звеифель сидела рядом, её пальцы слегка касались плеча Рершера, дыхание следовало за словами, согревая ухо под колючими волосами.

– Мне главное, что ты цел. Всё это… когда такое было в последний раз? Землетрясение такой силы… не к добру это, – второй рукой она вцепилась в собственную ногу, ногтями скребя серую штанину. – И не понимаю, Рершер, не понимаю почему он здесь? Почему ты принёс солдата сюда, а не в центр, не отдал Гвардии? Почему на нём шахтёрская форма?

– Мёртвым одежда не нужна.

Его холодный взгляд перешёл из угла комнаты к лежащему на кушетке телу. Плоская грудь под бронёй тяжело вздымалась, длинный рот рвано хватал воздух.

– А он ещё жив. Один из наших его увидел, закричал, паниковать начал. Я и накинул куртку, не стоит другим знать кто это.

Рершер выдохнул, расслабил плечи.

– Скоро придёт Ферниц’Гал, думаю, он поможет.

– Посмотри на меня, – Звеифель обхватила его голову мягкими пальцами, повернула, встретилась с ним взглядом блёклых глаз. – Что происходит? Ты, живой, целый, но думаешь только об этом солдате. Ты знаешь, как я испугалась? Ты представляешь, что было, пока я ждала? Весь город остался без связи. Я даже не знала где ты. Просто… поговори хоть со мной.

– Но я ведь тебе уже сказал. Он с поверхности. Сверху, понимаешь? – вспыливший на миг Рершер выдохнул, остыл, собирая в кучу мысли, после чего заговорил тише. – Мы видели только таких горожан как мы, видели иногда гвардейцев. Но ведь там, над нами, совсем другая жизнь. Далёкие планеты, города, звёзды. А солдаты… они же видят все эти миры, защищают их. Мы спасём его, Звеифель, а он – спасёт нас.

– Спасёт? Ну да, ты прав. Мы ведь всегда этого хотели, – её руки задрожали. – Мы с тобой как-то забыли, что наверху всё намного страшнее. Там и без землетрясений хватает проблем. Три тысячи лет войны в двух галактиках. Я понимаю тебя, ты хочешь как лучше, но посмотри на него. Может, туда не стоит идти?

Она ткнула пальцем в израненную фигуру. Длинные четыре руки незнакомца лежали неподвижны, его доспехи покорёжились и вгрызлись в протянутое тело, от ноги превратились в перекрученное месиво.

– И потом, откуда он здесь взялся? Наверху нет воздуха, нет жизни, там ведь одна дурацкая пустыня? Что там забыл солдат?

– Да какая разница, что ты вообще говоришь? – Рершер шагнул к раненому. – Вспомни наши мечты. Ты ведь сама хотела выбраться отсюда. Мы вместе смотрели на скалы над головой, говорили о небе, какое оно, сколько в нём звёзд, холодное оно или тёплое, светлое или тёмное. И что теперь?

– Теперь я не хочу, чтобы ты умер. Я хочу жить. Сама. С тобой.

– Нет, Звеифель, тут жить нельзя. Наверху не нужно будет стоять, бояться и ждать. Всё будет хорошо, там мы сможем быть вдвоём.

Их спор прервал краткий треск за дверью.

– Хоть там, хоть тут, – Звеифель хмыкнула и направилась к двери. – Мне нужно прийти в себя. Давай потом поговорим. Может, доктор Ферниц’Гал Орайним и правда разберётся с солдатом.

Она выскочила на внешнюю платформу, открыв дорогу гостю. Фигура вдвое выше людской ступила внутрь, проскользила под поднявшейся дверью и вытянулась в свете голубоватых ламп. Изогнутая шея доктора покачнулась и двинулась вперёд. Он опустил взгляд, встретившись глазами со старым другом.

– Ферниц’Гал, спасибо что пришёл.

– Таков долг мой, – маленькое летающее устройство вторило словам доктора, переводя их на людской язык. – Кого же нашёл ты, Рершер?

– Ты не поверишь. Он, как и ты, семиолоид. Посмотри: доспех, форма, кажется, даже оружие есть. Это солдат. Точно солдат с поверхности!

Доктор подошёл к раненому и провёл двумя парами рук по изрубленной броне. Комната утонула в молчаливом мраке, предвещавшем холодные, столь редкие для гостя эмоции. Его серая кожа потемнела, лицо исказила странная гримаса, скрывшая привычную улыбку с плоского лица.

– Подумать, что за глупость? Видел ли ты, друг мой, кого спас? – доктор вцепился в плечо Рершера. – Ты знаешь, кто это?

– Солдат Империи, его броня, его раса, он же… как ты…

Горящий взгляд семиолоида угас. Он хмыкнул, усмехнулся. Чуть обождав, доктор спрятал две руки за спиной, две иные выставив перед собой. Из одной в другую он энергично перебрасывал что-то маленькое, металлическое. Четыре пальца прокручивали блестящий предмет, после чего перебрасывали его в иную руку.

– Посмотри на мелочь эту, её нашёл я в верхней ране. Геральдика с его доспеха, – Ферниц’Гал говорил расслаблено, неспешно, но Рершер вжался в стену, приметив краем глаза то, что показал семиолоид. – Пылающая сфера, по бокам от которой раскрылись трёхпёрые крылья, над каждым из них же сияет пара звёзд. И звёзды эти окаймлены двумя дугами. Герб Сашфириш. Браво, друг мой, браво. Ты нашёл солдата, но что за весть – солдат этот наш враг.

Последние слова лезвием впились в голову. Дрожь от ног пробежала по нервам, скребясь вверх до самого мозга, где и отдалась чередой резких ударов. Насмешливый взгляд доктора расплылся перед глазами, исчезнув в завороте мыслей.

– Он – враг? Как же… – Рершер посмотрел на лежащую фигуру и, после, на Ферниц’Гала. – Ведь семиолоиды всегда были за нас. Ваша раса – главная в нашей Империи. Ведь семиолоиды – семья Ниривин, наши правители. Почему тогда он – за Сашфириш? Это неправильно.

– Неверно аристократу дружбу иметь с шахтёром, друг мой. Но что же, солдаты по обе стороны – солдаты. Ты ошибся, что теперь поделать?

– Тогда… его нужно сдать? Или просто выдать Гвардии? Или… – он замялся, проглотил слова. Пришелец, пусть и враг, мог как-то помочь. Но риск давил всё больше. – Не знаю. Пустота. Ну почему так? Это же преступление, да? Измена. Пустота. Если хочешь, то уходи, я никому не скажу о тебе. Можешь рассказать Гвардии. Не говори им только о Звеифель, я притащил этого солдата.

Раненый лежал без движения. Песочно-жёлтая кожа его побагровела от ран. Изогнутая шея подрагивала в немом кашле.

– Оставить это теперь уж не могу. Я доктор, друг мой, доктор, пусть храбрец этот и зарубил, должно быть, с сотню нам подобных, – семиолоид склонился над солдатом и медицинским лезвием поддел измазанный кровью доспех. – И всё же его жизнь в моих руках. Попробую спасти я эту трижды попранную Пустотою жизнь.

По светлой коже солдата заскользили руки в перчатках. Аккуратные движения извлекали обломки брони, пока мелкое устройство в верхних руках врача прижигало раны.

– Он ещё жив, форма герметизировалась. Подумать только, сам взгляни. Не видел прежде подобной технологии, ибо она соединилась в местах разрыва. Какая прелесть, этот внешний вражий мир.

– Ты всё же поможешь ему?

– Ему помог доспех, раны прижало, кровотечение останов… простите… замедлилось. Как я мог оговориться? Ходить ему теперь по силам лишь в протезах, – Ферниц’Гал снова улыбнулся, повёл рукой над телом. Прибор меж серых пальцев поблескивал раскалённой дугой. – Я извлеку осколки и раны прижгу. Твой гость, быть может, проживёт ещё немного.

Рершер беззвучно наблюдал за операцией. Звон упавшей на пол брони резанул по ушам. Редкие полосы крови пробежали по открытому телу, прежде чем раскалённый металл заскользил над очередной раной.

– Даже не дёрнулся.

– Верно, но не в выдержке его секрет. Знаешь ли, он крови много потерял, безумно много. Сейчас он даже чувствовать не в состоянии, нет-нет. Не в выдержке тут дело.

– И что будет теперь?

Ферниц’Гал убрал небольшой инструмент, встал и подошёл к Рершеру. Доктор склонил острую голову, спасая ту от низких, по меркам семиолоидов, потолков. Его взгляд быстро переметнулся с покрытого потом человеческого лица на форму, лежавшую у стены, длинный рот блеснул привычной ухмылкой.

– Полагаю, никаких доспехов тут быть не могло. Как жаль, что я не успел довершить осмотр да помочь раненому, – Ферниц’Гал говорил спокойно, ровно. – Возможно, он был солдатом, но по силам ли нам знать это? Тело пришлось спешно утилизировать, ведь оно наполнилось ядовитыми парами, что высвободились в шахте во время ударов. Я заполню отчёт, что неизвестный скончался и, друг мой, вам придётся побыть какое-то время здесь, на карантине. Пещерные испарения опасны, потому я буду приходить ежедневно. Проверять вас.

Яркие глаза семиолоида не сходили с раненого, пока слова его расползались по круглой комнате.

– Ждите меня завтра, друг мой.

– Спасибо, Ферниц’Гал, спасибо.

Врач покинул дом, оставив Рершера наедине с полуживой фигурой.

Тишина. Блёклые тени скользили под оконным светом.

Шаг за шагом, человек кружил возле лежавшего на койке солдата. Редкие вздохи того сотрясали воздух. Он ещё держался за жизнь.

– Вот Пустота.

Рершер вышел на окружавшую жилище платформу. Фильтрованный ветер ударил в лицо, вытолкнув из ноздрей кровавую вонь. Металлический стук зазвучал под ногами, разнося гулом весть, что кто-то решил прогуляться почти под вершиной мира.

Справа от Рершера тянулся город: порушенный, оживавший после ударов город. Из-под нависших скал блестели золотые лампы, в гуще каменных стен выпирали делившие гигантский лабиринт тоннели. И ни души. Лишь транспорт носился под блеском световых точек и редкие, обращённые тенями на окнах фигуры шевелились в своих домах.

Никого, только одинокая фигура, стоявшая под светом генераторов. Под тяжестью искусственного неба.

– Помнишь, как мы познакомились? – проронила Звеифель, почувствовав руку мужа на своей ладони.

– Конечно. Ты также стояла и смотрела на эти вспышки. Ни на что внимания не обращала, даже меня не сразу заметила.

– А ты встал рядом. Сказал, что их вид поражает. Изумляет и вгоняет в тоску. Мы смотрели на эти вспышки, стоя на мосту Алькиза Девятого, незадолго до отключения верхового света. Потом всю ночь сидели у тебя, ты ведь тогда меньше работал. Готовить любил. И знаешь, я это так вспомнила… сегодня тот мост рухнул.

– Правда? Даже не слышал об этом.

– Я сильно испугалась. Вспомнила, о чём мы говорили, чего когда-то хотели. Подумала, а вдруг всё также оборвётся. Случайно и незаметно, никто даже не узнает и не скажет об этом, а мы просто исчезнем. И какое тогда будет дело – мечты, не мечты?

– Звеифель, – он обвил пальцами её плечи, отводя внимание от чарующих вспышек. – Ты ведь всегда хотела увидеть их, настоящие. Услышать раскаты грома в небе, порывы ветра, не фальшивку эту. Почувствовать тепло звёзд и холод ночи. Увидеть, как утром вдали медленно поднимается свет.

– Ты прав, – она вырвалась из слабых объятий. – Мы оба хотели. Мечтали увидеть настоящий мир. Я правда всё ещё хочу почувствовать тепло звезды, но, теперь, боюсь. Часть моей жизни оборвалась. Нашей жизни, нашего прошлого. Мне очень страшно, Рершер. Не могу рисковать тобой, не могу я так. Но ты прав: здесь мы тоже остаться не можем. Этот город давит. Здесь нечем дышать.

Взгляд Звеифель оставался пустым, однако голос дрожал. Она вновь уставилась на всплески молний под скалистыми небесами.

– Мы выйдем отсюда. Думаю, нам есть куда идти, раз на поверхности что-то забыл солдат, – Рершер подошёл ближе, положив ладони на прозрачную грань между платформой и городом. – Ты обязательно увидишь всё что хотела. Я ведь обещал тебе. Я тебя не оставлю, и никогда не предам.

Её ответ пропал в шуме грянувшего разряда. Искры разлетелись над сотней зданий и угасли в воздухе за миг.

Рершер протёр глаза, качнулся с ноги на ногу и отступил к закруглённому дому, опускавшемуся от вершины мира к самому дну между сейсмо-фиксаторов. Выдохнув и прислонившись к стене, мужчина посмотрел на единственную фигуру, ослеплённую резким светом. Теперь их жизням грозила не мнимая опасность. Они легли на край острия, на другом конце которого оказался вражеский солдат.

Глава III

Стоило убить его. В первый же день, при первой же возможности мне полагалось не играть чужую роль, а исполнить долг гражданский перед Ниривин.

Всегда живший лишь мечтами да желаниями Рершер, как и жена его наивная, смирились с этим чужаком. Приняли его. По крайней мере, мне так казалось. Кажется до сих пор. И жизнь его тогда ценил я, сколь и любую прочую – так следовало поступать мне, имперскому врачу.

И в тот день, заполнив голову свою мыслями о враге, о раненом солдате в доме друга, я слишком многое упустил. Столько смертей прошло мимо меня. Непростительно! Не думаю, что будь воля моя, решился бы спасать его теперь. Глупости подобной не следовало допускать ни человеку, ни семиолоиду.

И всё же, спустя минувшие десятки лет, раны на жёлтой коже под неведомой мне ранее бронёй всплывают в памяти красней, чем только минувший день. И символ Сашфириш, сжатый однажды в моей руке – мои пальцы ещё помнят закруглённую форму его, лучше, чем острый герб Ниривин.

Две галактики сошлись на этой планете. Солдат должен был погибнуть, исчезнуть, но воля самих Империй забросила его сюда, а я, глупец, не оборвал мучений, продлил жизнь ему ради тех двоих.

В своём ли был тогда уме я?

Поражаюсь теперь тому, что и после пробуждения сашфиришца мне не хватило решимости. Все слова того солдата, его дерзкие мысли и оскорбления мира нашего, самого Императора, я игнорировал, стремясь исполнить свой долг.

Оттого лишь больнее вспоминать всё то, что мне открыл он. Всё то, чего мы знать не смели, и что годами было перед нами.

Может, я сам хотел знать больше, чем мне должно? Знать то, что доступно лишь высшим чинам, что ценою жизни хранит городская Гвардия. Но нет. Не стоило оно тех сил.

Не стоило тебе, Рершер, так рваться к небу. Не хватался бы ты за врага. Теперь я даже подумать не могу, что с тобою стало.

***

Минула ночь. Девять долгих часов, ни один из которых не смог склонить Рершера ко сну. Всё это время он впивался взглядом в темноту, за которой притаилось едва живое тело. Оно похрипывало и сопело, тихо шевелясь в углу комнаты – единственном, казалось, закуточке мира, в котором время не остановилось.

Ночная тьма к тому моменту укрыла гигантские дома и мелкие руины. Холодными клешнями она проходилась от потолка до основания пещеры, сковывала улицы и жилые громады, оставляя место лишь бело-рыжим точкам на лице города. Где-то внизу, за окнами и под жилой платформой, тянулись бессчётные ночники, чей свет полз по нижним этажам, лишённый сил дорваться до верхов. До дома, укрывшего в своих стенах врага. Его не достигали ни редкие звуки ночных транспортников, ни далёкие блики в бессонных окнах – ни проблеска жизни, только тени, тишина.

Рершер сидел, следил, выжидая. Глаза часами не желали закрываться. Они пытались нащупать незнакомца среди темноты, схватить и удержать. Редкие удары разносились от груди по всему телу, то и дело нарушая тишину.

– Сашфириш? – он крутил неразличимый символ между пальцев. – У их герба – две дуги, а над нашим изображена одна. Как я мог это упустить? Так очевидно. Сразу же облажался, а ведь даже из города не вышел. Что за бред? Ну не дурак? Все данные, изображения, отчёты – всё, что я видел и знал – бесполезно! Сам бы подох, ещё и Звеифель… как же быть?

Будто отвечая на бессвязные рассуждения, солдат кашлянул раз-другой. Он ещё спал, сопел, но сознание могло вернуться к сашфиришцу в любой миг.

– Спокойно, спокойно. Что-то я рассыпался весь. Придёт в сознание – там и решим. Ходить он не может, оружие с доспехом забрал Ферниц’Гал. Всё будет хорошо.

Всё будет хорошо.

Он повторял себе это всю ночь, пока мысль не вцепилась в хилый мозг железной хваткой. Она крутилась там, когда заполыхали центральные светодиоды, а фильтраторы на зданиях выпустили бодрящие ветра. Город постепенно оживал. Задвигались потоки света по домам, и мелкие тени полетели по гигантским трубам, разнося шум аж до верхушек зданий, до крохотных окон, за одним из которых Рершер безустанно следил за своим гостем.

– Тебе бы отдохнуть, – знакомая ладонь коснулась его шеи.

– Не волнуйся, я в порядке. Ты смогла уснуть? – он оглянулся на подошедшую Звеифель. Та качалась, или троилась, или вовсе сплывалась и разделялась вновь перед глазами. – Придёт Ферниц’Гал, тогда и посплю, после его осмотра.

– Уверен?

Он хотел ответить, но забыл, о чём хотел сказать. О чём она спросила.

Звеифель тяжело вздохнула, отвернулась и начала что-то перебирать на своём гзационе. Полусфера заискрилась на перчатке, отвечая быстрым, если вовсе видимым движениям Звеифель. Среди её пальцев рождались голографические цифры, методично сменявшие одна другую.

