Прежде чем осядет пепел

Из пепла (964.М30)

Руины Монархии, планета Хур,

за несколько минут до взлёта "Громовых Ястребов" Ультрадесанта.

Три лёгких – а воздуха не хватало. Выброшенной на берег рыбой жадно глотаю воздух, и всё равно задыхаюсь. Вдруг резко обострились все запахи и звуки: поступью титана гремело сердце, и смазка силовых доспехов напоминала вонь разложившегося трупа. Дрожащими пальцами кое-как отсоединить шлем – и выронить его в тёмно-серый пепел, пожравший его почти наполовину. Лицевая часть обращена ко мне – и раскосые изумрудно-зелёные линзы застыли в немом, вечном укоре.

Как же так?

Покрытый пеплом кратер застыл в молчание. Где теперь гордые астартес, внуки Бога, сыны с золотой кровью Лоргара? Я не вижу ни одного. Мы как потерянные дети, вышвырнутые в спасательной капсуле в черный, всеобъемлющий космос.

В пустоту.

Я был чужаком в легионе, но теперь мы по-настоящему едины в этом безбрежном ничто. Священные уроженцы Колхиды, они никогда не принимали меня полностью, хотя я был им братом. Солнце родины Лоргара не обжигало мою кожу в детстве – я жил в духоте и жаре палуб «Тиамат»1. Да, во мне текла золотая кровь. Да, я носил колхидское имя славного героя времен Схизматических войн – Заххак2. Да, я был сержантом одного из взводов, командуя колхидцами. Но я был другим, и это всегда отдалял меня. До этого дня.

Теперь я жалею, что пережил хирургические операции.

Теперь я жалею, что удостоился величайшей чести.

Теперь я жалею, что трудные роды не окончились моей смертью.

Теперь я жалею, что мои родители когда-то встретились на посадочной палубе Stigma Median.

Вокруг меня стоят на коленях братья. Пепел яркими пятнами лежит на наших силовых доспехах – и я не удивляюсь, что серое на сером я различаю также четко, как кровь на белых доспехах Пожирателя Миров.

Их головы опущены, но они ищут в саже сожженной Монархии не утешения, нет. Откровения. Единственный вопрос, потрошащий раскаленным ножом наши души, принимает сотни форм. Но ни в одной из них он не имеет окончания.

За что…

Но ведь мы…

Как это может…

Вдали воют поднимающиеся ввысь «Громовые ястребы», раскрашенные в чистый, как небеса Колхиды, синий. Я чувствую, как в бессильной злобе рука ложится на болтер; и каждый из моих братьев, каждый из ста тысяч Несущих Слово, провожая взглядом корабли Ультрадесанта, крепко сжимает рукояти освященного оружия. Вдали не выдерживает брат Ашшур3, лишь пару лет назад присоединившийся к Ордену, и инстинктивно активирует цепное лезвие меча, пристегнутого магнитами к поясу. Рёв зубьев говорит то, что хочет крикнуть каждый из нас. Он несет то единственное слово, что осталось у нас, когда Император отобрал все прочие. Мы отравили свои души ядом последнего слова в тот день – навечно.

«Ненависть».

Я и не думал, что в мире может существовать такая темная, всепоглощающая, ненасытная злоба. И уж тем более, я не мог представить, что так можно ненавидеть братьев из иного Легиона.

Я срываюсь. Всегда гордился выдержкой и холодным разумом. «Расчетливость настоящего командира» - говорил мне ротный капеллан Эккий, пророча славное будущее. Но так было не всегда – в молодости я был горяч и импульсивен, почти как Ашшур. Молитва смерила сердце и закалила разум. И лишь она поддерживала бушующее в душе пламя, обуздав её монотонностью песнопения. Молитва – моя сила и моё спасение.

Теперь у меня отняли и его.

Сама мысль молитвой Императору укротить агонизирующий дух встает поперек горла, больно прокалывает легкие, выпуская из них воздух в горьком рёве, где нет ничего человеческого.

Я кричу и вскидываю болтер в бесполезном, отчаянном всплеске ярости. Я уже мало похож на гордого воина – я демон из древних легенд, с искаженным яростью лицом и покореженной душой. Я как зверь – стремлюсь разорвать в клочья. Я уже не понимаю, что мой болт-патрон – смешная иголка для бока голубого «Громового ястреба», даже если попадет в него. Но мне – плевать.

