Проплывая мимо Бетельгейзе

Глава 1

С некоторых пор он взял себе имя Атоктальфар.

Ему понравились обозначающие его волновой и энергетический рисунки. Раньше он был Эктогор, Хетот, Каасима, Веенхарнор. Но теперь эти имена ничего не значили.

Атоктальфар! Только так.

Когда все твое существо требует перемен, начинать их с собственного имени казалось ему единственно правильным. Второй переменой он выбрал путешествие. Чем плохо путешествие? Оно всем хорошо. Пора, пора было выбраться из центра галактики хотя бы на десяток-другой циклов. А то залежался, закис, потерял всякое желание к движению. Но все это, пожалуй, касалось Хетота, Каасимы и Веенхарнора. Частично – Эктогора. Атоктальфара не касалось совсем.

Атоктальфар был само движение. Правда, и ему понадобилась треть цикла на то, чтобы собраться. У сверхмассивной черной дыры, где он обитал, не так-то легко слепить себя воедино из многочисленных, квазиобособленных областей. Пришлось повозиться и с энергетическим контуром. К тому же забавные игры звезд вокруг отвлекали, балуя всплесками излучений и гравитационными возмущениями.

Но – собрался.

Существом он был одиноким, и прощаться, собственно, было не с кем. Ну, потреплешь по короне одну звезду, потреплешь другою. Понимают они тебя? Нет, не понимают. В лучшем случае, что-то вроде пофыркивания услышишь или протуберанцем, как жгутиком, прихватят. Бестолковые! Планетоид еще знакомый был. Тому Атоктальфар чуть-чуть орбиту поправил, чтобы за время его отсутствия любимца не притянула к себе какая-нибудь жадная гравианомалия.

Эх, братцы, в путь!

Атоктальфар оттолкнулся и поплыл.

Хорошо в путешествии! Облака межзвездного газа текут сквозь, мягко пощипывает бока ионизированный водород, пылинки щекотят подмышки, молодые скопления пытаются слепить, без удержу посыпая фотонами, а темная материя покачивает, будто взялась убаюкать. И слышится, почему-то настойчиво слышится: тыг-тыдын, тыдын-тыдын, тыдын-тыдын. Звук этот даже не внешний – внутренний. Откуда-то из глубин памяти происходил он в Атоктальфаре, прочно увязываясь с темой перемещения из одной точки в другую. Из древних, еще до перерождения, времен исходил он, когда Атоктальфар был даже не Эктогор, а крохотное белковое образование.

Ох, сколько же эпох минуло!

Ничего не осталось в Атоктальфаре от того слабого, беспомощного существа, он давно уже преобразился, и новая память в новом теле вытеснила старую, как самую дальнюю планету из системы с ослабшей силой тяготения. Но вот «тыдын-тыдын» почему-то осталось. Стоит задуматься, и мерещатся боковое сиденье, узкий столик и окно, за которым пролетают связанные проводами столбы, коричневые поля и рыжие перелески.

Что это? К чему?

Тыдын-тыдын.

Где в космосе поля? Где перелески? На что годятся в этом смысле туманности? Большая туманность, наверное, схожа с лесом, предположил Атоктальфар и исполнился странного трепета, тревожного и одновременно сладкого чувства. Неизвестные слова: сиденье, столик, окно – погасли в нем, как искорки света.

Он перебрался на один из галактических рукавов и поплыл по нему, любуясь изменчивой красотой пространств. Какое-то время Атоктальфар, затаив дыхание, следил за кометой, вынырнувшей из ближнего шарового скопления и несколько миллионов километров летевшей с ним рядом случайной спутницей. Ее хвост был пушист и прозрачен и звенел кристалликами воды.

Потом они разминулись.

Несколько раз ему пришлось огибать противно пищащие радиопульсары. Однажды он остановился, пропуская гигантский астероидный рой, спешащий по каким-то своим эллиптическим делам. Один камешек Атоктальфар взял себе на память. Какое путешествие без сувениров? Так тебе скажут, что никакого путешествия не было. Докажи, бе-бе-бе, докажи! А он – раз! Смотрите и удивляйтесь!

Хотя кто скажет?

Дивные картины излучений складывались вокруг. Зеленоватое реликтовое спорило с яростным кармином лучей недавней сверхновой. Сиреневые отзвуки гамма-всплеска ложились поверх желтоватых треков вездесущих ядер гелия. Нет, для Атоктальфара не существовало тьмы и пустоты. Всюду он видел красоту.

Позволив себе передохнуть в магнитном поле, растянувшемся чуть ли не на парсек, Атоктальфар посчитал, что в этом рукаве он попутешествовал уже достаточно, и двинулся к следующему.

