Приземелье: Космические хроники

Его спираль

Он так и не привык к «ветру».

За время контракта вроде бы можно привыкнуть ко всему: к высокому небу, в котором нет глубины, только слои; к странному свету, который не греет; к горизонту, который никогда не бывает виден, всегда чуть расплываясь в плотной голубовато-серой дымке. Но «ветер»… «Ветер» здесь был не движением воздуха, а состоянием среды. Он не налетал — он существовал.

Сегодня он был «мягким», всего около ста метров в секунду. Служба безопасности даже не вводила ограничений на внешние работы, и стартовое окно не переносили. Значит, можно было улетать.

Платформа тихо гудела под ногами. Компенсаторы удерживали её на условной «поверхности», несмотря на сдвиги потоков. Где-то ниже, под слоями мутной атмосферы, метан и аммиак переходили в странные фазы, о которых на Земле и других обитаемых планетах Системы спорили в рамках обсуждения гипотез. Здесь же это было просто условным «грунтом», на котором условно «стояли».

Он задержался у периметра чуть дольше, чем требовалось. Не из сентиментальности, скорее, чтобы ещё раз проверить привычные ориентиры.

Солнце было почти в зените.

Маленькое, тусклое, не больше яркой звезды. Давным-давно, ещё на Земле, он это знал, а потом здесь перепроверил. «Осколок» Солнца, 27% диска, какой виден с Земли, самая яркая на небе звезда минус двадцатой величины. Так повелось: чем ярче объект, тем ниже его звёздная величина. Солнце медленно смещалось не вверх и не вниз, а вбок, описывая свой бесконечный круг. За семнадцать часов оно делало полный оборот, и если смотреть достаточно долго, можно было заметить: каждый следующий круг чуть сдвинут относительно предыдущего.

Спираль.

Он видел её только на расчётах.

— Опоздаешь на отлёт, — сказал шеф.

Он не услышал шагов, шеф просто оказался рядом, как это здесь часто бывало: звук в плотной гудящей атмосфере вёл себя странно.

— Челнок уже в потоке, — добавил шеф. — Поймают восходящий и сразу стартуют. Поспеши.

Где-то выше, за мутной толщей, должен был появиться аппарат. Здесь входили в атмосферу по касательной и ловили восходящие струи, как птицы. Экономия топлива, сказали бы в отчёте. Но это выглядело как доверие стихие, которую никто до конца не понимал.

Он кивнул.

И поймал воспоминание из своего первого условного «приземления».

— «Херршелль»? Не «Гершель»?

— Нет. Ещё при планировании возведения базы наш основатель посчитал забавным использовать созвучие. Herr — от немецкого «господин», shcell — от немецкого же «быстрый».

— Но имя Гершеля по-немецки так и пишется, только сдвоенных букв нет. Дурацкая шутка…

— И не говорите! Увы, название в таком виде внесено во все кадастры. Так что живите с этим.

Он тряхнул головой, прогоняя флешбек.

Уранианская база — это не переполненный лунный Джордж-таун, кроме шефа его никто не провожал. У Марата были сезонные флуктуации квадруполя, Пётр с помощью дрона пытался донырнуть до твёрдой поверхности, а Александра Романовна не верила в её наличие вообще и фиксировала фазовые переходы жидкостей в газы, пытаясь найти совпадения. Заняты были все, отписались-попрощались в рабочем чате.

Они пошли к шлюзу. Поток уранианского воздуха, который здесь по привычке называли ветром, усилился или просто изменился его угол, и платформа слегка качнулась. Вдали, сквозь просветы в облачности, на секунду показалась одна из лун — Титания, — крошечный тёмный диск против Солнца, быстро исчезнувший в серой массе слоевых облаков.

У шлюза шеф остановился.

— Это тебе, — сказал он и протянул небольшой накопитель. — Не по протоколу.

— Что это?

— Посмотришь потом.

Пауза была короткой, но достаточной, чтобы понять: вопросов задавать не нужно.

Он убрал накопитель в карман скафандра.

— Спасибо.

— Не мне.

Шеф чуть повернул голову вверх, в сторону зенита.

Он тоже посмотрел.

Солнце за куполом базы, за сотнями километров атмосферы, за девятнадцатью с небольшим астрономическими единицами, в двух с половиной световых часах от них продолжало проецировать себя на небо Урана — медленно, почти лениво. Если бы не приборы, можно было подумать, что оно стоит на месте.