НЕНАВИСТЬ.

Болт уходит в землю, подняв серое облако в воздух. И мне кажется, что это оседает пепел, оставшийся от наших душ. Контроль над собой возвращается медленно, я перевожу взгляд от дымящегося ствола к латной рукавице, сомкнувшейся на моем предплечье и перенаправившей болтер в землю.

Передо мной высится старший капеллан Ордена Всевидящей Длани Эрра4. Сегодня он впервые не улыбается мне, впервые подходит, не обронив мудрого изречения, наставления или не благословив.

Впервые старшему капеллану самому надо кому-то исповедаться.

Я вижу это в его глазах, в крепко сжатых тонких губах. Он приоткрывает рот, намереваясь что-то сказать, и я с отчаяньем, с детской надеждой на чудо жду. Он утешит боль, я знаю. Он найдет слова, и заберет эту муку себя, взвалит её на свои плечи, станет носить её за каждого из нас.

Но Эрра вновь сжимает губы и впервые отводит взгляд в сторону. Он не сказал ни слова, но я знаю: он просит у меня прощения за своё бессилие.

Я смотрю вслед Эрре, бредущему сквозь пепел, сломанного, но не сломленного. Он помогает подняться воинам своего Ордена, и те с благодарностью в сердцах принимают помощь. Может быть, лишь чувство долга перед братьями помогло ему самому не рухнуть грудой перемолотого месива из обрывков души и обессилевшей плоти.

Он силен духом и телом, уступая в воинском искусстве лишь Великому магистру Тишпаку5. Он мудр, всегда открыт младшим членам ордена и готов облегчить их души. Он – воплощение идеалов астартес и духа нашего Легиона. И он не одинок. А если наш легион полон таких, как он…

…почему?

Последние два дня прошли в безумстве. Мне казалось, что я попал не в родную келью на борту боевой баржи, а в наполненный скрежещущими ксеносами парк, в дикие джунгли, полные безумия.

Брат Ашшур в соседней камере воет, как зверь. Я слышу глухие удары, и понимаю – в его келье не осталось целым ни единого предмета, ни единого метра стен, пола или потолка. Он вымещает свою злобу в звериной манере: круша все вокруг. Как будто это принесет облегчение.

Брат Сол Гатор опрометью бросился в свою келью, будто бы брал её штурмом. Мы проводили его взглядами, понимая: когда он выйдет, то на спине и груди не останется живого места после многих часов беспрерывного самобичевания. Склонный к этому с детства, когда отец порол его розгами за каждую неудачу, Сол Гатор исхлещет себя до полусмерти. Возможно, ему понадобится помощь апотекариев. Возможно, истощением, побоями и психологическим бессилием он доведёт самобичевание до апогея – но совершенный организм астратес не подарит ему сладкого дара смерти.

Брат Набу6 будет улыбаться нам, не в силах вымолвить и слова. Пару раз попытается начать: «Братья…», - но не найдет слов для продолжения. Потом запрётся в своей келье, и в последний момент я замечу, как улыбка покинет его уста. Он был самым сильным из нас, и ему пророчили должность капеллана однажды. Он будет беззвучно выть, пытаясь давить звуки, чтобы оградить нас от своих мучений, бросаться на стены, тело будет бить лихорадка, а подкрадывающееся безумие навсегда искалечит разум. Он обдерет плоть с подушечек пальцев до костей, пока будет скрести стены. В келье погибнет Набу и родится тот, кого мы следующие десять тысяч лет будем звать Несущим Тишину.

Брат Рошор переживет это легче всех, как мне кажется. Он войдет в свою келью и покинет её без единого звука, лишь аристократические черты лица окаменеют на три с половиной месяца. В это время ни один мускул лица не дрогнет ни в презрении, ни в улыбке. Даже глядя на пылающую Терру, я так и не узнаю, что творилось у него на душе.

Брат Гушур будет рыдать в голос, вздрагивая всем своим могучим, даже по меркам астартес, телом. Бедняга, но ему легче всего – потомственный земледелец с Колхиды, он слишком недалек, чтобы понять – за что эта кара. И неведение ему наградой.