– Ты ждал всю ночь. А если Ферниц’Гал не придёт? Он же семиолоид, он не дурак, мог просто сделать вид что ничего не было, – оторвавшись от проекции на руке, она подсела к Рершеру, подставила плечо под его клонившуюся голову и пальцами прошлась ему по серым волосам. – Тебя не все поймут. Знаю, ты хочешь как лучше, но не губи себя ради этого. Мы выберемся вместе, и ты мне нужен, рядом, живой.

– Хорошо. Прости меня. Я с этим солдатом сам не свой.

Плавные движения её руки успокаивали его, усыпляли. Рершер медленно забывал о происходящем, о вчерашней катастрофе и будущих планах, о враге, лежавшем у него за спиной. Его веки почти сомкнулись, когда хриплый голос резанул слух семиолоидским языком.

– Он правда жив.

– Переводчик! Активируй его, скорее, – Рершер развернулся, скинув маску усталости. – А где мой… куда я его… вот Пустота.

– Вот, – Звеифель выставила левую руку. – Должен работать. Надеюсь, в нём есть какой-то солдатский диалект сьемарциана.

Маленькое устройство сорвалось с механической окантовки и повисло над плечом Звеифель. Чёрно-голубые сенсоры упёрлись в приподнявшуюся фигуру, злобно смотревшую на хозяев дома.

Под небольшими ноздрями двигались длинные сухие губы, ронявшие обрубки слов. Его кряхтящий говор напоминал речь доктора, но будто отличался, не походил на знакомый общеимперский язык.

– Ты из Сашфириш? – начал Рершер. – Если понимаешь меня – наклони голову.

Дважды согнутая шея извернулась, после чего зашевелилось всё худое тело. Длинные руки попробовали подняться, выпрямились и упали на кушетку. Семиолоид зашипел, выжигая Рершера хищным взглядом. Из приоткрытого рта его выступал редкий пар, минуя ряд острых зубов. Пришелец вздохнул, приподнял тело на локтях и выполнил то, о чём его просили.

– Понимаешь. У тебя есть свой ксено-переводчик?

Вялая рука указала на доспех, лежавший под круглыми полками. К броне тут же подошла Звеифель.

– Стой! Если он лжёт? – Рершер уставился в бронзовые глаза солдата. – Мы же не понимаем, что он говорит. Если это ловушка? Если он хочет, чтобы ты активировала оружие?

– И не подумала, сама ведь тебе говорила… – она скрипнула зубами и вновь уставилась в перчатку. – Похоже, без семиолоида тут правда не разобраться. Ладно, понадеемся, что я ошиблась. Попробую вызвать доктора Орайним… Пустота… да что со связью?

Звеифель ускользнула в небольшой коридор, протянутый вокруг наружной стены. За опустившейся дверью повисла тишина, в которой два незнакомца не выпускали друг друга из виду.

– Ты не сможешь встать или пошевелиться. Тебя сюда закинуло землетрясение. Оно же, видать, тебе ноги перемололо.

Семиолоид странно покосился на услышанное. Скривился, даже усмехнулся. Длинная пасть его раскрылась для потока новых слов, больше походивших на треск огня среди зубов.

– Не понимаю, что ты говоришь. А вот ты меня явно понимаешь. Так что слушай: скоро придёт тот, кто спас твою жизнь. Он же оставил на твоей шее накидку, это доктор, тебе он не враг. Наверное, – Рершер расположился на выдвижной сидушке, сложил руки на груди и продолжил, окончательно забыв про наступавший сон. – Твоя жизнь зависит от него. С такими ранами уйти всё равно не выйдет. И тебе, думаю, некуда идти. Сейчас ты на планете Архницоль, в колонии Империи Ниривин.

В узких глазах семиолоида мелькнула чернота. Нескончаемый поток инопланетной ругани сменился тишиной, уступавшей лишь стуку в груди да тяжелому дыханию, покидавшему приоткрытый рот.

Долгое время Рершер сидел неподвижно и смотрел на елозившего в перевязках и порой шипевшего раненого. Тот извивался и кряхтел, кашляя в сторону своего спасителя, но сдвинуться толком не сумел. Вероятно, за пару часов он успел не раз послать в Пустоту этот дом, людей, планету, вместе со всей Империей.

Наконец, знакомый звук донёсся из-за двери, после чего та открылась.

– Сеть полностью пропала. Я ездила за доктором Орайним. Он здесь.

– Ферниц’Гал, благо. Солдат очнулся. Ты ведь сможешь понять, что он говорит?

Гигант вытянулся под плоским потолком, замер и начал оглядывать пациента. Тот вжался в стену, отвернулся и что-то пробубнил.

– Подумать только, что он говорит. Мне малопонятна речь его, и всё же…

Длинные пальцы пробежались по летавшему возле шеи доктора устройству. Оно загудело, вытянулось и прильнуло к металлическому нарукавнику Ферниц’Гала.

Едва ксено-переводчик погрузился в сон, как разговор семиолоидов разросся в словесную бурю. Потоки шипящих слов прорывались из-за зубов врача, разбиваясь о картавые звуки солдата. Их неясная речь сливалась воедино: в спор, в ругань, в приказы.

Спустя минуты пререканий, доктор Орайним шагнул к стене и левой нижней рукой ухватился за пояс, вчера снятый с солдата. Одна из плоских напаек поблёскивала знакомым чёрно-синем светом. Четыре пальца скользнули по ней, коснулись возвышения в центре и пробудили маленькое устройство, в тот же миг метнувшееся к своему хозяину.

– Теперь, – переводчик задрожал, вторя голосу раненого. – Слуги Нирвин, понятны вам слова мои?

– Выйди, – Рершер коснулся плеча Звеифель. – Прошу, я расскажу всё после, обещаю. Сейчас же подожди в безопасности. Доверься мне.

– Но… – заговорила она. – Мы всё делаем вместе.

– Не сейчас! – крикнул Рершер. – Пожалуйста. Для твоего же блага.

Сомнение читалось в её движениях, во вздохах, в несказанных словах. Звеифель шевельнула губами, промолчала, вышла.

Едва дверь за ней опустилась, как Ферниц’Гал отошёл в дальний угол комнаты, оглядел своих собеседников и, бросив солдату хищную ухмылку, произнёс:

– Полагаю, гостю следует представиться.

– Не пытайся, – он вытянул громадную шею, почти уперев голову в потолок. – Не жди ответов от меня. Либо сразу убей, либо жди, пока убью вас я.

– Подняться у вас нет возможности. Введённые мною проксиотиты подействовали ещё вчера, так что лежите, лежите.

– Хочешь проверить? Подходи, доктор. Прикончить тебя я смогу, отродье ниривинское.

– Я придержу его…

– Рершер, нет! Даже ослабев, семиолоид сильнее человека.

Солдат скривился в болезненной улыбке. Подобному существу нельзя было доверять, даже оставлять его рядом было опасно. И именно его Рершер привёл в дом.

Доктор подошёл и тенью навис над врагом, вытянул верхнюю руку, замахнулся, сжав между пальцами длинную иглу. С её острия слетел мелкий заряд и впился в плечо солдата. Пришелец вскрикнул, дёрнулся и повалился на спину, к стене.

– Теперь уж вам по силам отдохнуть.

Словно подтверждая слова Ферниц’Гала, незнакомец вытянул бледно-жёлтые руки. Его тело застыло, дыхание замедлилось, и едва шевелившийся рот выпустил короткие слова:

– Ты, – ему вторил переводчик. – Что это?

– Сильное успокоительное. Вам силы нужны, потому сейчас способны вы лишь говорить. И всё же, лучше сберегите себя теперь.

– Зачем тебе это? Что узнать тебе велено?

– Узнать? – Ферниц’Гал оглянулся на хозяина дома и пожал двумя парами плеч. – Я лишь долг свой исполняю, уважаемый.

– Долг перед ложным Императором? Захватчиком? – солдат кашлянул, перевернулся и выгнулся, изрыгнув прозрачную жидкость изо рта. – Спасти меня вздумал? Следуя за именем Ниривин? Лучше сделай милость и убей меня.

– Я хочу кое-что узнать, – вмешался Рершер.

– Человек? Забавно. Встреться мы наверху – убил бы.

– Это меня и интересует, – Рершер подошёл слишком близко к живой угрозе. – Что ты там делал? Как попал сюда? Из города нет выходов, а на верху – только буря, давление, газ. Как ты оказался на Архницоле?

Доктор Орайним отступил в сторону, к тени.

– Вы не знаете, на какой планете живёте? Где находитесь? – солдат поочерёдно глядел на каждого из двух своих пленителей. – Подумать только, каковы гражданские в Ниривин.

Ферниц’Гал дослушал, после чего извлёк из набедренного кейса несколько заострённых предметов, вновь пожал плечами и двинулся к раненому.

– Не смей трогать меня, ниривинец.

– Говорить я стану лишь с известным пациентом. Вы так и не назвали имя.

– Я – солдат Империи, – прошипел он, оттягивая шею.

– Тогда знайте, уважаемый солдат, что нынче мой долг – защитить вас. Не упрямьтесь и не препятствуйте, покуда вас спасают.

– Мой долг..!

Его слова угасли в резком крике. Горячий металл скользнул по рыжей коже от одной раны к другой, соединяя жаром открытые порезы. Его тело замерло, только голова безумно моталась из стороны в сторону да клацанье зубов летело изо рта.

– Рершер, сходи-ка к Звеифель, – доктор Орайним не отводил глаз от своей жертвы. – Ты тут мне не к месту, а узнать что-либо ты не сможешь. Не в том он состоянии, друг мой, не в том.

Сердце сжалось от услышанного. Оставить Ферниц’Гала наедине с врагом, оставить их в своём доме, возле входа, почти у всех на виду. Дать крику привлечь сюда Гвардию – сказать всему миру, что здесь спрятан пришелец из чужой Империи. Выйти. Подписать свой приговор.

– Ты справишься? – спросил Рершер, до боли стиснув зубы.

– До момента его спасения или гибели – я сделаю всё, – одна из рук соскользнула к широкому бедру пришельца и резанула лезвием кожу, открыв для иной руки тонкую струю крови. – Не бойся, успеть смогу даже с перерывом.

Снова эта семиолоидская улыбка, которой кроме доктора никто и не сиял.

– Хорошо, я буду ждать снаружи.

Он отвернулся от корчащегося солдата, от склонившегося над ним серокожего спасителя и двинулся из дома прочь. Вой семиолоида заглушал писк крохотных устройств, прятавшихся меж пальцев Ферниц’Гала.

Снаружи заправляла грязь, и пыль летала на фальшивом ветре, кружилась над домами и над улицами до тех пор, пока не достигала глаз, ушей или же носа, как теперь, вдарив по вышедшему Рершеру всей грязью, какой было. Он закашлялся, отмахнулся от мутного воздуха, за которым разглядел ждавшую его фигуру. Звеифель стояла на краю платформы и поглядывала то вниз, к бесконечным дорогам в глубине, то себе за спину, где наконец увидела явившегося мужа. На протянутую руку Рершера она ответила слабой улыбкой, коснулась парой пальцев и тут же отвернулась, продолжив что-то искать взглядом.

– Я думала, мы всё делаем вместе, – сказала Звеифель.

– Я беспокоюсь о тебе, – сказал Рершер. – Сам чуть не попал под горячую руку, только Ферниц’Гал спас. Это правда опасно.

– Опасно тут везде. Просто… говори со мной. Я верю тебе, только прошу, не лги. Я тебя знаю, ты можешь сам не заметить и что-то не договорить. Не оставляй меня в стороне, хорошо?

– Да, конечно, – Рершер опустил взгляд. – Обещаю.

– Спасибо. Знаешь, мрачно всё же тут. Дышать совсем нечем, правда?

– И не говори. Но мы выберемся отсюда. Всё наладится, уже скоро.

Он замолчал, опёрся о прозрачные перила и принялся настукивать какой-то непонятный ритм, звеневший в голове.

– Доктор Орайним захотел остаться наедине, да? Я знаю его меньше, чем ты, но он, кажется, всегда так поступает, когда становится серьёзным.

– Да, – Рершер запрокинул голову и упёрся взглядом во мглу под потолком. – Может, спустимся на уровни ниже и прогуляемся? Мы как-то редко проводим время вместе. Ну, я почти все дни торчу в карьерах, исполняю долг.

– Даже не знаю, – она сложила руки у груди. – Мне бы не хотелось оставлять их там. Я и так сильно волнуюсь, а если что-то случится, и, если узнает Гвардия, что же будет?

– Надеюсь, они просто арестуют солдата. Мы ведь ничего не делали, а он ничего не сказал…

– О, Рершер, – её пальцы легонько коснулись его плеча, кольнув сквозь бордовую ткань. – Порой мне кажется, что ты так умён. Но иногда ты рассуждаешь как ребёнок. Я не виню тебя, ты ведь всё делаешь для нас. Но прошу, пойми: кроме мира над нами есть и Лацифинь, наш город, и правила в нём жестоки. Сейчас мы рискуем, очень сильно рискуем, понимаешь?

– Да, но разве можно отказаться от шанса спастись? Я не хочу рисковать напрасно, я…

Слова застыли в его горле. Одно, мерзкое и жгучее застряло на самом языке.

– Просто скажи, чего ты хочешь?

– Ты сам всё понимаешь, – метавшийся между гневом и отчаянием голос Звеифель резанул слух. – Я боюсь, очень боюсь. Просто пусть всё будет как раньше. Мечты мечтами, но не ценой жизни.

Он отошёл назад, ближе к дому. Дрожь отдалась в груди и пронеслась по телу. Охладевшие руки его дёрнулись. Всю суть его сковал страх. Дрожь. Дрожь, пробравшая всё естество, от ног до головы. Она неслась вверх, через здание от самых низин стуча колкими тычками.

Многоногий транспортник взлетел по стене, прорезав свет между супругами. Гигантское вытянутое тело взбиралось от яруса к ярусу вверх, пока потолочная дымка не пожрала механического монстра, пока между ними вновь не повисла тишина.

– Если хочешь, мы ещё можем повернуть назад. Ну, договорюсь я с Ферниц’Галом, организует он что-то, сможет вынести тело. Никто и не узнает. Скажи, так будет лучше? Ты будешь счастлива?

– Не думаю. Ты дрожишь, – дыхание её с тяжестью выбивалось изо рта. – Я тоже. Ты врёшь.

– Я не…

– Рершер. Мы вместе уже тринадцать лет. Ты не откажешься от цели, от этой – точно нет.

Её блёкло-синие глаза застыли перед ним.

– Не ври, прошу. Поздно уже отступать. Даже если этот солдат умрёт, тебе станет только хуже. И я уже не смогу спокойно жить и смотреть как ты мучаешься.

– Звеифель, я же делаю всё ради нас. Ради твоей мечты.

– И от этого только хуже, – она повернулась к вышедшему на площадку доктору. – Рершер, в этом есть и моя вина. Я втянула тебя, я подтолкнула к этой мечте. Прости.

Он хотел что-то ответить, что-то сказать, но все мысли угасли, не сумев обратиться в слова. Рершер уставился на Ферниц’Гала, прервавшего их разговор. Громадная тень доктора приблизилась, нависла над ними, поблёскивая типичной, до ужаса пугающей теперь крохотной улыбкой.

– Солдат мёртв? – выпалила Звеифель.

– Вовсе нет, друзья мои. Однако сознание его страдает, бедный нерадивый гость. Коль не желаете избавиться, то пусть, покуда жив, останется у вас. Иного исхода с ним я не предвижу.

– Что ты сделал? – Рершер вцепился в нижние плечи своего друга.

– Довольно, довольно. Мой долг был спасти раненого, однако за целостность его я не ручался. Повреждения ног оказались слишком серьёзны, – его тонкие губы скривились. – Я срезал травмированные части, их утилизирую я поскорее. Однако опасно это, друг мой, опасно. Вы ступили на слишком рискованный путь, а я за вами уж шагнул. Что сделать уж, пойдёмте вместе. Но если вы впрямь желаете узнать что-то, то спешите. Гарантировать жизнь ему, теперь, мне не дано.

– Подожди! Так что с ним делать? Что теперь-то будет? – подобные детским слова рухнули со столь взрослого языка. – Ты умнее нас, ну, практически аристократ, образован, столько всего знаешь. Ну подскажи, прошу. Я же совершил ошибку, что привёл сюда врага?

– Нет. Друг мой, я бы поступил схоже. Мне предки мои велели защищать всякую жизнь, даже столь никчёмную и зловредную, – тёмный взор семиолоида перешёл с мужчины на стоящую позади него женщину. – И потом, теперь на мне ещё и ваши жизни. Подумать лишь. Никто не узнает о нашей тайне, клянусь волею Императора и Трёх.

– Благодарю. За всё.

– Не стоит, – длинные руки семиолоида сдавили крупный белый ящик, таивший в себе очевидный, пусть и едва ощутимый кровавый смрад. – Досада, но долг свой я исполню лишь частично. Раз нет пути назад, то выясни что сможешь, друг мой.

– Хорошо. Я постараюсь, но ты сделал достаточно, даже больше.

Доктор Орайним ещё раз ухмыльнулся и двинулся к спуску, оставив людей вне своего взгляда. Рершер тут же почувствовал колкие пальцы, мягко коснувшиеся его ладони. Тёплое, живое дыхание прошлось по его затылку.

– Мы не сможем отступить.

– Да, будем двигаться наверх, – выдохнул Рершер, чувствуя её мягкие руки, обвивавшие его талию и прижимавшие два тела друг к другу. – Никто не виноват, Звеифель. Ничьей вины тут нет.

Ферниц’Гал удалялся от них, унося с собой неведомый и тёмный страх. Всё дальше и дальше, вдоль каймы громадной платформы, пока возле семиолоида не растянулась лифтовая плита. Тонкое устройство, подобные которому шныряли от неба к низинам, открылось перед доктором. Стоило ему ступить на подъёмник, как полупрозрачный купол закрылся над Ферниц’Галом и увлёк того вниз, к лабиринту крытых мостов и улиц.

