Приключения на космическом баклажане

Глава 1

Знакомство

Бухать — вредно! Поэтому для уменьшения негативного эффекта нужно привносить в процесс что-то полезное, например, бухать на природе или, что важнее, в правильной компании. Эту аксиому Петя вывел для себя эмпирическим путём где-то между первым и вторым курсом института, откуда его благополучно выперли за «утрату интереса к сопромату». Интерес к сопромату у него, кстати, был, просто интерес к настойке на пионах в компании дяди Васи, обитавшего у теплотрассы за общагой, перевешивал.

Дядя Вася не был бомжом, но его философский дух бунтовал в четырех стенах, поэтому большую часть жизни он проводил на улице. Как бывший геолог, с алкоголем он был на ты и мог по косвенным признакам (сморщенной этикетке, запаху и цвету) определить не только состав спиртосодержащей жидкости, но и её кармический потенциал. В следствии низкого потенциала водку дядя Вася не любил, и увеличивал его путем её превращения в различные настойки. Иногда Петя думал, что дядя Вася является хранителем тайных алхимических знаний, из-за которых его напитки были так притягательны. Это делало их долгие задушевные беседы ещё более увлекательными.

Именно во время одной из таких бесед, небо прорезал свет. И не тусклый свет фонаря, разбитого неделю назад местной шпаной, а густой, сиреневый, с оттенком перезрелого баклажана.

Проморгавшись, Петя заметил над собой крупный инопланетный агрегат. Вытянутой формой тот напоминал дирижабль, а насыщенной фиолетовой окраской корпуса, резко переходящей в густо-зеленую у более узкого конца, практически идеально мимикрировал под вполне заурядный земной овощ.

Из этого самого баклажана, зависшего бесшумно и величественно, вышли они. Петя, как человек, выросший на фильмах про злобных пришельцев и тайные правительства, должен был бы испугаться. Но дядя Вася, прищурившись, изрёк: «Глянь-ка, Петька, братья по разуму. И по запаху тоже. Им, похоже, похмелиться приспичило!». И действительно, пришельцы двигались к лавочке идеально развинченной походкой, которая безошибочно идентифицируется любым жителем постсоветского пространства.

Переговоры были короткими. Дядя Вася молча подвинул им початую полторашку. Инопланетяне, существа высокие, тощие, с конечностями, напоминающими садовый шланг, переглянулись, издали булькающий звук и присосались всеми тремя хоботами, располагающимися на уровне носа. Вселенная, как выяснилось, устроена по единому принципу: если есть жидкость, содержащая этанол, процесс её употребления рано или поздно приводит к утрате межвидового непонимания.

Увидев, как быстро пришельцы расправились с бутылкой, дядя Вася уважительно хмыкнул, но следующую бутылку отдавать им не стал. Пробурчав что-то о том, где он видел отсутствующую инопланетную культуру, он решил просветить друзей по разуму, разлив напиток в пластиковые стаканчики. И понеслось.

Примерно на четвёртой порции, которую дядя Вася гордо именовал «питейным калибратором», Петя решил, что пора выяснить, кто здесь главный. Логика его была проста: мы на своей Земле, у них странные хоботы, а дядя Вася все равно уже начал клевать носом, уронив достоинство геолога в лужу.

Петя встал в стойку, которую считал боевой (на самом деле просто широко расставил ноги и выпятил грудь), и заявил: «Ща я вам, ихтиандры недоделанные, морды бить буду!». Он замахнулся. Пришелец, тот, что казался главным, не стал уворачиваться, и Петин кулак прилетел ему прям в основание хоботов. К его сожалению, никакого видимого эффекта не последовало. Слегка помедлив, пришелец чуть отошел, и его нижняя конечность, описав немыслимую дугу, с чавкающим звуком прилетела Пете точно в пах. «Гнииида!» подумал Петя, складываясь, как швейцарский нож, после чего рухнул на колени. Это была не просто боль (мужики не дадут соврать). Петр, если бы его мозг сейчас мог абстрагироваться, описал бы это ощущение как абсолютное, вакуумное ничто.

В это время пришелец направил на Петю бластер и со щелчком нажал на курок. От накатившего осознания скорого конца Петя почти забыл про унижение людской расы в своем лице и начал прощаться с жизнью. Однако вырвавшийся красный луч не причинил никакого вреда и лишь безболезненно прошёлся вдоль его тела. В голове прозвучала мысль, ясная и чёткая: «Какой забавный вид! Мало того, что с гениталиями, так еще и с абсолютно беззащитными. Как вы до сих пор не вымерли? Неравный бой, просим прощения!»

Дядя Вася, очнувшись, как-то быстро вник в суть проблемы и хмыкнул: «Вот так выверт эволюции. А я-то думал — нормальные мужики». И тут случилось странное. Петя, лёжа в позе эмбриона и суча ногами, вдруг осознал ущербность победившего его существа и засмеялся. Пришелец, видимо считав его эмоции, издал серию булькающих звуков, которые оказались смехом, и рухнул рядом. Так они и лежали рядом, сотрясаясь от смеха, осознавая глубочайшую бессмысленность совершенного акта насилия. Это был момент истины и дружбы, скреплённой подбитым самолюбием и мошонкой.

Когда все успокоились, было решено укрепить межвидовые взаимоотношения. А после определения языка общения (смесь мата, жестов и телепатии), землян пригласили на борт «баклажана». Корабль, висевший в воздухе, действительно формой и цветом в точности напоминал тот самый гигантский баклажан из игры про звездное ремесло. Текстура была матовой, с фиолетовыми прожилками, и, кажется, он даже слегка вибрировал, как перезрелый овощ на грядке. «А что вы думали, тарелка будет? — телепатически хмыкнул главарь. — Унылое ретро. У нас — биоинженерия в тренде».

Внутри баклажан оказался просторным и наполненным переливающимся светом, который пульсировал в такт какому-то низкому гулу. И там, в отсеке, который иначе как камбузом назвать было нельзя, Петя увидел её. Махумбу. Петя сначала не понял, что это девушка. Она сидела на каком-то выступе, скрестив ноги, и её кожа отливала тёмным деревом, а коротко стриженные волосы напоминали плотный разросшийся мох. Увидев человека, она взвизгнула так, что переливчатый свет на секунду стал малиновым. Петя взвизгнул вместе с ней. С полминуты они просто визжали друг на друга от неожиданности, но поняв бесполезность данного занятия, решили таки познакомиться. Махумба оказалась откуда-то из района Нганги. Как она объяснила на ломаном межгалактическом (который Петя внезапно начал понимать, видимо от излучения того странного лазера), она точно так же бухала с этими ребятами на своей родной планете. И, о чудо, ей тоже пытались дать по яйцам. Пришелец, пьяный в стельку, решил, что имеет право продемонстрировать свои боевые навыки. Но так как Махумба была девушкой и яиц у неё, по понятным причинам, не было, то рефлекторной остановки боя не произошло. Вместо того, чтобы корчиться на земле, она вмазала наглецу с вертушки по макушке, добавила с ноги в живот и завершила комбинацию каким-то особым приёмом, которому её научила бабушка. Теперь уже инопланетянин повалился. После этого они, разумеется, тоже посмеялись над глупостью ситуации, и пришельцы, впечатлённые её боевым духом, взяли её на борт.

И вот теперь они стояли друг напротив друга. Петя и Махумба. Он думал, что сейчас, по закону жанра, его пробьёт на романтику. Что сердце забьётся часто, и он поймёт, что пропал. Ни фига подобного. Он испугался. Остро, до мурашек по коже. Дело было не в её инопланетном происхождении, не в цвете кожи и не в странном наряде из черных кожаных лоскутов. А в том, что она была слишком похожа привлекательную земную девушку. И она, глядя на него, испугалась точно того же. Они не были топ-моделями. Никакого глянца, никаких хищных скул или накачанных губ. Они не излучали животную харизму, от которой гормоны начинают плясать польку-бабочку. Они обладали той редкой, спокойной красотой, глядя на которую, ты не можешь объяснить, что именно тебя цепляет. Вроде нос как нос, глаза как глаза, но всё вместе создаёт ощущение, что ты стоишь перед пятым элементом, хоть и не рыжим.

Дядя Вася, которого каким-то чудом тоже затянули на борт, уже спал в углу, и ему было всё равно. Петя же смотрел в глаза Махумбе и чувствовал, как озорной огонек любопытства в её зрачках постепенно проявляется и у него.