По сравнению с ним я – проклят. Ибо я понимаю Его более прочих. Мы были медлительны, в то время как рассеянные по галактике люди ждали освобождения и взывали к нам. Мы – воины, и просвещение можно было оставить на совести итераторов, стоило нам отречься от своей сути. Мы открыли миру Его божественность, в то время как он, по одному ему ведомой причине, скрывал её. Мы были неправы столь во многом, и я понимаю, что он хотел исправить это. И мы должны были принести наши души и мечты в жертву – во имя нашей любви к Нему.

Может быть, мы были неправы даже в том, что любили его так сильно, как другие легионы и представить себе не могут. Ибо без подобной любви невозможна искренняя вера.

И мы подвели того, кого любили больше всех, во имя кого проливали кровь и кому приносили идеальные миры, где никогда бы не пошли против воли его, верные и любящие.

Меня бьёт мелкая дрожь, два сердца напоминают дикарские тамтамы с Икоса VII, а легкие – меха фабрик Марса, наполненные ядовитыми испарениями. Холодный, липкий пот покрыл тело, будто бы я только что покинул душевую камеру.

Во рту ледяным касанием обжигает язык и щеки ствол болтера.

Я сижу так уже четвертый час, всё тело затекло. Мы с Рошором – самые тихие в нашем горе из братьев отделения. Интересно, он, потомственный резчик по металлу, тоже пытается застрелиться из покрытого искусной резьбой болт-пистолета?

Еще через четыре часа я наконец-то почую запах гари. Лишь тогда достану дуло изо рта и пустыми глазами посмотрю в черный провал. Через несколько минут тупого созерцания вспомню последний болт-патрон, покинувший священное оружие, попавший в землю, хотя направлен был в белую омегу на синем фоне.

И мне станет легче.

Ведь мне есть, кого ненавидеть.

Моей ненависти к Ультрадесанту хватит, чтобы заполнить весь вакуум, раскинувшийся между звёзд.

Я ненавижу ту сотню, что была на Хуре и взирала на то, что мы не предпочли бы массовому самоубийству.

Я ненавижу их примарха, Жиллимана, надменно взиравшего на пустоту наших душ.

Я ненавижу Сигиллита, осмелившегося заговорить с Аврелианом после всего этого.

Я ненавижу Хур и Монархию, ставшие символом нашего позора.

Я ненавижу Божественное Откровение и веру в Ложного Бога, ставших нашей душой.

Я ненавижу нашу любовь к Императору Терры, сделавшую нас такими.

Я ненавижу и его самого, плюнувший в ответ на нашу любовь.

Ловлю себя на последней мысли, и кровь, разгоряченная ненавистью, вновь холодеет в жилах. Мне становится страшно за упоение этими размышлениями. Но я понимаю, что все – все, даже последнее, - приносят мне спокойствие. Я отпускаю страх, откидываю прежние нормы.

Я заменяю любовь на ненависть.

И улыбаюсь.

Именем Его (967.М30)

Площадь Самосата, столицы аль-Кудса, утопала в ароматных дымах благовоний. Три с половиной часа назад она замерла в благоговейном ожидании. Тысячи глаз устремились в чернильное небо. И за всё это время ни один человек не покинул площади, ни отвёл взгляда от мерцающих звёзд, ни нарушил тишину даже шёпотом. Тысячи огоньков свечей мерцали во тьме, пока коленопреклоненные паломники ждали чуда. И лишь двое, святейшие люди планеты, стояли на ногах – такова их привелегия.

Архисановник Сорок Девять – Одиннадцать, как именовался аль-Кудс на имперских картах, Дезидерий нервно сглотнул. Он занял свой пост около тридцати лет назад, и выглядел лет на двадцать старше своих шестидесяти двух. Как у воинов, переживших тысячи битв, тело изрезано шрамами, так и дух старика искромсан. Каждая неурядица и беда аль-Кудса воспринималась мягким и добрым пастырем как хлесткий удар кнутом. Дезидерий не создан править, но любовь народа приговорила его к участи владыки целого мира. В глубине души он понимал: существуют тысячи миров, управлением которыми в сотни раз сложнее. Миров, утопающих в социальных, политических и экономических катастрофах. Миров, где грохот стрельбы не стихает уже десятки лет. Ему же повезло с этой тихой гаванью.