– Он пришёл сверху, значит выйти возможно. Мы выберемся. Обещаю, ты увидишь рассвет.

***

Выяснить даже имя его оказалось труднее, чем я смел предположить. Сейчас уж сомневаться поздно. Гадать, поступал ли я верно или же сумасбродно помогал глупцу. Я много лет хранил его, берёг как мог, вёл прочь от тайн, что не должны быть таким как он доступны.

Не сберёг.

С момента, как солдат очнулся, ясно было мне, что он нет-нет, откроет всё же то, о чём надлежит молчать. Рершер сам начал догадываться, чай не совсем глуп был, не просто так меня однажды он заинтересовать сумел. Он задавал вопросы, двигался он, впервые за годы мысль свою обратил в явь.

А что солдат?

Тайн мне открывать не пожелал он. Уж точно не очнувшись. Пока был в сознании – ни разу. Сказанное в порыве бреда не признают истинным, а мысли, порождённые предсмертным разумом, стоит и вовсе отделять от прочих. Так учили меня, и по закону этому я шёл сквозь всю жизнь, до встречи с сашфиришцем.

Если подумать, то прежде я знавал солдат лишь трижды.

Два раза с поверхности спускались малые отряды ниривинских пехотинцев, измученных на поле боя. Не скажу, почему так ярко запомнил их, пусть теперь осознаю, какой вопрос гложил меня при встрече с ними.

Первый – человек – статный и высокий, ровный мужчина с изорванной половиной лица. Кожу ему опалили снаряды скоростного дрона, подобных которым не сыскать в Лацифине. Военные технологии здесь нужны лишь Гвардии, но те и рядом не стояли с оружием дуги. Однако я – тот, кто право имеет столкнуться с жителями поверхности – должен знать и быт их, и технологии.

Вторым был солдат из расы рафгантасс. Редкие они гости на нашей планете, но выбора я был лишён: все четыре нижние конечности ему раздробило каким-то мощным самоходным устройством. Подробностей не сообщали, да и знать не полагалось мне. Две верхние, малые руки, уцелели, однако поиск протезов с установкой их заняли время. Один из труднейших случаев за все годы моего исполнения.

В Лацифине рафгантасс едва ли можно встретить. Пожалуй, если эту запись найдёт кто-то из местных, то вообразить их смогут лишь по изображениям, что доступны в информационных центрах: четыре нижние конечности, пара маленьких рук на стыке горизонтального тела с вертикальным, да тонкая вытянутая голова с разделённым натрое ртом. Редко встретишь таких. К гуманоидным созданиям мы привыкли, а меж тем верхний мир сам прорывается всё глубже и сильнее в нашу жизнь. Теперь он и меня достиг. Чем дальше пишу я, тем более эмоции овладевают мной: впервые я истинно боюсь.

Меня не страшили те далёкие дни и брань незнакомца. Те события, во время которых я в третий раз столкнулся со служителем Императора, исполнявшего долг с оружием в руках. Чужого Императора.

Тогда я переживал лишь за двоих, ибо Рершер оставался и до сего цикла является мне другом, коего я желал уберечь от суровой правды. Пусть даже судьба его для меня теперь закрыта. Они навлекли на себя угрозу, подобную которой и представить сложно.

Правда, что за нелепость? Ведь по итогу всё это обернулось именно против меня.

Истинно так: теперь та история может повториться. Я знаю больше, чем должен, благодаря солдату тому и той катастрофе. Держать в себе мысли я не в силах, ведь совершённое тогда не может умереть вместе со мной. Пусть в былое время я молчал, не дал ответ, который подобало. Страшился ли я тогда за них, за себя, за предков своих, что жизни отдали на будущее моё, на возвышение моё?

Что за нелепость, никто не в силах уж ответить на вопрос.

Однако прошлому с будущим моим, всему за раз мог прийти конец в тот миг, когда я в четвертый раз узрел солдат вживую: на третий день после появления сашфиришца меня призвала к ответу имперская Гвардия.

Глава IV

С приходом ночи в дом вернулась тишина.

За незваным гостем супруги стали следить попеременно: Рершер сторожил ночью, Звеифель – днём. В короткие пересменки над солдатом надлежало смотреть дешёвому дрону, когда-то купленному для наблюдения за домом.

Пришелец медленно вздымал и опускал прикрытую дырявой тряпкой грудь. Приоткрытый рот то и дело ронял краткие вздохи. Полусонный бред, из которого незнакомец не выходил с визита Ферниц’Гала, ненадолго спал, позволив человеческим ушам передохнуть от непереводимой брани.

Полночи Рершер провёл наедине с полуживым солдатом. Враждебная, сопевшая во мраке тень, которую он сам впустил домой, порой выбрасывала редкие слова, лишённые какого-либо смысла. Эти звуки то и дело подхватывал лежавший рядом ксено-переводчик. Усталый мужчина цеплялся за них, стараясь не отдаться сну. Искал то неведомое, что мог сказать солдат: про дальние миры, огромный космос или враждующие Империи. Но слышал он только жалкие, брошенные в лихорадочном бреду отголоски семиолоидской речи, столь же рваные и бессвязные, что и судорожные движения сашфиришца, махавшего то одной рукой, то другой в мимолётном приступе. Его губы шевелились, подрагивали, роняя один звук за другим. И ни на один не отзывался переводчик, лежал, попискивал и ждал, чтобы перевести хоть слово.

– Что? – усталого слуха достигло единственное слово. – Не перевёл, повторил, значит ли это…

– Рершер! – громыхнул голос за его спиной. – С дурной я вестью, друг, с дурной и срочной.

– Ферниц’Гал, когда ты пришёл?

За доктором плавно опускалась дверь. Он согнулся, серая кожа его потемнела, глаза блестели непривычно диким пламенем, словно вот-вот в них догорит фитиль, вот-вот пугающая искра разорвётся, прогнав вернувшуюся в комнатушку темень. Могучий семиолоид опёрся о стену, прокашлялся, и сам себе дал отдышаться, после чего заговорил:

– Спешил к тебе я после случившегося. Подозреваю я, что дело в нём. По дороге через арочную улицу к центральному корпусу приметил я низкого человека, что следовал за мной. Тот изучал, шёл скрытно, но порядком выделялся. Так долго длилось, он шёл и наблюдал. Оторваться мне удалось, однако же, в доме моём часть данных о болезни твоей оказалась стёрта.

– Постой, постой, что? Как это стёрли? Кто следил? Ну, не Гвардия же. Не Гвардия, верно?

– Не знаю, уверен не могу быть. Информация, что шла прямо перед записями о нашем милом госте исчезла. Это значит, что кто-то проник в городскую систему, в медицинский архив, кто-то смог просмотреть данные, внесённые мной.

Рершер уставился на семиолоида округлившимися глазами. По телу скользнул холодный пот, в ушах звоном отдался грохот обезумевшего сердца.

– Что там было? Что ты записал?

– Общее, лишь самое общее, данные о моём «частном визите». Ни слова там нет о твоём госте, так нет и угрозы даже если…

– Кто-то знает? Разведка? Гвардия?

– Не могу сказать. Быть может, произошёл сбой, и сознание моё теперь играет злую шутку. Если же нет, то вероятно за нами следят.

– Ты поэтому пришёл так поздно? Сейчас, после отключенного часа.

– Верно. Пришлось подождать, пока Гвардия окончит последний свой патруль. Рершер, друг мой, этот солдат стал большей угрозой, нежели прежде. Я не вправе решить его судьбу, ведь ту тебе доверил, так реши теперь, как поступить.

– Убей, – зазвучал из темноты переводчик. – Это будет наиболее разумно, ниривинец. Лучше сразу подорви сей дом да пощади своих. Мне не по силам даже встать и перебить вас. Что же, ждите моих войск, они придут.

– Замолчи. Ты ничего не знаешь обо мне или о моей жене. Ни Гвардия, ни ты, никто нас не тронет. Ты не знаешь ничего, Хичкимсэ.

Во мраке стали слышны краткие вздохи. Безмолвные дроны гудели над головами, ожидая новых фраз для перевода.

– Как узнал, ниривинец? Неужто… я…

– Назвал своё имя. Да, в бреду. Уже хоть что-то.

– Не суть, скрывать его мне не зачем. Моё имя и близко не поможет, ниривинец, наверху, – длинное тело поднялось на паре худых рук, подтянув к себе остатки ног. – А ты, чего ради, доктор? Исполнял долг перед Пустотой попранной Империей? Или дружку помог меня сдержать?

– Архницоль вам при любом исходе не покинуть. Однако с теми ранами вы едва бы пережили былую ночь.

– Ради чего? Я верность сохраню великому роду Сашфириш, свободе, не тиранам и не… – он резко замолчал, скрючился, его рот раскрылся в безмолвном крике, оголив острые зубы. Тёмный язык блеснул в горле, прежде чем Хичкимсэ сгорбился в приступе кашля. Грязная слюна заблестела на тонких губах, потекла по рукам к полу. В её потоках отсвечивала краснота. – Служу моему Императору. Я умру, но вам не сдамся.

– Ох, милый гость, милый гость, силы в вас едва остались. Вы не пленник, мой друг желает лишь узнать от вас ответы. Позвольте помочь вам да помогите нам.

– Да поглоти Пустота! – руки солдата сплелись возле груди и тонкой талии. – Я не веду переговоры, особенно с захватчиками Ниривин.

– Мы не захватчики, мне плевать на войну или твою Сашфириш, – голос Рершера взвился до потолка. – Я хочу знать только о поверхности. Что там? Как и куда нам бежать?

– Рершер, – доктор Орайним склонился над своим другом. – Прошу, будь спокойней.

– Ты прав, – вздохнув, он оглянулся на едва видимую дверь. – Ещё вдруг Звеифель разбужу… не стоит ей волноваться из-за этого.

– Если так думаешь о жене своей, то оставайся… здесь…

Слова Хичкимсэ начали тонуть в глухом мычании. Он спрятал голову в тени сомкнутых рук, замолчал. Теперь только скрипучее дыхание напоминало о том, что солдат жив. Рершер какое-то время смотрел на него, ждал чего-то, но в итоге оглянулся на Ферниц’Гала – на тёмную фигуру, подсвеченную сбоку тусклой светополосой. Крохотные ноздри семиолоида задёргались. Доктор прикрыл лицо верхней парой рук и подошёл к Хичкимсэ. В этот миг уже и Рершер почувствовал колкий тошнотворный запах, расползавшийся по дому.

– Вот Пустота, ну что теперь?

– Обычный смрад, друг мой. Однако, вот беда, с подобными ранами опыт я едва имею.

Хичкимсэ покосился на доктора, затем приподнял голову, будто впервые увидел своё тело. Он аккуратно коснулся перевязок на груди парой дряхлых пальцев. Затем пошевелил второй и третьей рукой, коснулся затянутого серой тканью живота. Тёмные глаза подрагивали, рыжая кожа исчезала в обступавшем плечи и подбородок тёмном потоке.

– Вам нынче без помощи не обойтись, – Ферниц’Гал опустился возле раненого и протянул тому руку. – Проявите выдержку, уважаемый мой пациент.

– Я воин Сашфириш. Не в праве я отдавать жизнь на волю ниривинца!

– Учту это, учту. Но в вашем теле разошёлся гной. И металл, как и ядовитые пары, коих вы надышались наверху или в пещере, они вам губят лишь быстрее. Зовёте себя солдатом, так проявите выдержку солдата. Или, желаете вы сказать, что в вас терпения не больше, чем в наших доблестных бойцах?

Больше Хичкимсэ не говорил. Ферниц'Гал склонился над раненым и, судя по движениям и шелесту ткани, снял часть повязок. Солдат зашипел, во мраке блеснули его зубы – некоторые белы до безобразия, но большая часть – кривые, треснувшие, покрасневшие или пожелтевшие. Он оскалился снова, и снова. Вцепился в койку руками, снова зашипел, теперь сильнее. Прилипшая ткань с хрустом отошла от его тела, после чего исчезла в руках доктора.

Рершер отшатнулся, согнувшись в рвотном позыве. Мерзостный запах стал совсем невыносим, растянулся по всей комнате, огибая каждую стену, задевая каждый возможный орган чувств. Он зажал рот руками, зажмурил повлажневшие глаза. Семиолоид же, чьё обоняние куда лучше людского, продолжал работать. Возможно, на повёрнутом к врагу лице даже поблёскивала привычная Ферниц’Галу улыбка.

Доктор Орайним точными движениями работал над ранами, срезая размякшую плоть у их кромок и вводя раз за разом крохотные инъекции. Привычка ли это, или профессионализм, но в нём не было видно ни капельки отвращения, только холодный автоматизм в исполнении своего долга. Он продолжал минуту, иную, за ней ещё, долго, мерзко, шумно, пока сознание затягивалось запахом и шумом, голосом упавшей с небес на Архницоль войны.

Минули долгие часы. Рершер выпрямился, протёр глаза и глубоко вздохнул. За окном по-прежнему стояла ночь, а время сдвинулось всего на 35 минут.

На стене уже гудел небольшой фильтратор, гнавший прочь зловоние снятых перевязок. Из одежды на Хичкимсэ осталась нашейная накидка. Доктор сидел рядом с ним, раскладывая красные свёртки в герметизатор.

– Я избавлюсь от этого, – сказал Ферниц’Гал, увидев, что Рершер пришёл в себя. – Запах и впрямь сильный, ты был близок к потере сознания.

Отдышавшись, Рершер приметил небольшой стакан, которого не было тут минуту, или же час тому назад. Он залпом выпил содержимое, откашлялся и спросил:

– Что случилось?

– Ты выпил яд и жить тебе осталось несколько суток, – улыбчиво произнёс Ферниц’Гал, после чего рассмеялся. – Не удивляйся столь, друг мой, шучу я. Средство это повышает трезвость. Полезно в состоянии твоём. Но повезло, что ты сознание не потерял, иначе бы пришлось оставить пациента.

Дослушав, Рершер выдохнул, постучал пальцами по стакану. Ферниц’Гал задал ещё пару вопросов, после чего вернулся к главному – к солдату. Тот пережил момент слабости и теперь сидел во тьме, скривился на небольшой койке и тяжело дышал, изредка поднимая взгляд на ниривинцев.

– Eapietha sé-itsoli, – заговорил доктор.

– Poaeeits spaiegezip légatsi? – изумился Рершер, на ходу вспоминая общеимперский язык.

– Yo dzésie khovei ie-aiphuez... Ea lei upesoe gezip légatsi.[1]

– Будете на своём говорить, так забудьте про всякие вопросы. На языке дикарей уж точно не отвечу вам.

Сказав это, Хичкимсэ выгнулся и повернулся на бок, придерживая одной из рук одну из ран. Полуживая слабость, с которой теперь нужно было что-то делать, что-то решать, прежде чем он умрёт. Прежде чем о нём кто-то узнает.

– Не представляю, что теперь, – признался Рершер. – Ну, если за тобой следили, и, если он ничем не поможет… Пустота.

– Ситуация трудна, друг мой. Хотелось бы мне знать её исход. Ежели искать выход, то можем обратиться к тому, что велит долг. Долг, да. Мне мой велит бороться за жизнь разумную до конца.

– Неужели ниривинец считает меня разумным? – хищный рот растянулся на желтоватом лице. Даже без сил солдат говорил как семиолоид: протяжно, чётко, уверенно. – Я жизнь посвятил убийству вам подобных. Встреть вас я наверху – не стал бы медлить. Так с чего вы, тугодумные рабы Ниривин, спасать меня решили?

– Вы больно непонятливы, мой пациент. Спасти вас – долг мой. И в том нужда моего друга.

– Но, если он станет опасен, – Рершер заговорил тихо, шёпотом, но на родном, не общем языке. – Сможем ли мы избавиться от него? Если, например, передать его гвардейцам и забыть обо всём. Может, ещё можно всё вернуть?

– Вы думаете, что сдадите меня Гвардии? – косая улыбка окончательно скривилась на вражеском лице. – Верите в это? Для вас же будет лучше, если, добравшись до оружия, я перебью вас. Не знаете вы, что бывает на военном трибунале. Как расправляются с изменниками. Не видели Фронтовой дуги, не видели войны. В зверствах своих Ниривин уж точно не уступит родной моей Сашфириш. Для вас, как и для меня, нет в её рядах спасения. Хотя, аристократ и доктор может сумеет избежать расправы, но не человек. Знай, теперь ты, Рершер, враг своей Империи.

***

Фронтовая дуга. Граница цивилизованного мира. Мало кто думает иль говорит о ней на Архницоле. Она не волнует нас, хоть и ведомо о ней любому.

Сейчас я понимаю её иначе, совсем отлично от времён, что были до той встречи: обрывки воспоминаний Хичкимсэ теперь стали точными образами, кои вижу я и по сей день. И миллионы жертв, что каждый миг прибывают к стыку двух галактик на гибель свою – они все на совести чужой. Не только те виновны, кто послал их, но и те, в чьих силах было бы спасти бойцов, подобных Хичкимсэ.

Я полагал, что мыслю верно. И жизнь свою вёл путём Арфицимовой клятвы. Великий мудрец, что поборол мелицкую хгу, величайшую болезнь галактики нашей. Он положил конец временам эпидемий, вырвав Сарифима Второго из рук смерти. Каждый, шедший путём моим, знаком с законами его, с Арфицимовой клятвой, своды которой есть основы жизни любого доктора. Но трактовал я их, как знаю теперь, неверно.