Аквамариновая толща над ними не была прозрачной, она лишь притворялась такой. Слои метановых облаков тянулись вдоль потоков, смещаясь почти незаметно, и Солнце время от времени теряло чёткость, будто его проекция шла сквозь воду.

…и выше, там, где цвет темнел, не было границы — только уменьшение света.

Сирена оповестила о готовности. В верхних слоях что-то изменилось — свет стал чуть ярче, и в нём появилась едва заметная дрожь. Челнок внутри градирни, совмещавшей функции охладителя и стартового стола, ловил поток.

— Ну, — сказал шеф. — До следующей спирали.

Он усмехнулся, не до конца понимая, что тот имеет в виду, и шагнул в шлюз.

Дверь закрылась за спиной, отрезая ветер — впервые за долгое время стало тихо.

Когда челнок подхватил восходящий поток, перегрузка была мягкой, почти обманчивой. Сквозь иллюминатор не было видно ничего, кроме плотного света и движущихся слоёв.

Он открыл файл уже в рейсовике.

Не сразу — сначала были отчёты, «привет-пока» сменщикам, переход в режим перелёта, короткое окно праздности — пауза, редкая, почти личная, когда от него ничего не требовалось.

Тогда он и вспомнил.

Файл оказался простым изображением. Чёрный фон, почти без шума — хорошая оптика, хорошая сборка. И на нём — тонкая линия света.

Спираль.

Он не сразу понял масштаб. Сначала увидел только форму — аккуратную, чуть вытянутую, с едва заметным смещением центра. Потом пригляделся: линия была не сплошной, а составленной из тысяч точек, каждая была положением Солнца.

Его Солнца.

Он увеличил изображение.

Витки были плотные в начале — почти правильный круг, смещающийся от оборота к обороту. Потом — реже. Потом снова плотнее. Но с явным началом и концом.

Спираль…

Время его контракта.

Он попытался вспомнить, что тогда происходило.

Сначала — адаптация. Он ещё жил по расписанию, ставил таймеры, проверял аппаратуру вручную, как учили. Камера щёлкала идеально.

Потом — первая буря сезона равноденствия. Потоки сдвинулись, платформа гуляла, смены удлинили. Он пропускал съёмки — не из-за халатности, просто потому что было не до этого.

Спираль это помнила.

Он провёл пальцем по экрану дальше.

Изображение не было просто фотографией! Из-под некоторых точек спирали выскакивали подписи. Мелкие метки у отдельных точек. Номера. И рядом — строки.

Он выбрал одну.

«№1842. Проверка стабилизаторов платформы. Поперечный сдвиг потока».

Он помедлил — и почти сразу вспомнил.

Это был второй месяц. Платформу тогда повело, и они с Петром полдня ловили баланс, ругаясь на автоматику и друг на друга. Ветер был не сильнее обычного — просто «косой», как сказал тогда Марат, и этого оказалось достаточно.

Он ведь сам занёс то событие в протокол.

Он вернулся к изображению.

Спираль больше не была просто линией. Она начала распадаться на моменты.

Вот участок плотнее — «№2310. Калибровка датчиков. Плановая».

Спокойный день. Редкость. Ветер сбил его с ног, он около минуты барахтался в той среде, где не мог утонуть — скафандр поддерживал плавучесть, — но и на ноги мог подняться с трудом. Было очень смешно.

Дальше — разрежение. «№2477. Сбой питания внешнего контура. Ручной перезапуск».

Он усмехнулся. «Ручной» означало: в скафандре, в ветре, когда ты не слышишь даже собственное дыхание, только чувствуешь, как тебя тянет в сторону.

Ещё один фрагмент. «№3012. Совместная проверка. Фиксация фазового перехода».

Александра Романовна тогда настояла, что приборы «видят не то». Они спорили почти час, а потом действительно поймали странное поведение — краткий сдвиг, не укладывающийся в модель.

Он посмотрел на линию — там, где стояла эта метка, спираль чуть дрожала, как будто Солнце на мгновение сбилось с ритма.

Или это просто уранианские миражи преломляли солнечный свет?

Он повёл пальцем дальше.

Всплывающие подписи не были длинными — протокол не позволял. Но их хватало, чтобы за каждой точкой начинало что-то всплывать в памяти: голос, жест, усталость, короткий смех в чате.

«№4120. Пётр. Попытка погружения дрона. Потеря связи, восстановление».

