Пять минут

Глава 1

Посвящается С. М.

Кофе закончился. Я втянул в себя последнюю чашку полчаса назад. Именно втянул. Здесь, на орбите, в невесомости, всё шиворот-навыворот. Наверное, никогда к этому не привыкну.

Пустой, лёгкий термос теперь ползает по кабине туда-сюда, попадая в самые неожиданные места. Когда он в первый раз стукнулся о главный экран, у меня внутри всё так и сжалось: вдруг разбил? Но нет. Оказалось, что экран крепкий, хоть и староват. Пристально рассмотрев глянцевую поверхность, я заметил множество следов от столкновений с самыми разными предметами. Да и термос, как было видно по отметинам, ударялся в этот экран не раз, ещё до того, как я впервые взял его в руки.

А теперь вот пустотелая банка, вдруг явившаяся из ниоткуда, плывёт прямо мне в лицо. Приходится отклониться, чтобы она ненароком не задела мой нос. Перед глазами чинно скользит её блестящее длинное цилиндрическое тело с логотипом старой, некогда славной компании. А вот и крышка. Она же кружка. Теперь такую причудливую кружку не найти на всей орбите. У неё призматическая форма. За счёт поверхностного натяжения жидкость не выливается из неё в отсутствии тяжести. Чтобы пить, нужно прислонить губы к самому острию призмы и потягивать напиток в своё удовольствие. Авторы идеи, итальянцы, рьяные любители кофе, утверждали, что питьё в космосе из их сосуда рождает ощущения, как при пользовании фарфоровой чашечкой с каким-нибудь эспрессо на Земле. По-моему – ужасно неудобно.

Это было модно давным-давно, ещё во времена Международной космической станции. А теперь фирма сменила название, призмы, которым повезло больше, рассеялись по музеям и коллекциям, а которым посчастливилось меньше, полетели на свалки, земные и орбитальные. Одна из них обретается в моей кабине, так и норовя угодить куда-нибудь не туда.

Без кофе в томительном полумраке мне долго не протянуть. К тому же я плохо спал предыдущей ночью. А ведь не прошло и половины испытания моего несчастного терпения.

Мониторы светят на меня своими ярко-белыми, иссушающими глаза плоскостями. Им подмигивают разноцветные кнопки, разбросанные по всему пульту, группами и по одной, без видимого порядка. Особняком держится красная, с надписью «Start». Она недоверчиво и злобно мерцает своей уже перегорающей вольфрамовой нитью.

Почти все кнопки – механические. Теперь это такая же редкость, как призма-чашка. На всех современных станциях панели стали сенсорными. Однако здесь, на «Форпосте», своё хозяйство ревностно хранит диспетчер Дэвид Стэммер, закоренелый ретроград. Пока он тут работает, землян от астероидов будет защищать избитый термосом и компанией других предметов экран и древние механические кнопки с умирающими лампочками.

Вспоминаю, как напутствовал меня Стэммер перед сегодняшним дежурством, всего несколько часов назад. Как он усмехался, глядя в мои невыспавшиеся глаза. Как объяснял мне устройство своего древнего и замысловатого термоса. Потом бывалый диспетчер в сотый раз растолковывал мне, как управляться со всеми пультами и мониторами, если вдруг явится какой-нибудь опасный космический камень. Хотя и он, и я прекрасно знали, что сегодня ничего такого не случится. Иначе бы Стэммер ни за что не оставил меня одного в обществе потёртого операторского кресла, пожилой питьевой призмы и бездны.

Для меня было полной неожиданностью, когда Дэвид расчувствовался и обнял меня перед тем, как поспешно удалиться. Это было совсем не похоже на его надменно-ироничную натуру. С другой стороны, шутка ли, в первый раз отпустить своего лучшего, хотя бы и единственного, стажёра в свободное плавание, оставить одного против своры коварных астероидов, пусть даже они нынче и не появятся?

Дабы скрыть неподобающие космическому волку слёзы, он тогда, не затягивая прощание, торопливо исчез в коридоре. По станции прошла упругая волна – челнок Стэммера отшвартовался от «Форпоста», и началась моя нескончаемая ночь.

Резь в глазах от интенсивного млечного света дисплеев становится нестерпимой. Недоумеваю, почему не предусмотрели возможность уменьшить яркость. Эта мысль оказывается последней в моей уставшей от монотонности голове. Веки сами собой прикрывают воспалённые очи, и я уступаю давно донимающему меня желанию вздремнуть. В сознании проступает образ южного морского побережья, где я был всего один раз…

***

Подул лёгкий ветерок. Настолько лёгкий, что даже неясно: с берега он дует или, наоборот, к берегу. Как раз сейчас, перед закатом, бриз, покинувший днём родную водную стихию, неспешно начинает возвращаться на круги своя – направлять своё дыхание обратно к морю. С прежней силой он подует теперь только ночью. Кроме суточного, других ветров сейчас не осталось – уже несколько дней стоит штиль.

Скорее всего, налетевший ветерок – последнее движение воздуха на весь грядущий вечер, пока не зайдёт солнце. Пользуясь случаем, я подставляю потоку лицо, чтобы немного освежиться. Сегодня было невыносимо жарко.

Вот ветерок и утих, не успев толком появиться. Знойный воздух, на минуту отогнанный, вновь обступает меня и с ещё большей яростью разогревает кожу. Досадуя на капризы Эола, я смотрю вдоль мощёной парковой дорожки, не идёт ли Марина. Пока нет.

Вдруг совсем рядом слышится необычный звук, как будто колибри машет своими крылышками, зависнув около цветка. Я не успеваю обернуться, как звук уже затихает, прерванный невнятным шорохом, как если бы на землю ступила нога неведомого животного. Скольжу глазами по листьям приморских растений, расположившихся совсем рядом с дорожкой, в поисках источника загадочного шуршания.

Но не так-то просто отыскать беспокойного гостя. Верно, это какое-нибудь маленькое животное, или насекомое, или птичка. А может быть, это и вовсе не живое существо: упала с дерева ветка, или стихший ветерок потревожил высохший папоротник. Разнообразная листва рябит в глазах, но я не сдаюсь. У космического работника – глаз-алмаз. И если не найду застенчивого хитреца, то какой же я после этого ловец астероидов?

Наконец, мои старания вознаграждаются. Взгляд замирает на большой бабочке, присевшей отдохнуть на мандариновый куст. Не иначе как это бражник. Осторожно подбираюсь поближе, только бы не спугнуть. Точно – бражник. Бражник мёртвая голова. Вот глядит невидящим взором желтоватый череп с его мохнатой спинки. Слегка наклоняюсь, чтобы рассмотреть его получше.

Сколько мрачных легенд связали люди с этим существом… То взмах крыльев бабочки сулит им войну, то эпидемию, то все несчастья разом. Встретишь бражника – ты приговорён. Боги разгневались на тебя и непременно покажут тебе свою мощь, сразят наповал, разрушат всё, что ты по кирпичику выстраивал целую жизнь. Они не делают это из-за угла. Нет. Дабы огласить приговор, вместо Гермеса они выслали тебе земного крылатого вестника с леденящим кровь призраком Смерти, устроившимся на маленьком теле насекомого. Вот он, бражник, тихонько сидит перед тобой, притворяясь слабым, беззащитным и неопасным. Но не верь ему! Сам он ничего не может; но он – вассал тех сил, с которыми ты не дерзнёшь тягаться. А если и дерзнёшь – пожалеешь…

Эх ты, бедное, несчастное создание. За что же это род человеческий так ненавидит тебя? Разве виноват ты, что твой раскрас столь зловещ? Разве виноват ты, что у разумных обезьян такое буйное воображение? Теперь тебя гонят, опасаются тебя, а некоторые, не исключено, и убивают тебя – только потому, что природа создала тебя именно таким.