Спасать любую разумную жизнь учил он, и боролся я за судьбы и граждан и солдат, потому кроме прочего я упорно желал помочь врагу нашему. Не понимал тогда, что делаю не так. Лишь после страшнейшей катастрофы мне открылось что Арфицим’Гау Рагтим, выходец из знатного рода ране-имперских времён считал разумными лишь жителей Ниривин. Служащих же Сашфириш он описывал как чудовищ, что подчинены лжи и обману. Убийц этих он велел спасать лишь одним верным способом – лишая их жизни за мгновение. Ибо жизнь в мире рабов и предателей страшнее любой эпидемии.

Узнай я эти слова раньше, может, поступил бы иначе. Теперь их трудно воспринять. После короткого знакомства моего с солдатом из иной Империи я принялся изучать, что же таит в себе война и Фронтовая дуга.

Стал узнавать об армии нашей после встречи моей с Гвардией.

Тогда меня вызвали в центральный корпус, что в громадной башне между низом и верхом Лацифиня. Помню, как холод пробрал конечности, как шею не мог согнуть я, а зубы впились в нижнюю губу до крови. Прежде не думал я об этом, но за день до встречи моей с ними, Хичкимсэ поведал мне с Рершером о жуткой судьбе, что ждёт предателей. И хоть сейчас я жив, причины врать у него в тот миг едва ли были. В одном я уверен – Ниривин не нужны изменники, и Империя их не прощает.

Тогда всё для меня исчезло, тогда я минул точно во мраке половину города. Над головой в туннелях ревел гул, а по зданиям перемещались фиантизы. Мимо меня ползли фигуры горожан: людей, семиолоидов, кажется, даже рафгантасс и сейидов. Хотелось застыть и взглядом утонуть в толпе. Впервые я чувствовал подобное, и, думаю теперь, в последний раз. В тот миг казалось, что многоуровневые здания вот-вот пошатнутся и каменный потолок рухнет на меня.

Но я был жив. Продолжал двигаться под скалистыми сводами, из теней которых тянулись крытые мосты. Многими уровнями выше блестели лампы. Всюду стучали шаги. Грохот. И я думал о нём, о шуме, что разносился всюду. Как и для кого он звучал наверху?

Об этом желал я спросить у выжидавших меня гвардейцев, пусть и не смел помолвить о подобном. Блюстители мира и порядка, стража, что есть в каждом городе. В центральном корпусе я окружён был блеском их чёрно-золотой брони, а слова мои терялись за шелестом их набедренных плащей. Помню, как вошёл в башню под наблюдением двух стражей, как шёл по лестнице и слышал за тонкими стенами крики тех, кто оказался Гвардии немил. Помню их темному, две чёрные фигуры, что вели меня на разговор, пока прочие звуки уходили ниже от нас, пока я понимал – вот те, кого знают как семиолоидов, создания сокрывшие эмоции, незримые под светом золотых забрал. Помню остроконечный герб Ниривин на груди того, кто говорил со мной. Он спрашивал о том, как мне по силам исполнять свой долг, говорил что-то об этом, об ошибках. Сказал единожды, что без дела аристократы не сидят. Что без долга знатный титул мой пустышка. Тогда нечто чуждое, эмоции владели языком моим, не я. Ответы покидали память, едва я говорил их. И всё же, неведомо мне почему, но Гвардия не стала истину искать. До сих пор кажется мне, что знали они больше, чем сказали.

Быть может, тогда проверяли они, угроза ли я. Знаю ли я то, чего не должен. Может, для них тоже оставалось неясным – предатели мы или нет? Измена ли спасать того, кто той же расы, что и ты, и лишь родился в ином мире? Я жив, и продолжаю поражаться тому, как легко суть действий моих могли исказить простые слова, написанные рядом с «непреклонной истиной».

Арфицимова клятва.

Знал бы я правду о ней, помог бы солдату тому? По всем признакам он – живое, разумное существо. Семиолоид, точно я. Потому жизнь его должно было спасти. Но также он – враг, что поклялся в верности властителям Сашфириш. Потому долг любого в Ниривин – сдать его Гвардии, для допроса и последующей казни.

Я принимаю правила и законы нашего мира, не смею отступить, но слишком велика для понимания та воля, что забросила к нам Хичкимсэ. Не воля разума, но самих Империй.

***

Звеифель стояла на платформе. Она смотрела на здания, делившие решёткой пещеру на куски, но едва ли видела что-то перед собой. Ночной свет медленно затухал, уступая место утренне-рыжим прожекторам. В огромных тоннелях просыпались транспортные потоки, в окнах загорались первые огни, а жители покидали свои дома, готовые вновь отдавать долг родной Империи.

– Надо бы что-то решать. Запись Ферниц’Гала не навсегда освободила меня от долга.

– Вернёшься в шахты? – не оглядываясь, уточнила она.

– Иначе мы лишимся выплат, тогда либо от голода, либо от чего-то… либо просто погибнем.

– Либо от кого-то, да? – сказала Звеифель.

Рершер застыл. Фальшивый ветер колыхнул его грязно-чёрные волосы. Желание ответить плутало на языке, но спихивалось другим, третьим и за ним четвёртым.

Что-то изменилось в ней. Что-то было не так.

– Ты всё знаешь?

– Почти, – она повернулась, выдохнула. – Я слышала вас, утром. Вчера не хотела говорить, но ведь ты и сегодня ждал его. Днём солдат молчит, но ведь вы что-то узнали от него, да? Что вы скрываете? Почему ты не договариваешь, врёшь мне? Ты ведь, ведь даже не сказал, что знаешь его имя. Но вчера ночью ты говорил с ним, что-то спрашивал, я слышала. Может, мне показалось? Не стой как столб, Рершер. Ответь. Прошу.

– Хичкимсэ. Я услышал имя, пока он бредил. Ну, повезло просто.

– Конечно. Повезло. Но почему ты не сказал об этом, и не рассказал о Ферниц’Гале?

– Я… я просто хотел уберечь тебя.

– Мы договаривались! – продолжала Звеифель. – Рершер, за эти дни ты изменился, стал отталкивать меня, врать. Ты всё умалчиваешь, строишь свои планы, ты всё решаешь сам. Ну почему ты не мог обсудить это со мной? Почему теперь стоишь и молчишь, как идиот? Я уже не понимаю тебя. Да, Пустота, совсем ничего не понимаю.

Рершер опустил глаза. Звеифель была права. Права и потому невыносима. Её вид колол больнее ядовито-золотого света ламп.

– Я не хотел втягивать тебя. Вот и всё. Хичкимсэ иногда говорил такое… ещё и Гвардия. Это ведь такой риск. Ферниц’Гал говорил, что они что-то ищут, следят за ним, вот я и решил молчать, не втягивать тебя в это, чтобы защитить.

– Ты втянул меня в это с самого начала. Не отмалчивайся. Хватит этого! Ты сделал достаточно, когда привёл этого сашфиришца в наш дом! Не притворяйся, будто твоя ложь теперь что-то изменит.

Он приподнял голову, посмотрел на Звеифель: её глаза дрожали. Она покачивалась, ссутулив плечи, упершись горящими щеками в бордовую накидку. Руки она держала за спиной, хаотично постукивая пальцами по ограждению.

– Ты уже всё сделал, – повторила она. – Слушай, не ври мне о заботе. Ты делаешь это ради себя, разве нет? Я просила об одном, но ты и это сделал не так! Всё для своей мечты, а я – пустое место.

– Звеифель, успокойся, я всё делал ради нас. Как же твои желания? Как же звёзды, небо, настоящий рассвет? Тебе это больше не нужно?

– Как ты не понимаешь? – она ухватилась за голову, топя пальцы в скального цвета волосах. – Есть же не только мечты и желания. Есть и жизнь, наша жизнь. Неужели для тебя она ничего не значит? Ты наплевал на то, что сейчас, наплевал на меня, хотя мог просто со мной поговорить!

Мысли скопились на его языке, готовые сорваться, но Звеифель пресекла их:

– Ты выбрал худший момент, чтобы предать меня.

Предал. Это слово встало поперёк всего, что он мог сказать. Предатель Империи, предатель долга, предатель своей семьи. Он не мог даже взглянуть на сжавшуюся в дрожи жену. Её холодные слова всё быстрее раскручивались в разгорячившихся мозгах.

– Я не собирался врать, ни в чём, – затараторил Рершер, едва мысли склеились воедино. – Клянусь, я просто хотел защитить. Уберечь тебя от этого, от…

– От чего? Объясни!

– Фронтовая дуга, Звеифель, реальность. Ты говорила, а я не слушал. Теперь понял. Мы оба мечтали о мире наверху, и о лучшей жизни, но от Хичкимсэ я услышал об этом мире, узнал, что там на самом деле. И теперь не знаю, как быть, не могу рисковать тобой здесь, но и боюсь вести туда, ко всем опасностям.

– Каким? Я слышала про Гвардию, про эту дугу… но раньше тебя это не останавливало. А что теперь? Ты боишься и из-за этого оставляешь меня. Ты полностью ушёл в себя. Скажи, ты правда думал обо мне в этих желаниях, или только о своих страхах?

– Звеифель…

Она отвернулась. Будто не хотела слышать его, видеть. Рершер попробовал подойти ближе, обнять, но замер, услышав тихие всхлипы от жены.

– Я толком ничего не знаю про Гвардию, но сейчас бы предпочла исчезнуть. Чтобы меня пытали солдаты Ниривин, только бы не стоять здесь! – её крик увял в дрожащий шёпот. – Мне больно, Рершер. Просто больно.

Его ответ исчез за воем взмывшего над ними транспортника. Звеифель смахнула с лица слезу и покачнулась, потеряв опору за спиной.

– Не подходи ко мне. Не говори. Не хочу даже слышать!

Гнев сковал Рершера. Его язык не шевелился, ноги не двигались.

Механическая фигура склонилась перед его женой, распахнув вертикальную дверь. Словно не фиантиз, но нечто иное звало её вдаль, от него, от их мечты. Словно сама Пустота распахнулась за дверью.

Стоило оставить Хичкимсэ, дать ему умереть там, под завалами!

– Звеифель!

Но крик умчался в никуда, исчез за громом фиантиза.

На площадке возле дома стоял человек, застывший под светом утренне-рыжих ламп.

Мгновение.

Ярость ударила в голову, выгнав тревогу со смятением. Рершер влетел в дом, в комнату, к дальнему тёмному углу. Причина их ссоры затаилась там, в тени. Он схватил похороненный под обломками доспеха ящик и упёрся взглядом в Хичкимсэ. Тот молчал и хищно наблюдал, сузив тёмные зрачки.

– Громкие эти фиантизы, правда? Или мечтательный ниривинец занят семейной драмой? – шипел его переводчик.

– Отвечай мне, – Рершер выставил устройство пред собой. – О чём ты говорил ночью? Плевать, бредил ты или нет. Плевать, помнишь ты наш разговор или нет! Ответь обо всём: об Империи, о войне, о Фронтовой дуге.

– Видимо, во сне я сильно сговорчив, – солдат согнулся в кашле. – Собрался угрожать мне, человек? Ты не активируешь мой пикшет. Оружие именное.

– Знаю. В бреду ты и это сказал, – рука его скользнула по верхушке ящика, выпустив из того тонкий клинок. – Но предохранитель с лезвия снять могу. Говори. Что мне грозит наверху? Война, да. Но что ещё? Как ты там выжил? Как находился среди бури, газов? Туда же не выйти, так почему?

– Боишься погоды? Не её нужно бояться. Нет там ничего такого, нет! Другая беда ждёт наверху, Рершер.

Руки опустились, чуть не выронив пикшет. Не отпустивший было шок уступил место иному – угроза, о которой говорили – миф. Пришлось приложить все усилия, чтобы не потерять контроль, чтоб удержать оружие, наставив то на Хичкимсэ.

Солдат поднялся, подперев тушу нижней парой рук. Его худое лицо качнулось на длинной шее. Слабый, совсем не похожий на прежний взгляд упёрся в дрожавшего перед ним человека.

– Можешь убрать лезвие. О, Пустота. Про войну вы, гражданские, и в Ниривин знать не смеете. А доктор твой… позор семиолоидской расы. Все до единого тут… Рершер, пусть, отвечу я на вопросы и расскажу о дуге, если выполнишь условие моё. Опусти оружие и ответь, ты согласен отречься от Империи своей и сделать, что скажу? Таково условие. Тебе, в любом случае, после смерти моей не будет места в Ниривин.

– Клянусь своим родом и именем, – он по-прежнему видел женскую фигуру, согнувшуюся на краю платформы. – Я сделаю, что буду должен. Клянусь.

[1] Общий язык Империи Ниривин:

- Он умрёт вскоре.

- Почему ты говоришь на обще-имперском языке?

- Хочу кое-что проверить... он не понимает язык Империи.

Глава V

Понять Рершера был я не в силах.

Он стремился наверх, к иной жизни, и ради этого отказался от всего, что знал. Всё, что имел, он предпочёл другому. Он успел, прежде чем исчез, рассказать мне, что узнал от солдата Сашфириш. Если вспомнить сейчас, то удивительно, что прежде ко мне явился не Рершер, но Звеифель.

За жизнью их я не следил – не в том был долг мой. И всё же, едва ли до того дня я слышал об их ссорах. Два безумца – вот кем они всегда были в глазах моих – решившие вместе идти к своей сказочной цели. И подумать же, не сдались, во Имя Его и Их, они не сдались.

Подобные создания мне далеки. Стоит подумать о том, так даже Хичкимсэ мне ближе тех двоих, пусть их мне по силам называть друзьями. Мы – не они, мы те, кто посвящает свою жизнь одной цели, одному существу, не идёт бездумно по зову мыслей. Нас роднит это с солдатом. Разнит нас только цель: ему велел долг забирать чужие жизни, в то время как мне их суждено спасать. И оба мы видели нечто большее в собственном выборе, в долге, что предначертан нам.

Интересно, отказал ли он идеалам своим перед смертью?

Я мог сам столкнуться с тем, о чём Хичкимсэ поведал Рершеру, о чём частично знал всю жизнь я и о чём молчал. Реалии мира нашего страшны, и чем больше знаешь о нём, тем скорее желание покинуть собственные стены угасает. Война, что идёт более трёх тысяч лет, на слуху у всякого жителя Империи, и всё же лишь побывавший на ней передаст те ужасы, которыми дуга полна. И посему представить не могу тот страх, что Рершер испытал, услышав напрямую исповедь солдата. Он пересказывал мне кратко, быстро, но вспоминая то я вижу, как кожа вновь темнеет.

И мне не забыть того, что было сказано.

Небеса в мирах дуги затянуты дымом. Из тьмы его выбиваются лишь сотни и тысячи бомбардировщиков, к вою которых солдаты привыкают спустя пару суток, если не гибнут до того. Бойня, что может закончиться менее чем за один оборот, растягивается порой на сотни лет. На планетах не остаётся жизни. Не остаётся городов. Только грохот техники и взрывов, да крики тех, кому не повезло не умереть.

Хичкимсэ бывал на трёх планетах. Подумать только, три гигантских пустыря, заполненных телами. Потоки смертников прибывали туда одни за другими на сменявших друг друга крейсерах. Так продолжалось десятки и сотни лет. Представить не могу, сколько трупов скапливалось там. По словам его, в некоторых мирах мертвецы под толщей своей скрывали землю. Их тёмно-красные тела сплетались грязной склизкой горой, что ползла до горизонта. И полчища солдат вязли среди гнили. Вони. Какой же смрад там должен быть? Смог бы продержаться я в подобном? Не готовых порой выворачивает стоит учуять один труп. Что же чувствует тогда попавший на дугу?

Хоть мне по силам понять мысли солдата, но волю его – никогда. Он жил всё там, куда стремился Рершер, и куда не стал бы идти я. Среди войны. Там выжить, в бесконечной битве – возможно ли? Под воем выстрелов рубить, крошить и разрывать попавших под удар, не видя лиц под шлемами. Не видя ничего вокруг в пустоте или в пожаре. За взрывами, что рвут поля сражений, не слышны крики и приказы. Вслепую сжав пикшет, остаётся им лишь рваться, биться да убивать.

Единожды я видел установку, подобные которой ходят по планетам дуги – громадное чудовище. С десяток орудий высились на квадратном корпусе. Столкнулся я с ним уже после тех далёких событий, после того как узнал об ужасах фронта и роли моего мира в нём. Увидев самоходную установку ту, помню, представил я в моменте хруст, с которым лопались рухнувшие под ноги ей тела.

О Рершер, глупец! Как бы ни силился я скрыть угрозу, узнал о ней ты, узнал больше меня. И что же по итогу? Это не долг твой и не суть твоя, так почему?

Спустя годы мне кажется, что в Империи возможно жить лишь на чужое благо, в связке, словно цепь. Одни здесь служат, иные приказывают. Кто-то спасает, а кому-то суждено убивать. Для прочих выход един – смерть.

И при том я верю, желаю верить, что ошибаюсь. Безумство Фронтовой дуги охватило две галактики, но не все миры.

Те двое могут быть где угодно, Вселенная громадно велика. Они глупы, оба, не по-людски, по-своему, так что в них мыслей ход не отследить. Логику солдата понять можно, но с Рершером подобными попытки понимания все тщетны.

Не должно было мне встревать в их спор, решать что-либо между ними. Не тому я обучен и не в том я эксперт. Но что-то переменилось в тот день, толкнуло каждого из них вперёд. Возможно, мне стоило остановить Рершера. Стоило не вмешиваться, не давать данные! И всё же сделанного не изменить. Я был втянут в его планы с самого появления Хичкимсэ и до тех самых пор, пока Рершер со Звеифель не добрались до защитных костюмов.

И ведь я отговаривал, спрашивал, убеждал. Говорил ему я – желал ли он истинно уйти? Зачем? В чём смысл риска, если тут он обжил место, если тут, пусть и во тьме, да под защитой? Пусть врали мы, врал я всё время, говоря, что наверху ждёт ядовитый газ, но истина была куда страшнее. Но нет, не понимаю, почему, но всё равно решился он идти.