Конфликт полюсов

Махумба оказалась на удивление вежливой девушкой. Воспитанной где-то там, в своих Нгангах, явно на понятиях, которые Петина мама назвала бы «интеллигентными». Она не стала долго пялиться на Петю. Просто окинула его с разных сторон оценивающим взглядом (спокойным и совершенно не раздевающим) и отвернулась к какому-то пульсирующему наросту на стене, который, видимо, был здесь каким-то прибором. Петя, надо отдать ему должное, тоже не будь дураком — не стал подходить к Махумбе, не стал изображать галантного кавалера и уж тем более не попытался завести светскую беседу. Вместо этого он, как заправский конспиратор, выследил ближайшего пришельца, поймал его за первую подвернувшуюся конечность и, предварительно прикрыв на всякий случай причинное место ладонью (урок был усвоен железно), задал вопрос в лоб:

— Слышь, это... шланговый. Откуда бабы на борту? Ты вообще знаком с приметами? Женщина на корабле… — тут Петя осёкся, потому что не был уверен, что пришелец вообще различает людей по полу, но на всякий случай добавил шёпотом: — Это к беде. К очень большой беде. К такой, что даже баклажан ваш фиолетовый треснет по швам.

Пришелец, назовём его для удобства Глюком (потому что имя, состоящее из пяти минут бульканья и ультразвукового свиста, Петя не смог бы воспроизвести без риска вывихнуть челюсть), был искренне удивлён. Его светящиеся пятна на голове перемигнулись синим и зелёным — явный признак межгалактического недоумения. Он-то, наивная инопланетная душа, был уверен, что Петя с Махумбой сразу найдут общий язык. Ну как же: два гуманоида, дышат кислородом, пьют этиловый спирт, оба прошли (хоть и с разным результатом) через приветственный ритуал «междуножного пенделя» — да это же готовый союз, практически дуэт имени Чехова и Книппер! А тут такая осечка. Два симпатичных, красивых даже (как мы помним) полюса, вместо того чтобы притянуться, решили оттолкнуться друг от друга с той самой решительностью, с которой Петина рука порой тянулась к стакану с минералкой, после веселого вечера, а рука Махумбы — к бабушкиным боевым приёмам, во время веселого вечера.

Глюк поразмыслил над ситуацией. На его планете таких проблем не было — там давно отказались от полового размножения, перейдя на почкование и, кажется, что-то связанное с фотосинтезом. Но он искренне хотел помочь. Поэтому, растянув свой ротовой хобот в подобие улыбки, он выдвинул предложение. Простое. Инженерное. Элегантное в своей абсурдности:

— Я могу изменить тебе полярность. Тогда вы притянетесь. Это займёт одну наносекунду. Будет немножко больно. Вернее, очень. Но зато эффективно.

Петя сперва не понял. Потом переспросил. Потом до него дошло, и он таки понял. Ужас сковал его тело с головы до пят, а особенно плотно сконцентрировался в районе, который он только что предусмотрительно прикрывал ладонью. Изменить полярность. Ему. Пете. Тому самому Пете, который ещё вчера сидел у теплотрассы с дядей Васей и рассуждал о бабах с позиций умудрённого жизнью (нет) мужчины. Он попытался облечь свой протест в слова, но словарный запас отказал. Поэтому Петя, как истинный сын своей земли, решил перейти сразу к действиям.

В его голове за наносекунду, равную той, за которую Глюк обещал провернуть свою чудовищную операцию, пронёсся мозговой шторм. Варианты: убежать (некуда, баклажан висит в космосе), закричать (уже), позвать дядю Васю (спит), попытаться объяснить на пальцах (пальцы дрожат). Оставалось одно — старый добрый аргумент, проверенный веками человеческой цивилизации. Петя размахнулся и от всей души, от всего своего страха и возмущения, дал Глюку в бубен.

Бубен у Глюка оказался на редкость крепким. Не голова, а шлем или панцирь какой-то. Твёрдый, хитиновый, возможно с роговыми наростами (откуда, ведь жены у Глюка точно не было, вроде бы). Петин кулак встретился с этой конструкцией, издал жалобный хруст, а Петя пропел ноту ля-ааа. Правда как-то громко и в неправильной тональности.

Теперь уже не страх, а боль — острая, пульсирующая, пронзившая кисть до самого локтя, терзала его. Но, превозмогая эту боль, сквозь слёзы, брызнувшие из глаз, он все-таки решил донести:

— А-а-а! Только не полярность! Не меняйте мне полярность! Я лучше с ней поговорю! Я всё что угодно! Я даже...

Он не договорил. Потому что в этот момент сидевшая неподалёку и делавшая вид, что изучает окружающий космос, Махумба решила, что с неё хватит. Она поднялась с плавной грацией, которой позавидовала бы любая крупная кошка, и двинулась к Глюку. Тот ещё не понял, что сейчас произойдёт, и продолжал излучать благожелательные флюиды и булькать что-то утешительное.

Махумба применила могучую бабушкину технику боя наповал.

Это было нечто. Петя потом пытался восстановить последовательность движений и не смог — слишком быстро, слишком смазанно. Кажется, она провернулась на одной ноге, одновременно врезав Глюку локтем в то место, которое у людей называется солнечным сплетением, а у пришельцев — клубком нервных окончаний, зачем-то вынесенных прямо под шкуру. Затем добавила коленом, кажется, в три разные точки одновременно, и завершила комбинацию хлёстким ударом открытой ладони по макушке. Звук был такой, будто лопнул спелый арбуз.

Глюк издал серию невнятных бульканий и осел на пол, баюкая растянутый хобот. Но (и это поразило Петю больше всего) он излучал довольные флюиды. Его пятна перемигивались фиолетовым и розовым. «Может, на его планете получить по макушке от женщины считалось чем-то вроде комплимента? Но ведь женщин у них нет… Наверное он мазохист», раздумывал Петя, параллельно глядя на Махумбу с откровенным восхищением. Она стояла над поверженным инопланетянином, даже не запыхавшись, и поправляла лоскутный рукав своего наряда. В этот момент она напоминала Петру одновременно всех женщин, которых он боялся и уважал в своей жизни: мать, завуча в школе и техничку из универа, которая могла одним взглядом заставить выйти из помещения хоть студента, хоть президента. Но при этом в Махумбе не было ни капли агрессии — только спокойная уверенность человека, знающего не только собственную цену, но пару секретных техник.

— Ты научишь меня этой технике? — произнёс Петя, сбросив оцепенение. И тут же осёкся, потому что не был уверен, что этой просьбой не оскорбил девушку.

Махумба расплылась в улыбке. Не в той дежурной улыбке, которой тебя встречает кассир в магазине, а настоящей, широкой, открытой, от которой у Пети что-то ёкнуло в груди. Глюк, всё ещё сидящий на полу и баюкающий свой хобот, продолжал излучать довольные флюиды — теперь уже оранжевые, тёплые, почти уютные. Петя вдруг подумал, что, кажется, полярность ему всё-таки изменили. Он недоверчиво покосился на улыбающуюся Махумбу, прислушался к реакции своего организма и с облегчением выдохнул: реакция была. А ещё сердце билось учащённо. В горле пересохло — тоже факт. Ладони вспотели. Но самое главное было на месте и функционировало в штатном, проверенном миллионами лет эволюции режиме. Нет. Полярность не изменили. Он по-прежнему был Петей. Просто теперь он осознал, почему ёжики плакали, кололись, но продолжали есть кактусы.

Тем временем Махумба перестала улыбаться, шагнула к Пете, и тот, движимый каким-то первобытным инстинктом, чуть отступил назад. Поздно. Она взяла его за руку. Ту самую, которой он бил Глюка в бубен. Прикосновение было мягким, даже нежным. Петя на секунду расслабился. И зря.

Махумба опять применила бабушкин приём.

На этот раз это был не боевой, а какой-то особый, хитрый захват. Её пальцы сомкнулись на Петином запястье определённым образом, она едва заметно надавила на какую-то точку, и руку Пети пронзила вспышка боли, смешанной с чем-то ещё — чем-то вроде электрического разряда, прошедшего от кисти до плеча и дальше, куда-то в позвоночник. Петя взвыл и через секунду уже сидел на полу рядом с Глюком, баюкая собственную руку и поскуливая. Пришелец, кстати, посмотрел на него с выражением глубокого понимания и даже, кажется, сочувствия. Два гуманоида мужского пола (солидарность у них точно была мужской) сидели на полу инопланетного баклажана и синхронно баюкали пострадавшие конечности. Со стороны это выглядело почти как перформанс.

— Размечтался, — бросила Петру Махумба, после чего, торжествующая и грациозная, развернулась на каблуках и неспешной, царственной походкой отправилась в свою каюту.

Оттуда, кажется, донёсся короткий смешок. Или это просто переливчатый свет так пульсировал.

Глюк повернул голову к Пете и издал серию бульканий, которые перевелись в голове у Петра примерно так: «Она хорошая. Ты тоже хороший. Вам надо просто привыкнуть». Петя ничего не ответил. Он просто сидел на тёплом полу баклажана, баюкал руку и думал о том, что космос — это, конечно, загадочная штука, но бабушки во всех уголках вселенной, судя по всему, одинаковые. И внучек своих они учат примерно одному и тому же.

Где-то в углу камбуза, не просыпаясь, всхрапнул дядя Вася.

— Может его в каюту отнести? — неуверенно спросил Петя Глюка.

— У меня конечность болит, — ответил серьезно Глюк. — Если у тебя не болит — можешь утащить его сам.