Он плыл, похожий на такое же газовое облако, что периодически расстилались на его пути, только ни одно не обладало ни разумом, ни возможностью хотя бы поговорить. Удивительный космос! Не с кем перемолвится рядом звуковых гармоник! Атоктальфар вежливо спросил бы: как дела? Ему бы ответили: ничего, движемся, пылим, а у тебя? А он сказал бы: все путем. Путешествую. Или сказал бы: скоро в пяти тысячах световых лет намечается светопреставление. Представляете? Рекомендую. Очень и очень. Я уже видел похожее…

Нет, на самом деле жалко, что все вокруг хоть и звучат на разные голоса, но совершенно не могут составить ему компанию. Погрустнев, Атоктальфар чуть ли не на целый цикл погрузился в себя, не обращая внимания ни на карликов, ни на гигантов. Желтые, голубые, красные, белые небесные тела скользили мимо, отмечаясь в его памяти лишь полосками спектра. Потом он решил, что достаточно погрустил, и раз уж в путешествии есть место всему, то эту часть он выполнил с лихвой.

Теперь стоило заняться чем-нибудь повеселее.

Какое-то время Атоктальфар играл в игру, которую сам назвал «запусти камешек». Смысл ее заключался в следующем: оказавшись рядом с роем или одиноко летящим астероидом, он изымал свою жертву (в основном, железно-никелевую или углеродную) из пространства и, сделав предварительные расчеты, запускал ее по сложной траектории с необходимым для этого ускорением.

Астероид пропадал из поля зрения. Сам Атоктальфар тем временем продолжал неспешное движение по намеченному пути, и вся прелесть игры, вся забава ее стояли в том, чтобы запущенный камень, испытав с десяток, а то и с сотню гравитационных взаимодействий, пришел в загаданную Атоктальфаром точку встречи.

Ах, он радовался как ребенок, когда это случалось!

Появление астероида в крохотном зазоре в миллион километров и в тот самый момент, когда там проплывал он сам, казалось Атоктальфару чудом. Несмотря на всю предсказуемую строгость космической механики, слишком многие факторы оставались при бросках неучтенными.

Один камень, прозванный Гуго, Атоктальфар ловил трижды!

Он даже заговорил с ним после очередной поимки: «Гуго, ты ли это? Не узнаю тебя в чужой пыли. Ты, кажется, слегка изменился. А загорел-то, загорел!». Это было смешно. Правда, в четвертый раз Гуго уже не вернулся, и пыл Атоктальфара угас. Он стал играть в другую игру. Со звездами.

Знаете, как? Незаметно подбираешься к газовому гиганту и замедляешь термоядерные реакции. Звезда пыжится, шипит, меняет цвет от злости, но сделать ничего не может. Бестолковая, бессильно прыскает лучами. А Атоктальфар то с одного бока ее подогреет, то с другого. Смешно.

Или, наоборот, ускоряешь выгорание водорода. Тут уж на пол-космоса светло и даже жарко становится. Сидишь, греешься. Какую-нибудь элементную базу готовишь – что сейчас стрескать, что про запас отложить.

В целом, обычное было путешествие. Таких он совершил не один десяток. По шкале от одного до ста – где-то на шестьдесят с хвостиком.

Скоро Атоктальфар утомился и на пол-цикла впал в дремотное состояние, плыл словно бы по течению, лишь изредка давая себе возможность осмотреться. Туманность сменялась туманностью, звезды приветственно вспыхивали то тут, то там. Ему опять привиделось герметичное пространство, которое устремлялось вдаль и заодно куда-то его везло. В прозрачных вырезах мелькали сентиментальные картинки. Холмы. Домики. Застывшие угловатые предметы разных цветов.

Тыдын-тыдын, тыдын-тыдын.

Размахнувшись во сне, Атоктальфар обжегся о звезду и, наверное, прорву времени убил на то, чтобы восстановить ее начальное местоположение, а также ускорение, с которым она, как и все вокруг, убегала к внешним пределам. Мало того, пришлось еще ловить кружившие вокруг звезды планеты, о количестве которых он вообще не имел представления. Аномальный разлет пяти каменюк Атоктальфар, впрочем, засек довольно быстро, на скорую руку собрал из них работающую модель и потихоньку удалился. Но еще три или четыре световых года его царапало ощущение, что планет, возможно, было шесть. Нет, система и с пятью прекрасно просуществует положенные миллиарды лет. Он был прекрасный настройщик. Но все же что, если им была упущена шестая?

Хорошо, никто не видел его конфуза. Но вдруг кто-то наблюдал данную звезду и приглядывал за планетами? Что это существо обнаружит, приступив к наблюдению в очередной раз? Что одна планета – раз! – и пропала?

Ох, подальше, подальше от данной местности!

Поразмылив, Атоктальфар даже перебрался на следующий галактический рукав. Ну, вдруг погоня? Какие-нибудь хранители порядка. Лови его! Обходи его! Раскручивай боло из двойной звезды!

Десяток световых лет он запутывал собственные следы, и это был еще один вид забавы – будто бы охотники были близко, а ему надо направить их в ложную сторону. Ионизированное облачко здесь, ионизированное облачко там. Нарушенное, обедненное элементами пространство. Прореженная туманность, словно надпись: «Здесь был Атоктальфар».

Пофыркивая от удовольствия, он осмотрел на результаты своих трудов. Замечательно. Ищите меня, ребята.