Писатели с разгулом фантазии, голливудские режиссёры и сценаристы, жадные до всяких жутковатых символов, оговорили тебя, сделали из невинного воздушного создания мрачного монстра, чтобы, ужаснув братьев и сестёр своих, самим вознестись, прославиться, щеголяя острым умом, эффектным кадром и метким словом.

А ты, ангельская простота, и не подозреваешь, что стал пугалом. И не остерегаешься человека в ответ на его злопыхательство, клевету. Живёшь себе и живёшь. Не ядовит, не клыкаст, не хитёр, не коварен, путешествуешь по миру, наслаждаясь голубым небом, зеленью лесов, свежим ветром и сладким мёдом, любовью супруга и любовью Создателя. Производишь потомство и покидаешь сей мир, так и не сделав никому зла…

А насекомое сидит и сидит себе на листике, не подозревая, какой дифирамб я мысленно посвящаю ему. Уснуло, наверняка. Крылья у него сложены, усики умиротворённо пошевеливаются, прислушиваются к пространству, в надежде уловить какие-нибудь непостижимые для меня новости из мира чешуекрылых.

Неожиданно я теряю зрение. Только секунду назад видел бабочку. А тут раз, и нет ни её, ни чего-либо ещё. Тьма. Вздрагиваю и напряжённо вытягиваюсь перед кустом в полный рост. Неужто на самом деле я ослеп из-за бражника?

Лишь спустя несколько тревожных мгновений осознаю, что на глазах у меня лежат холодные от волнения маленькие ладони. И тут же радостный возглас: «Угадай, кто!» Вместо ответа беру в свои горячие руки Маринины ладошки и энергично целую их, пресекая её шуточные попытки вырваться. Маринка смеётся. Только когда её смех удовлетворённо затихает, и она обнимает меня за шею, я отпускаю её руки и поворачиваюсь, чтобы нам наконец встретиться взглядами.

Всегда, когда я вижу Маринкино веснушчатое личико, со мной происходит что-то необычайное; каждый раз это словно впервые. Сейчас я был уверенный в себе защитник Земли от астероидов, а теперь стою безвольно, словно загипнотизированный, утопаю в глубоких её, голубых глазах. Марина поднимается на цыпочки, и… слово «привет», произнесённое нами одновременно, теряется и тает в наших слившихся воедино губах…

Наконец, мы снова медленно обретаем ощущение действительности. В то время как я ещё не полностью пришёл в себя, Марина уже заинтересованно водит своими прекрасными глазами по мандариновой зелени.

– Что это ты там так заинтересованно разглядывал?

– Бражника, – отвечаю я отрешённым голосом с глуповатой улыбкой, хотя она вовсе не замечает моей интонации. – Посмотри, вон он.

Я помогаю Марине найти моего нового скромного знакомого, флегматично покачивающегося на листочке в полудрёме; и нет ему до нас никакого дела. Обнаружив бабочку, Марина испуганно вскрикивает:

– Ой! Это же Мёртвая голова!

– Ну да. И что же?

– Давай лучше пойдём отсюда.

Маринино лицо выражает ужас, что, впрочем, совсем не вредит его привлекательности. Она тянет меня за руку, пытаясь оттащить прочь от страшной бабочки. Я не двигаюсь.

– Но зачем? Почему ты так испугалась?

– Как? Ты разве не знаешь? – удивляется Марина, останавливается и ослабляет хватку. – Если чешуйка с крыла Мёртвой головы попадёт в глаз – скоро умрёшь. Чего ты хихикаешь?

От контраста между моими недавними размышлениями о судьбе несчастного бражника и Маринкиной, почти детской выходкой меня пробирает смех.

– Неужели ты веришь в эту ерунду?

– И вовсе это не ерунда, – возмущается Марина и возобновляет попытки увести меня.

Погладив её напряжённую руку и аккуратно от неё освободившись, я вновь наклоняюсь к бабочке.

– Посмотри, какой он милый.

– Не вздумай трогать его!

– А я хочу! – наигранно капризничаю я и слегка глажу бражника пальцем по мохнатой спинке.

В ответ на мою фамильярную выходку бабочка истерически пищит и, вспорхнув, улетает в заросли. Только мы и слышали едва уловимый шум от частых взмахов её мощных крыльев. Или это ветер шевелил листья кустов.

– Ну вот. Убежала, – огорчённо вздыхаю я.

– И хорошо, – облегчённо отвечает Марина.

Я пытаюсь найти бражника в зелёной гуще. Но, разумеется, безуспешно. Нечасто удаётся встретить столь редкого представителя фауны. И раз уж упустил, то снова он тебе не дастся. Жалко.

– Может, теперь всё же пойдём? – неуверенно спрашивает Марина, видя тщетность моих новых охотничьих попыток.

– Идём.

– Только отряхни палец.

И вот мы с Мариной неспешно бредём сквозь вечерний парк, потихоньку погружающийся в ночной сумрак. Она весело щебечет какую-то чепуху, я любуюсь сумеречной природой, делая вид, что слушаю.

Как только Маринка замечает невнимательность к её болтовне, она притворяется, что сердится, и колотит меня кулачками по плечу. Тогда мы останавливаемся и вместе смеёмся, снова и снова целуемся и продолжаем двигаться дальше, без направления и смысла, свободные от всяких планов и проблем. По телу разливается умиротворение и особенная теплота этого вечера, парка, этой тишины и уверенной радости. Может, это и есть счастье?

Беру Марину за руку и рассматриваю её лицо. Чувствует ли она то же самое? Прониклась ли она, так же как я, волшебством незабываемого часа заката? Конечно! Маринка замечает мой испытующий взгляд и отвечает на него. Небесно-голубые её глаза, такие таинственные и вместе с тем обманчиво-понятные, выражают единство наших с ней ощущений. Да, она чувствует и умиротворение, и тепло, и радость, и умиление, и ещё очень много своего, необъяснимого, таинственного, что я не осознаю умом, но понимаю сердцем.

Ноги сами приносят нас к морю. Мы стоим на обрыве, далеко внизу, между грозными скалами, покоятся дремлющие воды. Гладь морская невозмутима. Солнце полностью скрылось за горизонтом, лишь золотая вечерняя заря напоминает об ушедшем светиле.

Заворожённые прекрасным пейзажем, мы не в силах сдвинуться с места, не в силах побороть желание ещё и ещё вдыхать и созерцать уходящую красоту. Снова я любуюсь Мариной. Такой я её никогда не видел. Вся нежная сумеречная картина словно создана для неё…

Идиллию вероломно разрушает резкий омерзительный звук на манер сирены со стороны моря. Маринка прижимается ко мне и испуганно повторяет: «Что это?» Всё вокруг ходит ходуном, жутковатые вспышки сыплются с разных сторон. Крепче обнимаю Марину в инстинктивной попытке защитить, укрыть её от Нечто.

Происходит что-то страшное.

***

Неприятный вой не прекращается. Приходится открыть глаза…

Кабина зловеще преобразилась. Сонный мрак сменили красные, бордовые, жгучие блики. Пульт беспокойно мигает всеми цветами радуги. Экраны наперебой требуют к себе скорейшего внимания. Воздух сотрясают десятки вызывающих звуков – от мелодичного писка до отвратительного воя и ворчания. В первые секунды я не могу разобраться в шумном потоке информации, предоставляемой автоматикой, а посему сижу в ступоре.

А ведь какой приятный сон испортили! Жалко, что это всего лишь сон. На самом деле я был на берегу моря только в детстве. Да и с Мариной мои отношения значительно неопределённее. Не так-то это просто, общаться с девушкой наяву. Сколько бы ни писали об этом, сколько бы ни снимали кино, не размышляли о загадках любви, так ничего толком и не понимают. И каждому приходится постигать сию тайну самостоятельно.

Долго пребывать в недоумении мне не приходится. Сказываются длительные тренировки. Пока умом я не совсем разобрался в ситуации, руки уже сами начали делать, что должно. Следя за своими неосознанными действиями, я окончательно просыпаюсь. Оказывается, из объятий Морфея меня вырвали из-за нежданного астероида. Судя по его параметрам, он не местный. Явился из межзвёздного пространства. Не понимаю, почему его проглядели. Сам Стэммер был уверен, что сегодня незваных космических гостей не будет. Однако, у камушка-то наивысший класс опасности. Хотя, судя по услужливо-быстро готовому расчету компьютера, с Землёй он столкнуться не должен. Странно.