Есть ли в том моя вина или заслуга?

Свой долг я исполнял, и всё же подверг я их опасности. Мне по силам было помочь лишь ранам тела, но не разуму людей. Даже ссора их угасла не по чьей-то милости, но по воле мира нашего. Кажется, владела ими не ненависть, а страх. Мне сложно подобное понять. Но что может пересилить страх, ежели не страх большего размаха? И чего стоит страшиться, если не самой стихии, решившей уничтожить всё вокруг?

То был один из страшнейших дней на памяти моей – второй удар, второе землетрясение с тех пор, как мы столкнулись с Хичкимсэ.

***

По тесной улочке, уже вне центра, толпой плелись и люди и семиолоиды. Рершер вяло переставлял ноги, влачась через поток, выглядывая то и дело среди фигур одну, знакомую фигуру: высокую, бледную, вероятно, ещё облачённую в её любимый багряный наряд. Но никого. Только серые, несколько песчаные скалы напоминали цвет её волос.

Перед глазами мир сливался и расплывался: мешались город, камни, мосты и транспорт, люди и семиолоиды. Он шёл, толкаясь то об одно создание, то о другое. В голове всё звучал голос Ферниц’Гала, его слова, сказанные почти час тому назад. Теперь Рершер мог не волноваться, отпустить тревогу, открыв сознание всепоглощающему страху, который не с кем было разделить. Даже старый друг не знал ужасной правды, не до конца осознавал, где расположен Архницоль и что в себе таит их регион – сеньрина Римсиф.

Но тем лучше, иначе он раскрыл бы это Звеифель.

Мысли о ней почти исчезли. Она ведь была у Ферниц’Гала, пыталась разобраться, дойти до истины. Остыла и пошла своим путём, по лабиринтам города, к черте, где тайны раскрывают правду и за которую успел свалиться Рершер. Останься Звеифель в своих эмоциях, откажись она от этой мечты – и он бы удержался, пошёл теперь за ней. Но общий путь их, как и прежде, вёл наверх.

– Наверно, она уже дома, – бормотал Рершер, протискиваясь через толпу. Он двигался вяло, медленнее многих: то и дело заставлял себя ускориться, начинал идти всё быстрее, но силы вновь и вновь испарялись из его ног. – Мы ведь ещё всё обсудим, когда я костюмы принесу. Она всё поймёт. Она же всё понимает.

Над толпой Рершер приметил небезызвестный блеск: чёрно-золотой. Он тотчас заткнулся, замедлился, влившись плотнее в живую массу и, не теряя темп, осторожно поглядывал на четыре фигуры, взиравшие с моста. В их длинных тенях поток имперцев протекал через широкую улицу, расползаясь к цилиндрам своих домов. И Рершер, подобно прочим, поплыл под узкой аркой, то и дело оглядываясь в сторону угрожающей четвёрки. Их тела покрывала блестящая броня, и ткани темнее скальных стен, украшенные пятиконечным гербом Империи, тянулись с их массивных талий. Лица семиолоидов прятали шлема, креплённые к воротникам на изогнутой шее.

Но не вид их взволновал Рершера, не весь. Только длинные ниривинские пикшеты, лезвия которых блестели подобно тому, что он сам недавно направлял на Хичкимсэ.

Четверо гвардейцев следили за многоликой массой, уставив орудия к скалистым небесам. Они ждали, искали. Будто знали.

В полумраке моста Рершер заставил молчать даже свои мысли, загнал так глубоко как мог. Лишь бы пройти, лишь бы остаться неизвестным.

Свет. Яркий, белый. Рершер проморгался, быстро поднял глаза, чуть зажмурился от жалящего блеска и, оглядевшись по сторонам, проверил оставшийся позади мост. Те четверо превратились в чёрно-золотые полосы среди серых теней, так и застывшие на своих местах.

– Не двинулись, – прошептал он. – Ну, может, я зря так переживаю. Хотя нет. Нет, нет, нет. Всё это не зря. Я достану костюмы, а после вернусь, докажу Звеифель. Она поймёт, что я готов.

За каждым поворотом, за каждым углом Рершер по-прежнему выискивал кого-то. С опасением ему приходилось красться в толпе, едва среди тёмных дорог рождался чёрно-золотой блеск. И в надежде он вглядывался в чужие лица, пытаясь заметить среди них одно. Каждый новый шаг, новый взгляд рвал мысли и бросал в комок, в один, другой. Они терзали Рершера, перетягивая из стороны в сторону, не желая отпускать к заветной цели.

Мерзкая дрожь пробирала порой, настигала его в тени огромных зданий или же в лабиринте серых навесов, раскинувшихся над транспортными путями – сквозь весь город она следовала за Рершером, сковывая мускулы и вынуждая в случайный момент застыть посреди пути. Она призывала отступить.

Свыше десятка улиц и двух десятков уровней остались позади, когда Рершер достиг заветного прохода. Под сводом производственных домов дорога уходила вниз, в тоннель, на дне которого пылал знакомый, чуждый свет.

– Интересно, успели уже всё починить?

– Рершер? – его слова прервал знакомый голос. – Мне казалось, ты на восстановлении.

– А, Красшик, дружище… – он выдавил из себя подобие улыбки. – Мне уже легче, всё в порядке.

– Славно, славно. Кто-то думал, что ты помер там. Рад что они ошиблись, а как домашние?

– Всё, как всегда, у Звеифель своих дел полно.

– Вот как, – мужчина на полголовы ниже Рершера подошёл к резкому спуску. – Слушай, раз живой, я бы кое-что спросить хотел. Нам же так и так по пути, да?

– Да. Спрашивай, что хотел.

– Ну хорошо, а чего именно она?

– Звеифель? – Рершер встал на платформу, она шатнулась, скрипнула, дождалась второго пассажира и поскрипела, спуская двух рабочих в шахту. – Наверно, зацепился за неё. Мы просто могли много о чём поговорить, понимали друг друга. Мне, наверно, ничего больше и не хотелось.

– Могли?

– Да.

Полосы света вспыхивали и угасали, то ослепляя его, то уводя во мрак. Тьма мешалась с мимолётными вспышками, рубившими тоннель. Неясность сменялась озарением, пока самоходное устройство опускалось всё дальше в черноту, пока мысли Рершера терялись в холодной пустоте.

– У вас всё в порядке?

– Конечно. С чего ты вообще начал этот разговор?

– Помнишь же последнее землетрясение? – Красшик опустил голову и отвернулся, прежде чем продолжить ответ. – Тогда умерла Зициала. Обвал. Я-то думал, что она со мной навсегда. Ведь каждый день её видел, каждый день она ждала меня. А теперь… Пять дней прошло, и, похоже, я уже нашёл ей замену. Ты со Звеифель вот столько лет, но, если бы с ней что-то произошло, смог бы её кем-то заменить?

– Я никогда не думал, что она умрёт. И не хочу, не буду. Мне жаль, но не начинай тут. Я делаю всё, чтобы с ней ничего не случилось.

– Но это не от нас зависит, Рершер! – сгустившаяся тьма раззадоривала собеседника. – Я не понимаю, что чувствую. Правильно ли это? Можно ли вообще заменить того, кого любишь? Я думал, например, ведь есть семиолоиды, они находят одну пару на всю жизнь. Представляешь, всю жизнь. Но есть ведь и рафгантасс. Я не видел их, но слышал – ты слышал, что говорят? У них позор, если не поменять хотя бы трёх партнёров. А мы, люди, ну что мы за дерьмо неприкаянное? Ни один, ни два, и не понять. Вот что для нас правильно, дружище?

Скрежет металла о камни усиливался, всё больше пожирая тревожные слова. Платформа разогналась, вспышки зачастили – дно уже близилось за этими полосками. Чёрными, белыми. Чёрными, белыми. Тёмными. Светлыми.

– Да чего там, брак, – не унимался Красшик. – Кто-то вон группами живёт, кто-то сам по себе шатается. Ну вот мы где? Что с нами не так? Да мы будто средней паршивости материал на краю галактики. Ни логики, ни эмоций, ничего в нас нормального. Хлам!

– Ну, слушай, расы одни, расы другие. Чего сравнивать? Делай как решишь. Прошлое ты не изменишь, так что не переживай, – Рершер сам не понимал, кому это говорил. – А жизнь ты потерянную не вернёшь. И дело не в том, человек умер или кто-то ещё.

– Да Пустота! Что ты такой… такой? Что с тобой? Мир крутится в дерьмовороте, а ты стоишь себе, ни жалости, ни злости, ни… ни…

– К кому? – подавленный голос Рершера окреп в моменте. – Я спокоен.

Голоса летали эхом среди камней, залетая к таившимся в расщелинах прожекторам, плутая между тьмой и светом, видевшим всё прошлое Рершера, желавшим узреть его настоящее, будущее. Но платформа уже почти остановилась, скрип её затих, открыв пещеру голосам.

– Да, спокоен. Ну а ты, может, правда делаешь что-то не так, – платформа шевельнулась, пискнула последний раз и замерла у входа в шахту. – Людей во Вселенной ведь много, и мы точно не должны сидеть по одному. Может, у всех рас и правда есть какое-то своё место, но я выбрал себе роль. У нас она общая со Звеифель.

Договорив, Рершер сошёл с платформы. Впереди густился дым, плотный, неприятный, уже коловший нос и мешавший сосредоточиться, не дававший глазам привыкнуть к мраку зубастой пещеры. Он в последний раз глянул в сторону старого знакомого – тот стоял, не решаясь спуститься, и молча провожал Рершера стеклянными глазами.

Его ожидала мрачная, долгая витиеватая дорога. Лабиринт похлеще того, что наверху. За каждым поворотом Рершера встречали новые развилки, новые трещины и новые расколы – дней десять назад всё было иначе. Из острых валунов, прежде скрытых за каменной стеной, торчали угловатые светодиоды, а под неровным потолком тянулись потоки кислородных труб. По ним и шёл нерадивый потерявшийся сотрудник, оставивший свой долг на непомерно долгие пять дней. За выдолбленными кем-то колоннами Рершер вскоре смог различить технику, ущелья, смотровые башни. Верные Империи коллеги трудились без устали в тусклом свете: доставали руду, грузили руду, обрабатывали и очищали руду, прежде чем иные умельцы сделают из неё нечто, о котором поведал Хичкимсэ. Место его долга. Шум его жизни гремел здесь.

Он вышел к громадному ущелью, ограждённому длинным забором. Низенькая арка пискнула, моргнула золотым огоньком, признав знакомого сотрудника и впустив того на родную территорию.

Шумную. Пыльную.

Ноги сами на мгновение сменили курс, понесли прямо, к буровой установке и дальше, к очистителям, где пустовало знакомое место. Руки вспомнили форму инструмента, а лицо – тяжесть прилегавшей к нему маски. Только голова держалась за поверхность, за слова семиолоида и наполняла уши шумом, чертила перед глазами те фигуры, которым суждено родиться из здешнего металла.

За рядами труб и механизмов копошились знакомые подземники. Они копали, сканировали, очищали, складировали, и дружно не поднимали голов, игнорируя вернувшегося с поверхности коллегу. Среди них Рершера охватил внезапный холод, зябь пробрала тело и толкнула прочь, в сторону, к полным рудами низинам. Блеск очищенных металлов и грохот массивных установок гнали из родной тьмы очередного человечка, швыряя того места к месту, от углублений с бесценными залежами к нескончаемым трубам, гонявшим сквозь себя ядовитый газ. И так шаг за шагом, глубже и глубже, пока Рершер не ступил в поток очередного дыма, за которым уже не видел ничего.

– Отсутствовал ты долго, – механический голос перевёл слова управляющего. – Разве не подобает тебе на восстановлении быть нынче?

– Йодимьяр Флацион’Ги? – Рершер учтиво вытянул руки вдоль живота и склонил голову. – Всё верно, но, просто нужно кое-что забрать.

– Говори точнее. И прежде – гзацион свой покажи.

Мрачные глаза семиолоида упёрлись в перчатку Рершера. Тот тихо развернул руку, открыв перед управляющим инкрустированную в ткани полусферу.

– Истинно так, – длинный рот йодимьяра скривился. – Тебе ещё не менее пяти суток не следует появляться здесь. И тут же, – он вновь провёл тонкой ладонью над рукой Рершера. – Тут же сказано о риске. Объяснись немедля.

Данные были перед ним. Однако и указаний доктора Орайним оказалось недостаточно, чтобы убедить этого тёмно-серого йодимьяра.

Впервые Рершер обратил на это внимание: их цвет, их лица, их взгляды. Впервые стало ясно видно, как сильно различаются между собой те, кто прежде походили друг на друга как две каменных глыбы. Даже кожей: в сравнении с этим тучным скопищем тьмы, Ферниц’Гал сиял аристократичной белизной. Конечно, во тьме не разглядеть, но у каждого из них были свои лица. Каждого, везде. Под шлемами и масками, под землёй и наверху, и даже столь разные и непохожие один на другого, даже так, все они комкались в одну безглазую, закрытую имперским штампом кучу, летевшую на встречу долгу по городам и по полям сражений, пока случай, или ошибка, или роковой удар не принесёт одного из них в неведомую шахту на всеми забытой колонии.

– Мне нужен защитный костюм, – выдавил он. – Две штуки.

– Рершер, часть оборудования это. Пока не выполняешь ты свой долг, тебе не положено брать его.

– Я должен. Ну, это приказ. Господин Орайним приказал.

Мимо прошли и направили на Рершера поток света неразличимые шахтёры. Йодимьяр махнул одной из рук, приказав вернуть привычный мрак и прогоняя прислужников в него же.

– Моё состояние сейчас не опасно. Однако и моя жена, и доктор Ферниц’Гал Орайним могут рисковать собой, просто находясь рядом. Как я понял, дело в газе, осевшем где-то в моих лёгких. Ну, что-то подобное. Я не знаю подробностей. Это приказ, который мне предписал доктор. Я должен его исполнить: не представлять угрозы жизням других.

Чужой, инопланетный звон вновь отдался в голосе Рершера. Краткое изумление покосило лицо семиолоида, после чего тот вытянулся и отступил во тьму, в гомон машин, ревевших на краю холодного обрыва.

– Быть по сему, – прошипел йодимьяр сквозь зубы. – Ты обязан вернуть их после, Рершер. Разрешение даю, но покинь мой карьер.

Управляющий повёл рукой, развернулся и исчез в пещерной полутьме. Рершер же зашагал к инструментальному центру. Небольшое строение таилось в одной из каменных стен, укрытое забором и окружённое крохотными светодиодами. Пришлось обойти почти весь карьер, чтобы добраться до входной будки: Рершер пробирался по знакомым и не знакомым ходам, минуя датчики газовых выбросов, буровые установки и вездесущие рабочие отряды, зазывавшие при первой же встрече пойти с ними и помочь, а не слоняться по шахте без дела.

Наконец, он оказался у входа. В жёлто-рыжем полусвете не было больше ни души. Рершер подошёл к открывшейся перед ним двери и тут же ощутил знакомый тёплый запах: железо, медь, каменная пыль, немного ржавчины и к этому вдобавок колкий солёный аромат, неустанно следовавший за владельцем крохотного центра.

– О! Какие люди, – низенькая фигура среди витиеватых полок двинулась к вошедшему. – Жив! Ты разве не помер?

– Всего лишь на восстановлении.

Грохнулась за спиной входная дверь, умолкла, всё застыло. Под белым светом два человека переглянулись, покосились друг на друга.

– Если чего хочешь, то сперва к Флациону сгоняй, – собеседник Рершера отполз к одной из оплетавших стену труб, ухватив механической рукой рудный детектор. – Сам знаешь, пока он не вякнет, я и пальцем шевелить не могу. Даже механическим.

– Зацим, у меня есть дозволение.

– Как? – мелкая фигура моментально выкатилась из глубинки склада. – Да врёшь! Не может быть.

– Может. Прошение предоставил доктор Орайним. Нужны два защитных костюма высшего ранга.

– Высшего? – серое лицо Зацима скривилось. – Ну ты загнул конечно, совсем меня решил с ума свести!

– Я могу показать дозволение, оно как раз поступило от йодимьяра.

– Да, Пустота с этим йодимьяром, – Зацим посмотрел на свой гзацион, быстро, небрежно, и тут же сунул руку в один из карманов. – Чтоб я… а ведь правда. Можешь потом поплакать от благодарности своему доктору, это вне его долга.

– Почему? Они же обязаны спасать жизни любой ценой.

– Конечно, – Зацим отвёл глаза к проекционному экрану, на котором тут же стал что-то перебирать. – Но ты ничего не понимаешь, дурень! Костюм то твоей жене нужен, да? Ну так. Думай! Нет такого закона, по которому ей кто-то что-то тут должен. Тем более такой костюм, вот ведь выдал!

– И всё же йодимьяр Флацион уступил, значит, что-то законное в этом есть.

– Да выбора не было у него, врубаешься? Каждый должен выполнять свой долг по закону, понимаешь, каждый… – полукиборг умолк на мгновение, окинув взором сотни мелких и крупных полок, забитых инструментами, костюмами, минералами и камнями. – И при том никто не может препятствовать исполнению чужого долга. А доктор твой не дурак, прям совсем. Он написал, что без костюмов не сможет исполнять свой долг. Выйди на свет такое, и Флациона мигом повязали бы гвардейцы. Вот она – законность.

– Даже не знал. А вот ты, кажется, все законы знаешь. Вот прям все.

– Да кто их все изучит, Рершер? Ну честное слово, дурак ты. Мне нравится в них копаться, и тыкать ими таким как ты. Знаю я их, ну и что с того?

– И при этом ты пошёл в шахты. Как-то я и не задумывался, но почему ты выбрал это своим долгом?

– А куда ещё-то? Ну честно, ну ты дурень. Я ведь верно исполняю долг и уже вон что! Смотри, – парой механических рук Зацим провёл по захламлённым полкам. – Всё принадлежит мне, а дальше только больше. Понимаешь, дальше будут заслуги, награды. Мои наследники так ещё выше пойдут, может, и Архницоль покинут.