Аль-Кудс – небольшая аграрная планета, вращающаяся вокруг алой звезды Сивилла. На её поверхности раскинулись гектары ферм и пастбищ, и бескрайние луга с полями окутали планету изумрудно-зелёной мантией с голубым узором полноводных рек. Несколько небольших фермерских поселений будто бы отдали весь своей потенциал Самосату, мегаполису тысячи храмов. Осенённые светом Бога-Императора, местные жители считали само служение Империуму – священнодействием, и потому власть на планете принадлежала духовенству. И над всеми нии стоял архисановник.

«Миры, не познавшие Божественного Откровения, суть слепые и глухие калеки, лишь считающиеся частью Империума. Они утопают в последствиях своего увечья: восстаниях, бунтах, нищете, кризисах, болезнях и голоде. Мы же несем вам Истину, и Истина раскроет вам глаза! Поднимитесь, ибо вы зрячи. Падите ниц, ибо вы узрели. Вы будете жить во благе и мире, и катастрофы и кризисы будут вам испытанием и предупреждением о ваших грехах. Улыбнитесь, вы под сенью Его Божественности».

Так было записано сто шестьдесят два имперских года назад. Так говорили ангелы, пришедшие от трона Золотой Терры, и принесшие на аль-Кудс Слово, открывшие им свет Бога-Императора. И с тех пор аль-Кудс не знал бунтов и восстаний, настоящие потрясения и катастрофы обходили его стороной. Конечно, жители не были равны, но аль-Кудс забыл о пропастях между бедными и богатыми. В годы нужды живущие в достатке делились с неимущими. В годы мрака народ не роптал и не пытался свергнуть власть, стойко перенося невзгоды. Всё шло именно так, как говорили ангелы, несмотря на трудности. Сыны аль-Кудса ещё не возвысились до Золотого Рая, и им были посланы испытания и предупреждения – именно так говорило духовенство Самосата. Но сейчас он боялся возвращения ангелов, пускай это и было предсказано.

Дезидерий дрожал всем телом, пальцы оледенели, а мысли витали далеко. Эта паническая лихорадка била его последние четыре часа. Дрожа всем телом и не чувствуя пальцев рук, он, пытаясь успокоиться, закрыл глаза и мысленно вознёс молитву Золотому Богу. Это помогло лишь каплю, и стал вслушиваться в тишину. И вот сквозь завладевшее площадью благоговейное беззвучие проступил барабаном стук сердец тысяч собравшихся. Никто не проронил ни слова. Не было слышно молитв. Но исступлённое ожидание чуда заменяло собой всё.

- Я слышу, как бьётся сердце каждого из паломников. В унисон - тихим, дрожащим голосом произнёс архисановник, обращаясь к стоящему рядом приору.

Архисановник и приор Одо Лажери во всём были противоположностями друг друга. Старик и юнец, холодный мудрец и пламенный деятель. Отец и сын, в конце концов.

- Вы внесете это в Писания, архисановник? – обратился к нему приор так, будто бы их не связывала общая кровь. Дезидарий уже привык видеть в Одо подчиненного, а не сына. Их отношения рухнули, когда вера Дезидерия пошатнулась.

Семь лет назад аль-Кудс радостно принимал у себя возвращавшийся из похода крейсер Имперской Армии. Настоящие герои, отдавшие трону Императора сами звезды были встречены, как подобает священным воинам Золотой Терры. Немало девиц аль-Кудса гордо говорят ныне своим детям, что их отцы – пришельцы от звёзд; немало юнцов хвастаются приключениями в обществе солдат. Но Дезидерию то празднество принесло лишь грусть. Пощёчиной наотмашь были слова одного из офицеров, чью имя архисановнки вычеркнул из памяти, о том, что Император отрицает свою божественность, что ненавидит религию немногим меньше ксеносов. После ссоры он выскочил из палат архисановника, забыв инфопланшет с Имперским Кредо.

Дезидерий ненавидел его и берёг пуще всего. Разум отказывался верить, но душа поддалась яды слов, записанных на него. И все эти годы в голове пульсировал раковой опухолью один вопрос.

Почему Ангелы принесли на аль-Кудс ложные истины?

Молчание на постаменте Светоча затянулось. Напряжение повисло в воздухе ядовитым, смрадным туманом, и Дезидерий заговорил первым.

- Я живу долго и разбираюсь в чужих душах, приор. И если ты не можешь ответить архисановнику, то снизойди до отца, - добавил старик, чувствуя неуверенность юноши.