Конечно. Там спираль была неровной — несколько точек сбились в плотное пятно, будто камера на секунду забыла, что должна работать по расписанию, и начала догонять упущенное.

«№5233. Марат. Сверка расчётной модели».

Идеально ровный участок. Даже без подписи было бы ясно, чей.

Он поймал себя на том, что ищет за словами не события, а людей.

Вот здесь они были вместе.

Вот здесь — порознь. Был зафиксирован пролёт падающей звезды. Потом пересчитали и резюмировали: внесистемный астероид. Никто этого не заметил тогда, а теперь и желание загадывать бессмысленно.

Вот здесь кто-то устал.

Вот здесь кто-то упрямо довёл дело до конца.

И всё это — в движении Солнца, фиксируемом прибором, установленным в его первый рабочий выход из базы.

Он откинулся в кресле.

Теперь стало понятно, почему этого не делали официально. Такие файлы не уходили в отчёты. Они не нужны были Земле.

Слишком личные.

Слишком… медленные.

Контракт занимал половину жизни — формально. На деле же половина уходила на дорогу: гиперсон, редкие пробуждения, короткие окна новостей, в которых Земля каждый раз оказывалась немного другой.

Там всё ускорялось. Здесь — растягивалось.

И только эта спираль была одинаково честной в обоих масштабах.

Он уменьшил изображение.

Теперь это снова была просто линия — аккуратная, незаметно неровная, с лёгкими утолщениями в местах, где они жили чуть интенсивнее обычного.

Если не знать — не заметишь. Если знать — не забудешь.

Он провёл пальцем по экрану, останавливаясь на одной из меток. Не самой важной, не самой заметной.

Той, где они тогда смеялись.

Ничего особенного не произошло — просто ветер вдруг сменился, и платформа на секунду «встала ровно», как на Земле. Настолько непривычно, что они переглянулись — и рассмеялись.

Секунда.

Точка на спирали.

Память…

Он закрыл файл.

Через несколько часов его введут в гиперсон. Потом — снова пробуждение, уже ближе к внутренним планетам, где Солнце ведёт себя как положено, где у него есть утро и вечер, где можно снова мерить жизнь привычными отрезками.

Он подумал, что, возможно, не будет открывать этот файл какое-то время.

Пусть полежит.

Пусть станет чуть дальше, как сам Уран.

Чтобы потом, когда всё снова ускорится, можно было открыть его и вспомнить: как выглядит время, если оно не торопится.

04.06.2026.

t-Танька

Чокер она никогда не снимала, сколько себя помнила. У чокера был прозрачный капюшон и небольшой патрон с кислородом. Натянутый на голову капюшон примагничивался к чокеру, а патрон с кислородом... это был аварийный модуль на случай, если при внезапной разгерметизации жилого купола ядовитый вонючий и холодный аммиак отрезал возможность забрать из гардероба свой смартланг. Патрон и бы рассчитан на такой промежуток времени, чтобы без паники и спешки присоединить шланг смартланга к штуцеру чокера.

И вот сейчас перед ней встал непростой выбор. Её одноместный микро-джет упал не так и далеко от купола Малибу (все города на холодном Титане традиционно носили название тропических пляжей Земли), и она уже устранила критические повреждения...

Кроме двух. Коммуникатор потерял батарею, она не выскочила и не разрядилась, а взорвалась от удара углом шпренглера. А бак окислителя... он лопнул уже от удара о заиндевелые скалы.

То есть у неё полно топлива, которое отказывалось гореть без кислорода.

В кабине микро-джета становилось душно. Кислород для дыхания брать было неоткуда, а пользоваться смартлангом она пока не спешила.

Все джеты Титана были двухместными. Наверное, как раз на такой случай, хмыкнула она. Свой одноместный микро-джет она, сильная и независимая личность, сделала сама. В этом не было ничего сложного, она строила стратегию развития своего стартапа именно на простоте.

«Просчиталась, но где?» — снова хмыкнула она.

Честно говоря, она понимала, где именно она ошиблась, но признавать это казалось ей прямым способом пошатнуть свои убеждения.

...Ремонт внутренних деталей в кабине микро-джета был закончен. Было душно, как в бане, но не из-за температуры, а накопления углекислого газа. Можно было отключить обогреватель, и когда температура в кабине снизится, углекислота выпадет на пол звонкими льдинками и перестанет мешать дышать.