Непроизвольно в голову пробираются всевозможные словечки, вбитые в меня на теоретических занятиях. Забавный старичок-преподаватель, читавший нам лекции, знал множество любопытно звучащих терминов; речь его изобиловала не только общепринятой специальной лексикой, но и профессиональным жаргоном. В памяти всплывают всякие транссолнечные объекты, задачи многих тел, детерминированный хаос, уникальные реализации маловероятных событий и масса другой бессмыслицы, которая диспетчеру на практике не поможет.

А вот что может помочь диспетчеру, так это консультация старшего коллеги. Поэтому, заученными движениями приведя систему в предварительную боевую готовность, вызываю на связь Стэммера.

– Дэвид Стэммер, вас вызывает «Форпост», ответьте.

Отзывается он не сразу, верно, чем-то занят.

– «Форпост», слышу вас. Что случилось?

– Обнаружен астероид наивысшего класса опасности. По предварительному расчёту столкновение с Землёй не прогнозируется. Системы приведены в предварительную готовность.

– Неожиданно… – невнятно бурчит Стэммер в ответ на мой столь лаконичный отчёт.

– Не понял вас.

– Я говорю, правильно всё делаете. Только непонятно, почему класс опасности наивысший. Знаете что, проверьте, не пересекается ли траектория астероида с орбитами жилых станций.

– Момент.

Как же я сам не догадался? На современных околоземных кораблях работает множество людей. И хотя вероятность их встречи с разрушающей глыбой ничтожна, всё же она остаётся. А предсказать опасное сближение камня с маленькой станцией заранее намного труднее, чем его столкновение с громадной Землёй. Именно поэтому ни я, ни Стэммер не могли знать загодя, какому профессиональному испытанию придётся мне нынче подвергнуться. Дополнительное вычисление блестяще подтверждает догадку моего опытного коллеги.

Межзвёздный странник, по мнению компьютера, собирается угодить не куда-нибудь, а в крупнейший в истории космонавтики орбитальный город «Терра Промисса», то есть «Земля обетованная». Уж не знаю, кто выдумал настолько восторженное название. Работает там несколько тысяч человек. Станция знаменита множеством смелых экспериментов по самым разным научным направлениям – от адаптации человека к недружественному космосу до величайших астрономических проектов. Первый ребёнок, родившийся вне Земли, появился на свет на «Терре Промиссе». А сейчас там функционирует уже целый детский сад и школа. Где-то там, в недрах болтающегося в пустоте космического поселения, терпеливо дожидается моего возвращения со смены маленькая плюшевая кошка – Маринин подарок…

– Вы правы. Астероид грозит попасть в станцию «Терра Промисса».

– Хе-хе. Ваш булыжник замыслил прилететь прямо мне по голове, пока я сплю, – нервно пытается шутить Дэвид.

После короткого, но напряжённого безмолвия Стэммер едва заметно изменившимся голосом спрашивает:

– Сколько у нас в запасе времени на принятие решения?

– Согласно автоматическому вычислению – тридцать две минуты.

– Окей. Я вылетаю на «Форпост» немедленно. Постараюсь быть как можно быстрее. А вы действуйте согласно инструкции, готовьте боевую ракету к запуску. Держите меня в курсе. Свяжетесь со мной через несколько минут, когда я отшвартуюсь от станции. Поняли?

Слышно, как Дэвид, отдавая распоряжения, торопливо стучит ботинками по металлическому полу коридора «Терры Промиссы», спеша к маленькому скоростному челноку.

– Так точно.

– Конец связи.

Похоже, на этот раз мне и впрямь всё придётся делать самому. Даже выжав всё из кораблика, Дэвид не доберётся сюда за полчаса. Что ж, боевое крещение, так боевое крещение.

Посмотрим-ка, что же это за астероид будет моим первым трофеем. Невооружённым глазом видно, как его траектория на экране изящно загибается гиперболой. Как я уже приметил, придётся иметь дело с межзвёздным странником. Так что потенциальный трофей резко растёт в цене. Появление гостя из Галактики – само по себе довольно редкое явление. А близкий пролёт около Земли с угрозой для орбитальных станций, похоже, произойдёт первый раз в истории. Кажется, ни один мой предшественник не может похвастаться тем, что разнёс вдребезги камень-чужак.

С другой стороны, даже немного жаль его. Планетологи дорого бы заплатили, чтобы исследовать подобное космическое тело поближе. Не грозись астероид встретиться с «Террой Промиссой», он стал бы находкой для учёных. К нему можно было бы организовать экспедицию и узнать тайны одной из наших звёздных соседок.

Минутку. Совсем недавно Марина отправилась на практику на астероид. А ведь за полчаса отшвартоваться от камня невозможно. Мощь же боевой ракеты разложит его в пыль. Беспокойно ищу глазами номер возмутителя моего спокойствия. Нет! Нет! Не-е-ет!!!

Сердце упало. В ужасе безвольно откидываюсь в кресле.

Номер космической глыбы мне до боли знаком.

Именно там сейчас работает Марина…

Страшная догадка как обухом ударяет по моему затуманенному рассудку. Не в силах сделать ни малейшего движения, безучастно наблюдаю, как бесноватым багряным оком подмигивает мне смертоносный «Start». С обманчиво-спокойно теплящегося тускло-голубым светом таймера, отсчитывающего время до конца, тяжело капают секунды, одна за другой. Но для меня время внезапно потеряло смысл. Как и окружающий пунцовый полумрак, и раздающиеся где-то безмерно далеко бездушные, крикливые предупреждающие звуки, старательно поддерживающие дьявольскую, кровавого цвета кнопку.

Неожиданно для самого себя, в резком, пружинистом выпаде, точными движениями трижды прокалываю пальцами клавиши саркастично скалящейся безумными лампами приборной панели. Раз, два, три, и половина лампочек, миг назад находившихся в напряжённом торжествующем ожидании, умирает. Предварительная готовность отменена. Тут же усиливается настойчивый визг, призывающий сумасбродного оператора одуматься. Я остаюсь равнодушным к призыву.

Томление вновь овладевает мною. Однако, временно. Я не успеваю обмякнуть в ортопедических объятиях ложемента, как слышу новую ноту в какофонии засоривших атмосферу сигналов – сигнал внешнего вызова. Меня добивается Стэммер. Не находя в себе более сил для торопливых телодвижений, лениво направляю руку к пульту и заглушаю вызов. Старик не дождётся. Теперь уже вполне владея собой, нарочито медленно и расчётливо запрещаю кому-либо оттуда, из бессмысленного мира, тревожить меня. Ведь они все хотят её смерти. Хотят заставить меня самолично убить её. Но этого не будет!

Теперь всё чудесно. Просто, легко и понятно. В упоительной истоме, освободившись от чудовищного груза, забыв про него и про всё на свете ощущаю, как вздрагивает в рыданиях моя грудь. Только сейчас до слуха доносятся жалобные всхлипы, в которых я с глуповатым удивлением узнаю собственный голос. Естественным жестом дотрагиваюсь ладонью до лица и обжигаю щеку её холодом. А к пальцам прилипает омерзительная липкая, солёная влага слёз.

Вокруг чёрная месса дисплеев, сирен, автоматов достигает своего апогея. Все они сгорают от жалкого стремления разорвать моё сознание на части, разбить мою личность, урвать каждый по куску, и разодранного, поработить меня, заставить прислуживать их бесчеловечному желанию – уничтожить самое дорогое для меня. Ваши старания тщетны, любезные мои мучители! Лишь один небольшой экранчик, информирующий о нормальном состоянии «Форпоста», продолжает преданно светить мне умиротворяющей деликатной лазурью, нежно-тусклой от времени. Подлинный ангел, луч небесного света на балу у цифрового Сатаны. В него-то, в моего маленького спасителя, скромную льдинку в бешеном рубиновом океане лавы, я упираю удручённый взор в поисках душевного покоя, отрады, вызывая к жизни целительные воспоминания…

***

– Слушайте, у меня нет для вас челнока.