- Мне кажется, что ты вообразил себе этот «унисон» ради красивого слова, - со скепсисом и отзвуком раздражения ответил приор, не отрывая глаз от тёмных небес.

- Ты не слышишь этого стука, похожего на бой тысячи ритуальных барабанов? – спросил старик с разочарованием в голосе. Сын имел на многие догматы свое особое мнение, отличное от взглядов отца, и подобная нечувствительность лишь вновь ставила под вопрос: достоин ли Одо стать архисановником после смерти отца?

- Я слышу, отец. Но в этом нет унисона. Я слышу лишь беспорядочный бой. Слабее и сильнее, быстрее и реже, они едины в одном – в отсутствии порядка. В своем хаосе. И это прекрасно, архисановник, - добавил Одо с пьяной улыбкой на губах, - Весь вечер чарующ, и я трепещу пред тем, что было предначертано. И нет ни единой причины опасаться этого дня, отец.

В ответ архисановник лишь вымученно улыбнулся сыну, но тот так и не повернулся к отцу. А в голове Дезидерия всплывало астропатическое сообщение, полученное четыре с лишним часа назад: «Сыны аль-Кудса, мы будем через четыре часа двадцать семь минут. Приготовьте свои души для ваших ангелов». И от второй части сообщения старого архисановника прошибал ледяной пот. Никогда он не думал, что будет так бояться священного пришествия Отцов аль-Кудса, принесших ему истину. Что будет в ужасе, а не восторге, от того дня, когда вернутся Несущие Слово.

Они пришли на рассвете, когда красное око звезды Сивиллы раскрылся на горизонте. И когда тьма, пожравшая аль-Кудс и его столицу, Золотой город, расступалась – явились они. Их десантный корабли казались алыми в лучах восходящего солнца, а колхидская клинопись, украшавшая борта машин, приобрели медный оттенок. Они явились вместе с солнцем, символизируя принесенное ими просвещение. И толпа в восторге и благоговении выдохнула.

По щеке Дезидерия скатилась одинокая, холодная слеза. Его душа затихла в ужасе, и голодная пустота будто бы вплелась меж внутренностями. Ему казалось, что он обречён. Судья вынес приговор, и каждый удар сердца – шаг к расстрельному столбу. Он станет жертвой на алтаре чуждых и жадных сил. Ему хотелось заплакать, забиться в самый тёмный угол, стеная от ужаса. Он не хотел видеть ангелов в сером.

По щеке Одо покатилась слеза благоговения. Он узрит Ангелов Его, как когда-то их узрели заблудшие в своем атеизме сыны аль-Кудса. И он мечтал, что как когда-то первый архисановник планеты, Пресвятой Блейк, внимал словам послов Золотого Бога, так и ему удастся прикоснуться к сакральному. Что он станет новым пресвятым аль-Кудса, что его имя украсит Писания Золотым. Жажда увидеть Несущих Слово почти сводила его с ума.

***

Он чувствовал, как уверенность покидает его, будто бы астартес своим появлением пробили дыру в его душе. Архисановник объявил празднования в честь XVII Легиона, но делал это с тяжелым сердцем, натянуто улыбаясь и впервые за свое правление произнося речь, идущую не от сердца. Старик-правитель обращался к народу аль-Кудса, призывая праздновать, когда хотел велеть им бежать прочь, спасая даже не жизни свои, а души. Дезидерий говорил о великой чести лицезреть Несущих Слово, а сам желал прогнать их прочь. Он говорил – и его народ не верил ему.

Они мялись, серея лицами, не понимая, что настораживает их. Что именно в словах и тоне архисановника рушит атмосферы величайшего празднества. И архисановник понял, что вскоре он передаст им свою тревогу, у него остается шанс спасти свой народ.

Пока не заговорили сами ангелы.

Они сокрушили чувство тревоги, вскрыли кокон недоверия, сотканный Дезидерием. Они завладели умами и душами. И тогда люди забушевали. Тысячи паломников заполонили площадь, крыши близлежащих домов, столпились на балконах, замерли у окон. Двери во все квартиры были распахнуты и любой, кому не хватило места на улице, мог подняться в чужую квартиру и с хозяевами наблюдать через окно. И вот вся эта человеческая масса взорвалась ликованием. Океан людских душ был объят штормом. Слова астартеса подобны тяжелым валунам, брошенным в тихую заводь. Воодушевление и восхищение, религиозное исступление волнами расходились от первых восторженных душ, заражая окружающих.