Конечно, перестанет мешать, — зло подумала она. — Я ж успею поймать гипотермию, сдохну и ничто больше не будет мне мешать: ни углекислота, ни аммиак.

Кстати, присоединив к чокеру смартланг и накинув шубу, она вполне могла бы дойти до купола Малибу.

Но это значило бы то, что она проиграла. И ладно проиграла бы в споре с подругой и коллегой по работе в техническом бюро у себя в куполе Навайо, пришлось бы устаревший давным-давно сертаки танцевать, как расплату за то, что не приняла доводов о безопасности к сведению.

Но нет, вернувшись под купол пешком, а не на микро-джете, она проиграет себе, и этого уже никак не забудет она сама.

Она проверила: присоединить к двигателю шланг смартланга было технически нельзя. Видимо, инженеры посчитали, что дышать — важнее.

Но...

Всегда есть одно «Но»!

Она даже дёрнулась от возникшей тревожной мысли. Её руки схватили чокер и крепко сжали, словно хотели сорвать клапан. Или наоборот, словно сжали кровоточащую рану в попытке спасти жизнь...

— Дура ты, Оля, — вслух сказала она. — Но такова твоя доля.

Ольга — это была та самая её коллега. Своё же имя она не любила из-за созвучного прозвища, придуманного одноклассником в начальной группе. То есть уже давным-давно! 10 лет назад.

То есть сейчас, помянув подругу вслух, она собиралась нарушить все устные предупреждения и писаные правила.

Потому что было то самое «но».

Патрон в её чокере был сделан ещё тогда, когда инженеры продвигали концепцию унификации. Потом, несколько аварий и несчастных случаев спустя, технические системы и системы жизнеобеспечения стали делать принципиально несовместимыми.

Но она носила свой чокер всю свою ещё недолгую жизнь. А в нём был патрон с кислородом родом как раз из эпохи унификации!

...

«Патрон на аварийный случай», — подумала она. — «Но сейчас именно аварийный случай!»

Пальцы ухватили клапан чокера. Тот был сделан принципиально трудно открываемым, чтобы ограничить любознательные детские пальчики до того, как взрослеющие мозги успеют набраться ума.

Да, пришлось повозиться. Даже ей, уже не школьнице.

А потом — ещё повозиться, закрепляя патрон во впускном фитинге двигателя. МТО микро-джета было концептуально тесным, и она вся вымазалась в смазочном масле. Но — слава унификации! — патрон был закреплён. Надолго его не хватит, но хотя бы запустить двигатель и набрать скорость, а там по баллистической траектории вверх и планировать вниз.

Лишь бы не уснуть от «духоты», то есть от отравления углекислотой. Смартланг она не спешила подключать к чокеру, потому что если она не долетит до купола Малибу, то идти пешком всё равно придётся.

— Не тяни, Танька! — разозлилась она на себя и нажала кнопку пуска двигателя. — Поехали-и!

Мейкап для Тёмного отсека

Он закрыл последний протокол и на секунду задержал руку над панелью, будто проверяя, не всплывёт ли ещё что-то — предупреждение, отклонение, требующее его внимания.

Ничего.

Смена закончилась.

В невесомости усталость ощущалась странно. Не тяжестью в мышцах, а какой-то рассогласованностью. Будто тело и мысли работали в разных системах координат и после работы пытались снова совпасть.

А всем известно, как добиться тотальной синхронизации. Правильный ответ: тесным общением.

С куртуазного Возрождения в обыденность вошла улица Красных фонарей. А после ста лет развития космонавтики государства стыковали к своим орбитальным станциям Тёмные отсеки…

Он оттолкнулся от консоли в своём пенале и мягко поплыл к своим вещам, закреплённым в самой дальней переборке.

Время мейкапа.

Контейнер с маркировкой «УФ» открылся с привычным щелчком. Внутри лежали тюбики, тонкие кисти на магнитных держателях. И уф-лампочка.

Он включил её не сразу. Сначала просто завис перед панелью, позволяя телу успокоиться. В голове ещё прокручивались движения прошедшей смены: микрокоррекции, задержки, расчёты. Там, снаружи жилого модуля, у него не было права на ошибку: слишком тонкая работа, слишком дорога́ каждая секунда.

Теперь было можно не быть точным.

Он макнул кисть в пигмент и первым мазком провёл по губам. Не густо, лишь оконтурив их. Разумеется, уголки губ нарисовал выше, чем предполагала его анатомия. Пусть маска улыбается за него.