– Но позвольте, я ведь записался у вас утром. У меня важное дело – практика, меня старший коллега дожидается.

Тычу моему «приятелю» в лицо филькиной грамотой, услужливо написанной им же в начале дня.

– Понимаю, понимаю. Но, видите ли, случился маленький казус, – по лицу транспортного менеджера «Терры Промиссы» гуляет лукавая улыбка. – Челнок-то есть, но его поставили на ремонт.

– У вас было два, – со скрытым раздражением замечаю я.

– Было-то было. Однако, этот второй буквально только что увела у меня из-под носа молоденькая парочка метеорологов.

Хитрец мой, подлинный принц Галеотто[1], конфиденциально посмеивается.

– У них-де барахлит чрезвычайно важный спутник. Кинулись ремонтировать. Я не мог отказать.

– Хорошенькое дело, не могли. А мне, значит, можете! Как хотите, но через час я обязан быть на «Форпосте». Ответственность ваша.

Следующую отговорку из своего обширного арсенала пройдоха произнести не успевает, поскольку в наш диалог вторгается вошедший незнакомец – упитанный симпатичный мужчина в полном расцвете сил.

– А, профессор Коломбо! Ужасно рад вас видеть снова. Ваш шаттл готов и дожидается пассажиров.

Учтиво вспомнив обо мне, общительный жулик знакомит меня с профессором.

– С удовольствием представляю вам, дорогой, профессора Коломбо, моего большого друга. Он – светило планетологии, доктор наук, профессор, признанный и уважаемый специалист.

Меня забавляет, с какой лёгкостью этот лицедей выставил Коломбо своим другом. Подозреваю, что он знаком с учёным не ближе, чем со мной. Однако, уже записал его в свои «большие» друзья. Планетолога же это вовсе не смущает. Он с приветливой улыбкой и с открытостью итальянца тут же протягивает мне пухлую кисть для основательного, мягкого и потного рукопожатия. Не успеваем мы с ним опомниться, как душа нашей компании находит удобный выход из затруднительной ситуации с моим перелётом:

– Господа, меня посетила блестящая идея. Молодой человек едет на «Форпост» с профессором. Коломбо, вы ведь не откажетесь оказать маленькую услугу моему приятелю? Вам всё равно по пути.

Планетолог, добрейшей души человек, соглашается незамедлительно. Возможно, ему не в первый раз приходится выручать безалаберного менеджера. Впрочем, профессор не выказывает и тени недовольства. Наоборот, это видно, рад нечаянной встрече.

Спустя несколько минут мы всей троицей направляемся через всю станцию от её населённой части к подсобной середине. Жилые помещения, согласно идее самого Циолковского, вращаются вокруг центральной оси для создания искусственной центробежной гравитации. А все транспортные и пассажирские корабли стартуют именно из покоящейся сердцевины орбитального города – для удобства навигации. Плавный переход от тяжести на периферии к невесомости в центре, неизменно вызывающий у меня дискомфорт во всём теле, сопровождается оживлённой беседой. Вернее, не беседой, а почти беспрерывным монологом моего нового учёного знакомца. Он оказывается не только блестяще образованным и светским человеком, но и неудержимо болтливым. К удивлению своему, отмечаю, что обыкновенно говорливый транспортный менеджер, и тот пасует под словесным напором профессора. Речь учёного безукоризненна: продуманная тематика, богатая лексика, приятный тембр голоса. Уверен, что он – замечательный лектор. Обхождение его подкупающе просто, неожиданно доброжелательно для общения двух малознакомых людей. Ни малейшего отзвука честолюбия. Деликатное избегание фамильярности. Профессор Коломбо произвёл на меня в высшей степени приятное впечатление. Я даже обрадовался случайной встрече, что для меня – большая редкость.

Между тем мы добираемся до станционного ангара. Последний отрезок пути приходится преодолевать не пешком, а в свободном плавании: власть дающего тяжесть вращения «Терры Промиссы» здесь, в её сердце, сходит на нет. Пред нашим взором предстаёт во всей красе новенький, блестящий шаттл, идейный наследник печально известной «Колумбии»[2], впрочем, намного более удачливый в сравнении с ней. На первый взгляд аппарат удивительно похож на земной авиалайнер. Такой же стройный и элегантный.

Мы с профессором забираемся в космолёт; менеджер сделал нам ручкой на прощанье. Оказавшись внутри, в пассажирском отсеке, я убеждаюсь в точности сравнения шаттла с самолётом: салон его исключительно комфортабелен. Я бы даже сказал, чересчур уютен для некоммерческого космического транспортного судна. Думаю, что это какая-то специальная люкс-модель. Наверное, Коломбо пользуется заметным уважением, коли ему предоставили сей космоплан для будничного рейса.

Профессор заботливо решает, куда бы меня пристроить в космолёте. И ведь хлопочет не потому, что для меня нет места: в кабине предостаточно свободных сидений, – а стремится разместить меня как можно удобнее, в наилучшей компании. Такое внимание меня изрядно прельщает и одновременно повергает в некоторую неловкость. Пытаюсь, невнятно бормоча, убедить учёного не слишком утруждать себя по поводу столь незначительной персоны. Проводник мой не обращает внимания на самоуничижительный лепет, увлекает меня за рукав всё дальше, параллельно представляя всем без исключения спутникам. Оказывается, попутчики планетолога – его коллеги и студенты. На Луне он организует полевую практику для учеников. Все присутствующие – ближайшее окружение учёного, можно сказать, его научная школа. И, невзирая на мою явную инородность в собравшемся здесь коллективе, на меня вовсе не глядят, как на неугодного чужака. Напротив, все здороваются со мной искренне и приветливо, словно тёплый настрой Коломбо распространяется и на всех его коллег. Лишь одна женщина (как в скором времени выяснится, жена профессора) приняла меня сдержанно, если не сказать враждебно. Однако, как потом оказалось, это для неё обыкновенно, и посему не след на неё держать обиду.

Лица пассажиров шаттла стремительно мелькают предо мною: молодые и старые, миловидные и невзрачные, сумрачные и жизнерадостные. Мелькая, сливаются в единую массу, не оставляя в памяти ровным счётом ничего. Энергия профессора, неутомимо влекущая меня всё дальше, всё глубже во чрево корабля, не позволяет мне опомниться.

...как вдруг я замечаю эти глаза. Неизъяснимо волшебные, невыразимо глубокие. Чета голубых океанов, мгновенно очаровывающих, сражающих меня наповал. Всё вокруг исчезает, моё внимание безраздельно порабощено. Непроизвольно хватаюсь за что-то, первым подвернувшееся под руку, с целью остановить невесомый полёт. Рукав ускользает из уверенной хватки профессора. Обладательница прекрасных очей пленительно мне улыбается, не оставляя ни единого шанса. Чувствую, как губы помимо моей воли тоже складываются в улыбку. Происходит тот самый фантастический диалог взглядов, таинственный, запредельный, не поддающийся описанию скудным человеческим языком.

Коломбо, не ожидавший подобного поворота, проплывает по инерции чуть вперёд, продолжая что-то рассказывать. Сообразив, в чём дело, тактично замолкает, и это происходит с ним впервые с момента нашей встречи. Однако учёный быстро нашёлся. Он обращается к небесному существу с глазами ангела:

– Мариша, ты ведь одна? Сделай милость, составь молодому человеку компанию.

Не дожидаясь ответа, профессор, будучи уверенным в исполнении просьбы, отправляется в сторону носовой кабины, вероятно, намереваясь предупредить пилотов о незапланированном посещении «Форпоста». Он не скрывает хозяйского удовольствия, что устроил-таки меня честь по чести.