– А ты не думал сам выбраться отсюда?

– Выбраться? Сам? – Зацим рассмеялся, тряся морщинистым лицом. – Вот дурень. Куда? Откуда у нас такие деньги? С нашей планеты не летают корабли, не для низших чинов, да и куда, скажи, ты бы подался?

– Вселенная огромна.

– Так быстро выпалил, так уверенно. Хорошо хоть не сказал про Ларбеин, а ведь мог – замахнулся бы на столицу, а? Но ведь жизнь не бесплатна, Рершер. Сколько лет прошло, ты всё никак не отойдёшь от своих фантазий. Мы бы попали в колонию покруче этой, а может и в самую задницу – на Фронтовую дугу.

Услышанное на миг вогнало Рершера в ступор, выбив былой запал. Между тем, с потолка поползли несколько металлических рук, протянулись вдоль стеллажей и выдернули из пыли сперва один, затем и второй костюм.

– А вот и твои наряды!

– Ты знаешь что-нибудь о дуге? – слова сами вырвались у Рершера изо рта.

– Не больше, чем другие. На кой мне это сдалось? Хотя, кое какие порядки тех мест я знаю.

– Понятно. Действительно, странный вопрос. Не бери его в голову.

– Своей бы башкой уже занялся, – с этими словами Зацим всунул Рершеру два заветных свёртка. – Бери, приди в себя, и используй семью как подобает. У тебя всегда были хорошие показатели, так заведи уже детей, подумай о будущем. Хватит тупить, Рершер. Обсуди это со Звеифель.

– Разберусь, – он выхватил костюмы и прижал к себе. – Благодарю за помощь, больше она не нужна.

– Как скажешь. Мы тебя ждём тут, так что возвращайся скорей. Пытаться сделать всё самому так же глупо, как лететь через всю галактику – это удел аристократов. Просто оставь мечты своим наследникам.

– Я подумаю, – Рершер ступил в жёлто-серый дымку пещеры за порогом. – Прощай.

Дверь громыхнула за спиной. Раздражённый, уставший, но добывший желаемое, Рершер направился к подъёму. Перед глазами маячили людские и семиолоидские фигуры, согнутые, тёмные, копошащиеся каждый в своей пыли. Из чужих и знакомых лиц он выцепил Красшика, но тот и глазом не повёл в сторону старого друга.

Тёмный лабиринт, за ним – платформа, и после, наконец, режущий взгляд жёлтый свет города.

– Ну, похоже, всё.

Рершер облегченно вздохнул и, покрепче сжав два свёртка, поспешил домой. Оставалось только надеяться, что получиться успеть до возвращения Звеифель, всё подготовит, проверит, встретит её с гордым видом. Среди каменных столбов, известных в Лацифине под гордым именем домов, Рершер продолжал выглядывать её, смотрел из стороны в сторону, от одного лица к другому лицу, но каждое отличалось от другого столь же сильно, сколько походило на него. Из всех взглядов его интересовал один, за которым он мчался через толпы горожан, по грязным улицам и под мостками. Бежал вперёд, пока не замер от резкого толчка.

Дрожь пробежала под ногами. Шатнулись тени, мосты над улицами затрещали под собственным весом. Волна живых существ в один миг обернулась кричащим скопищем, подгоняемым тысячей подземных ударов.

Попытка вырваться провалилась, грохнулся один из домов, отлетели несколько тел и вот уже Рершера швырнуло в самый эпицентр. Он вцепился в костюмы и пополз вперёд, через упавших под ноги бедняг, по камням и трещащим балкам, следом за всем городом, спасаясь от землетрясения.

На головы бежавших осыпались скалы. Дрожавшая в обломках кровь скользила под ногами, жители толкались, кричали, падали, разбиваясь о треснувшую дорогу. Кто-то полетел с взмывшей вверх улицы, кого-то раздавило стеной дома – через кляксу, бывшую когда-то человеком и другую, обрывок, обломок, только вперёд. Трясло так, что все похоже позабыли про убежища. Осталась только паника, росшая с каждой секундой от каменного неба к подземелью.

Рершер прищурился, прикрыл ладонью нос и рот, сдерживая рвотные позывы. Никогда прежде его не забрасывало в сердце умирающего города, никогда он не видел, как вся планета сжимает Лацифинь беспорядочным месивом.

Толчок за толчком вырывали куски улиц из-под ног, подбрасывали в воздух и давили вниз, к кровавым кускам, обёрнутым в одежду. Вновь удар: вперёд идущая дорога раскололась. Шаг, дрожь и с болью, резкой до слепоты, он рухнул, увидев только взметнувшиеся на встречу обломки. Мягкие костюмы спасли Рершера от смерти, смягчив удар, но крик сам по себе вырвался из груди. Выставил руки, попробовал встать – не смог. Правая стопа завернулась, застыв и разрывая ногу изнутри сломанными костями. Ладони Рершера скользнули в крови. Земля дрогнула и согнулась, покатив его следом за кучей других тел, под тень падавшего дома.

– Нет! – он закричал, дёргаясь и вырываясь из хватившей его смерти. – Дерьмо! Нет, нет! Пустота! Я не могу, нет! Звеифель!

Треск. Грохот. Камни хрустели под весом падавшего дома, лопались стёкла, скрежетал металл. Но слух резанул быстрый стук шагов. Движение, тяга. Нависшая тень взвыла и рухнула позади Рершера, обратив мертвецов в пыль. Он всё ещё кричал. Мёртвой хваткой его липкие руки сжимали два свёртка.

Его измазанное кровью, грязью и слезами лицо повернулось в поисках спасителя. Тонкие четыре руки держали Рершера. Из дымки поблёскивал нависший над человеком чёрно-золотой шлем. Рершер закрыл мокрые глаза и прикусил губу, заставляя себя молчать перед спасшим его семиолоидом. Заставляя себя не выдать свой главный страх перед гвардейцем.

Глава VI

От страшнейшей, худшей в своей истории катастрофы смог бы оправиться мир. Он пережил былой кошмар и только начал приходить в себя – и вот, всё повторилось. Всё снова рушилось. Подземный город вновь разменивал своих жильцов на кучи трупов. Имперцы не могли переживать из-за подобной мелочи, скорбеть, оплакивать потери. Никто в здравом уме не стал бы заменять долг затяжной грустью. Не в первый раз жители Лацифиня брели по развалинам, минуя тех, кому не повезло. Не в последний раз они переживали ужас, преследовавший их всегда, росший с ними от рождения и остававшийся до самой смерти.

К смиренной жизни привыкли имперцы. Пусть даже не все – но большинство. Так жила она, вернее, так казалось. Сидеть, ждать, стоять в стороне, пока внизу и наверху растаскивают тела, среди которых мог быть самый близкий на попранной Пустотой колонии мертвец. Ей приходилось ждать прежде, теперь что-то внутри треснуло и надломилось, толкнуло вперёд всех прочих, кто покидал убежище.

Звеифель влетела в первый же транспортник, спустившийся в рухнувший город. Машина неслась с безумной скоростью, минуя исчезнувшие остановки. Улицы казались теперь красно-серой мешаниной, перекрученной обломками домов и мостов. Всё мчалось, вспыхивало и исчезало, так что глаз успевал приметить только одни, отличные в этой суматохе от всего, блестевшие черным золотом точки, носившиеся далеко внизу. Они. Те, мысль о ком изменила её мужа. Слуги Империи, спасавшие уцелевших семиолоидов, сейидов и людей.

Звеифель же волновалась лишь об одном человеке.

В очередной раз фиантиз сошёл с маршрута, закряхтел, остановился у полуживой платформы, поочерёдно открывая каждую из множества дверей. Дальше не пойдёт. Другой посадочный пункт десятью уровнями выше – если уцелел.

Выскочив из транспорта, Звеифель побежала наверх к единственному пути. Мёртвая сеть мешалась редким писком в ухе, напоминавшим, что связаться с мужем она не в силах. По дороге ей встречались искалеченные, слабые, побитые, ещё живые, чьи взгляды следовали за её шагами, кололи, упрекали, что она цела, тогда как Рершер мог давно погибнуть.

– Он жив, жив…

Задрав голову, Звеифель определила путь, змеившийся до кривой платформы. Одна покорёженная лестница обвивала другую, извиваясь возле треснувшей слепой колонны. Вторая раскололась, часть ступеней лежала где-то далеко, расплющив чью-то руку. Осталась единственная дорога. Наверх, где должен ждать свет. Там должен ждать и Рершер, рядом с ней.

Погрязнув в своих мыслях Звеифель споткнулась и врезалась в нечто огромное и твёрдое. Чёрный блеск вернул её в реальность.

– Вы ранены? – спросил гвардеец через переводчик.

– Lei, – невольно выпалила она. – Нет.

Сомненье, ужас – они мелькнули разом и умчались прочь, отогнанные внезапным озарением.

– Скажите, есть ли информация об этом человеке? – Звеифель раскрыла ладонь и включила проекцию: их совместное фото, сделанное лет семь назад.

– Вы запрашиваете данные о смерти?

– Я… – холод сжал горло, глаза задрожали. Она свернула фото и сжала пальцы в кулак. – Скажите, есть ли он среди раненых? Cреди других?

Жар рос в ней от ног до головы, пробирал сознание и резал каждую косточку, каждый нерв ледяными щипками, бросавшими Звеифель от мгновения к мгновению, ото дня ко дню, когда они были вместе, когда бок о бок смотрели в невидимую даль, пока всю память не придавила Пустота. Она росла, поглощая всё, что было на пути. Убивая всё, что было прежде. Будто кто-то сломал саму реальность, сломал прошлое и будущее разом. Сломал их. Не Рершер. Не его это вина.

– Это всё он, – прошипела Звеифель скрипя зубами.

– Прошу спокойствия, – семиолоид приложил руку к загнутому шлему. – Данных нет. Либо тело не нашли, либо Рершер Тонмалис жив.

– Это… этого достаточно.

– Берегите себя. Да хранит вас взор Его и Их.

– Благодарю, да, хранит он вас.

Невнятно бросив привычную фразу, она обошла гвардейца и помчалась дальше. Звеифель бежала, избегая то лежавшие под ногами, то шедшие ей навстречу, мрачные, покорёженные, слабые тела. Она невольно сталкивалась взглядами с каждым первым, вторым, искала среди них знакомое лицо, но каждый раз – не то. Непонимающие и жалкие, дикие ей, привыкшие к этому миру, готовые уже сегодня умереть.

– Прочь, прочь! Нет. Не думай! Он жив!

Она врезалась вновь, и ещё, и ещё раз, вглядываясь в тех, кто встретился ей на пути: люди, семиолоиды, сейиды, ковылявшие от платформы к платформе. Верные жители Архницоля, слуги Империи. Уж они-то верны своему долгу, они бы не приняли в доме врага.

Шаг, вздох. Грязный воздух в лёгкие – отголосок фальшивого ветра. Платформа наконец открылась перед ней, целая, совсем без повреждений. И тут же за тонкими тенями домов что-то блеснуло, привлекло внимание Звеифель своим светом, грохотом, с которым фиантизы рассекали по пещере.

Она зажмурилась, сжала кулаки и вновь представила Рершера, их дом, их мечту, их мир, который никогда не рухнет.

– Он не виноват, – шепнула Звеифель. – Никто не виноват. И я скажу это ему. Точно скажу. Это не наша вина!

Механический монстр стукнул десятком ног, пыхнул и опустился перед ней. Звеифель зашла на борт и, едва двери закрылись, прильнула к прозрачной панели, выискивая во мраке руин то, что не могла увидеть. Ища одну фигуру среди тысяч. От такой глупости ей самой становилось тошно.

Ещё и ещё пролёт, а за ними – блеск знакомых генераторов. Знакомые строения. И спуск, что, благо, выдержал удар стихии.

Сил осталось мало, голова кружилась, ноги выли от бесконечной ходьбы, но оставался последний шаг, родная платформа, дверь.

– Рершер! – крикнула, вбежав, Звеифель.

Молчание. Тишина. Никого не было в комнате, никого родного, только посланный самой Пустотой солдат. Мерзкая туша, свесившаяся с кушетки у стены. Из заспанных губ его вырывались бессвязные слова, подхваченные рухнувшим на пол переводчиком.

– Рейтонная… дуга… Трое… мой, ты… жаль… не отступать до… ждите света его… сын мой…

– Ублюдок.

Она подошла ближе, затем шагнула ещё и споткнулась о брошенное на полу нечто. Чужеродное устройство, отобранное доктором у пришельца: ящик, с одной стороны которого блестело отогнутое лезвие. Звеифель подняла неведомый предмет, наставив остриё на солдата.

– Просыпайся! Очнись, тварь!

Хичкимсэ поднял гладкую голову, моргая третьим веком.

– Отвечай, где Рершер?

– Кто? Где… что это такое? – невнятную речь его цитировал переводчик. – Кто ты? Должен связаться… я? Пикшет сей мой!

Он подался вперёд, дёрнулся и сразу же застыл, согнувшись и придерживая двумя руками грудь. Длинное тело рухнуло на пол, некоторые перевязки отклеились, другие изменили цвет.

– Не дёргайся, Хичкимсэ. Прирежу… клянусь, прирежу. Мне плевать на твои стоны, хоть устрадайся! Из-за тебя пострадала я. Если не хочешь умереть от этого оружия, – Звеифель вцепилась в коробочку дрожащими руками, лишь бы выглядеть твёрже, ровнее, лишь бы не показать рвавшийся наружу страх. – Ответь, где Рершер?

– Вспомнил, – прошипел он. – Муж твой ведь использовал его. Наставил на меня сие лезвие. Он… он принудил рассказать меня всё. Дуга, война, будто знаю всё я об Империях двух. Да что было скрывать мне? Вы в Ниривин, гражданские того кроме, будто совсем ничего не знаете. Даже… даже не известно вам, где находитесь вы, в какой части…

– Хватит! Где он?

– Пошёл искать, – Хичкимсэ кашлянул, опёрся на тонкие руки и подтянул свою тушу на прежнее место. – Осознал истину простую. В мире вашем пути два, не боле: либо сгнить в покое привычном, либо рискуя пробиться наверх. Молодец глупец твой, прислушался ко мне он, осознал… да, осознал, как скоро здесь всему придёт конец.

– Плевать мне. Куда он пошёл?

– Переживаешь? Забавно. Даже забавно. Но мне неведомо, где он. Ваш город и не значился на военных картах. Думаю, я единственный из Сашфириш, кто знает об этом… как же его… Лацифине.

– Значит, и от тебя никакого толку, – пикшет выпал из её рук, мир смазался в выступившей на глазах влаге. – Может, я ошиблась? Может, он там? Зачем, зачем? Это ведь я оттолкнула его. Я надавила. Что я наделала?

Хичкимсэ вздохнул и отвернулся. Редкие слова его исчезли за тихими возгласами и стенаниями. Звеифель переходила из комнаты в комнату, ни шагу прочь, ни взгляда на платформу, ни мысли о возможной трагедии. Всё – вон. Прочь из головы. Даже гзацион не напоминал об окружавшем мире: перчатка молчала, связь никак не появлялась.

Звеифель двигалась хаотично, в тишине, под бой ударов из груди. Время сжалось и растянулось в пустую вечность, из часа в день, из дней в секунды.

– Он не хотел этого, – тихо твердила она. – Не хотел. И я не хотела. Да ну никто же не хотел. Не поняли друг друга, вот и всё. Да что же такое? Рершер, ну, где же ты?

– Он жив.

Она подняла заплаканное лицо. Расплывчатый облик в зелёной накидке, привычная ухмылка, серо-белая кожа. Рука Ферниц’Гала мягко легла на плечо Звеифель, прогнав из того дрожь. Доктор Орайним опустился на одно колено и продолжил:

– Рершер у меня. Жив он.

– Когда ты пришёл?

– Едва ли давно. Покуда связь в норму не вернулась, просил меня Рершер проверить – вернулась ли сюда ты.

– Он в порядке? А почему не пришёл? Что случилось? – она подорвалась, выскочила из угла на свет. – Ответь, ответь, прошу! С ним всё хорошо?

– Боюсь, был не у меня он, – голос доктора зазвучал морозно, твёрдо. – Моя в том вина. Рершер в центре оказался, его после гвардеец мне доставил. Нога у него была вывернута, стопой сам шевелить не может он теперь.

– Как...?

– Не нужно волнений. Протез нынче у него. Рершер сможет ходить, пусть и хромая. После, всё будет как прежде, ранение сильное, но критичного нет в нём.

– Я… тогда я хочу поговорить с ним. Как это случилось, где он был, почему ушёл? Хотя, – она злобно глянула на Хичкимсэ, косившегося на них из своих обмоток. – Кажется, я понимаю, куда он уходил.

– Отправляйся в дом мой, он выстоял. Рершер сейчас учится ходить, но к твоему прибытию должен освоить временную стопу, – Ферниц’Гал говорил мягко, не спеша. – Прибереги силы, за солдатом присмотреть могу и я. Поспеши к Рершеру, Звеифель, он ждёт.

Эти слова смогли унять разбушевавшуюся в сознании бурю. Звеифель кивнула, схватила попавшуюся под руку накидку и поспешила прочь из дома.

Какое-то время её шаги ещё звучали с платформы, шумел город, ползали редкие фиантизы. И всё же гомон утих, заклинившая дверь наконец захлопнулась, оставив доктора Орайним наедине с пришельцем.

– Неведомо мне, что ты задумал, – сказал Ферниц’Гал.весе – Но запомни одну вещь, Хичкимсэ. Рершеру ты выдал больше, чем следовало, так теперь неси за это ответ.