«Пусть лучше тут полежит», решил Петя. И сам пристроился неподалеку. Глюк, посмотрев на это, тоже решил присоединиться.

Заражение

Итак. Поражённый техникой Махумбы, Петя находился в полном отпаде. В самом прямом, буквальном смысле этого слова. То есть он валялся на полу. И валялся долго. Причина была не только в ноющей руке и пережитом унижении, а в том, что компания подобралась на редкость хорошая.

Другие пришельцы, проходя мимо по своим инопланетным делам, замечали эту идиллическую картину: Глюк, баюкающий хобот, Петя, баюкающий предплечье, и дядя Вася, баюкающий пустоту (он по-прежнему спал, свернувшись калачиком). И пришельцы останавливались. Не просто остановились — они ловили дзен.

Выяснилась удивительная вещь: у этой конкретной расы космических путешественников напрочь отсутствовало понятие валяния. Они не знали, что можно просто лежать на полу и ничего не делать. Вся их жизнь проходила в вертикальном положении или, в крайнем случае, в специальных гелеобразных коконах, где они восстанавливались после нагрузки, но это было именно восстановление — процесс активный, сопровождаемый биохимическими реакциями и перестройкой клеток. А тут — просто лежат. Просто смотрят в потолок. Просто существуют. Это было откровение. Философский прорыв. Дзен, пойманный за хвост.

Пришельцы, переглянувшись и обменявшись серией задумчивых бульканий, один за другим опускались на пол. Их гибкие тела складывались в самые причудливые формы: кто-то сворачивался в кольцо, кто-то раскидывал конечности в разные стороны, как морская звезда, кто-то просто плюхался плашмя, издавая чавкающий звук. Через несколько минут весь коридор баклажана был усеян телами. Инопланетяне лежали, смотрели в переливчатый потолок и, судя по цветовой гамме пятен на головах, испытывали глубокое, вселенское удовлетворение.

Так толпой и валялись. Петя, Глюк, ещё с десяток пришельцев и где-то на периферии дядя Вася, который теперь уже, кажется, не просто спал, а медитировал на каком-то особом, недоступном трезвому уму уровне.

Но организм Пети, как это часто бывает с человеческими организмами, решил, что настал момент для рефлексии. Накатили эмоции. Сперва — тёплая волна благодарности к Махумбе (которая, напомним, почти сломала ему руку, но побудила к саморазвитию). Потом — запоздалое похмелье, которое до этого пряталось где-то в закоулках печени, выжидая подходящего момента. А потом — и то, и другое одновременно, смешанное в гремучий коктейль. И Петю, как это часто бывает с русскими людьми в состоянии острого душевного переживания, пробило на распевание баллады.

Что именно он пел — он и сам не мог бы сказать. Это была смесь из «Летящего вдаль ангела», какого-то блатняка, слышанного ещё в детстве от соседа по лестничной площадке, и импровизированных куплетов про баклажан, космос и женщину, которая умеет ломать руки и вдохновлять одним прикосновением. С точки зрения музыкальной гармонии это был кошмар. С точки зрения эмоциональной — чистый катарсис.

Пришельцы слушали. Их хоботы, все до единого, вытянулись в сторону Пети, как антенны, улавливающие сигнал. А потом из этих хоботов потекло. Какая-то полупрозрачная субстанция, напоминающая гель для душа, только тёплая и чуть маслянистая (ну да, он ее потрогал). Что-то вроде «восторженного слизеотделения», как потом объяснил Глюк.

Петя, допев особенно душераздирающий куплет про то, как «баклажан летит сквозь тьму, а я чего-то не пойму», вдруг почувствовал, что и у него течёт. Он машинально потёр под носом тыльной стороной пострадавшей руки. На пальцах осталось фиолетовое.

Текло не то чтобы сильно — так, пара капель. Но сам факт. Петя, как человек, прошедший через многое (включая попытку ударить пришельца в бубен), обладал теперь обострённым чутьём на неприятности. Почуяв нечто неладное, он поднял Глюка, который всё ещё баюкал хобот и параллельно истекал гелем восторга, и попросил, нет, потребовал, отвести его в лазарет.

Лазарет на баклажане оказался небольшим отсеком, стены которого переливались успокаивающим зелёным. Диагностика здесь проводилась мгновенно: пришелец-медик (отличавшийся от остальных только наличием белой шапочки и дополнительного хобота, видимо, для точности манипуляций) направил на Петю какой-то излучатель, похожий на переспелый огурец, и через секунду выдал результат. В Петину голову (телепатически, разумеется) загрузился диагноз.

Сопленосный грибок. Простейший организм, который спокойно, даже с комфортом, живёт в хоботах пришельцев. Для них он абсолютно безвреден — что-то вроде симбионта, помогающего, кажется, с фильтрацией воздуха и с выделением тех самых гелеобразных слёз. Но на слизистых человека этот грибок начинал борого… богоро… в общем, начинал вести себя как обкуренный квартирант, который решил, что нужно отмстить хозяину. Отсюда и необычные выделения, и лёгкое пощипывание в носу, которое Петя до этого списывал на похмелье.

Петя почти расстроился. Но раньше, чем расстроился, он испугался. И испугался он не за себя. Он вспомнил про Махумбу.

Перед его мысленным взором пронеслись картины, одна ужаснее другой. Махумба, прекрасная Махумба, владеющая бабушкиной техникой, грациозная, как крупная кошка, и вдруг — с текущим носом. С красными, воспалёнными глазами. Чихающая. Хлюпающая. Пытающаяся применить боевой приём и одновременно шмыгающая носом. Что случится с их связью — той самой, которая ещё даже не началась, но уже причинила Пете столько эмоций (в основном физических)? Что случится с тем странным, необъяснимым притяжением, которое возникло между ними, стоило им проораться друг на друга?

Ничего приятного. Вот что.

— Как это отразится на Махумбе? — с волнением спросил Петр.

Доктор, меняя цвет, как показалось Пете, на более грустный, уже начал было говорить, но тут вмешался Глюк:

— Не буду тебя обнадеживать, — начал он, подобно доктору покрываясь зелёными пятнами, — но прогноз неутешителен. Её организм менее устойчив к заразе, чем твой. Боюсь…

В глазах Пети защипало, дыхание перехватило.

— Неужели ничего нельзя сделать?! — яростно воскликнул он.

— У нас есть сыворотка, однако она вводится внутримышечно, — грустно продолжил Глюк. — А нганговцы не приемлют нарушения кожного покрова!

Доктор вновь сменил цвет, но Глюк и не собирался на него обращать внимания.

— Ты представляешь, что она с нами сделает, если мы хоть намекнём ей на необходимость инъекции. Она ведь такая гордая, что и прибить может…

В это время доктору таки удалось отодвинуть Глюка в сторону.

— Наш инъектор с фунгицидной сывороткой является…

Но Петя, недолго думая, выхватил у медика инъектор с фунгицидом (блестящий овальный предмет, напоминающий канцелярскую кнопку, величиной с ладонь), коротко уточнил дозировку для гуманоидов у Глюка и решительным шагом, машинально поглаживая травмированное предплечье, отправился к каюте девушки.

Тут надо сказать, что Петя был не лучшим стратегом. Все его планы, как мы уже видели, заканчивались либо болью, либо позором, либо (чаще всего) и тем и другим одновременно. Но на этот раз он решил, что всё продумал. Его план был таков: воспользоваться эффектом внезапности. Подкараулить Махумбу у выхода из каюты, когда она не будет ожидать нападения, и быстро, одним точным движением, вколоть фунгицид в плечо. Навроде радостного приветственного похлопывания. Она даже не успеет применить бабушкин приём! Гениально. Просто гениально.

Петя притаился за каким-то выступом стены рядом с дверью каюты Махумбы. Сердце колотилось, ладони потели, инъектор подрагивал в здоровой руке. Он ждал. Минуту. Две. Три.

Дверь открылась. Махумба начала выходить. Однако, как и любая уважающая себя девушка, она сменила наряд. И Петя с ужасом осознал, что через металлические бляхи, покрывавшие всю верхнюю часть одеяния Махумбы, игла инъектора не пробьётся.

Не придумав ничего лучше, Петя издал дикий, совершенно первобытный крик (нечто среднее между боевым кличем и воплем ужаса) и, рванувшись вперед, со звонким шлепком вонзил иглу инъектора в мягкие ткани. В ближайшие доступные мягкие ткани. Которые оказались чуть ниже спины.

Махумба схватилась двумя руками за задницу и подпрыгнула на месте так, что Петя на мгновение усомнился в законах гравитации. Приземлившись, она медленно повернула голову в сторону Петра.

Волосы у Махумбы зашевелились. Буквально зашевелились: каждый волосок на её голове встал дыбом и неуловимо заколыхался, образуя подобие тёмного ореола. Глаза расширились.