Я же продолжаю, как истукан, парить возле моего идеала, не в состоянии освободиться от чар, не веря в собственное, такое неожиданное счастье. Кажется, это может продолжаться вечно. Марина… Какое замечательное имя. Навевает образы морских красот и просторов… Боже, как оно подходит к её глазам! Сердце колотится так, словно собирается разорвать меня изнутри.

Наверное, почувствовав неловкость этой статичной сцены, девушка сама, спасая меня от безволия, делает робкий пригласительный жест. Неведомая сила притяжения, не дав мне опомниться, располагает меня подле неё. А я по-прежнему могу только глядеть на неё, заворожённый, не в силах выдавить из себя хоть слово. Она снова помогает мне. Не найдя, что же ещё сказать, смущённо и мило повторяет своё имя: «Меня зовут Марина».

Невпопад представляюсь в ответ, чем вызываю её весёлую улыбку. И вновь молчу. Марина решает взять инициативу в беседе на себя. И сразу же находит тему для разговора. Интересуется обстоятельствами моего знакомства с профессором. Получив моё сумбурное объяснение, которое вновь вызывает её радостную улыбку, она рассказывает мне о своём учителе. Мои догадки по поводу личности Коломбо оказываются верными. Он и впрямь блестящий преподаватель, любимец коллег и студентов.

Марина поверяет мне маленький секрет собравшегося здесь общества: все присутствующие дамы когда-то были влюблены в добродушного толстяка, а кое-кто и ныне без памяти от него. Причём те, что побойчее, в результате попыток привлечь внимание Коломбо, неизбежно сталкивались с его женой. А жена его, та самая маленькая грозная женщина в изящных очках, приветствовавшая меня сдержаннее других, обожает своего мужа и ревнует его безудержно. К слову, Коломбо в не меньшей степени любит свою супругу. Так что наиболее беззастенчивым поклонницам профессора нельзя позавидовать. Однако он, как человек обходительный, стремится не допускать конфликтов. Он обладает редкой способностью так объясниться со своей незадачливой воздыхательницей, чтобы она оставила свои дерзновения, но не чувствовала себя обиженной.

Всё это Марина повествует с изрядным юмором, который словно растапливает меня. Избавившись от чувства неловкости и стряхнув с себя возвышенную робость, не без озорства осведомляюсь, не была ли и моя милая собеседница поражена стрелами Амура, не влюбилась ли и она в обворожительного планетолога.

В ответ Марина застенчиво рдеет, робко улыбается. На её раскрасневшемся личике причудливо выделяются веснушки, делая её ещё краше. Она признаётся, что и её не обошла сия участь. Сразу, как только она пришла в группу профессора, будучи ещё совсем юной. И, по наивности и неопытности, не без помощи спутницы жизни учёного, чуть было не угодила в пренеприятный скандал. Коломбо тогда выручил её. И ненавязчиво, педагогично растолковал ей её заблуждение. С тех пор Марина почитает профессора как друга и учителя.

Уловив мой немой неловкий вопрос, живо терзающий мне душу, она спешит ответить на него, рассеять набежавшие сомнения. Моя собеседница заверяет меня, что тогда полностью утихомирила свои амурные притязания, устыдившись и осознав их тщетность.

Удовлетворение от Марининой истории и в особенности от благоприятного для меня её завершения явно написано у меня на лице. Заметив это, Марина, секунду назад бывшая слегка напряжённой из-за необходимости приоткрыть не самую благополучную страничку собственной жизни, теперь вновь расслабляется, светится благодушием и приятностью. Не могу не любоваться этой чудесной метаморфозой. Почувствовав вдохновение, я вознаграждаю прелестную мою спутницу за ту сумятицу, которую я нечаянно заронил в её душу, забавным рассказом о досточтимом моём наставнике, любителе старья Стэммере, и об его антикварном противоастероидном хозяйстве. По окончании сего повествования мы дружно смеёмся, наслаждаясь взаимным удовольствием.

Тем временем шаттл давно уже мчит нас сквозь орбитальную пустошь. После очередного манёвра в иллюминаторе показывается во всей красе голубой диск Земли, подёрнутый кое-где белёсыми перьями облаков. Марина затевает географический поединок: кто узнает больше континентов и островов. Оказывается, что и у меня, и у неё знания в этой области оставляют желать лучшего. Боюсь, наблюдая Землю под необычным, вследствие особенностей космической навигации, углом, мы с Мариной незатейливо перепутали между собой обе Америки, Африку, Евразию, Австралию, а Арктику поменяли местами с Антарктидой. А уж об островах и говорить нечего: подозреваю, что львиная доля изречённых нами названий по меньшей мере искажена до неузнаваемости, а то и вовсе выдумана.

Постепенно родная планета поворачивается к нам терминатором, густо заполненным ненастными тучами. Географическому развлечению приходит конец. Однако оно тут же сменяется другим: на линии, отделяющей дневную сторону Земли от ночной, облака в контрастном свете выглядят сказочно. Мы единовременно вспоминаем о древней забаве и начинаем примерять на эти замысловатые фигуры различные образы. То видится нам диковинный зверь, то карикатурный человечек, то фантастические сооружения. Воображение наше разыгрывается, а вместе с этим всё больше утверждается радостное настроение. С удивлением замечаю, как часто мы с Мариной видим одно и то же в какой-нибудь случайной бесформенной фигуре. Словно на короткий момент мы сливаемся воедино душами. Никогда, кажется, я не был так счастлив.

Мы совершенно не замечаем скоротечность времени. И вот уже наш корабль, исполнив несколько угловатых пируэтов, причаливает к «Форпосту». Как ни грустно, а нам всё же приходится расстаться. Тепло простившись с моей новой милой знакомой и условившись о времени следующей встречи, с чувством пожав руку гостеприимному профессору, я покидаю уютный салон космолёта и отправляюсь постигать тайны охоты на космические булыжники.

***

Воспоминания, воспоминания… Бесплодный отголосок, хранимый нашим бренным разумом. Отголосок того, чего уже нет. Какими удивительно разными они бывают: к одним мы обращаемся за теплом и радостью в минуту скорби или беды, другие, тщательно нами гонимые, сами ползут в голову, вызывая гнев и сознание бессилия, третьи сдавливают грудь нестерпимой печалью, напоминая о неотвратимости рока. Как они досадно неподвластны нашей жалкой воле! Иные, трепетно оберегаемые нами, неожиданно ускользают, другие же, неугодные, жестоко терзающие душу, неистребимы. Иногда возникает чувство, что они нарочно даны человеку, дабы подчеркнуть его врождённую неспособность хотя бы как-нибудь влиять на безжалостное время, неспособность изменить, исправить ушедшее. Так воздадим же должную славу тому, кто вложил в умы человеческие сие противоречивое свойство – сохранять былое, и возблагодарим его!..

Единственный незваный свидетель очередной моей нечаянной мысленной тирады – мой старый жестяной знакомый, заботливо содержавший в тепле чудный кофе, покуда я его не опустошил и не бросил. Он холодно и безучастно мерцает багровыми отблесками от вспышек сговорившихся изничтожить меня злобных мониторов. Он заодно с обступившими меня металлическими демонами, имеющими лишь одно дикое, кровожадное стремление – погубить мою несравненную Марину. Скажите мне, о цифровые уродцы, отчего нельзя возвратиться назад? Отчего невозможно предотвратить катастрофу? Зачем я стал игралищем провидения, зачем я вынужден сам стать палачом собственного счастья? Почему я не остался в моём дивном воспоминании навечно? Почему оно исчезло, рассеялось, и я не в силах вернуться в него? Ведь это было совсем недавно, не минуло и года. Неужели никак нельзя повернуть время вспять?

Бессердечные слушатели остаются равнодушны к моим страстным вопросам. Их визгливым голосам, похоже, уже надоело безрезультатно взывать к моей рациональности. Скучными и даже рутинными кажутся их захлёбывающиеся, перебивающие друг друга крики. И снова я, уязвлённый пренебрежительным безучастием и тупым упорством, брезгливо выбрасываю их из моего сознания. Пускай себе голосят, презренные чудовища.