И опять Атоктальфар плыл от звезды к звезде, иногда останавливаясь и из любопытства подбираясь ближе к планетам. В большинстве своем это были безжизненные каменные и ледяные сфероиды. Ничего интересного в их ленивом кружении не было. Но один раз ему повезло, и он подсмотрел извержение гигантского планетарного вулкана. Пепел до небес и потоки лавы!

Ох, это было красиво!

Вулкан бузил и плевался раскаленными валунами на километровую высоту, красно-оранжевые внутренности извергались из него, звезда и Атоктальфар попеременно проглядывали сквозь пародымовую завесу. Был у Атоктальфара соблазн заткнуть жерло базальтовой плитой, присмотренной неподалеку, но по зрелому размышлению он решил препоручить все естественному ходу вещей. Ему, пожалуй, тоже было бы неприятно, решись кто-нибудь припечатать его базальтом. Хлоп! – и пыхти.

На песчинку, медленно летящую в сторону желто-белой звезды-карлика, он обратил внимание лишь потому, что у нее на мгновение вдруг обнаружился голубоватый выхлоп. Выхлоп плеснул, и песчинка слегка изменила курс.

Очень интересно!

Снедаемый любопытством, Атоктальфар поплыл рядом. Он отрастил тоненькие щупики и попытался осторожно прозондировать, что из себя представляет его удивительная соседка. Вблизи оказалось, что песчинка многослойна и в ее чреве есть полости, наполненные газом.

Атоктальфар был заинтригован.

Какие интересные песчинки летают у него э-э… под носом!

Некоторое время он соображал, как бы, ничего не нарушив, посмотреть, что за процессы (сто процентов – восхитительные) происходят внутри, и додумался до крохотного энергетического двойника размером с одну сотую песчинки. Когда двойник, как на ниточке, закачался на тонком усике щупа, Атоктальфар, двигаясь параллельно, опустил его в одну из открытых им в незнакомке полостей.

Ну-ка!

Первое, что он обнаружил, было то, что сама песчинка имеет, похоже, искусственную природу. Полость предстала сложным сооружением из высокомолекулярных веществ. Разделенная на ярусы и наполненная механизмами и трассами, по которым все время двигались какие-то субстанции, она произвела на Атоктальфара впечатление места, служащего определенной задаче. И скоро он разобрался. Оказалось, что механизмы в полости генерируют газовый состав всей песчинки, а насосы трассами разносят его по помещениям. Определенно, это говорило о том, что существа, доросшие до создания такого сооружения, были, конечно, примитивны, но все же пытливы и изобретательны.

Возможно, даже разумны.

Ах, по всей протяженности диффузного тела Атоктальфара прошла дрожь! Будет с кем поговорить! Его запущенный в песчинку двойник легко проник из одной полости в другую, при этом обнаружив, что в перегородках помещений есть специальные отверстия, а также подъемные площадки.

Во второй полости обнаружились запасы воды и комплекс по ее регенерации. Это легко считывалось. И вода, и газ определенного состава, похоже, занимали важное место в жизни обитателей песчинки. А полость внизу была отведена под громоздкий и несовершенный двигатель, едва-едва позволяющий разогнаться до субсветовой скорости. Именно его плазменный выхлоп и зафиксировал Атоктальфар. Иные способы перемещения в пространстве были, кажется, существам не известны.

На мгновение Атоктальфар огорчился – поймут ли они друг друга? Он-то не чурается ни изнанки космоса, ни подложки. Из темной материи состоит процентов на сорок или даже на сорок пять. Ах, тыдын-тыдын! Где ты, тыдын-тыдын? Похоже, на уровне «тыдын-тыдын» они только и смогут общаться.

Но это как? Во сне?

Впрочем, вопросы коммуникации Атоктальфар пока отложил. В двигательной полости он застал нервное копошение существ, которые боролись с непонятной ему проблемой. Он впитывал их голоса и крики, их бег, их движения и жесты, сам оставаясь незримым. Видимо, ситуация была кризисная.

Существа были двуноги и двуруки. В их телах присутствовала симметрия. Их скромные энергетические запасы расходовались неэкономно и, в большей степени, впустую. А еще, как понял Атоктальфар, обитатели песчинки оказались очень уязвимы для многих и многих вещей. На глазах двойника одно из существ ударилось и поранило одну из конечностей.

Какая жуть, подумал он. Как они еще умудряются летать в космосе? Неужели им не страшно от собственной уязвимости?

Существа носили тяжелую одежду, не только делавшую их неуклюжими, но и существенно ограничивающую обзор. В полости мерцал желтый свет. Потом свет стал красным, тревожным, и существа забеспокоились сильнее. Одно что-то делало, как сообразил Атоктальфар, на командном пульте, пытаясь запустить процедуры то ли тестирования, то ли отмены какого-то события. Два других существа варварски курочили металл за перегородкой, видимо, рассчитывая предотвратить кризис механическим путем. Четвертое существо носилось от командного пульта за перегородку и обратно, то ли помогая, то ли мешая остальным. Казалось, именно оно вносило нервозность в общую работу, периодически крича на всех в высокой тональности.