Петя было подумал, что нужно объяснить, что он только что спас жизнь воинственной деве. Но его вещдок в виде инъектора незаметно самоуничтожился, и протянутая Петей ладонь оказалось девственно пустой. И тут он смекнул, что дело пахнет керосином. Нет, не так. Дело пахло керосином, напалмом, порохом и всеми горючими веществами, известными человечеству и, вероятно, ещё несколькими, известными только пришельцам. Потому что Махумба с каменным лицом (кстати очень страшным) сделала шаг в его сторону.

Он поспешил ретироваться. Развернувшись на пятках с проворством, которого сам от себя не ожидал, Петя припустил по коридору. Он бежал, петляя между всё ещё возлегающими на полу пришельцами, перепрыгивая через их раскинутые конечности, скользя на лужах гелеобразных соплей восторга. И тут в его голове возник ещё один прекрасный план: попытаться замаскироваться, притвориться ещё одним возлегающим телом.

За его спиной раздавался нарастающий грохот тяжёлых шагов Махумбы. Она шла. Медленно. Спокойно. С неотвратимостью катка в узком тоннеле.

Петя нырнул в груду пришельцев, плюхнулся на пол, набросил на себя пару почти безвольных тел, зажмурился и попытался притвориться спящим. Рядом всхрапнул дядя Вася, всё ещё пребывающий в своём алкогольном дзене. Глюк, заметив возвращение друга, издал приветственное бульканье. Пришельцы вокруг перемигивались огоньками, кажется, они решили, что это продолжение представления.

Петя не дышал. Где-то там, в конце коридора, Махумба с красными глазами, шевелящимися волосами и, вероятно, самыми страшными намерениями продолжала приближаться. И в этот момент Петя понял одну простую вещь. Бабушкин приём, которым его вырубили, наверняка был только цветочками. А с ягодками ему придётся скоро познакомиться. Краем сознания он успел отметить, что инъектор с фунгицидом сработал. Сопленосный грибок к Махумбе не пристал.

Но спасет ли это Петю от того, что надвигалось — большой вопрос. Очень большой.

Ритуал

Петя попытался как можно незаметнее улечься между возлегавших пришельцев. Он яростно мимикрировал: распластался по полу, как камбала, закатил глаза, приоткрыл рот и попытался издавать то же самое бульканье, которое, как ему казалось, было у пришельцев признаком полной безмятежности. Получалось, правда, скорее похоже на предсмертный хрип, но Петя старался. Он даже попытался перемигиваться с окружающими пришельцами: вдруг это сойдёт за световую сигнализацию.

Но задом он чуял: эффекта от его усилий — кот наплакал. В самом прямом, физиологическом смысле. Зад, ещё недавно бывший просто частью тела, теперь стал высокоточным радаром опасности, не ниже шестого поколения. Каждый шаг Махумбы отдавался в нём мелкой дрожью. Каждое шевеление её волос (а они, как Петя успел заметить, краем глаза, уже шевелились словно змеи) заставляло ягодичные мышцы сжиматься в тревожном спазме.

Волосы Махумбы действительно шевелились заметнее. Не то чтобы они шипели — нет, это было бы уже слишком даже для инопланетного баклажана. Но глядя на них, Петина жопа становилась всё более чувствительной, и чувства эти были полны опасности. Такой опасности, которую не мог заглушить даже вид десятка инопланетян, всё ещё истекающих гелем восторга и явно наслаждающихся разворачивающейся дорамой в лучшей корейской традиции.

Так и случилось.

Махумба сделала финальный рывок. Её движение было стремительным и точным, как бросок кобры. Она схватила лежавшего Петю за ворот рубашки — той самой, пропахшей дяди-Васиной теплотрассой, пионами, а теперь ещё и инопланетным гелем. И легко, словно он вообще ничего не весил, подняла его на ноги. Петя, чьи конечности всё ещё пытались изображать возлегание, на секунду завис в воздухе, беспомощно перебирая ногами.

Махумба замахнулась свободной рукой, металлические бляхи на её пиджаке дзынькнули, вторя движению. Петя зажмурился. Готовясь к неизбежному конечно, а не потому, что его слепил отраженный от блях свет. Перед его мысленным взором пронеслось всё: и теплотрасса, и дядя Вася, и припрятанная пионная настойка, и пришельцы, которые так и не узнают, чем кончится сериал. Он сжался в комок (насколько это вообще возможно, когда тебя держат за шкирку). Он ждал бабушкиного приёма. Самого страшного. Того, после которого, возможно, даже Глюк не сможет его опознать.

Но замах оказался не тем, чем выглядел.

Вместо сокрушительного удара Махумба встряхнула поднятой рукой. Из её ладони в воздух вырвался цветной порошок — не то ярко-розовый, не то золотистый, не то переливающийся всеми цветами, которые Петя когда-либо видел и ещё несколькими, которых не видел. Порошок вспыхнул в воздухе, закружился вокруг них двоих, образуя подобие снежной метели. Одновременно с этим Махумба прокричала что-то на своём языке. Слова были резкими, ритмичными, гортанными — переводчик в Петиной голове забуксовал и не смог их обработать. Но последняя фраза, которую она выкрикнула уже на галакте, прозвучала ясно и чётко: что-то про «принятие дара» и «ответ на зов».

А потом Махумба сделала нечто совершенно неожиданное.

Она стремительно, но нежно обвила его шею руками. Теми самыми руками, которые минуту назад Петя представлял себе орудием возмездия. Её пальцы скользнули по его загривку, и это было не больно, а скорее щекотно. Она притянула его к себе. Близко. Очень близко. Так близко, что Петя мог разглядеть каждую чёрточку её лица, каждый извив всё ещё шевелящихся волос, каждую искорку в глазах.

И смачно поцеловала его в губы.

Петя офигел. Это не преувеличение и не фигура речи. В его мозге, и без того работающем в аварийном режиме последние несколько часов, просто щёлкнул предохранитель. Глаза, которые он уже успел открыть, расширились до такой степени, что Глюк, стоящий рядом подумал, что они выпадут. Тело замерло. Сердце, кажется, сделало паузу, чтобы оценить ситуацию.

Петя хотел было осведомиться: что происходит? Зачем? Почему? В каком смысле? И вообще, он, кажется, что-то пропустил в сценарии! Он даже начал формировать губами первый слог вопроса. Но Махумба сделала второй поцелуй.

На этот раз с языком.

Вот теперь Петя офигел окончательно и бесповоротно. Его мозг, поняв, что ситуация вышла из-под контроля, тихо удалился в отпуск, оставив вместо себя табличку «Вернусь нескоро». Тело действовало на автопилоте. А автопилот, надо сказать, был не против происходящего.

Приготовившись к третьему разу (ведь Бог троицу любит, а Петя, хоть и был атеистом, в приметы верил), Петя уже выпятил губы вперёд, придавая им наиболее удобную для поцелуя форму. Глаза сами собой закрылись. Он замер в ожидании.

Но третьего раза не последовало.

Объятья жгучей инопланетянки (а теперь Петя точно знал, что они жгучие, во всех смыслах) разжались. Резко. Без предупреждения. И Петя, лишившись опоры, с глухим стуком рухнул на пол. Прямо на спину. Прямо между двух пришельцев, которые тут же перемигнулись изумрудным (кажется, это означало «во дают гуманоиды»).

Махумба тем временем грациозно развернулась и пошла прочь. Её походка стала царственной, волосы почти перестали шевелиться, а вот руки периодически поглаживали место злополучной прививки. Она удалялась, не оборачиваясь, оставляя за собой шлейф из оседающего цветного порошка.

Полностью не соображающий Петя тупо пялился вслед удаляющейся девушке. Его тело лежало на полу в позе морской звезды, раскинув руки и ноги. Губы всё ещё были выпячены в ожидании третьего поцелуя. Взгляд остекленел. В голове — пустота. Абсолютная, звенящая, космическая пустота (ведь мозг ещё не вернулся из отпуска). И в этой пустоте роилась только одна мысль. Один-единственный вопрос, который крутился по кругу, как заевшая пластинка:

«Чистил ли он сегодня зубы?»

Он бы так и продолжил недоумевать, лёжа на полу баклажана, пялясь в переливчатый потолок и беззвучно шевеля губами. Но его недоумение словил Глюк. В самом прямом смысле: подошёл, наклонился над Петей и всосал воздух рядом с его головой (кажется, у них это означало «я разделяю твоё состояние»). А затем Глюк поспешил рассказать Петру то, от чего у него окончательно сорвало крышу.

Оказывается, Петя только что, сам того не зная, не желая и вообще случайно, инициировал брачный обряд жителей Нганги. Самый главный. Ритуал, который у этого народа считался священным и передавался из поколения в поколение.

А состоял он, как выяснилось, в следующем: когда мужчина хочет сделать предложение понравившейся ему женщине, он должен возложить свои ладони на зад своей избранницы и сделать так, чтобы её пятки оторвались от пола. Тем самым показывая свою силу. А потом он должен быстро убежать, демонстрируя свою резвость и нетерпение приступить к семейной жизни. Если женщина, догнав его, обсыпает брачным порошком и целует (особенно с языком) — это означает согласие. Полное. Безоговорочное.