Свичнул освещение пенала, одновременно включая на секунду-другую уф-лампу.

Нда, высветившаяся улыбка а-ля Чеширский кот. Она была модной несколько лет назад, когда Тёмный отсек только пристыковали к станции Tropicus Cancri. А он не был ни олдфагом, ни старпером. Вернул нормальное освещение и нанёс пигмент на закрытое веко. А потом — на второе.

Третий глаз он решил в другой раз нарисовать.

Нанёс ещё несколько штрихов на те точки своего лица, которые не были характерными при прямом освещении.

Минимально мазнул по краям ногтей. Некоторые, как он знал, уделяют рисункам на предплечьях довольно большое внимание. Все виды змей со своими характерными узорами, тянущиеся от ключиц до запястий, были очень популярны, им даже посвящались целые разделы в Сети. Оставлять руки вообще без пигмента было вторым по популярности трендом. Но такие «шаловливые ручки» в Сети регулярно высмеивали.

Кстати, как признак желания общения он обычно наносил пигмент на внешний контур ушей, как бы говоря, что он внимательно выслушает любую женщину. Вообще-то он был почти уверен, что это именно он ввёл моду на рисунок ушей. Потом несколько раз не рисовал их, и возобновил только после того, как в Сети придумали объяснение для мейкапа на ушах и лично с ним это уже не могло ассоциироваться.

Потом переоделся.

На одежде, кстати, некоторые детали были выполнены светящимися под уф-освещением сразу на текстильном заводе. В обычном освещении это была обычная одежда. Хорошо, что макияжный пигмент под обычным освещением не был виден вообще. Зато для посещения Тёмного отсека можно было спустить со строгого поводка своего внутреннего художника…

Он снова погасил обычный свет.

Лицо исчезло.

Остался намёк на лицо. Контур улыбки. Контур ушей. Глаза — видные только когда он закрывал глаза. На его одежде — контур фрака с галстуком-бабочкой. В реальности покрой одежды был вообще самый что ни на есть простейший.

Он усмехнулся.

Маска.

Каждый раз одно и то же чувство: как будто создаёшь не маску, а второе лицо, существующее только в другом спектре.

Каждый раз немного другое.

Кисть двигалась короткими, мелкими мазками. Для «Тёмного отсекам» не требовалась прецизионность. Или, наоборот, требовался другой подход. Не математический, а интуитивный. Линии получались чуть неровными, где-то более широкими и, как следствие, слишком яркими под уф-освещением. Он не исправлял.

Пусть так.

Пусть хоть что-то будет неидеальным.

Когда он закончил и снова изменил освещение, то увидел будто чужого человека. Светящиеся штрихи подчёркивали то, на что он обычно не обращал внимания: изгиб брови, асимметрию губ, лёгкую вздёрнутость носа.

Неплохо.

Он вернул нормальное освещение. Лицо-маска снова исчезло.

В «Тёмном отсеке» всегда казалось, что пространство больше, чем есть на самом деле. Такой эффект достигался из-за оформления интерьера. Все предметы были покрыты светящимся под уф-освещением пигментом только по выступающему контуру.

Палка, палка, огуречик… Если бы не слишком ровные линии, можно было бы подумать, что в оформлении участвовали дети. Но кто пустит детей в «Тёмный отсек»?

Чёрный фон и ярко-белые контуры. Люди — точнее, их лица — вспыхивали отдельными пятнами, как сигналы. Стробоскоп танцевального объёма моргал в ритме драм-секции. Тела танцующих вспыхивали и гасли.

Но сегодня он не зря обозначил себе видимыми уши…

Он поймал поручень и притормозил, оглядываясь.

На танцевавших он не смотрел. Кто-то просто завис у стены, кто-то другой медленно вращался. Возможно, тоже разговаривая. Но голоса если и звучали, то совершенно не были слышны за не такой громкой музыкой, как будто сама среда «Тёмного отсека» их гасила. Возможно, на них тоже был макияж желающих разговора, как у него.

Он заметил её не сразу.

Точнее, сначала — узор.

Тонкие линии, пересекающиеся на лице, как схема или карта. Они менялись при движении, вспыхивали под разными углами. Только когда она немного повернулась, он различил контур неглубокого декольте.

Она сидела за столиком одна, и широкие мазки, символизирующие каппы, серьги и прочую бижутерию, были нанесены в сумме с контурами ушей. Она хотела поговорить?