Атоктальфару существо сразу стало неприятно. Он даже подумал, не стоит ли его незаметно остановить, но потом отказался от этой мысли.

Возможно, он чего-то не понимает.

И все же наблюдал Атоктальфар за разрешением ситуации с давно не ощущаемым в себе трепетом. Казалось бы, на что ему эти волнения? К чему эти химические реакции и интенсивная ионизация? Он десятки циклов не нуждался ни в чем подобном. Привык. Но существа вдруг оказались ему близки. Он сопереживал им, сам в миллионы раз больше песчинки, в чреве которой они летели.

Как такое может быть? Странное чувство. Каким-то образом ему передались и страх мечущегося между переборками существа, и исступленная решимость тех двух, что сквозь металл прорывались то ли к сердечнику, то ли к элементам двигателя, и сосредоточенное напряжение того, что работал на пульте.

Красный свет мерцал.

Приглядевшись внимательнее, Атоктальфар определил, что в допотопном двигателе прохудилась допотопная защитная оболочка, и внутри него нарастают неконтролируемые реакции, грозящие мощными выбросами лучистой энергии. А еще он обнаружил, что существа совершенно не приспособлены к жесткому излучению.

Те, что колотили в кожух, были уже мертвы. Только еще не знали об этом. Поток высокоэнергетических частиц прошивал их тела насквозь, несмотря на специальную одежду. Уровень поражения органов был закритический, и Атоктальфара изумило, что они не обращают на это никакого внимания.

Донг, донг, донг! – звенел металл о металл.

Короткий расчет показал, что взрыв двигателя заденет, как минимум, треть песчинки, выведет из строя большинство систем и менее, чем за одну десятитысячную цикла, превратит странное для Атоктальфара средство передвижения в дрейфующий и абсолютно безжизненный предмет.

Он бы не вмешался, нет.

Но тут один из вскрывающих кожух вдруг упал, извергая красную жидкость, а существо, больше всего раздражающее Атоктальфара, вскрикнуло так, что звук отдался странной вибрацией не только в двойнике, но и передался ему самому.

Атоктальфар замер.

Больно, понял он. Больно!

Действовал он уже безотчетно. Много-много циклов Атоктальфар предпочитал выступать исключительно наблюдателем событий. Происходящее касалось его только в том смысле, что восхищало и дарило незабываемые мгновения красоты. При этом он не видел разницы, в чем проявлялась эта красота. Атоктальфар находил ее и в разрушительных силах гравитационных полей, и в пролете кометы через звездную корону, и в извержении замороженного газа из ледяного вулкана.

Но тут…

Что-то щемящее (тыдын-тыдын) прорезалось в нем. Оставаясь незримым, Атоктальфар быстро скрутил пучки энергии и, не давая излучению бесноваться в полости, обжал, зафиксировал магнитными полями поток. Ему это было не трудно. Доля секунды – и двигатель, готовый вспыхнуть миниатюрной звездой, заработал как ни в чем не бывало.

Красный свет погас. На смену ему пришел желтый, но, помигав задумчиво, погас и он. Зажглись потолочные панели и многочисленные светильники.

Донг!

Исступленно колотившее кожух существо застыло с примитивным инструментом в конечностях. Вид у него сделался изумленный. Оно закрутило головой, не понимая, что произошло, а потом тяжело сползло на пол.

– Орсо!

Атоктальфар расшифровал звуковые волны в речь, богатую оттенками эмоций. Нервное, раздражающее его существо, вбежав, сложилось перед тем, кого силы оставили раньше напарника. Прочь отлетела запятнанная красным маска, открывая бледное лицо.

– Орсо!

Существо трясло мертвеца, не обращая внимания на его полную неподвижность. Трясло так, что красное побежало изо рта верткой струйкой. Трясло с силой, которую Атоктальфар никак не подозревал в таком хрупком теле.

Стукала о гладкий пол безжизненная конечность.

– Орсо!

Из глаз существа потекли слезы. Почему-то оно перестало раздражать. Почему-то оно вдруг стало Атоктальфару дорого.

Откуда это? Тыдын-тыдын.

– Пожалуйста, Орсо!

Нет, он не умел оживлять существ. Вернее, для этого ему потребовалось бы время, и достаточно продолжительное, чтобы сформировать в себе контур стазиса, поместить туда объект, заморозить распад клеток и медленно, по атому, по молекуле, восстановить органы, подвергшиеся губительному излучению. Но и тогда, судя по строению наблюдаемых им существ, у него не было гарантии, что все получится.

Насколько Атоктальфар смог разобраться, в верхней части существ, под твердой оболочкой, находилась нежная и полная тонких связей структура, отвечающая за подавляющее большинство жизненных процессов. Восстановить ее, подвергнувшуюся поражению и некрозу тканей, он, пожалуй, не смог бы и за два цикла.