— А бывают варианты? — недоверчиво спросил Петя.

— Может и по морде дать, чтоб думал, кого лапает, — слегка поёжившись ответил Глюк.

У Пети при этих словах опять заныла рука, и он порадовался, что Махумба ответила согласием.

Весь этот разговор Петя провел в горизонтальном положении, созерцая окружающее пространство и раздумывая о будущей жизни. Глюк, видя, что информация усвоена, погладил его по голове своим хоботом и удалился.

А Петя продолжил лежать и думать. Вернее, пытался думать, потому что от перенапряжения мозга мысли начали разбегаться, как тараканы при включении света. Он примерял на себя роль будущего супруга. Прикидывал, как будет жить в Нгангах (или где там живут Махумбы). Представлял себя с ворохом негритят, похожих на него как две капли воды, только с шевелящимися волосами и знанием бабушкиной техники с пелёнок. Картина была... впечатляющей.

Где-то рядом всхрапнул дядя Вася. Пришельцы, устав валяться, начали потихоньку подниматься, обсуждая что-то на своём булькающем. Баклажан слегка вибрировал, хотя и не так сильно, как раньше. Похоже, они сбавили скорость. Может нашли рабочую заправку или в пробку попали? А Петя всё лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоем шока, похмелья и межвидового недопонимания, зарождается что-то похожее на улыбку.

Третий поцелуй, решил он, надо будет организовать самому. Но сначала — разобраться, как там у них на Нгангах с разводом. На всякий случай.

Нападение

Итак. Петя офигевал. Лежал на полу баклажана, пялился в переливчатый потолок и думал про будущих детей. Мысль о ворохе маленьких негритят с шевелящимися волосами и врождённым знанием бабушкиной техники не отпускала. Она пульсировала где-то на задворках сознания, как зубная боль — не то чтобы невыносимо, но забыть невозможно. Петя пытался посчитать, сколько их будет. Двое? Трое? Пятеро? Он сбился на седьмом, представил, как они все одновременно применяют к нему бабушкин приём, и содрогнулся.

А Глюк, заметив состояние друга, подлил смазки в огонь.

Он подошёл (неспешно, вальяжно, поигрывая хоботом) и присел рядом. Его пятна на голове перемигивались оранжевым и жёлтым, что, как Петя уже начал подозревать, означало «сейчас я расскажу тебе нечто такое, от чего ты захочешь выпрыгнуть в открытый космос».

— Знаешь, — начал Глюк, и его телепатический голос звучал до отвращения буднично, — у Нганговцев не бывает много детей. У них вообще с популяцией проблемы.

— Почему? — спросил Петя, ещё не понимая, что лучше бы ему было промолчать.

— Потому что во время второго зачатия, — Глюк сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, — жена обычно откусывает мужу голову.

Петя побелел. Не в переносном смысле, а самым буквальным и физиологическим образом. Кровь отхлынула от его лица так стремительно, что кожа приобрела оттенок бумаги, на которой распечатывают повестки в военкомат. Он не был против иметь пару детей. Собственно, он даже не против был иметь троих. Но при этом он определённо не хотел отказываться от своей головы. Голова была ему дорога. В ней, как ни крути, хранились воспоминания о теплотрассе, о дяде Васе, о вкусе пионов и, что важнее, о двух поцелуях Махумбы, которые он теперь лелеял как самое ценное сокровище.

Потом он представил, как Махумба будет откусывать ему голову. Картина вышла на удивление детальной: вот она приближается, волосы шевелятся, в глазах решимость, челюсти смыкаются где-то в районе его шейных позвонков... Петя сглотнул. Сглотнул ещё раз. Подумал. И решил сменить цвет.

С бледного — на зелёный.

— Мне надо выпить, — промямлил он.

И тут услышал дикий хохот.

Хохот раздавался не из одного источника, а сразу отовсюду — из основного хобота Глюка, из дополнительных дыхательных отверстий, кажется, даже из тех самых пятен на голове. Пришелец буквально складывался пополам, его тело вибрировало, а из хобота летели мелкие брызги геля. Он хохотал так, как не хохотал ни один инопланетянин со времён первого контакта их расы с разумной плесенью Куйимвсё из туманности Ойкумены.

— Это была шутка! — выдавил Глюк сквозь бульканье и всхлипы. — Шутка! Я без понятия, как размножаются Нганговцы! Они вообще нам не рассказывают! У них это личное! Ты бы видел своё лицо! То есть свой цвет! Ты был белый! Потом зелёный! Это было великолепно! Еще немного и ты сможешь легко адаптироваться в нашем обществе.

Петя, чьё лицо теперь начало приобретать оттенок красного — на этот раз от обиды и злости, — попытался было пнуть Глюка под зад. Нога уже пошла в замах, уже набрала скорость, уже была готова врезаться в то место, где у нормальных людей (и, как надеялся Петя, у пришельцев) располагаются органы, чувствительные к ударам. Но в последний момент он остановился. Вовремя. Очень вовремя. Потому что в памяти всплыл негативный опыт первого мордобития. Нет. Второй раз наступать на те же грабли Петя не хотел. Тем более что грабли эти были хитиновыми и наверняка оказались бы крепче его ноги.

Глюк, заметив прерванный замах, одобрительно перемигнулся зелёным:

— Учишься. Это хорошо. Для семейной жизни пригодится.

Петя открыл было рот, чтобы ответить что-то язвительное, но не успел.

— Привет! Что я пропустил?

Голос раздался откуда-то сбоку, хриплый, но на удивление бодрый. Дядя Вася проснулся. Он сидел на полу, почёсывая щетинистую щёку, и озирался с видом человека, который заснул на кухне, а проснулся в филиале Госдумы. Его глаза, красные и слегка опухшие, смотрели на мир с готовность познавать, принимать и сочувствовать.

Петя знал, что дядя Вася шифруется. Знал он это, потому что сам не раз бывал в такой ситуации. На самом деле у дяди Васи был дикий сушняк, такой, что язык, казалось, прилип к нёбу намертво. А ещё у него болела бошка. Болела так, будто в ней поселилась целая колония сопленосного грибка и устроила там рейв. Но перед пришельцами палить контору не хотелось. Дядя Вася был патриотом своей родной планеты и своего вида, поэтому держал лицо. Ну, насколько это вообще возможно с перегаром и в мятой одежде.

— Я женюсь, — решил поделиться Петя радостной новостью.

Он произнёс это буднично, почти небрежно, как будто сообщал о покупке нового чайника. Но внутри у него всё ещё дрожало.

Дядя Вася посмотрел на Петю долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Глюка. Потом — на пришельцев, которые всё ещё рассасывались по коридору. Потом — снова на Петю.

— Соболезную, — честно ответил он.

— Почему? — тут же вклинился Глюк. Его пятна перемигнулись голубым — цветом любопытства. — Почему ты соболезнуешь? Брачный союз — это радостное событие. Объединение двух особей. Начало нового цикла. Совместное...

— По определению, — отрезал дядя Вася.

В его голосе прозвучала такая глубокая, такая вселенская мудрость, что Глюк заткнулся. Петя же склонил голову. Не в знак поражения, а в знак возможного принятия. Он уже почти согласился принять соболезнования и от дяди Васи, и от Глюка, и от всей этой фиолетовой братии, как будто женитьба действительно была чем-то средним между стихийным бедствием и приговором суда.

Но тут по всему кораблю затрещали зумеры тревоги.

Звук был такой, будто тысяча цикад одновременно решили исполнить симфонию на нервах. Он пронзал стены, пронзал пол, пронзал, кажется, даже Петину многострадальную голову. Собственно, то, что это тревога, люди поняли не по самому звуку (мало ли, может, у них тут уборка по расписанию), а по тому, как резво повскакивали остатки валяющихся пришельцев.

Те, кто только что лежал в позах глубокого дзена, кто истекал гелем восторга и перемигивался умиротворёнными цветами, вдруг вскочили как по команде. Их движения стали резкими, чёткими, почти военными. Пятна на головах замигали алым — цветом, который Петя ещё не видел и который ему сразу не понравился.

Махумба вылетела из каюты: дверь ушла в сторону с шипением, и она появилась в проёме, как разъярённая фурия. Её волосы шевелились так активно, что вокруг головы образовался настоящий тёмный нимб. В одной руке она держала что-то похожее на ритуальную курильницу на цепи, в другой — ничего не держала.

— Что происходит? — резко спросила она.

Голос её был стальным. Никакой нежности, никаких воспоминаний о поцелуях. Только боевая готовность.

Глюк уже стоял у стены, из которой прямо на глазах выдвинулась инфорамка — полупрозрачный экран, переливающийся всё тем же фиолетовым, что и сам баклажан. Глюк закатил глаза — не в смысле «как всё достало», а буквально, закатил их куда-то вглубь головы, видимо, считывая информацию напрямую с имплантов в глазнице, а может он так синхронизировался с системами корабля.

— На нас напали, — ответил он.