«Как лесной пожар в сухом лесу, жадно пожирающий листву и бросающийся на верхушки соседних деревьев обезумевшим зверем. Зверем, старающимся не насытиться, а загрызть как можно больше. И деревья здесь – мы» - возникло жутковатое сравнение у архисановника. И чувство беспомощности пред этим пожаром подарило ему какую-то мрачную безмятежность.

Воин в черном, будто бы перемазанном сажей, доспехе, назвавшийся первым капелланом Ордена Всевидящей Длани, говорил о Великом Походе. О своем Легионе. О новой эпохе Истины. О чём угодно, кроме того, чего от него ожидал Дезидерий.

Он ни разу не упомянул Золотого Бога, даже вскользь.

- Чем же аль-Кудс обязан вашему возвращению, священные воины? – робко спросил архисановник, пытаясь не выдать голосом ужас и липкий страх, опутавший душу.

- Вы – сыны нашего Легиона так же, как наш Легион – сыны Лоргара, архисановник. Я помню ваш мир, заблудившийся во тьме атеизма, и помню, как мои братья и я лично принесли вам свет веры.

Сидящий напротив астартес, которому, если верить его словам, было минимум полтора века, мягко улыбался. А в это врем его глаза препарировали и изучали душу Дезидерия с отстраненной увлеченностью патологоанатома. И воин в чёрном даже не пытался скрыть это– наоборот, он наслаждался беспомощностью старика и тем, что тому хватает ума осознать её.

- И это, без сомнения, священный день в истории нашего мира, но… - Дезидерий замялся. Слова, готовые слететь с его губ, могли показаться космодесантнику дерзостью, и подбирать их стоило с умом, - Но разве ваш легион не должен нести Божественное Откровение в Великом Походе во имя Бога-Императора, возлюбленного всеми?

Лицо Несущего Слово не изменилось, лишь взгляд остекленел, стал отстраненным, будто бы душа покинула тело.

Дезидерий ясно понял – что бы такого он не сказал, но сидящей перед ним впал в ярость. И то, что внешне это никак не проявилось, испугало архисановника куда больше, чем приступ неудержимого гнева.

Взгляд астратеса вновь приобрел осмысленность, а улыбка стала сочувственной. Что не могло не насторожить архисановника.

- Наш Легион должен исправить нечто неправильное в вашем мире, архисановник. Знайте же, что эта миссия возложена на нас Императором Человечества на имперском мире, известном как Хур. И мы исполним волю Золотой Терры – чего бы то ни стоило.

Дезидерий не сразу понял, о чем вёл речь астратес. Не сразу в Императоре Человечества он признал Бога-Императора, известного на аль-Кудсе также как Золотой Бог.

Именно так величало Бога-Императора Имперское Кредо, столь далёкое от Божественного Откровения

- И что же это, старший капеллан? – впервые архисановник обратился к астратес по титулу, который тот носил.

- Вы узнаете. В своё время. У всякого действа есть предначертанные ему год, день, час и секунда. Поверьте, вы не сможете не заметить.

Внутри Дезидерий застонал. Ему казалось, что над его миром занесен топор, в то время как народ аль-Кудса в почтении склонил голову перед палачом и разглядывал пыль под ногами.

***

- Что это значит?! – архисановник совершенно забыл о страхе. Возмущение его было столь сильно, что он посмел без стука ворвался в покои, отведенные старшему капеллану Эрре.

В качестве личных покоев капеллан использовал обширную залу одного из Храмов Ангелов Его. Алтарь из центра округлого зала был отодвинут к стене, а углубление под ним капеллан использовал в качестве ванны. Благовония, запах которых отдавал тошнотворной приторностью, явно были привезены из других миров – подобных одновременно отвратительных и притягательных сборов не существовало на аль-Кудсе.

- Что стряслось, архисановник? Никак вторжение ксеносов, иначе я не понимаю вашей дерзости, - мягко улыбаясь, произнёс гигант, наслаждаясь горячей ванной.

«Еще одно святотатство!» - подумал Дезидерий гневно.

- Почему ваши братья этим утром заблокировали вход во все храмы аль-Кудса и не пускают туда на службу не только прихожан, но даже монахов и высшие чины духовенства? Что значит это богохульство? – яростно выпалил Дезидерий, ткнув скрюченным пальцем в сторону капеллана.