Поэтому Атоктальфар сделал одну из тех импульсивных вещей, на которые иногда был способен. Он подменил мертвеца своим двойником, вошел в него сгустком энергий и распределился по телу, оставляя нетронутой внешнюю оболочку. Дальше было просто: задействовав мышцы и нервные окончания, он двинул головой, потом открыл глаза и поймал в пальцы чужую, трясущую его руку.

– Хва… тит.

Кажется, ему удалось в точности скопировать голос.

– Орсо! Милый Орсо!

Атоктальфару упали на грудь. Это было… приятно.

– Все… хорошо, – стесненно сказал он.

– Ты жив!

– Наверное. Наверное, я жив.

– Ой, прости.

Существо выпрямилось и, смеясь и плача, огладило его лицо. Прикосновения нежных ладоней странно подействовали на Атоктальфара. Там, за пределами песчинки, он словно рассыпался, проник в самые дальние уголки галактики и собрался вновь.

– Только не умирай!

Атоктальфар сымитировал кашель.

– Я, должно быть, схватил хорошую дозу, – сказал он.

– Да. Прости, я сейчас!

Существо устремилось за отъехавшую переборку. Но через секунду вернулось и погрозило Атоктальфару кулаком.

– Только умри у меня!

Существо исчезло снова. Зато появилось другое, то, что пыталось заглушить реакцию на двигателе с пульта.

– Орсо! – Оно приблизилось и помогло Атоктальфару принять сидячее положение. – Как вам удалось? Фон – в норме, «рубашка» – в норме, мощность – в норме. Я ничего не понимаю!

– Не знаю, – ответил Атоктальфар, усиленно изображая едва живого. – Мы не пробились к аварийному каналу.

– Я знаю, там все сплавилось. – Существо всплеснуло руками. – Просто чудо какое-то!

– А как там…

Атоктальфар показал движением глаз на прислонившегося к кожуху, тяжело дышащего напарника.

– Сейчас!

Существо оставило Атоктальфара.

– Ямр. Ямр! Ты жив? – услышал он.

– Жив…

Голос Ямра походил на шелест. Атоктальфар, сам не зная, зачем, часть своих энергетических потоков замкнул на напарника, поддерживая в нем жизнь. Глупо, расточительно, бесполезно. Но почему-то казалось, что это правильно.

Дальше снова появилось нервное существо, полость наполнили его соплеменники, в шуме и негромких переговорах Атоктальфара и Ямра погрузили на носилки, облепили датчиками, надели кислородные маски.

– Живы! Живы! – полетело впереди.

Подъемником их доставили в медицинскую полость. Нервное существо держало Атоктальфара за руку, пока его не переложили в герметичный бокс. Там за Атоктальфара взялся примитивный диагностический аппарат. Обмануть его не составило труда. Атоктальфар показал серьезные поражения органов, но далекие от того, чтобы аппарат не смог их нейтрализовать. Конечно, понадобится время…

Газ, заполнивший бокс, неожиданно оказал на Атоктальфара сонный эффект. Его словно унесло в область, не имеющую названия. В ней все было зыбким и невозможно светлым. Из света на секунду или две проступали предметы, одетые дымными ореолами, но только для того, чтобы вновь окунуться в свет.

Тыдын-тыдын.

Вот полка, сплетенная из матерчатой сетки, и в ней – комок полотенца. И свет, такой, что только зажмуриться. Вот раскладной стол, который умеет превращаться в часть кровати. Вот проход и соседнее купе в синих оттенках. И снова свет. Дребезжит ложка в стакане. Негромко поет радио. Мимо проходят за горячим чаем из бойлера.

Тыдын…

– Ты кто?

Атоктальфар обнаружил, что совершенно потерял контроль над частью себя, лежащей в боксе. Нервное существо через прозрачный колпак смотрело на него расширившимися от ужаса глазами.

По электронной панели бокса с показателями тянулись тонкие, параллельные друг другу линии, означающие о прекращении процессов жизнедеятельности лежащего.

– Ты кто? – повторило существо.

Атоктальфар шевельнулся, и линии на панели пришли в движение, стреляя обманными пичками. Существо издало странный звук, и приблизило напряженное, кусающее губы лицо к колпаку.

Атоктальфар смотрел на него глазами Орсо.

– Ты же не Орсо? – спросило существо.

Ладонь его вдавилась в прозрачный материал. Атоктальфар вздохнул.

– Нет, – сказал он.

Глаза существа повлажнели.

– Сволочь… – прошептало оно. – Где мой Орсо? Что ты с ним сделал?

– Орсо перестал быть живым, – сказал Атоктальфар. – Я не смог… Я смог только так оживить его.

– Зачем?

Атоктальфар приподнял голову.

– Мне стало жалко тебя, – сказал он. – Но я могу оставить его и уйти.

– Нет, – утирая слезы, произнесло существо. – Не надо. Пусть Орсо пока…

Оно отвернулось, не договорив. Ощущая свое бессилие, Атоктальфар смотрел, как существо плачет, закрыв лицо ладонями.

– Эй, – позвал он.

– Кто ты вообще? – спросило существо, обернувшись.

– Атоктальфар. Я пролетал мимо. Сначала мне было любопытно. Потом я решил вам помочь.