Его пятна горели тревожным алым. Инфорамка показывала что-то непонятное — мельтешение чёрточек, какие-то угловатые силуэты, траектории, пересекающиеся в одной точке.

Петя и дядя Вася переглянулись. Соболезнования откладывались. Тревога на баклажане — это, конечно, серьёзно.

— Кто напал? — спросила Махумба, и её пальцы сжались на цепи так, что та, кажется, слегка хрустнула.

Глюк повернулся к ним. Его лицо выражало странную смесь тревоги, любопытства и, чего Петя никак не ожидал, предвкушения.

Он уже был готов ответить, как вдруг баклажан тряхнуло. Где-то в глубине корабля что-то загудело. Дядя Вася, пошатнувшись, схватился за стену и пробормотал что-то про то, что «даже в космосе покоя нет». А Махумба посмотрела на Петю, впервые после поцелуев, и в её взгляде читалось что-то такое, от чего Петя одновременно и испугался, и, как ни странно, почувствовал прилив уверенности.

— За мной, жених, — сказала она. — Покажу, как Нганговцы встречают незваных гостей.

Битва

Петя от сигнала тревоги стал совсем тревожный. Это было особое состояние — не просто страх, не просто паника, а какая-то глубинная, экзистенциальная тревожность, которая поселилась в нём ещё там, у теплотрассы, и теперь расцветала пышным цветом в условиях межгалактического конфликта. Сердце колотилось где-то в районе горла, ладони потели, а мысли метались, как мотыльки вокруг лампы. Он хотел было предложить всем успокоиться и всё обсудить, но вспомнил, что пираты вряд ли настроены на диалог, да и вообще — какие переговоры, когда у тебя нет даже боевого опыта, кроме неудачной попытки ударить Глюка в бубен?

Махумба, как подобает каждой уважающей себя нганговке, встала в боевую позу. Это было зрелище! Ноги на ширине плеч, корпус чуть наклонён вперёд, руки согнуты в локтях, пальцы растопырены в какой-то хитроумной мудре (и куда она успела подевать цепь с курильницей?). Волосы перестали шевелиться хаотично и двигались ритмично, словно настраиваясь на боевую частоту. Петя невольно залюбовался и тут же себя одёрнул: не время, сказал он себе, не время. Хотя, положа руку на сердце, боевая Махумба была ещё красивее, чем Махумба целующаяся. А может, это просто адреналин так действовал.

Дядя Вася, как человек, прошедший через многое (включая, по его собственным словам, три войны, две революции и одну особо суровую зиму в Магадане), решил не отсвечивать. Он тихо, по-пластунски, переместился в угол и притворился предметом интерьера. Получалось у него это на удивление хорошо — сказывался многолетний опыт уклонения от сотрудников правоохранительных органов и чрезмерно активных собутыльников, которым вдруг приходила в голову идея «пойти разобраться».

Глюк посмотрел на эту троицу: на боевую Махумбу, на тревожного Петю, на мимикрирующего под табуретку дядю Васю. Его пятна перемигнулись задумчивым фиолетовым. Затем он быстро, по-деловому, подошёл к стенной нише, извлёк оттуда нечто продолговатое, светящееся, и вручил это Махумбе.

Световой меч.

Самый настоящий. Рукоять — из какого-то матового материала, лезвие — сгусток чистой энергии, жужжащий и переливающийся. Не синий, не зелёный, а какого-то благородного бордового оттенка, отливающего в фиолетовый.

— Держи, — телепатировал Глюк. — А я пойду управлять системами самообороны. У нас тут целый арсенал, но рук не хватает. В смысле, хоботов.

И он удалился, оставив Махумбу со световым мечом, Петю — с открытым ртом, а дядю Васю — всё ещё в образе табуретки.

«Правильно, — подумал Петя, глядя на меч. — Я всё равно терпеть не могу "Звёздные войны"». Это была защитная реакция психики. Когда реальность становится слишком нереальной, а мозг цепляется за самое абсурдное, что может найти. И сейчас Петин мозг нашёл утешение в мысли, что он, по крайней мере, не фанат саги, а значит, происходящее не может быть плодом его фантазии.

Тем временем ближайшую гермодверь начали взламывать.

Звук был такой, будто кто-то огромный и злой пытался вскрыть консервную банку, но вместо открывалки использовал когти, зубы и что-то явно плазменное. Металл стонал, искрил, выгибался наружу. Петя с ужасом смотрел, как в двери появляется дыра — сперва маленькая, потом всё больше, больше, больше. А затем дверь просто вырвало с корнем и отшвырнуло в сторону.

Перед героями появилась крокотварь.

Трёхглазая. Четырехногая. Огромная. Покрытая чем-то средним между чешуёй и хитином, с пастью, усеянной зубами в три ряда, и щупальцами — Петя насчитал восемь, но, кажется, ошибся, потому что щупальца всё время двигались, извивались, переплетались, и сосчитать их точно было невозможно. Все три глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — вперились в героев. Взгляд был оценивающим. Таким взглядом смотрят на меню в ресторане, раздумывая, что заказать.

Смелая Махумба не стала дожидаться, пока крокотварь сделает заказ. Она бросилась в бой. Её движение было настолько стремительным, что Петя увидел только смазанный силуэт, а затем — бордовую вспышку светового меча, рассёкшую воздух. С рёвом (не то боевым кличем, не то просто громким выдохом) она отсекла крокотвари одно из щупалец. Щупальце шлёпнулось на пол, заизвивалось, разбрызгивая какую-то зеленоватую жидкость, и затихло.

Петя вжался в стену. Буквально. Он пытался слиться с переливчатой поверхностью, стать её частью, исчезнуть. Руки его при этом шарили по стене в поисках хоть какого-то оружия. Попадались только гладкие наросты, какие-то кнопки неизвестного назначения (нажимать их Петя не рискнул: кто знает, может, это кнопка самоуничтожения) и один раз — что-то мягкое и тёплое, что возмущённо зашевелилось под пальцами. Петя отдёрнул руку.

Дядя Вася тем временем потянулся за заначенной бутылкой пионной настойки. Он не собирался пить — по крайней мере, не сейчас. Бутылка была спрятана где-то в глубинах его необъятной телогрейки, и дядя Вася извлёк её на свет с видом фокусника, достающего кролика из шляпы. Он прижал бутылку к груди, как ребёнка, и замер.

Тем временем бой кипел по всему кораблю. Пришельцы доблестно сражались и так же доблестно сжирались. В прямом смысле: крокотвари (а их, судя по звукам, было несколько) оказались не только агрессивными, но и голодными. Пришельцы, впрочем, тоже не лыком шиты: они плевались какой-то едкой субстанцией, пускали в ход щупальца-манипуляторы и даже, кажется, пытались вести переговоры — во всяком случае, из глубин корабля доносились ритмичные бульканья, которые вполне могли быть дипломатическим протестом. Всё шло с переменным успехом. Бой кипел, и пора было снимать пену.

Крокотварь, с которой сражалась Махумба, наконец удосужилась отвести один глаз от героев и взглянуть на отсечённую конечность. Один глаз уставился на извивающееся на полу щупальце. Два других по-прежнему следили за Махумбой и, кажется, за Петей. Вид ей явно не понравился. Зрачок сузился. Пасть приоткрылась. И крокотварь взревела.

Это был рёв такой силы, что Петя физически ощутил, как вибрирует воздух. У него заложило уши. Дядя Вася в своём углу перекрестился (или просто поправил телогрейку, трудно было сказать).

А затем крокотварь сделала то, чего никто не ожидал. Она оказалась быстрой. Несмотря на свои размеры, несмотря на восемь (или сколько там) щупалец, она двигалась с пугающей скоростью. Два щупальца метнулись вперёд, обхватили Махумбу. Та попыталась отбиться, но световой меч вылетел из её рук и, жужжа, покатился по полу. Ещё два щупальца сомкнулись вокруг неё, сжимая, как тиски.

Махумба издала душераздирающий вопль.

Этот вопль был такой силы, такой пронзительности, что Петя схватился за уши. Ему показалось, что барабанные перепонки сейчас лопнут — честное слово, лопнут, как переспелые ягоды. Звук был на грани слышимого, на грани выносимого. Казалось, сама ткань реальности задрожала. Пришельцы в соседних отсеках, как потом выяснилось, на секунду прекратили сражаться и, вероятно, их противники тоже.

Видимо, Махумба думала оглушить этим криком крокотварь. Идея была неплохая — многие существа в галактике чувствительны к звуковым атакам. Но крокотварь, как выяснилось прямо сейчас, была глухой. Так как отсечение щупальца на время полностью отключило её слух. Сейчас она воспринимала мир через вибрацию на коже, через запахи, через те самые три глаза, но не через звук. Так что крик Махумбы не возымел никакого эффекта кроме того, что чуть не лишил Петю слуха.

Тогда Махумба закричала опять. Уже не в полную силу — то ли силы кончались, то ли она поняла бесполезность звуковой атаки. Этот крик был другим. В нём звучала не ярость, а боль. И отчаяние. И, Петя готов был поклясться, что-то похожее на призыв. На зов о помощи.