– Невероятно, – зашипел солдат. – В Ниривин лишь семиолоиды что-то знают? Или дело… да нет никакого дела мне. Сам знаешь, доктор, не жилец я. Угрожай, если вздумаешь, но дружок твой многое узнал, так и выйти сможет он, и донести, что должно. Угрожай, убивай, его уж ты не сдержишь.

– Угроз ты не дождёшься. Но я не столь низок, чтоб ничего не знать о войне. И мне известно, в какой части галактики находимся мы. Ответь только: чего ради ты открыл эти тайны Рершеру?

Голос доктора Орайним звучал мрачно, точно он сам явился с фронта. Руки он убрал за спину, спину держал так ровно как мог в столь низком месте, и с каждым новым словом делал шаг, медленно передвигаясь от стены к стене во время своего допроса.

– Чего хочешь ты, доктор? Открыл я врагу своему истину, в которой тайны нет, какое тебе дело? Боишься ты за человека? За Архницоль? Быть может, страшишься… подумать… и впрямь ты испугался. Ещё семиолоидом себя звать посмел, аристократ.

– Оправдываться не стану. Долг свой я исполнял, защищал Рершера и Звеифель, как мне и подобало. Сдать их властям я не сумею, предавать не стану их, но ответь, чего ради тебе им помогать?

– Рершер уж поведал, что вас ждёт? – Хичкимсэ говорил медленно, прерываясь на тяжёлые, долгие вздохи. – Они уже в пути. Уже летят. Город… знает ли кто, что будет? Рершер сделает что должно, без этого ему не будет места там. Ему дал шанс я присягнуть верной Империи, вот и всё, что должно тебе знать, ниривинец.

– Их там ждёт смерть.

– Всё лучше местной жизни, – снова кашель, Хичкимсэ поднялся на локтях и заглянул доктору в глаза. – Но вот что не возьму я в толк: ведь ты всё знал. Хотел защитить Рершера от ужасов поверхности, от того, что ждёт их над Лацифинем. Знал ты, в какой части не галактики, а сеньрины Римсиф находится эта планета, так что же? Мог ты убить меня, ещё тогда, в самом начале, но не стал. Мог остановить это, но не стал.

– Я сделал что было должно.

– Значит мы оба исполнили свой долг, доктор.

Ферниц’Гал присел рядом, наклонился, взял с ближайшей полки знакомый крохотный символ, прокрутил в руках и положил возле солдата.

– Долг. Чудное очень слово, – он натужно улыбнулся. – Рершер уж отрёкся от своей Империи. Так велит ли долг тебе убить его? Враг ли он кому?

Хичкимсэ уже не отвечал. Его глаза закатились, руки лежали почти без движения. Ещё не умер, просто спал.

– Если хочешь умереть солдатом, то умри, выполнив свой долг. Теперь он связан с Рершером и Звеифель. Коль я подвёл их, так защити ты. Раскрой всё, что сможешь, чтобы спасти их от войны Империй.

***

Мне известно было больше других. С рождения знал я то, что оставалось неведомо многим до самой смерти. Таковы правила, таков сей мир: одним дано всё от начала, другие не получали ничего никогда. Мы не равны.

Я верил в это и верю. Рершер был существом иного плана – не биологически, и даже не по мысли. Он родился среди рабочих и должен был всю жизнь отдавать долг Империи, не думая даже о том, что находится за пределами стен и скал вокруг него, но в нём ли дело, в обстоятельствах, в солдате, явившемся с неба?

Сейчас меня поражает то, что успел я сказать ему, о чём успел спросить. Хичкимсэ бредил, и не думаю, что полностью понимал слова мои. Он был солдатом чужого мира, чужих правил и законов. Захватчик, подобно тем, что три тысячи лет назад вторглись в нашу галактику, что истребили нам подобных. Он жил руки об руки с теми, кто атаковал союзников Императора Основателя, кто спровоцировал нас к началу этой войны. Даже говоря в полном здравии и на одном языке, мы бы не поняли друг друга. Впрочем, и с Рершером, и с кем-либо ещё, полного понимания мне было не достичь. Хотел бы я знать, возможно ли понять хоть кого-то в этой Вселенной? Смогут ли те, кому дойдут послания мои, понять, о чём думал я?

Желания мои и попытки привели к одному: всё завершилось. Сам я боялся поведать Рершеру о Фронтовой дуге, о правилах мира, в котором мы живём, об истории города Лацифинь. Каждая планета в Империи ограничена порядками своими и скованна ими, и любой житель её способен лишь отдавать свой долг. Для имперцев моего статуса это смешно, но многие, особенно на колониях, не знают даже ориентации своей системы. Да что уж говорить, я сам уж не уверен в знаниях своих.

Сколько же сеньрин нынче в галактике, ещё ли тридцать шесть? Быть может, за год их стало меньше или больше. Быть может, какую из них захватил враг. А ведь каждая сеньрина – гигантский регион, в каждой из них миллионы звёзд, планет в них и того больше. Крупнее сеньрин может быть лишь сама Империя. И всё же, многим имперцам неведомы их названия, расположение и даже то, какие регионы касаются Фронтовой дуги.

Как же мы слепы. Все мы.

Нелепостью уж кажется мне то, что Хичкимсэ об этом знал. Ему было ведомо, в какой части галактики он оказался и как далеко от центральных миров находился. В сеньрине Римсиф его войскам уже тысячи лет как искать было нечего, лишь разрушать наши города, убивая всех вокруг и прорываясь дальше, вглубь, на другой край галактики, к столице. Простой солдат и тот мог думать о подобном, просчитывать ход союзников своих. Гражданским же, что живут день ото дня лишь долгом и не стоит думать о таком. В незнании их благо.

Представить не могу, что чувствовал Рершер, когда говорил в последний раз со своим «пленником». Сознание Хичкимсэ затуманилось ещё до второго землетрясения, а после – от солдата осталась лишь оболочка да куски памяти, сумевшие кольнуть даже меня.

Мой старый друг, столкнулся ты с той истиной, что я таил, её тебе открыл безумец. Едва ли там осталось что-то от воина, от семиолоида вражьей стороны. Ты видел лишь тело, что издавало звуки умирающего разума, слышал волю, несомую из прошлого, а не из рассудка.

Но большего я предложить не смел. Я дал Рершеру помощь, дал шанс уйти.

После тех толчков, что город размозжили в прах, мне встретился уникальный пациент. Он корректировал скважины, о которых подобало молчать, по которым наш мир соединялся с верхним. Такие быстро заделывались, дабы сохранять фильтрованный воздух в городских глубинах. Токсичные испарения поверхности всегда были врагами столь же страшными, сколь и армия Сашфириш с одним из Трёх во главе. Так говорили нам, и тем нас сдерживали здесь.

Тот низкорослый человек, горбатый, кашляющий, хилый – помню его как сейчас. В отплату за спасение жизни его помимо денег он предложил помочь чем-либо. Удивительно, что просьба моя о личном доступе к новым скважинам, появившимся минувшей катастрофой, не вызвала в нём изумлений. Похоже, не полагал он, что аристократ решится на безумство.

Я получил шанс подобраться к путям, что вели к вершине мира. И конечно, доступ этот передал ему.

Рершер – мой давний, первый друг мой. Возможно, именно потому я столь сильно желал помочь ему. Потому вновь нарушил клятву, сделав выбор между двумя жизнями. Я пренебрёг Хичкимсэ. Сейчас, думаю, его можно было спасти, но жизнь его угрожала бы и мне и тем, кто втянут был в прошедшее. Ему оставалось только умирать от полученных ран, отдав всё, на что он был способен. Сказав то, что знал. И я надеюсь, что слова его в последние дни жизни, какими бы пустыми не сделались, были честны. Что они смогли помочь другу моему, открыли путь для Рершера со Звеифель. Если им мог помочь хоть кто-то во Вселенной.

Всю жизнь Рершера пытались спасти от самого себя. Я – доктор, и долг мой, как и предков моих – спасать других, пусть истинна моя и оказалась ложной. И я делал всё, что в силах было для друга моего. Продвигал вперёд. Не думаю, что мог защитить тех двоих от грёз их, но пытался уберечь от чего-то иного. От того, чего сам ещё не понимаю до конца.

Глава VII

Полтысячелетия тому назад, в 2437 году, на одну из планет Империи Ниривин сбросили бомбу, подобную которой прежде не знали две галактики. Она вспыхнула внезапно, резко. Никто не знал в тот день, как быть, когда придёт удар: кто-то бежал, кто-то прятался, кто-то прощался с близкими, а кто-то молча принимал свой рок. И все остались на испепелённом поле. Стоило белому свету исчезнуть, как новые вспышки пронеслись над головами имперцев, заполняя небо огненными всполохами. Они расползались до горизонта, пожирая и сминая всё вокруг: воду и горы, дороги и города, технику и армии. И лишь возраставший грохот взрыва разносился по целому материку.

Технология рейтонных двигателей, запрещённая в Ниривин за много десятилетий до того случая, попала в руки Империи Сашфириш вместе с бежавшими туда семиолоидами. И рейтонные частицы, уже тогда известные своей разрушительной силой, местные учёные использовали единственно верным путём – они создали страшнейшее оружие, которое видела Вселенная после планетарных разрушителей.

С появления этого оружия минули сотни лет, рейтонные бомбы успели рухнуть на миры фронта, на средние, центральные планеты. Их свет озарял как солдат, так и гражданских, он предвещал конец для Ниривин и сейчас именно он стоял перед глазами Рершера.

– Зачем ты всё это рассказал?

Хичкимсэ лежал перед ним. Глаза его потемнели и закатились, из открытого рта по комнате расходился мерзкий запах, так что сидеть, не прикрывая нос, было просто невозможно.

– Солдат, почему? Что ты хотел…

– Знаешь, почему в Ниривин над гербом одна дуга, а у нас – две? – он пролежал некоторое время, выжидая ответа. – Мы желаем свободы, всем. Обе галактики процветать должны. Ниривин хотят всё в руках своих держать, контролировать. Одна дуга, один мир и одна Империя. Вас же так воспитывали?

– Нам никогда не говорили о подобном.

– Что?

– Про герб. Он просто есть. Ну, не помню даже, чтобы кто-то объяснял какой в нём смысл.

– О чём ты? – Хичкимсэ смотрел мимо Рершера, куда-то в тёмный угол.

– А ты о чём? При чём здесь герб? Ответь, зачем ты начал говорить про оружие?

– Бомбы, точно, – за механическим голосом переводчика шуршала утомлённая речь семиолоида. – Да. Рершер. Здесь ты. Ты хочешь подняться в тот мир, который наверху, да? Туда, где жизнь провёл я. Хочешь туда? Забрать туда и себя, и жену свою?

– Я всё делаю ради этого.

– Брехня! Ты рвёшься туда, где правят сильнейшие мира сего, где воля таких, как я, не стоит ничего, а твоя жизнь – меньше, чем пыль. Готов ли ты остаться среди вечных разрушений, в вечной войне, в космосе, где властвуют планетарные разрушители?

– Ты уже говорил о них. Мы можем погибнуть и здесь. Любой момент наших жизней – наш риск. Но лучше умереть под настоящим небом, а не в этом городе. Мы справимся, пусть там будут хоть крейсера, хоть армии, хоть рейтонные бомбы.

– Глупец, – солдат отвёл усталый взгляд. – Бойся их. Бойся бомб этих. И Трёх.

– Их всего трое на Вселенную, не пугай. О них даже я знаю. Ещё трое за Ниривин, но всё равно – будто мы можем кого-то из них встретить.

– Ошибаешься. О, люди, обычно вы страшитесь говорить о них. Глупец… твой голос не дрожит. Тебе неведома их сила, то, чего боялись все Императоры и с чем никакое оружие мысли нашей не сравнится! Лишь с их воли можно использовать рейтонные бомбы. Лишь они могут словом своим уничтожать планеты. Коль направят оружие на Архницоль, то знай, не далёк день – как явятся они. Мне ведомо, один из них уж рядом, где-то. Где-то. Его шаги разносятся в тени. И гром гремит ночами. Он зол. И идёт, всё ближе. Никто и не заметит, как он подойдёт совсем рядом и ударит. Таким неведома жалость, они иные, – блеснувший страхом взгляд впился в Рершера. Хичкимсэ рванулся, кашлянул и протянул худые руки к человеку. – Они – не люди! И встреча с ними несёт лишь гибель, даже тем, кто следует за ними. Рершер, если ты отрёкся от прошлого, отрёкся от привычной жизни, запомни правило двух Империй! Беги от Трёх, по чью бы сторону ты ни был. И молния в ясный день – знак. Увидишь её, тогда лишь прощайся со Звеифель да с жизнью.

– Хватит уже, – сказал Рершер. – Семиолоид ведь… и так боишься. Да никто тут никогда их не видел и не увидит. Зря пугаешь.

– Бесстрашных нет. Даже семиолоиды боятся. Особенно их. Вы не знали их, верно, и мне не довелось их знать. Но видел я последствия их действий, последствия одних лишь слов одного из них.

– Я видел другое, достаточно.

– Смерти от обрушений? То, что вы землетрясением зовёте? Не думай даже, – Хичкимсэ оскалил острые зубы. – То мелочи, в сравнении с порядками дуги. Она меняет всех. Даже семиолоидов.

– Я понимаю, что верхний мир намного опаснее. Но не могу остаться. Мы со Звеифель покинем Архницоль.

– Гвардия страшна у вас, но Трое в много раз страшнее. Вам будет трудно, придётся выживать. Снаружи только война.

– Хичкимсэ, – окликнул его Рершер. – Ты ведь враг Ниривин, но помогаешь нам. Думаю, мир сверху не так жесток и безнадёжен, как ты говоришь. Лучше ответь, о чём ты просил? Что я должен сделать, когда мы сбежим?

– А ты готов умереть за своего Императора? – голос семиолоида звучал всё тише. – Умереть. Да, точно, смерть! Только ей истина ведома, и только она правдива. О, Пустота, как я мог решиться на ту же глупость, что и он. Теперь ждёт меня тот же исход, та же нелепая кончина. И ненависть, ненависть, ненависть!

– Хичкимсэ, приди в себя!

Рершер тряхнул иномирца за плечо. Кожа семиолоида была холодной, шершавой, тёмной.

– Солдат Сашфириш, ты слышишь? О чём ты говорил? – он прикусил губу. – Нет, я не хочу погибать за род Ниривин. Не сейчас.

– Это предательство. Вы будете привлечены к трибуналу и… – Хичкимсэ моргнул и приподнялся, окидывая человека взглядом. – Это ты. Понял. Вспомнил. Да, ты уже предал свою Империю, хоть ничего и не совершил. И теперь хочешь сбежать куда угодно, вместе со Звеифель своей.

– Да, да, да, всё так.

– Вот и помогаю я тебе, беглец.

Солдат приподнял одну из укрывавших тело тканей, та отходила с трудом – новый, свежий подтёк склеил её с раной.

– Мне осталось недолго. Долг солдата важен безумно, его мне исполнить по силам частично, – он кивнул в сторону своего коробка, пикшета, помолчал и продолжил. – Есть и иной долг. Не только солдат я, и жил не одним лишь фронтом. Ты идёшь на многое, похоже, Звеифель ради, что достойно похвалы.

Хичкимсэ выждал паузу, после чего голос семиолоида ударился дрожью.

– Если выберитесь, то должен исполнить просьбу мою, Рершер.

– Я уже отрёкся от Ниривин.

– Не в ней суть. Я – не идеальный солдат, – Хичкимсэ скрестил иссохшие руки, закрыв ими раны. Голос его тянулся, превращаясь в хриплый вой. – В детстве отец мой отправился на дугу, где и погиб. Я ненавидел его. Не мог простить. Верил, что он предал нас. И теперь, когда семья моя осталась в самом центре Сашфириш, я умру здесь. В Ниривин. Неведомый для них. Если рапорт о смерти не поступит, то сочтут меня пропавшим или дезертиром. Таким считал я своего отца. Не хочу, чтобы сын мой думал также и жил с подобной ношей.

Движение крохотных губ семиолоида прервалось кровавым кашлем.

– Рершер, – живой мертвец медленно протянул ему руку. – Обещай, если покинете вы планету, отправитесь прочь, доберитесь до сердца Сашфириш. До планеты Класхафан. Моё имя – Хичкимсэ’Глаи Милит. Сообщи его солдатам, найди родных моих. Скажи им, что наследник Милитов умер от ран в бою. Умер за свободу Сашфириш.

– Клянусь предками, я сделаю всё, что смогу.

Рершера хватил озноб. Он смотрел на могучего семиолоида, громадного и опасного врага, которому сейчас был не в силах помочь, от которого уже мало что осталось. Во мраке комнаты лежала с трудом дышавшая тень, лишённая ног, исхудавшая, согнувшаяся под круглыми полками и что-то неразборчиво шипевшая.

Рершер подтолкнул висевший в воздухе ксено-переводчик и тот смог произнести:

– Дай пикшет.

Оружие перешло из людских рук в семиолоидские. Слабые пальцы заскользили по устройству и то ответило на знакомые касания. Из ящика сперва вытянулось дуло, проявились датчики заряда и опорная ручка, выступила спусковая система под корпусом и, наконец, раскрылось наплечное крепление, венчавшее громадный пикшет.

– Он активирован. Энергии там мало, лезвие затупится скоро. Он именной. Покажи его солдатам, назвав имя моё и дав им это, – Хичкимсэ потянулся к полке у кровати, схватил и тут же выронил крохотную брошь, окаймлённую двумя дугами. – Сашфириш примут тебя. Вы сможете выбраться. Ты передашь послание моё.

– Конечно, – приняв оружие практически с себя ростом, Рершер склонился над раненым. – Хичкимсэ, могу ли я что-то сделать? Чем-то помочь?