Существо шмыгнуло носом.

– Так реактор… это ты?

– Получается, я. Там было просто. Для меня просто.

– Спасибо.

Существо подошло к боксу. Оно долго разглядывало Атоктальфара, безотчетно чертя тонкими пальцами прерывистые линии по прозрачному материалу.

– Орсо совсем-совсем?..

– Да.

Существо помолчало.

– Ямр тоже умер, – тихо произнесло оно.

– Прости, – сказал Атоктальфар. – Я на какое-то время потерял контроль в этой вашей ванне.

– Это медицинская капсула.

– Да.

– А зачем ты нас спас?

– Не знаю. Мне кажется, я что-то вспомнил. Очень-очень глубоко во мне есть участки памяти, которые уже не понятно, мои ли они вообще. Я все гадаю, откуда они и нужны ли мне. Но все время не решаюсь удалить насовсем. Иногда мне снится, что я, как вы, несусь куда–то в такой же песчинке. «Тыдын-тыдын», ты знаешь, что это за звук?

Существо качнуло головой.

– Нет.

– Я его словно слышу.

– А ты какой?

– Это будет сложно понять, – вздохнул Атоктальфар. – Я большой.

– Очень-очень большой?

– Несколько тысяч миллионов километров.

– Серьезно?

Атоктальфар кивнул.

– Я везде сейчас. Вы через меня летите. Но одновременно – я здесь.

Существо обняло себя.

– Это странно, – сказало оно.

– Не страннее, чем держать такого большого меня в этой прозрачной скорлупе, – сказал Атоктальфар, стукнув в капсулу изнутри.

– Да, наверное.

Существо сделало несколько нажатий на тонкой выдвижной пластинке, и капсула треснула, даруя Атоктальфару свободу.

– Вот так.

Атоктальфар сел, свесив чужие ноги.

– Так гораздо лучше.

Он пошевелил плечами, несколько раз согнул и разогнул руки, изучая, посмотрел на ладони и пальцы. Ощущения были непонятные, тягучие. Словно после цикла сна. Существо осторожно подсело рядом.

– А память Орсо…

– Нет. – Атоктальфар повернул голову. – Я могу осмотреться?

– Зачем?

– Интересно.

Существо долго смотрело ему в глаза.

– До тебя… можно дотронуться? – спросило оно, покусав губы.

– Если это необходимо…

Существо кивнуло. Атоктальфар вытянул руку.

– Пожалуйста.

– Орсо!

Чего Атоктальфар не ожидал, так это того, что существо бросится ему на грудь. Он отстраненно наблюдал, как существо плачет, целует и гладит поддерживаемую им оболочку, как требует ответа, как шепчет что-то неразборчиво, как обнимает, прижимает, втискивает себя в мертвое тело.

– Орсо! Миленький! Прости, прости меня!

Атоктальфар почувствовал неловкость. Будто присутствовал при таком моменте, который не предназначался чужим глазам. И опять он не хотел, но уловил чужую боль, которая на миллионную долю секунды завладела им.

Тыды…

Очнувшись, Атоктальфар обнаружил, что и сам, в ответном движении, обнял существо. Откуда это пришло, из каких глубин? Разве ему это ведомо – обниматься? Если такое с ним и случалось когда-то, то бездна, неодолимая бездна лет прошла с той поры. Он не помнит, он совсем не помнит. Те ощущения – тень от тени, облачко межзвездного гелия. Это же так… больно.

– Орсо.

– Ш–ш–ш, – произнес Атоктальфар.

– Это ты?

– Нет. Но представь, что я – он.

Всхлип.

– Жалко, что это не ты, Орсо.

– Наверное.

Атоктальфар, успокаивая, закачал существо на руках.

– Ты помнишь наш дом? – спросило оно, помолчав.

– Нет, – сказал Атоктальфар.

– Хочешь, я расскажу?

– Расскажи.

Существо запрокинуло голову и повело рукой, рисуя в воздухе пальцами.

– Он был маленький, – сказало существо с улыбкой, – с округлой крышей. Все только самое необходимое. Постель, фабрикатор и рабочее пространство.

– Меньше вашей песчинки?

– Как этот бокс.

Атоктальфар оглядел белые стены.

– Очень тесное место.

– Очень уютное. Мы жили в нем с Орсо. Проектировали автоматы астероидной добычи, перекусывали на бегу, любили друг друга. А еще мы старались каждый вечер ходить на реку. Она широкая, большая, ленивая. Синяя. Представь, в хорошие дни едва-едва видна кромка противоположного берега.

Атоктальфар представил.

На самом завитке галактического рукава другого рукава и не увидать. Далеко. Сквозь туманности и скопления еще пробейся.

– Река текла медленно-медленно, – продолжило существо, закрыв глаза. – Можно было сидеть и не замечать времени, наблюдая за ее движением. А еще можно было смотреть в небо. И тогда казалось, что ты не одинокий человечек, а часть чего-то большего, и тебя ждут там, на звездах.

– И поэтому вы взяли песчинку и полетели? – спросил Атоктальфар.