Неспокойный поток мыслей вновь и вновь овладевает мною, не даёт покоя злосчастной моей душе. Лихорадочно перевожу взгляд с одной точки на другую, не находя более никакой опоры. Уже не радует меня голубой экранчик, на миг вызвавший в памяти сладостную картину, которая заставила меня ещё более остро почувствовать ужас моего нынешнего положения, осознать, что́ я по велению судьбы вынужден в самом скором времени утратить. А зловещая точка неугомонно ползёт по главному монитору, приближаясь к вожделенной «Терре Промиссе», предвещая страдания невинных жертв. Но коварный замысел притворно-беззащитного светящегося пятнышка этим не ограничивается. Одновременно оно намеревается стать мрачным склепом для моей возлюбленной, и я не могу этому воспрепятствовать. Даже если я ничего не предприму, даже если не выпущу проклятую ракету, при столкновении астероида со станцией от обоих останется лишь печальная вспышка.

Что мне ещё остаётся делать? Снова меня скручивают конвульсии рыданий. Слёзы туманом рассеиваются по кабине, всюду оседают, образуют капельки на дисплеях, искажают изображения, превращают окружение во влажный сюрреалистический хаос. Сырая дымка, подсвеченная аварийными огнями, пестреет красными пятнами. Будто бы это и не влага вовсе, а кровь. Кровь злополучных обитателей станции, убитых мною…

Постепенно прихожу к неизбежному и горькому умозаключению: чудовище – это я, а не бездушные автоматы, требующие спасти «Терру Промиссу». Они не повинны в том, что провидение поставило меня перед невыносимым выбором: либо быть мне безжалостным палачом моей ненаглядной милой, либо губителем сонма горемычных жизней, мирно почивающих в глубине мнимо-безопасной станции.

Я так не могу. Не могу! Слышите, не могу!!! Поскользнувшись на страшной правде, в которой я так долго не хотел себе признаться, теряю разумную власть над собой и впадаю в буйство: совершаю напрасные неотёсанные движения конечностями, содрогаюсь, дёргаю головой, как змей извиваюсь в кресле всем телом, словно в стремлении разорвать удерживающие меня ремни. Крушу всё направо и налево, немилосердно швыряю куда ни попадя то и дело возвращающийся ко мне термос. Так вам всем, так! Мои дикие крики неясно, глухо доносятся до меня, отражённые от неаккуратных разномастных стен.

Наконец, истерические силы покидают меня, и я распластываюсь на удобном ложементе, стойко выдержавшем необузданную выходку. Теперь по всему помещению кружат не только капли слёз вместе с неубиваемой кофейной ёмкостью, но ещё и мириады осколков чего-то разбитого. Отрешённо оглядевшись, не без некоторой досады обнаруживаю, что все мониторы и командная панель целы. Вот что значит – сделано на века.

Тупо разглядываю разбитые руки, ощущаю подкрадывающуюся ноющую боль во всех частях тела, коими я только что неразумно орудовал. Опухает и ноет поражённое немилосердными ударами, истерзанное моё лицо. Глаза так и не высохли, а в носу жжёт, как у маленького заплаканного ребёнка. Время не ощущается. Равно как и окружающее пространство. Невольно сосредотачиваюсь на робком самосозерцании, ловлю негромкие, но навязчивые сигналы от бренной моей, измученной плоти, свидетельствующие о смертельной усталости. В голове царит мрачная, массивная, безразличная пустота. Дух утомлён не менее тела.

Нечаянно замечаю, как растерзанная шуйца моя самопроизвольно совершает нарочито медлительные движения. Я не удивляюсь. Я потерял способность удивляться. Наблюдаю за рукой, как за чужой. А в эволюциях её, кажется, имеется смысл. Окольными путями рука ползёт к пульту. Раз, и нажата первая кнопка. Два, и вторая. Три, и… Не получается, залипла. Ловким пируэтом палец всё же вдавливает и её в панель. А теперь и десница уже беззастенчиво, лениво направляется к своей половине панели. Что это они делают? Наверное, я схожу с ума. Их двигает страшная, непознанная, сверхъестественная сила. Если бы я мог что-нибудь чувствовать, меня объял бы ужас. Однако нынче мне всё равно. Ах, они ведь снова готовят боевую ракету. Аварийные вопли разом удовлетворённо смолкают, устанавливается призрачная, бредовая тишина. Нет! Пытаюсь препятствовать, сознательно пытаюсь напрячь непослушные мышцы, дабы помешать их сумасбродному, предательскому поведению. Но сколько не тужусь я, они сильнее. Марина, что же я творю? Милая моя, мои ужасные руки заносят над тобою топор! Марина!

Мой зов не остаётся тщетным. Отведя взор от нахального танца бунтующих рук, гляжу в неприметный уголок кабины, в стороне от самодовольно светящихся, чрезвычайно мне надоевших дисплеев. Там, в полумраке, проступает неясный, расплывчатый образ. Чем дольше я в него вглядываюсь, тем быстрее разбегается туманная дымка. Вот я уже ясно вижу силуэт человека. Призрак приходит в движение: непринуждённо поправляет волосы. Манера этого незамысловатого движения мне очень знакома. Видение оборачивает ко мне свой лик, одновременно рассеивается туман, и я вижу всё совершенно ясно.

Бог мой, это она!

Мертвенно-бледный оттенок кожи, седоватые, неестественно растрёпанные волосы, презревшие окружающую невесомость. Выцветшие, потемневшие, уродливые веснушки. Болезненно худой, полупрозрачный стан. Высохшие руки, осунувшееся лицо, запёкшиеся, потрескавшиеся губы. А глаза? Их взгляд непереносим. Безжизненные, стеклянные, ледяные, рассредоточенные, направленные в бесконечность. Невыплаканные слёзы замёрзли в них. Жутко неподвижные веки не дрогнут, чтобы оживить эту заледеневшую влагу. Жалость и ужас охватывают меня при виде сего фантасмагорического существа. Устрашённый взор мой прикован к нему.

Марина, что с тобой?

Весь облик её вопиет о пережитой муке, так и застывшей в ней, впечатавшей в неё неизгладимое клеймо страдания. Тщедушное тело её прикрыто обезображенными лохмотьями, свидетельствующими о недавнем телесном истязании. В этих жалких рваных тряпках узнаю её бывшее некогда таким симпатичным платьице, в котором я недавно видел её. Живой и весёлой. В последний раз.

Что же так измучило тебя, несчастная? Неужели это я, чудовище я этакое? Неужто это мои руки, над коими я нынче лишён власти, которые до сих пор меланхолично передвигаются вдоль этого пыточного пульта, старательно готовя тебе плаху?

Я бы не смог удержаться, чтобы не броситься к ней, не заключить её в объятия, утешить, вернуть её к жизни, если бы не был прикован к сидению ремнями, а к пестреющей многоцветьем панели непослушными дланями. Дабы не выпустить из груди удручённый стон, вызванный невозможно несчастным её видом, слабо взываю к ней вслух: «Марина!..» В ответ заиндевевшие ресницы её чуть вздрагивают, а спустя тягостное мгновение бескровные уста её изнеможённо исторгают:

– Почему ты не давал о себе знать? Мы так долго не виделись.

Каким стал её голос! Ни у одного живого человека я не слышал такого полумёртвого, бесцветного, глухого голоса. Только еле различимые нотки напоминают, что это всё-таки моя Марина.

Такие же слова она произнесла в памятный позавчерашний вечер, когда она была в том самом платье, рваные лоскуты которого теперь бессильно облегают её тело, когда мы случайно встретились с ней на «Терре Промиссе» после долгой разлуки.