И Петя осознал.

Его невеста (пусть даже их помолвка была результатом культурного недоразумения и одного неосторожного укола в мягкие ткани) реально нуждалась в помощи. Она, владеющая бабушкиной техникой, способная одним прикосновением отправить взрослого мужчину на пол, сражалась с чудовищем и проигрывала. И она звала его. Петю. Того самого Петю, который ещё вчера бухал с дядей Васей у теплотрассы и считал, что главная проблема в жизни — закончившиеся запасы лепестков пионов.

Кровь вскипела в его теле. Адреналин, страх, злость — всё смешалось в гремучий коктейль. Он почувствовал, как по жилам разливается что-то горячее. И это что-то было... ужасом. Чистым, первобытным, животным ужасом. Не храбростью, нет. Не героизмом. А именно ужасом, потому что Петя был до ужаса напуган. Напуган за неё. За себя. За дядю Васю. За весь этот дурацкий баклажан и за всех его обитателей. И этот ужас толкал его вперёд.

Подгоняемый криками Махумбы и разрывающими его противоречивыми эмоциями, Петя действовал, не думая. Тело опережало разум. Он рванулся к дяде Васе, выхватил у него из рук заветную бутылку (дядя Вася только крякнул от неожиданности, но сопротивляться не стал) и, развернувшись к крокотвари, заорал.

— Банзай!

Почему «банзай»? Петя не знал. Он вообще не знал, что значит это слово. Кажется, что-то японское. Или китайское. Или из какого-то фильма, который он смотрел в детстве. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что он бежал. Бежал на трёхглазую, четырехногую крокотварь, размахивая мутной бутылкой, как гранатой, как мечом, как последней надеждой человечества.

— Банзай! — заорал он ещё раз, уже громче, перекрывая собственный страх.

Крокотварь повернула к нему все три глаза. В них читалось лёгкое недоумение. Махумба, всё ещё сжатая щупальцами, скосила глаза на своего жениха. Дядя Вася в углу пробормотал: «Ну, за упокой».

Петя этого уже не слышал. Он бежал. С криком. С бутылкой. С ужасом в глазах и решимостью в сердце. Навстречу своей судьбе, своей невесте и своему самому странному бою в жизни.

Признание

Итак, Петя бросается с бутылкой пионной настойки на крокотварь. Та, конечно, сразу его хватает. Огромное щупальце, покрытое чем-то средним между чешуёй и хитином, обвивается вокруг Петиного туловища и сжимает (не до хруста костей, но достаточно, чтобы Петя понял: сопротивление бесполезно). Он подвешен в воздухе, беспомощный, как котёнок, которого взяли за шкирку. Крокотварь подносит его ближе к своей трёхглазой морде, разглядывая с тем же гастрономическим интересом, что и Махумбу. Три жёлтых глаза с вертикальными зрачками изучают Петю. Пасть приоткрывается. Петя чувствует запах: что-то среднее между тухлой рыбой и перегаром.

В ужасе Петя понимает, что всё кончено. Вот так. Нелепо. Глупо. Бездарно. Он, Пётр, которого ещё вчера знали только дядя Вася да продавщица в ларьке у теплотрассы, сейчас будет съеден трёхглазой крокотварью на борту инопланетного баклажана где-то в неизведанных глубинах космоса. И даже похорон не будет. И даже помянуть его будет некому, так как Махумба и дядя Вася, скорее всего, будут следующими в меню.

Приближаясь к пасти крокотвари, Петя вдруг вспоминает жизнеутверждающий тезис: даже если вас съели, у вас все равно остается как минимум два выхода. Чувство досады и нежелания использовать предложенные выходы заставляет его мгновенно принять судьбоносное решение.

Он решает бросить пить.

Прямо здесь. Прямо сейчас. Сию секунду. Решение настолько внезапное и настолько категоричное, что Петя сам себе удивляется. Вся его жизнь — череда бессмысленных возлияний, пустых разговоров, бесперспективных планов и пропитого потенциала — проносится перед глазами. И он понимает: если уж умирать, то хотя бы с трезвой головой. Чтобы там, на том свете (или куда попадают после встречи с крокотварью), не стыдиться.

И он бросает пить. Не только в переносном, но и в прямом смысле: он швыряет бутылку настойки прямо в монстра.

Бутылка описывает в воздухе красивую дугу. Крокотварь не уворачивается. Зачем? Она только что выдержала удар светового меча. Какая-то бутылка — что она ей сделает?

Бутылка ударяется о бронированную башку твари и разбивается вдребезги. Стекло разлетается мелкими брызгами. А содержимое — та самая огненная вода, с ароматом природных пионов, окатывает крокотварь с головы до... ну, до того места, где у неё заканчивается голова и начинается всё остальное.

Дядя Вася, который наблюдал за театром боевых действий с дальней дистанции (он переместился из угла в какую-то нишу и теперь выглядывал оттуда, как суслик из норы), увидев, как употребили его заначку на чёрный день, издал сдавленный стон. В его голове пронеслась мысль — горькая, как похмельное утро: «Вот так и разбазаривают народное богатство». Он хотел было возмутиться вслух, но сдержался: инстинкт самосохранения у дяди Васи работал даже лучше, чем инстинкт защиты собственности.

Итог этого действия не мог предугадать никто!

Вообще никто. Ни пришельцы с их продвинутыми технологиями и способностью телепатически общаться на расстоянии. Ни Махумба с её бабушкиными техниками и многовековой мудростью Нганги. Ни сам Петя, который просто хотел красиво уйти. Ни дядя Вася, который знал о водке всё и даже больше. Ни сама крокотварь, которая, как выяснилось, вообще не была знакома с земными настойками.

Тварь почти мгновенно захмелела.

Это было видно невооружённым глазом. Три жёлтых буркала, ещё секунду назад смотревшие на Петю с голодным интересом, вдруг потеряли фокус. Зрачки начали плавать в разные стороны, как будто каждый глаз решил заняться своими делами. Крокотварь покачнулась. Один раз. Второй. Её щупальца, до этого стальной хваткой державшие Петю и Махумбу, начали слабеть. Она издала невнятное бульканье: уже не угрожающее, а какое-то... растерянное? Удивлённое? Слегка пьяное?

Петя и Махумба рухнули на пол совершенно не грациозно, кубарем, но зато свободные. Петя приземлился на спину и тут же отполз на пару метров, не сводя глаз с крокотвари. Махумба, приземлившаяся в боевую стойку, замерла, не понимая, что происходит.

А крокотварь тем временем вела себя всё более странно. Она покачивалась из стороны в сторону. Её щупальца, все восемь (или сколько их там было), двигались несинхронно, создавая впечатление, будто тварь дирижирует невидимым оркестром. Она взглянула на свою отрубленную «щупальцу» — ту самую, которую Махумба отсекла световым мечом в начале боя. «Щупальца», кстати, уже начала регенерировать: на месте среза появился маленький, трогательный отросток, похожий на детский пальчик.

Крокотварь весело икнула.

Икота была такой громкой, что по коридору прокатилось эхо. А затем тварь издала невнятный рыкобульк — звук, который не поддавался никакой классификации. И в то же мгновение все крокотвари по всему кораблю остановились. Замерли. Прекратили жевать пришельцев, крушить переборки и вообще безобразничать. А затем, словно повинуясь единому сигналу, начали отступать.

Они сваливали восвояси. Через пробоины в обшивке, через развороченные гермодвери, через какие-то свои, невидимые порталы. Просто развернулись и ушли. Так же внезапно, как появились.

Главная крокотварь, та самая, с которой сражались Петя и Махумба, уходила последней. Она задержалась в проёме развороченной гермодвери — огромная, покачивающаяся, с регенерирующей «щупальцей» и тремя глазами, которые теперь смотрели на Петю с каким-то новым, почти дружеским выражением. Она подмигнула Пете всеми тремя глазами — по очереди, слева направо, как светофор, сошедший с ума. И издала бульканье, которое Пётр (спасибо встроенному переводчику) понял совершенно отчётливо.

— Завтра! В это же время!

И исчезла.

Петя и Махумба недоумённо глядели ей вслед. В коридоре воцарилась тишина — та особенная, звенящая тишина, которая наступает после боя. Где-то что-то шипело, где-то что-то капало, но в целом было тихо. Так тихо, что Петя слышал собственное сердце и, кажется, сердце Махумбы, которая стояла рядом.

После пришёл Глюк. Его пятна перемигивались спокойным зелёным, а хобот был чуть подпален (видимо, в системах самообороны тоже было жарко). Он осмотрел коридор, оценил масштаб разрушений и изрёк:

— Всё кончено!

Петя побелел. Махумба, что было особенно забавно при её тёмной коже, тоже как-то побледнела — во всяком случае, её лицо приобрело какой-то пепельный оттенок. Они переглянулись. «Всё кончено» — это звучало как приговор. Как финальная точка. Как титры в конце фильма. Что кончено? Их путешествие? Их помолвка? Их жизни?