– Это не песчинка, это корабль.

– Он не слишком надежен.

– Авария реактора оценивается в доли процента, – сказало существо и вздохнуло. – Так уж вышло, что это случилось с нами.

– И куда вы летите?

Существо шевельнулось, освобождаясь от объятий, вытерло щеки и спустило ноги на пол.

– Пойдем, я покажу.

Оно взяло Атоктальфара за руку. Тепло от ладони непонятным образом передалось всему его телу. Атоктальфар вздрогнул.

– Холодно? – спросило существо.

– Нет, – ответил Атоктальфар. – Я… Мне странно.

Он ощутил, что все его миллионы километров там, за пределами песчинки, на несколько мгновений осветили окружающий космос.

– Здесь есть твой… твой комбинезон.

Существо достало одежду из шкафчика. Атоктальфар натянул на себя плотную серую ткань с вкраплениями металла. Они вышли из медицинского бокса и пустыми перекрытиями направились в головную часть корабля. Существо взяло на себя роль экскурсовода. Многое Атоктальфар понимал, но большую часть времени просто плыл по звуковым волнам голоса, не вникая в смысл слов. Говори, шептало в нем. Говори! Не умолкай!

Это хранилище воды. Это фабрика рекуперации. Это технические трассы. Это дублирующие генераторы. Это аварийные системы. Спасательные капсулы. Третий контрольный пост. Второй контрольный пост. Нижние палубы, трюм под оборудованием, строительными материалами и техникой.

Они спускались и поднимались, где-то их везли ленты транспортеров, где-то они шли сами. В сердце корабля существо показало Атоктальфару сферический зал, полный голубоватых, украшенных изморосью ячеек.

– Мы – дежурная смена, – объяснило оно, – а это – будущие колонисты. Они пока заморожены. Здесь и взрослые, и дети, и репродуктивный банк.

– И сколько здесь вас? – спросил Атоктальфар.

– Около двадцати тысяч.

Атоктальфар поднял голову, оглядывая зал. На миг он ощутил его размеры, как если бы сам был маленьким и хрупким.

– Зачем вам все это? – спросил он.

– Мы летим жить, – сказало существо.

– А дома, на родной планете?

Существо улыбнулось.

– Там хорошо. Но нам, как любой жизни, для развития необходимо движение. Вызовы и задачи.

Про движение Атоктальфар понимал.

– Да, – сказал он. – Без движения скучно. Спишь и спишь.

Они пошли дальше. Другие существа попадались редко. Все были заняты. В командной рубке, казавшейся прямым выходом в космос, мерцали звезды. Пощелкивали автоматы. По крохотным экранам бежали строчки символов. Яркая точка корабля в распахнувшейся пустоте стремилась по тонкому пунктиру к системе с белым карликом в центре.

– Вот сюда мы летим, – сказало существо.

– Сюда? – удивился Атоктальфар.

– Четвертая планета этой системы, по нашим данным, подходит для колонизации. Конечно, будет нелегко. Но мы готовы. У нас есть кислородные маски, если атмосфера окажется мало пригодна для дыхания. У нас есть станции, планы обогащения…

Атоктальфар качнул головой.

– Вы очень…

Он хотел сказать «глупые», но в последний момент переменил слово.

– …смелые, – произнес он.

В нем родилась вдруг странная, совсем не свойственная ему идея.

– Я могу отправиться туда, – сказал Атоктальфар. – Просто посмотрю, что там. Мне не сложно.

– Так просто? – спросило существо.

Атоктальфар пожал чужими плечами.

– А что здесь такого? Мне самому интересно. Я не так чтобы везде был. Тем более, мне не составит труда. Но я, наверное, возьму твоего Орсо с собой.

– Зачем?

– Попытаюсь его восстановить. А это потребует времени и тесного контакта.

Существо посмотрело ему в глаза.

– Ты сделаешь это?

Атоктальфар кивнул.

– Я попро…

Он не договорил, потому что губы существа запечатали ему ротовое отверстие. Сначала Атоктальфар жутко испугался. Подумал, что его сейчас выедят изнутри. Для создания, раскинувшегося на тысячи миллионов километров, испуг был, конечно, смешон. А потом все поплыло у Атоктальфара перед глазами.

– Что это? – спросил он.

– Поцелуй, – сказало существо.

– Запуск извне химических и энергетических реакций?

– Нет, просто поцелуй.

– Но я чувствую…

– Может, это Орсо?

– Наверное, – в некотором замешательстве сказал Атоктальфар.

Они прощались у шлюза.

– Не хочешь надеть скафандр? – спросило существо. – Мне страшно, что ты без скафандра.

Атоктальфар качнул головой.

– Он не нужен.

Опустившаяся створка отделила их. В прозрачное окошко существо смотрело, как Атоктальфар в теле Орсо, взмахнув рукой на прощание, растворяется в самом себе. Космос сиял, рассыпая фотоны. Звенели струны. Пели электромагнитные поля. Шуршали гравитационные волны. В их уютном плеске слышалось нечто давно знакомое. Будто бы вода так накатывала на нагретый песок, ленивая, прогретая, а позвонок скалы показывался влажным изгибом …

Но не время, не время. Вперед!