Тогда я не сразу сообразил, что сказать. Действительно, отчего я столь продолжительно не хотел подать весточку о себе? Да потому, что я сумасбродно решил, что наши с ней отношения вредят моей космической карьере. Потому что тогда наступил самый сложный период моего диспетчерского образования, и я старательно гнал от себя все мысли о девушке, сосредотачиваясь на теоретическом бреде, по которому мне предстояло сдавать экзамены. Тогда я наивно заключил, что смогу забыть о Марине. Я не мог понять тогда, что всем сердцем люблю её.

В тот раз я придумал неискренний, натянутый ответ. Его же я, повинуясь порыву, подсказанному судьбою, и велению напряжённой памяти, изрекаю во мрак кабины и сейчас:

– Прости, я был очень занят всё это время. У меня совсем не было возможности оторваться от занятий.

– Понимаю. Как ты теперь?

Тогда она спросила это почти безучастно, как будто мы едва знакомы, только из вежливости.

– Да вот, всё ничего.

Разговор наш в тот вечер не клеился. После длительного расставания между нами словно пробежала трещина. Она не хотела подпустить меня ближе. Я же, напротив, несмотря на всю свою мысленную браваду, не только не смог забыть её, но и воспылал к ней ещё более страстным огнём. В тот день, чуть ранее, она проводила время, общаясь с незнакомым мне молодым человеком, чем, наверняка неосознанно, причинила мне несусветную душевную боль.

Тогда я изнывал от осознания, что теряю её духовно. И сейчас, беседуя с её вызывающим сострадание призраком, я не нахожу себе места от неспособности моей вырвать из лап жестокого рока теперь уже не только её любовь, но и жизнь. Ощущая всю тяжесть утраты, которая вот-вот постигнет меня, я не в лад выпаливаю в неуютное пустое, несмотря на её присутствие, пространство:

– Марина, я люблю тебя!

Холодный, остекленевший взгляд видения пронзает меня, пока я томлюсь в ожидании ответа, который я и так слишком хорошо помню. Тем временем костлявые пальцы мои уверенно, хотя и неуклюже вызывают к жизни в строгом, вышколенном порядке нетерпеливые плотоядные мигалки, с каждой вспышкой которых приближается ужасная развязка. Наконец, в ватной тишине раздаются тусклые слова:

– Для меня это так неожиданно, что я, право, не знаю, что тебе ответить. Я очень ценю твоё чувство ко мне. Но мы так плохо знаем друг друга! Мы ведь так мало с тобой общались. Я пока не могу ответить тебе тем же…

Последний смятенный звук замирает на её дрожащих устах. Последняя предварительная клавиша утоплена вглубь металлической поверхности. Все лампочки, выстроившись в упорядоченную процессию, пожирают меня сотнями разноцветно горящих глаз, пребывающих в торжественном ожидании. Теперь, когда всё готово, власть над руками вновь возвращается ко мне. Только сейчас я понимаю, для чего я был временно лишён возможности владеть собственными дланями. Когда своим бедным разумом я не смог найти выход из постигшей меня безвыходной ситуации, заботливое подсознание моё, возможно, не без помощи свыше обозначило единственный путь, единственное решение, и моими же руками заложило основу для его воплощения. Остаётся только принять его и применить. На мгновение мною овладевает сомнение, ведь найденный выход страшен, мне тяжело им воспользоваться. Но, всецело оценив надвинувшуюся безысходность, приняв неизбежное поражение, смиренно отдаюсь мойрам.

Под пронзительным взором призрака, в абсолютном безмолвии, дрожащими перстами выкручиваю регулятор отложенного запуска на максимально допустимые пять минут, и, боясь оступиться на выбранном пути, с чрезмерной силой давлю на заждавшийся «Start». Иссушённое лицо Марининого призрака искажается ужасом, полуживые глаза, сверкая, молят о пощаде, ладони складываются в напрасный защитный жест, тело терзает сверхъестественный спазм, вытянутые в струну серые губы изливают беззвучный, отчаянный, предсмертный крик.

Ещё можно остановиться. Всего пара движений, и всё будет по-прежнему. У меня не хватает духа лицезреть мучения девушки-фантома, но я и не могу заставить себя отвести вперенный в неё взгляд. Проходит одна секунда, вторая, третья… Всё ещё возможно вернуться. Восьмая, девятая, видение начинает расплываться, я остаюсь недвижим. Одиннадцатая, двенадцатая: лихорадочно схватив ртом воздух, я вскрикиваю, фантасмагория рассеивается.

Вместе с исчезновением порождающего ужас и безмерную жалость потустороннего существа разбредается и окутавший мои мысли туман. Ум мой ясен как никогда. Чувства обострены до предела: замечаю, как слегка потягивает откуда-то канифолью, слышу, как в случайных блужданиях термос своей призмой, едва уловимо жужжа, рассекает воздух. Таймер равнодушно отсчитывает время до отсроченного старта. Теперь мною владеет только одно стремление: успеть.

В следующий миг я несусь сквозь толщу полумрака замысловатых тоннелей «Форпоста». Каждый удар взбесившегося сердца чувствительно отзывается в голове следующей истёкшей секундой обратного отсчёта. Различная подсобная арматура поспешно проплывает мимо, временами преграждая свободный путь и вынуждая меня исполнять импровизированные акробатические фигуры. Ничего, ничего! Пять минут – это вовсе не мало. В наши времена, с нашим повседневным ритмом за пять минут вполне реально прожить полноценную жизнь, не то что поспеть из одной половины рукотворного сооружения, пусть и гигантского, в другую, не слишком-то и отдалённую.

А в мозгу всё стучит и стучит. Похоже, как минимум одна минута из пяти уже прошла. Катастрофически много. Обливаюсь потом от чересчур скорого невесомого плавания и от дикого азарта в игре с судьбой, в которой я поставил ва-банк при отвратительной начальной позиции. Но вот уже и поворот на склад со скафандрами. Зацепившись за случайную трубу, вьющуюся вдоль облупленной стены, и произведя крутой разворот, вторгаюсь во вспомогательное помещение. На лету хватаю большой технический скафандр. Выбор мой прежде всего основан на том обстоятельстве, что облачиться в такой скафандр – легче лёгкого. Быстро и без посторонней помощи. Достаточно только приоткрыть дверцу на спине, войти в скафандр, как в кладовку, и захлопнуть за собой вход. Эту нехитрую операцию я и пытаюсь произвести, даже не останавливаясь в своём суетливом полёте. Однако, совершенно неожиданно я упускаю из рук космический костюм из-за настойчивого механического импульса, завладевшего всем корпусом и внутренностями «Форпоста» и сбившего меня с траектории: какой-то корабль пристыковался к станции. Плевать! Подхватив обратно упущенную скорлупу, завершаю экипировку и держу путь к самому люку ракетной шахты.

Достижение цели отнюдь не приносит мне отрады: над вожделенным порталом самодовольно перемигиваются три нахальные надписи: «No exit!», «Go back!», «Defensive rocket starts!»[3], назойливо информирующие меня, что, во-первых, в шахту мне попасть не удастся, а во-вторых, что осталось менее трёх минут. Балда я, балда! Как я мог позабыть об этой западне! Похоже, теперь всё кончено, и план мой, такой безукоризненно красивый, разрушен в прах. Затравленно гляжу на то, как резвятся три обманчиво-безобидные английские фразы, попеременно подсвечиваемые такими же старыми, как и всё здесь, светильниками накаливания. А секунды всё капают и капают. Где-то этажом ниже гулко гремит пусковая техника, выбирая и подготавливая один из десятков разрушительных снарядов. Это инфернальное ворчание наталкивает меня на спасительную мысль.

Настолько поспешно, насколько это позволяет стесняющий движения большемерный скафандр, спускаюсь к источнику грохота. Здесь из заботливо выкрашенного, облепленного проводами контейнера выползает губительный аппарат, созданный для избавления, однако изменнически решивший убивать. Дивлюсь, до чего неуклюже выглядит Смерть: бочковидное туловище, несуразные бесовские крылышки, дурацкая клыкастая пасть, кем-то в шутку изображённая у неё на тупорылом обтекателе. От сего зрелища меня пробирает нездоровый, истерический хохот.