Глюк, видя, как побелели лица гостей (особенно забавно это было у темнокожей Махумбы, он даже хотел сохранить этот кадр в своей фотографической памяти для будущих анекдотов), поспешил уточнить:

— Кончено нападение! Пираты ушли. Корабль повреждён, но мы восстановим. Так что наше путешествие продолжить можно уже сейчас!

Герои выдохнули. Петя — шумно, с присвистом. Махумба — спокойнее, но тоже заметно расслабив плечи. Даже дядя Вася, выглядывавший из своей ниши, позволил себе облегчённый вздох.

И тогда Махумба взяла Петю за руки.

Её прикосновение было тёплым. И нежным. Совсем не таким, как в прошлый раз, когда она применила бабушкин приём. Она просто держала его руки в своих и смотрела на него снизу вверх (Петя был чуть выше ростом) и в выражении её лица Пете виделась вселенская благодарность. Что-то такое, от чего у Пети защипало в носу (и это был совсем не сопленосный грибок).

— Ты самый бесперспективный представитель своего общества, — сказала Махумба.

Петина физиономия скисла. Вот так. Значит, все эти взгляды, все эти поцелуи, всё это «я отвечаю согласием», и теперь — «бесперспективный»? Он хотел было отдёрнуть руки, но Махумба держала крепко. «А как же помолвка? — подумал он. — Она же была от меня без ума! Она же меня поцеловала! Два раза! С языком!»

Но Махумба, не меняя выражения лица (того самого, со вселенской благодарностью), продолжила:

— Ты труслив, хил и не блещешь интеллектом. Ты не умеешь драться. Ты совершенно, абсолютно, катастрофически бесперспективен.

Петя хотел провалиться сквозь пол баклажана. Прямо сквозь переливчатый настил, сквозь все отсеки, в открытый космос. Но Махумба ещё не закончила.

— Однако в критический момент ты решил бросить пить! — Она сделала ударение на этих словах. — Ты не просто подумал об этом, не просто пообещал себе с понедельника, а реально, физически, прямо в лапах чудовища взял и бросил! И когда мне нужна была твоя поддержка, ты действовал наиболее действенным образом! Ты смог использовать то, что было под рукой, именно так, как нужно, и это сработало! Неужели ты смог осознать связь с великим Космо?!

Петя моргнул. Связь с великим Космо? Он хотел было сказать, что Космо — это, кажется, собака из мультика, но решил промолчать. Пусть будет Космо. Собак он любил.

— Таким образом, — продолжала Махумба, и её голос становился всё более торжественным, — ты обладаешь высоким потенциалом для передачи генетического материала будущим поколениям нганговцев. Твоя спонтанная адаптивность, твоя способность к иррациональным, но эффективным решениям, твоя готовность бросить пить в критический момент — всё это указывает на скрытые качества и резервы, которые необходимо закрепить в потомстве. И я обеспечу их появление на свет и обучу скрытым бабушкиным техникам!

Петя переваривал услышанное. Где-то на периферии сознания крутилась мысль: «Она только что сказала, что я труслив, хил и туповат, но при этом готова родить от меня детей и обучить их бабушкиным техникам». Это был самый странный комплимент в его жизни. И, пожалуй, самый приятный. Но, тем не менее он решил уточнить:

— Значит, ты меня не любишь, тебе нужен лишь мой генетический материал? — с горечью произнес Петр.

Он не хотел, чтобы это прозвучало так жалобно, но получилось именно так. Слово «любишь» повисло в воздухе, как пронзенный псионным штормом дирижабль, из которого вырываются клубы дыма и фиолетового пламени.

Махумба посмотрела на него долгим взглядом. Её волосы перестали шевелиться и улеглись спокойными волнами. Она пробормотала — тихо, почти себе под нос:

— Странные вы, земляне, разве одно возможно без другого.

Но при этом улыбнулась. И сжала руки сильнее. Так сильно, что Петя почувствовал тепло, разливающееся от её ладоней до самого сердца. И этого было достаточно. Перевод не требовался.

— А кто мне водку вернёт?!

Голос раздался откуда-то сзади. Резкий. Возмущённый. Полный праведного гнева. Дядя Вася стоял, уперев руки в бока, и злобно глядел на парочку. Его взгляд не предвещал ничего хорошего. В этом взгляде читалось всё: и горечь утраты стратегического запаса, и возмущение тем, что его заначку использовали без его согласия, и общее неодобрение происходящего. «Народное богатство разбазарили, — говорил этот взгляд. — На крокотварь какую-то перевели. Где это видано?»

Но за спиной дяди Васи уже появился Глюк. Бесшумно, как и подобает существу с мягкими конечностями. Его хоботы (все, включая резервные) обвили дядю Васю в крепком, но бережном объятии. Дядя Вася дёрнулся, открыл рот, чтобы возмутиться, но Глюк уже утаскивал его подальше — вглубь коридора, к уцелевшим отсекам, туда, где, кажется, у пришельцев был запас чего-то покрепче водки.

— Не порть влюблённым романтический момент, — донеслось до Пети телепатическое бульканье Глюка.

Дядя Вася матерился. Матерился виртуозно, с чувством, с толком, с расстановкой. Его мат был похож на симфонию — сложную, многослойную, использующую весь доступный лексический диапазон. Но с каждым шагом, с каждым метром, на который Глюк утаскивал его от влюблённых, мат становился тише. Сначала пропали высокие ноты. Потом — средние. Потом остался только низкий, басовитый гул, похожий на гудение рассерженного шмеля. А затем и он стих.

Петя и Махумба остались одни.

Ну, почти одни. Где-то в глубине корабля пришельцы уже чинили повреждения, перемигиваясь деловитыми цветами. Баклажан слегка вибрировал — кажется, они снова куда-то летели. А в коридоре, среди остатков цветного порошка, среди капель инопланетного геля и зеленоватой крови крокотвари, стояли двое. Петя — всё ещё бледный, но уже начинающий приходить в себя. И Махумба — с чуть шевелящимися волосами, с улыбкой на губах и с теплом в глазах.

Она всё ещё держала его за руки. И, кажется, не собиралась отпускать.

— Значит, завтра в то же время, да? — пробормотал Петя, вспоминая пьяное бульканье крокотвари.

Махумба рассмеялась. Её смех был похож на звон маленьких колокольчиков — или, может, на переливы тех самых огоньков, которыми пришельцы выражали радость. И Петя вдруг понял, что готов слушать этот смех всю оставшуюся жизнь. Даже если для этого придётся выучить бабушкину технику. Даже если для этого придётся бросить пить. Даже если для этого придётся каждое утро просыпаться в инопланетном баклажане и не знать, что принесёт новый день.

Он был готов.

Конец.

З.Ы.

Утихомирив дядю Васю, Глюк отправился в рубку. На главном экране Петя и Махумба все еще держались за руки, с улыбкой глядя друг на друга.

— Вам удалось получить образец настойки? Нам жизненно необходимо знать, что заставило этих алконавтов с планеты Крок так быстро опьянеть! Они ведь спирт литрами глушат с почти нулевым эффектом!

— Да, образец получен и исследован, — пробулькал пришелец в белом плаще. — Основные компоненты вода и сорокапятипроцентный этиловый спирт.

— Что за бред! — прогудел Глюк. — Это же обычная водка! Она даже на нас не действует.

— Не обычная, а очень плохо очищенная! — возразил специалист по науке. — Кроме того, этим продуктом экстрагировали лепестки земных цветков под названием пионы. Именно комбинация примесей и экстракт лепестков дали такой убойный эффект на командире алконавтов.

— К концу малого цикла мне нужен синтетический образец, — грозно пробулькал Глюк и сменил цвет головных пятен на желтый, пусть поймут, что он не шутит.

Пришельцы в белых плащах кивнули и удалились.

Глюк с облегчением расплылся в кресле. Наконец-то этот сумасшедший малый цикл подходит к концу.

— Эээ… капитан? — пробулькал пришелец с повязкой на лбу, окрашивая лицевые пятна малиновым смущением.

— Чего, старпом? — отвели Глюк.

— Можно уже наконец выключить человеческий отупайзер?

— Ни в коем случае! — Глюк даже ударил шлангом по панели. — Когнитивные функции землян придут в норму, и мы уже не сможем так легко отслеживать их связь с Космо!

— От его вибраций дико болит голова, а часть экипажа, сами знаете, вообще на ноги подняться не могут! — не унимался старпом. — Основной цели мы добились: жрица увидела суть подопытного, почувствовала связь. На чувства и глобальные изменения мировосприятии подопытных отупайзер все равно не влияет!

Глюк нахмурился, добавив оранжевого в спектр лицевых пятен, но всё же ответил:

— Ладно. Можете снизить мощность до пятидесяти процентов. Будем надеяться, Махумба упрочит связь с Космо…

— А ваши личные эксперименты над Петром уже завершены?

— А вот тут бабушка Нганга надвое сказала, — хищно улыбнулся Глюк.

Конец