Атоктальфар поплыл по курсу корабля, полный непонятных, но радостных предчувствий. Поцелуй ли тому был виной, он старался не загадывать. То в одной, то в другой части его гигантского тела происходили всплески экзотермических процессов, которые он встречал с изумлением и восторгом. Неужели это происходит с ним? Неужели что-то новое пробивается в нем?

Я посмотрю и обратно, думал Атоктальфар, оставляя пылинку корабля далеко позади. Я не потому… я просто…

Память о поцелуе горела в нем.

Я не Орсо. Но я почти Орсо. Я могу быть Орсо. Я могу быть лучше Орсо. Я не отличим от него. Так полагал Атоктальфар, и внутри него роились диковинные замыслы. Могут ли он и существо быть вместе? Странный, тревожный, заставляющий замедляться вопрос. Оно такое маленькое, маленькое…

Тыдын–тыдын.

Мимо текли пустота, свет, пыль. Потенциально опасные кометы и астероиды Атоктальфар убирал с пути, одну звезду даже пригасил, не давая ей разродиться опасной вспышкой.

Белый карлик светил тускло, потом набрал яркость, обзавелся пылевым поясом и пятью планетами, что кружили вокруг него, как электроны вокруг ядра. Приблизившись, Атоктальфар испытал жуткое разочарование.

Сгустившись в окрестностях системы, он обнаружил, что четвертая и все остальные планеты мало пригодны для обитания. Самая близкая к карлику представляла собой лавовый океан. Самая далекая неслась по краю плотным ледяным комком. Три расположенных между ними соседки были в равной мере безжизненны.

Атмосфера четвертой планеты была азотная. Атоктальфар с горечью наблюдал сиреневые рассветы и закаты, в которых азот замерзал хрупкими ажурными, вытягивающимися вверх конструкциями.

Вот куда они летят? – подумалось ему. Что я скажу существу? Что их полет не имеет смысла? Что я…

Атоктальфар замер.

Ведь есть же я! Я же могу все поправить!

Ах, как ему стало хорошо от этой простой мысли! Он чуть ли не станцевал вокруг планетной системы. Есть же я. Есть же я! Такая радость, воздушная, прыгучая, раньше была ему совсем не свойственна. Удивительно.

Он может все здесь поправить.

Неожиданно это придало смысл его прежнему, скучному существованию. Для чего я? Вот для этого. Для крохотных существ, путешествующих в искусственных пылинках. Смелых, глупых, самоотверженных.

Он тоже такой!

Ах, тыдын-тыдын!

Перво-наперво Атоктальфар подвинул четвертую планету поближе к звезде. Увы, без того, чтобы сделать ее третьей по счету, ничего путного не выходило. Поэтому Атоктальфар очень осторожно поменял планеты местами и заново выстроил механику орбит. Опыт у него был, и, кажется, разбалансировка в ближайшие несколько миллионов лет системе не грозила. Азот стаял. Сиреневые закаты и рассветы ушли.

Атоктальфар вздохнул по ним и принялся лепить мир заново. Он расставил в космосе сети, улавливающие необходимые элементы, потом взборонил, разрыхлил планету, формируя ее рельеф. Поднимал горы, стелил равнины, ровнял плато. Ему работалось весело и задорно. Ему нравилось. Он строил на многие тысячи лет. Хотя, наверное, если попросят, он всегда сможет что-то изменить.

Настроив магнитосферу, заключившую планету в невидимый кокон, защищающий от большинства высокоэнергетических частиц, Атоктальфар занялся атмосферой. Он наполнил ее кислородом, распылил слой озона, а потом слегка подкорректировал массу планеты, чтобы сила гравитации могла без усилий удерживать воздух. Часть рельефа Атоктальфар спрятал под воду и долго возился с саморегуляцией водных ресурсов. С растительным и животным миром он решил пока не спешить, ограничившись лишь губчатым мхом, который к тому же был съедобен. Его он живописно раскидал тут и там.

А еще Атоктальфар построил дом. Маленький, тесный, с округлой крышей. Из его окна открывался вид на реку, противоположный берег которой терялся в дымке. Он был уверен, что получилось хорошо.

Сидя на лавочке у самой воды в ожидании прибытия корабля, Атоктальфар смотрел, как встает звезда, и вдалеке, в игре света, ему чудилась неторопливая тень, ползущая краем другого берега.

Он обмирал, вытягивал шею, ему слышался далекий и звонкий металлический звук, так схожий с памятным ему «тыдын-тыдын». Несколько сладких мгновений Атоктальфар даже верил в каким-то образом очутившуюся здесь древнюю технику из его позабытого прошлого, но дымка таяла, и вместе с ней растворялись в небытие поезд и вагоны, везущие куда-то маленького лопоухого мальчика, рисующего на грязном стекле веселые мордочки. Когда это было? Когда-то.

И все равно Атоктальфар был счастлив.