В то время, пока я пытаюсь обуздать свой неуместный, безудержный, дикий смех, коварная металлическая змея успевает наполовину выбраться из своего высокотехнологического яйца. Не мешкая, опасаясь снова дать маху, прикрепляюсь к ней в обнимку. Наконец, чудовищная ракета целиком появляется на свет, створки контейнера замыкаются, и мы с ней едем по тёмной трубе в ту самую стартовую шахту, в которую я тщился законным, человеческим образом попасть всего минуту назад. Путешествие не занимает много времени: технология прекрасно отлажена. Чувствую, как пространство вокруг нас резко расширяется: мы в пусковом колодце. Включаю фонарь на шлеме, отталкиваюсь от гладкого, украшенного цифробуквенным обозначением корпуса и аккуратно, улёгшись на спину, забираюсь под самый низ снаряда.

Хищное реактивное сопло глядит прямо мне в грудь; по жилам моим растекается долгожданный покой: я успел. Во всём теле воцаряется сладостная истома. Наконец-то больше ничего не нужно делать, никуда не надо спешить, ни о чём не надо волноваться. Не надо даже шевелить ни одним пальцем. Всё произойдёт само, именно так, как и должно. Разум свободен от суетных мыслей, заполнен лишь негой. Теперь мне ни до чего нет никакого дела, и это чертовски приятно. Ум слегка, ненавязчиво щекочет праздное осознание, как глупо, бессмысленно плотна ткань спереди моего костюма, и как быстро будет сбита её бронированная спесь мощной огненной струёй.

Крышка вытянутого колодца медленно открывается. Блестящее тело ракеты озаряется призрачным светом, исходящим от маленького, далёкого, родного серпика Земли. Как он неизъяснимо, уютно и недостижимо прекрасен. Только Маринин лик может по красоте сравниться с сим зрелищем… Никогда мне больше не побывать на взморье, не ощутить ласковое прикосновение вечернего бриза, не увидеть вживую бражника, не раствориться в страстном поцелуе…

В утробе дюзы зарождается адский огонёк. Совсем скоро он разрастётся в могучий, необузданный пламень, который любовно обнимет меня, утешит, утихомирит нестерпимые страдания, лишит жестоких страстей. Затем, когда я уже буду навечно спокоен, сила того же жара непринуждённо донесёт погибельный заряд до космической пылинки, затерявшейся на просторах необъятного мира, с горсточкой людей, на беду оказавшихся на её бесплодной тверди. Неумолимый фугас безжалостно умертвит мою милую возлюбленную, лишит жизни добродушного профессора Коломбо, его преданную супругу и немало других безвинных людей. Осталось совсем немного… Марина, я буду ждать тебя на том берегу Стикса.

Но замыслу моему отнюдь не суждено сбыться. Всего за несколько мгновений до извержения реактивных газов чья-то властная рука бесцеремонно выдёргивает меня из-под сопла и бросает в одну из ниш ракетной шахты. Профиль снаряда оказывается загороженным от меня фигурой в лёгком полётном спецкостюме. Сквозь стекло шлема проглядывает разъярённое лицо что-то ревущего Стэммера. С моих губ не сходит имя любимой. Сквозь шлемофон невнятно прорезается яростный голос старого диспетчера: «Она уже на станции!!!» Тут же повсюду разливается всепожирающее белое сияние.

***

Господи, как больно! Мир – это боль, боль – это мир. Какой-то грохот, всё вокруг колеблется, метается туда-сюда. Перед глазами плавают разноцветные круги, в ушах шумит, где-то бубнят невнятные голоса. Больно!

***

– … скоро начинаем? Не знаешь, где доктор? – верещит писклявый девичий голосок.

– Думаю, минут через пятнадцать. Доктор готовит оборудование, – басит молодецкий голосище.

– Не знаешь, откуда эти двое?

– Они с «Форпоста». Их при старте пожгла противоастероидная ракета: они почему-то оказались в шахте.

– Ой, а куда летел астероид? Или это были учения?

– Говорят, что прямо сюда и летел, но не знаю, может – выдумка.

– Как же их угораздило попасть под ракету?

– Не представляю. Вроде бы мальчик-оператор зачем-то полез в пусковой колодец, а диспетчер, который постарше, кинулся его вытаскивать.

– М-да… Им, должно быть, сильно досталось.

– Да. Но пожилому гораздо хуже. Он был в тоненьком лётном скафандре, а основная часть плазменной струи попала именно в него. У него обширные ожоги третьей степени, встречаются даже четвёртой, на ногах. Так что начнём наверняка с него. Прогноз неутешительный.

– Ужасно.

– Ничего, доктор уверяет, что и не таких доставал с того света.

– А мальчик?

– Ему полегче. Он был одет в плотный скафандр, а оказался в технической нише. У него обожжена только спина, и то только отражёнными от стены газами. Его уж точно вытащим…

***

Через прикрытые веки настойчиво пробивается дневной свет. А глаза открывать не хочется. Хочется, как порою беззаботным утром, ещё понежиться в постели перед пробуждением.

Приятно щебечут птички, умиротворяюще шелестит не то листва, не то трава. Спокойный ветерок игриво щекочет кожу. Как хорошо! Наверное, в раю властвуют именно такие неназойливые, радостные звуки. В воздухе витают робкие свежие ароматы: то пахнёт свежескошенной травой, то дикими цветами, то свежей водой ручья. Пытаюсь, ради удовольствия, представить окружающий пейзаж. То ли я обретаюсь в самом сердце большого-пребольшого луга, изобилующего разнотравьем, то ли вблизи тихой равнинной речки, то ли в глубине чудесной рощицы, заполненной солнечными островками. Кажется, нет на свете занятия приятнее.

Ну ладно, пора бы проснуться.

Осматриваюсь и нахожу, что реальность ещё прекраснее, чем фантазии: я нахожусь в живописнейшем местечке на лоне природы. Вдалеке высятся зелёные холмы, между ними бежит полноводная река, переливающаяся весёлыми солнечными бликами. Чуть ближе стеной стоит лиственный лес, шуршащий под изредка набегающими порывами тёплого ветра. Над землёй я приподнят волшебной силой, так, что тело моё висит в воздухе будто бы абсолютно свободно, ничего не касаясь. Верно, я нахожусь в каком-то специальном устройстве, предназначенном для предохранения обожжённой кожи от повреждений. Поблизости благоухают луговые цветы. С умилением наблюдаю, как пчелы, купаясь в них, набирают нектар и устремляются дальше по своим делам, сменяясь другими.

Осязаю, как кто-то нежно ерошит мои опалённые волосы. Оглядываюсь и не могу поверить глазам. Маринка! Она жива и рядом. Личико её украшает трогательная улыбка, милые веснушки радуются солнцу. Какое счастье! Стесняясь растроганных слёз, поднимаю преисполненный ликованием взор к небу. А великое вечное небо, незаслуженно одарившее меня жизнью, которой я греховно хотел лишить себя, и вернувшее любовь, казалось бы, безвозвратно утерянную, строго меня разглядывает, суровое и далёкое, теперь для меня недостижимое. А Маринины влажные глаза, такие же глубокие и голубые, как и небо, вовсе не так далеки. Горячие слезинки её неловко падают на меня, а она этого не замечает, заботливо и ласково смотрит на меня, осторожно проводя ладонью по моим растрёпанным волосам. Радостно растворяюсь в её сияющих счастливым солнечным светом глазах и ясно чувствую, какими они стали мне близкими и родными. Навсегда.

[1] «Принц Галеотто» – подзаголовок собрания новелл Бокаччо «Декамерон» со значением «сводник».

[2] «Колумбия» – первый американский Спейс Шаттл. После её крушения в 2003 году США прекратили использование этих многоразовых космических кораблей.

[3] «Нет выхода!», «Назад!», «Стартует защитная ракета!».