Он подтолкнул себя в её сторону.

— Свободно? — спросил он, коснувшись закреплённого рядом модуля.

Его голос прозвучал искажённо. В «Тёмном отсеке» практика «инкогнито» поддерживалась на высоте.

Она чуть повернула голову. Линии на лице поймали стробоскопический уф-отблеск танцпола, образовав что-то вроде улыбки.

— Здесь вообще мало что бывает занято, — ответила она. — Я собираю статистику того, на что именно люди тратят время в «Тёмном отсеке».

Он зафиксировался рядом. Некоторое время они просто висели молча, привыкая к присутствию друг друга.

— Ни слова о работе, — предложил он, фиксируясь за столиком.

— Тяжёлая смена? — спросила она.

— Прецизионная, — ответил он. — Это хуже.

Она тихо хмыкнула.

— Понимаю. Но сбор статистики — это не работа. Это моё хобби. Ещё с детства я сортировала в голове числа и сравнивала между собой. Потом надолго прервалась: учёба и работа, первая влюблённость и взрослые отношения. А с появлением «Тёмных отсеков» на орбитальных станциях я вспомнила про своё детское хобби.

Пауза.

— Удивительно, — произнёс он. — Так легко и просто рассказала мне о частичке своей личности. Обычно люди и за годы могут так и не узнать столько о ком-то.

— Простой расчёт, — усмехнулась она. — Я сразу объяснила всё — и теперь наш разговор должен стать действительно интересным для нас или ты освободишь мой столик.

Он поймал себя на том, что рассматривает не её — а рисунок на её лице. Пытается угадать логику: где случайность, где намерение.

— У тебя… — он замялся, — это что-то значит?

Она коснулась пальцем линии у виска.

— Да. Но не буквально. Это скорее… настроение, чем сообщение.

— Удобно, — сказал он. — Можно сказать всё и ничего.

— А у тебя?

Он пожал плечами.

— Когда пигмент ещё остался… И с обоями сочетается.

Она рассмеялась.

— Обычная практика женщин, истративших на макияж больше половины своего запаса, — они начинают практиковаться на своих мужчинах.

— О да, — хмыкнул он в ответ. — Но «Тёмный отсек» теперь толкает самих мужчин к постижению искусства макияжа. А я специально рисую себе уши. Чтобы услышать, получилось ли у меня?

Она посмотрела внимательнее. В её узоре что-то изменилось — или ему показалось.

— Получилось, — сказала она. — Почти.

— Почти — это честно.

Снова тишина. Но уже другая — не пустая, а как будто заполненная возможностью.

— Знаешь, — сказала она наконец, — здесь хорошо тем, что можно выбирать, что видеть.

Он кивнул.

— И что не видеть.

— Да.

Он посмотрел на неё — или на светящиеся линии, которые её обозначали.

И вдруг понял, что пытается найти не недостатки, как привык, а наоборот — за что можно зацепиться.

Линия у глаза — живая, чуть неровная. Значит, рисовала не спеша. Пересечение на щеке — смещено. Значит, не проверяла в отражении. Это почему-то показалось важным.

— У тебя хороший рисунок, — сказал он.

Она чуть улыбнулась — на этот раз уже не только светом.

— У тебя тоже, но…

На мгновение ему показалось, что это место действительно выполняет свою функцию.

Не скрывать людей.

А давать им возможность быть выбранными.

— Но? — удивлённо переспросил он.

— Да просто ужас какой-то! Все мои подруги обходятся каплями с пигментом. Я никогда не видела, чтобы зрачки прорисовывали на веках!

В её экспрессивном восклицании он не услышал неприятия, а только живой интерес. В некотором смысле это было плохо, потому что в конечном счёте могло привести к деанонимизации, то есть к профанации смысла «Тёмного отсека».

— Оу, то есть ты претендуешь на урок-другой мейкапа от меня? — усмехнулся он.

Они рассмеялись, потянулись к примагниченным к столику алкотьюбам.

— Я тут подумала, — глотнув какого-то алкоголя, сказала она: — А ты не хотел бы пригласить меня на танец?

Ох уж эти времена fem-power, подумал он и положил подсвеченные уф-освещением пальцы на плоскость столика.

— Под музыку такого темпа можно и продолжить разговор, не так ли? — сказал он. — Могу ли пригласить тебя на танец?