Зал погрузился в тишину – прислужники астратеса, менявшие масла в лампадах, приглядывающие за свечами, подливающие в ванну горячую воду и ароматные масла, замерли на местах.

Капеллан улыбнулся – широко, радостно. Он наслаждался. Впервые на аль-Кудсе он искренне улыбнулся. И улыбка эта была злая; так улыбается мастер допроса, видя дрожащую от ужаса жертву. Так улыбается злой и жестокий бог смерти и войны, приговаривая мир к сожжению.

Только сейчас, оставшийся один на один в тишине со своими гневными криками, Дезидерий понял, что преступил черту. Давешний липкий страх холодным студнем застыл в венах. То ли ища поддержки у окружающих, то ли стремясь отвести взгляд от ужасающей улыбки Эрры, Дезидерий лихорадочно стал оглядываться на слуг Несущего Слово.

В одном из них он узнал человека, в числе первых поддавшегося внушению капеллана на площади, своими криками и ликующими возгласами заразившего прочих восторгом на грани исступления.

Подсадная утка. Сколько еще таких было в тот день?

Капеллан поднялся на ноги. Горячая вода заструилась по покрытому шрамами телу, опоясанному вытатуированной клинописью. Правая рука была буквально испещрена текстами на колхидском, выжженными раскалённым железом. Сперва казалось, что она покрыта несколькими цельными отрывками, но приглядевшись можно было заметить, что каждый клин текста состоял из соединенных вместе текстов меньше, а те – клинописью еще более мелким шрифтом. Сколько всего священных текстов было зашифровано в этой татуировке, сказать было невозможно.

- Я исполняю волю возлюбленного вами Императора. Я закрываю все церкви и храмы, чтобы снести их, стереть с лика аль-Кудса. Я несу вам новую истину: нет Бога-Императора. Есть Император Человечества – по крайней мере, некоторой его части, восседающий на Терре и тянущийся алчно к непокоренным им территориями в жажде расширить свой Империум, но не укрепить его. Вот что я делаю, архисановник Дезидерий - голос Эрры нарастал, гремел громом, эхом горькой ненависти раскатываясь по залу. Губы искривились в презрительном оскале, в глазах отразилось пламя. Он был гибельным, страшным приговор жестокого бога; и конец приговора был оглашен с подчеркнуто издевательской интонацией, - Всё. По. Его. Воле.

Архисановник не верил. Он развернулся и покинул покои капеллана, шатаясь как тяжело раненный. Но ранено было не тело.

***

- Этого…этого не может быть.

- Но так оно и есть. Император – не Бог. Он презирает тех, кто любит его больше прочих. Ему не нужна ваша вера. Твоя вера. Ему не нужна даже моя вера…

- Но ведь вы его Ангелы! Вы несущие его слово! Вы…

- …не нужные ему. Он отверг нас. Ему не нужны любящие дети – но исполнительные, бездушные воины. В мрачном настоящем есть место только войне. Нет просвещению. Нет верности и вере. Кого заботит поиск истины?

- Но…но…меня! Меня! Я! Я хочу истину! Ведь истина чудесна – какой бы она не была. Именно поэтому она истинна.

- Ты? Таких, как ты – единицы. Но тот, кого зовут Императором…ему не нужны жаждущие правды. Такие, как мы. И такие, как ты. Да, ты и я – мы похожи больше, чем ты можешь себе представить, несмотря на то, что ты – человек, а я - астратес. Мы ищем истины. Но Император возвел много преград на нашем пути…

- Я готов преодолеть их…

- Тогда слушай. Золотой Бог Терры – лжив. Он ненавидит каждую душу, обращающуюся к нему. Ненавидит равно тех, кто просит помощи или возносит хвалу. Золотой Бог Терры – миф, а её Император – заблудший глупец и архилжец. Я вижу, как твоя душа трещит, готовая порваться. Я спасу её. Золотой Воин Терры – лжив, и он приведёт своё царство к гибели. Но есть и другой Золотой Воин, родом с Колхиды. И его устами изрекли истину. Приготовься услышать её, сын аль-Кудса.

И маленький человек приготовил свою душу для ангела, став одним из первых.

И ангел в чёрных доспехах поведал Изначальную Истину.