– Помочь? Едва ли, тут и доктор твой не поможет, – между слов его прорывались тяжёлые вздохи. Судороги раз за разом били по семиолоиду, сбивали тому мысли и отбрасывали его в сон. Столь реальный, последний. – Ты знаешь, как выбраться, так иди. Пусть помнят истинное имя моё. Имя. Раньше у нас могли солдаты носить их полностью. Но последние две сотни лет, подобно Ниривин, мы должны отказываться от постставных имён. Всё они, они. Из-за них я стал Хичкимсэ. Но это не так! Я – Хичкимсэ’Глаи Милит!

– Рершер?

– Звеифель, – он оглянулся на сонный голос. – Почему ты здесь?

– Я слышала, почти всё, – она говорила тихо и твёрдо. – Значит, мы правда уходим? А если там будут бомбы, или ещё что…

– Не знаю, но мы пройдём до конца вместе, через всю галактику.

Звеифель упёрлась головой в его плечо, тёплая, родная. Холод фальшивой ночи отступил от семейной пары, оставишь за окном, в морозном подземном мире.

– Тогда давай поспешим. Ты прав, мы сможем, всё получится, – она говорила быстро, не отрываясь от Рершера. – Мне плевать, Сашфириш или Ниривин, я пойду с тобой, я помогу. Ты… ты сможешь идти?

За прошедшую ночь он и забыл о протезе, подпиравшем его ступню. Опёршись на пикшет, Рершер шагнул, едва не повалился, но тут же выпрямился.

– Справлюсь. Не бойся. Всё будет хорошо.

– Тогда, – она отступила во мрак. – Мы всё оставим здесь?

– Пускай. Нам тут нечего терять. Вещи на дорогу влезут в костюмы. Разве что, он.

– Нет. Рершер. Всё конечно.

Обернувшись, он увидел, что массивная тень теперь лежала без движения. Длинные руки спадали до пола, и тишина витала над приоткрытым ртом.

В ту ночь, в их доме не осталось ни одного живого существа. Ни следа от людей. Лишь мёртвый семиолоид, улёгшийся на спину перед тем, как выронил последний вздох.

***

Зачем мы исполняем долг свой?

Никто не думает об этом, не задаётся вопросом таким. Как глупо было бы подобное спросить.

Спустя столь много лет я ощутил тоску по другу своему, по странным временам, и по солдату, прервавшему покой наш. Помимо Хичкимсэ ведь не было военных, к коим осмелился бы я так подступиться.

Мне чужда война, чужды гвардейцы и всяк, кто носит оружие, желая отнимать одну жизнь за другой. Они не спрашивают – ради чего, ведь на то воля Императора. То верно, и вопросы такие задавать не должно. При том, у многих хватит смелости задать иной вопрос: ради чего уже три тысячелетия меж двух галактик тянется война?

Причины давно канули в Пустоту, и время поглотило истину. Каждому хочется править, каждый желает большего. И если большего не достичь, то волю свою все передают наследнику с возможностями вместе.

Не думаю я о природе войны, о прошлом Империй. Зная правду об Архницоле не желаю её знать о галактиках, ибо страшусь того, что могут скрывать они.

Рершер всегда жил в своём маленьком мире, из которого мечтал сбежать. С первой встречи нашей я поражался, как человек смеет гнаться за желаемым, не оставляя этого другим. Не думая о будущем, он сам рвался к поверхности. Ему не по силам было оставить в наследие сию мечту.

Жаль, что мир наш жесток, и катастрофы раз за разом встречают тех, кто ищет большего. Не знаю я, что стало с ними. Известна мне лишь участь Хичкимсэ, чьё тело должен был я, утром, выносить. Его останки я испепелил в одной из множества пещер, ведущих к окраинам города. Солдата из Сашфириш никто и никогда не найдёт. И никто, быть может, не узнает, что он когда-то был.

***

Родной дом давно остался позади. Фальшивое небо исчезло за острозубым потолком. Там же, за спинами беглецов остались спящие имперцы, остались там и патрули, и Гвардия, и весь знакомый, тихий мир, который через несколько часов очнётся и пойдёт привычным ритмом, с ними или же без них.

Рершер шёл позади, опираясь на тонкое оружие. Его неровные шаги и рядом не стояли с темпом Звеифель, скакавшей по развалинам ловчей любого фиантиза.

Их цель ждала в одной из пещер под самой окраиной, за каменными зубами скал, мелкими полуживыми домиками и парой ограждений с красным текстом «НЕ ВХОДИТЬ». Дорога оказалась не трудной – почти как спуск в шахту. Порой приходилось ползти, порой тормозить на склонах, чтобы не полететь с обвалом вниз. Звеифель в такие моменты тормозила, страховала Рершера, помогала ему взобраться по камням, толкая сзади, и раз за разом отшучивалась, когда он спрашивал – не тяжело ли ей.

Непокорный путь кончился массивной калиткой, за которой поблёскивал белый свет. Рершер подошёл, его рука дрожала, он слышал каждый шорох герметичного костюма, каждое постукивание маленьких сумок на поясе. Последнее движение: он приложил добытый Ферниц’Галом пропуск, дверь зашипела и опустилась. За ограждением беглецов поджидал тупик, круглая каменная комнатушка, над которой слой за слоем выступали из стен каменные обрубки.

– Там, – Рершер ткнул пальцем в ущелье над их головами. – Смотри! Выход там!

– А как подняться? – сквозь передатчик спросила Звеифель.

– Не волнуйся. Сейчас всё сделаем.

Рершер нажал несколько кнопок на левой перчатке костюме. Налокотники с наколенниками раскрылись в острые, готовые к запуску крюки.

– Это страховочные, смогут нас выдержать. Работает так: направляешь руки вверх, цепляешься, ногами впиваешься в стену. Захват, подъем, упор. Понятно? Нужно, – он качнулся, поджав ногу под себя. – Спокойно, это протезу что-то не нравится. Всё хорошо. Ну, давай, надо просто отталкиваться от камней.

Звеифель посмотрела на Рершера, её взгляд терялся за панелью шлема. Она поглядывала то на него, то вверх, к невидимому пока свету, чётко и ровно, словно ждала приказа, без которого не могла двинуться с места.

– Мы справимся, да? Вместе?

– Конечно.

Он опёрся на пикшет и, сняв с пояса крепление, выстрелил точно вверх. Трос засвистел среди выступов, звякнул, после чего вытянулся и дёрнулся. Механизм заработал и потянул Рершера к крюку наверх.

Звеифель сделала также. В первый раз трос не долетел, она попыталась ещё раз и ещё, выругалась, ведь Рершер уже оказался на середине своего отрезка. Прицел, звон крюка и после – шум натянутого троса, оторвавшего Звеифель от земли.

Костюмы монотонно поднимали их, от выступа к выступу. За широким экраном шлема Рершер пока видел только черноту, укрывшую ещё более чёрные острия пещеры. Спустя ещё пару пролётов тело начало неметь, тяжесть поползла от поясницы к ноге, словно та обрастала кучей камней. Плечи заныли от веса фильтров и гигантского оружия, болтавшихся за спиной. Мрак, мрак, и за ним ещё больше мрака.

Наконец очередная глыба, на которую уже вскарабкалась Звеифель и где готовилась встречать мужа. Рершер заполз на выступ и опустился рядом, с облегчением растянувшись на камнях.

– Тяжелее, чем я думал.

– Может, отдашь это оружие мне?

– Не-не-нет. Не думай о таком. Оно, всё же, опасно.

– Но ты и так с трудом поднимаешься, ногой почти не шевелишь. Уверен, что справишься?

– Не бойся. Если придётся – оставлю его. Обещаю.

Потянулся следующий заход, а за ним – ещё один, уже четвёртый или пятый. Дышать стало труднее, хоть фильтры и работали исправно. Первым дотянулся до выступа Рершер, рядом ухватилась за край Звеифель. Они поднялись на тёмные камни и рухнули спина к спине, глотая воздух так, словно не знали в нём ограничений.

– Ещё немного, – сказал Рершер. – Я посижу, совсем недолго.

Он поднял голову и отключил режим «пещерного света». Холодная точка кольнула ему глаза.

– Там, там, я видел!

– Что?

– Небо.

Собрав остатки сил, они вновь выпустили тросы и продолжили подъём по неровным стенам.

Вскоре точка обратилась полосой, блестевшей редкими вспышками над головами. Холодный свет прыгал от тёмных заострений в проём, осыпая привыкшие к мраку глаза яркими каплями.

– Ещё немного, – Рершер заполз на очередной выступ, наполовину залитый голубым светом. – Ну, последний шаг, да? Звеифель?

Она не отвечала. Стояла на краю, уставившись вверх, к резавшим пыльный воздух световым перлам. Её лицо осталось скрыто за панелью, и всё же Рершер знал, на что так пристально смотрела Звеифель. Одна фигура в рыже-серебряном костюме у обрыва, залитая живым сиянием, для которого они всё оставили позади. Такое близкое и реальное, стоило только протянуть руку, сделать тот самый шаг к мечте.

– Стой! – Рершер кинулся к ней, едва та собралась прицелилась, готовая ступить в пустоту. – Не смей!

Они столкнулись, протез взвыл и подогнулся, швырнув своего владельца спиной вниз. Рершер покатился по выступу к стене, его руки, ноги, грудь, живот кололи выступы, впивались с каждым поворотом и с каждым ударом.

– Прости! – крикнула Звеифель, отбежав от обрыва. – Я… я задумалась. Мне так жаль.

– Я жив, ну, вроде, всё хорошо, – с его лба поползла красная струйка, обогнувшая левый глаз. – Кажется, костюм пробит. Вот… вот Пустота. Совсем немного же. Значит, ну, что же, времени мало. Давай поторопимся.

Звеифель подошла и обняла Рершера, стараясь не смотреть ему в лицо. Её руки и плечи дрожали. Из передатчика доносились всхлипы. Она отступила, кратко кивнула и запустила трос. Механизм загудел и потянул Звеифель к исчезавшему в тумане свету. Рершер же целился дольше – видимость совсем упала, шлем запотевал с немыслимой скоростью, так что ориентироваться он мог только на свет и тёмную фигуру, уходящую всё выше. Выстрел, гарпун чуть не задел Звеифель но пролетел и зацепился. Трос натянулся и повлёк Рершера вверх, в финальный заход.

Одна рука коснулась серебрящейся пыли, летавшей над твёрдой землёй. Толчок. Подъем. Световая линия делила мир надвое, отделяя небо от гор. Миллиарды белых, голубых и золотых точек смотрели из синеющей высоты, моргая среди густых серых полос.

– Мы здесь. Рершер. Мы здесь!

– Да.

Он опёрся ни пикшет, выпрямился и огляделся по сторонам.

– Смотри-ка, горы. Настоящие. Представляешь? Настоящие. В одну такую бы влез весь наш город. И их тут сотни!

Звеифель молчала. Она упала на колени и смотрела в глаза своего мужа, в его блестевшее красным лицо, в трещину на запотевшем шлеме.

– Подожди, не переживай, кажется… – Рершер открыл наручную панель и вдохнул воздух, пыльный, холодный. – Мы выбрались. Да, ты посмотри. Атмосфера не из лучших, но дышать можно. Всё хорошо.

– Как? – Звеифель тут же миг скинула шлем. – Невероятно. Так колит в носу.

– Хичкимсэ был прав. Нам говорили, что поверхность затянута газами. Но тут можно дышать, чисто. Здесь так спокойно, так тихо. А нас всё время держали там, там.

Он со всей силы вдарил по земле кулаком.

– Почему? Зачем?

– Дорогой, ну какая разница? – Звеифель улыбнулась. – Дай мне руку, вставай. Пойдём. Кажется, ночь кончается.

– Да, Звеифель, нам пора.

Рершер поднялся, держась за пикшет, шагнул и застыл от достигшего ушей грохота. Гул прокатился по небу со всех сторон. Земля пошатнулась и взревели горы на краю мира.

– Что это? – Звеифель вцепилась в Рершера.

– Это…

Молния пробила ночные облака, хлыстнула громом видевших её. На мгновения тихий мир погряз в золотой вспышке, угасший перед тем, как всё вокруг затянул жгучий красный свет.

Горизонт озарился. Свет мелькнул за горными пиками и волнами двинулся по сторонам. Он рос, нависая белым диском над бескрайней пустошью, сияя в трещащих горах и взлетавшей кверху пыли. Тот свет, от которого тело охватила дрожь, от которого разум оставил свою жалкую оболочку, о котором рассказывал Хичкимсэ.

Ветер взбесился и помчался в сторону нараставшей вспышки, к ужасу, родившемуся над головами Рершера и Звеифель.

Он прижал её к себе так крепко, как мог. Бесполезный пикшет рухнул в пыль, влекомый к шару в небе, пожиравшему ночную темень, горы и облака, пожиравшему весь мир белым пламенем. Оно становилось лишь больше, ближе. Громче.

– Это и есть рассвет?

– Это… неважно. Смотри на меня, Звеифель. Уже ничто не важно. Смотри только на меня.

***

Есть истина, открытие которой подобно смерти для любого. Её познал я в день тот, когда исчезли Рершер и Звеифель, когда умер Хичкимсэ, когда сбросили на поверхность планеты рейтонную бомбу.

Свет её пробился сквозь мельчайшие щели в потолке и стенах. Город трясло безумнее, страшнее, чем когда-либо. Прочнейшие дома рухнули в тот день, тогда не осталось места в Лацифине целого, не было уж тех, кто безучастно продолжил исполнять бы долг. Я слышал нескончаемый крик за шумом мира. Чувствовал удары, что волнами пробивались к самому ядру планеты. Все тоннели, все ходы, что соединяли нас с иными городами, рухнули тем днём. Громадные светильники обрушились на головы наши, что выжившим пришлось долгое время ютиться в непроглядной тьме.

С тех пор лишь две руки при мне остались, иная пара же – протезы, что ставил мне мой ассистент. Теперь я вспоминаю тот ужасный день, открывший правду о мире нашем мне.

Мы все – на Фронтовой дуге. Наш Архницоль таился в самом её эпицентре, ибо дуга проходит прямиком через сеньрину Римсиф. Всё это время война висела над головами каждого из нас.

Именно так Хичкимсэ попал в город, поэтому солдат Сашфириш рухнул на нас в тот давний день. И бомбы, раз за разом гремевшие на поверхности, и вызывали те удары, те толчки и катастрофы, что рушили города. Все землетрясения, что пережили мы – их создавала не природа, но две Империи, раздиравшие планету нашу на куски. И Ниривин, давшая нам всё для жизни, сделала всё, дабы мы не знали ужаса, гремевшего над нами. Сделала всё, чтобы подобные Рершеру и дальше поставляли на поверхность материалы, исправно служившие войне.

Но спустя годы я осознаю – страшит меня именно это. Я знаю тайну Архницоля, она теперь открыта и ясна. Но то, что за ней скрыто – то представить сложно. Тысячи миров в каждой Империи. У всех их своя воля, свой секрет, и всех их хранит тайна двух галактик. Её я знать не смею и надеюсь, коль живы Рершер и Звеифель, то не рискнут они узнать те истины, которые страшнее смерти, которые сокрыты волею самих Империй и, надеюсь, никто которые не осмелится раскрыть.

Глоссарий

Арфицимова клятва – этический кодекс врачей Империи Ниривин, созданный великим медиком Арфицим'Гау Рагтимом, победившим эпидемию мелицкой хги и спасшим императора Сарифима Второго.

Гвардия – орган правопорядка в Империи Ниривин, её представители следят за жизнью граждан, их благополучием и выполнением долга.

Гзацион – «перчатка с полусферой» – стандартное устройство для коммуникации, хранения и передачи данных в Империях.

Долг – деятельность, которой занимаются жители Империи и за которую получают финансовое вознаграждение и возможность использовать блага государства.

Империя Ниривин – космическое государство, располагающееся на территории одноимённой галактики, находится в состоянии войны с Империей Сашфириш в течении более чем трёх тысяч лет.

Империя Сашфириш – вражеское государство, сражающееся в космической войне против Ниривин, расположенное в одноимённой галактике.

Йодимьяр – управленческая должность в производственной сфере.

Ксено-переводчик – портативное устройство автоматического перевода между языками различных рас и диалектами; может быть автономным (летающим дроном) или встроенным в экипировку.

Мелицкая хга – общее название эпидемии времён ранней Империи, примерно 300-500 годов.

Пикшет – общепринятое оружие среди солдат Империй, а также у стражей правопорядка, представляют из себя именное крупное огнестрельное оружие с длинным лезвием на конце дула; пикшеты гвардейцев могут быть ростом со взрослого человека.

Постставные имена – вторая часть полного имени семиолоида, указывающая на родовую принадлежность.

Проксиотиты – медицинский препарат, обладающий седативным эффектом: обездвиживает тело пациента, при том, что сам пациент остаётся в сознании.

Пустота – распространённое ругательство в Империях, отсылающее к Войду (Пустоте), расположенному вблизи двух галактик.

Рафгантасс – четырёхногие разумные существа, не сильно распространены в Ниривин, обладают уникальной и достаточно сложной анатомией из-за слитных верхнего и нижнего тел, а также из-за меняющих свою длину конечностей.

Сейиды – разумная раса, входящая в состав Империи Ниривин наряду с людьми, семиолоидами и рафгантасс.

Семиолоиды – гуманоидные высокие существа с четырьмя руками, обладают несоразмерно высоким интеллектом, но редко проявляют эмоции и эмпатию, часто трудны в общении, однако если наладить контакт с кем-то из них, то семиолоид станет верным другом.

Сеньрина – крупнейшая административно-территориальная единица Империи Ниривин, охватывающая миллионы звёздных систем.

Стабилизаторы – в подземных городах – огромные балки, удерживающие здания от разрушения во время землетрясений – они же сейсмо-фиксаторы.

Фиантиз – типовой транспорт подземного мира: огромная многоногая конструкция, состоящая из десятка пассажирских секций и способная передвигаться как по земле, так и по стенам зданий.

Фронтовая дуга – место боевых действий, огромная территория на краю каждой из двух галактик.