***

Стенания разносились по аль-Кудсу. Мужчины рыдали, не стыдясь своих слёз. Женщины выли, будто бы на их глазах раздавили их детей. Каждый новый взрыв сопровождался всплеском горестных криков и проклятий. Каждый новый взрыв поднимал облако пыли на том месте, где секунду назад высился храм.

- Император Человечества в гневе от нашей с вами веры в него. Его велением мы рушим ваши храмы, дети аль-Кудса. Его велением мы казним ваше высшее духовенство из тех, что не отринут еретичное учение о его Божественности, общим числом восемнадцать ,в тмо числе архисановника Дезидерия. Его именем мы придем огню храмовые районы Самосата. Его именем всяческая религия и поклонение запрещены на аль-Кудсе, а нарушившие этот запрет будут подвергнуты прилюдному заточению в железный саркофаг, медленно раскаляемый над костром.

Старший капеллан Ордена Всевидящей Длани Эрра особо подчеркивал в речи: ваше. Ваше! Ваше...

- Мне очень жаль, - закончил он с лживой печалью, которую никто не смог бы отличить от искренней. Несмотря на стоны и плач, каждый из потерянных сынов Самосата запомнит это: «Мне очень жаль».

Улыбнуться себе он позволил, лишь вернувшись на «Тиамат».

***

От пепелищ храмов поднимался чад. Народ аль-Кудса, стекавшийся со всей планеты в горящий Самосата, охрип от воплей и тихонько поскуливал над пеплом сожженной веры. Всё чаще и чаще на залитых слезами улицах города слышались проклятья, обращенные к Императору. В будущем это станет нормой.

Целые районы обернулись битым камнем и прогоревшими остовами. Там, в саже и пепле верующий искали останки своих пророков, отказавшихся покинуть церкви. Они извлекали обожжённые кости и баюкали их, словно грудных детей. В будущем они станут реликивями.

На площади в центре аль-Кудса, где три недели назад высадились Несущие Слово, у расстрельных столбов висели останки членов высшего духовенства планеты . В груди каждого из них зияли кровавые кратеры – Несущие Слово исполнили приговор болт-пистолетами. Такая кровавая и шокирующая обычных жителей казнь именем Императора была частью плана Эрры. Будущее планеты определено этим планом.

Народ собирался вокруг них, не в силах прикоснуться к изуродованным святым. И тогда от толпы отделился человек в накидке жреца. Все взгляды устремились к нему, а он стоял, не проронив ни звука. Через несколько часов произошедшее на площади во время речи капеллана повторилось. Влекомые слухами о таинственном человеке, несколько часов стоящем на площади пред телами праведников в тишине, расползались по городу. Те, кто не поместились на площади, влезли на крыши и вошли в квартиры, чтобы с хозяевами в полном молчании наблюдать за человеком. Эти люди первыми коснутся отголоска будущего.

Потом фигура откинула капюшон и заговорила об истине. Словами старшего капеллана Эрры. Одо Лажери хорошо слушал, в конце концов, он – способный мальчик. Он не был готов к ней, к Изначальной Истине, но принял её. Ведь она прекрасна – в любом случае.

Хор тишины (008.М31)

Три года после Иставаана V,

планета Кассума, город Массимо.

Осколок камнебетона покатился по куче обломков и ухнул в чёрную бездну. В воздухе ещё висело облако пыли, поднятое подрывом стены во Дворце Администратума. Сержант Заххак проводил взглядом кусок, который исчез во мраке.

Уже три года галактика корчилась на алтаре Великих Богов, и холодная радость сковывала сердца. Заххак всегда отличался от братьев, что в религиозном фанатизме, что в гневе. Нет, у него не было недостатка веры. Просто ему хватало воли управлять пламенем фанатизма, а не подчиняться ему. Он никогда не забывался в ритуальном исступлении, и даже на пике религиозного экстаза отдавал отчет своим действиям. Холодный, расчетливый разум идеально контролирующего себя воина. Лишь один раз даже высот самоконтроля Заххака не хватило.

После Хура.

Он помнил, как пытался сбить «Громовой Ястреб» Ультрадесанта из болт-пистолета. Помнил, как сидел на борту «Тиамат» целую вечность с дулом во рту и не находил в себе сил выстрелить. Помнил, как логика привела его от злобы на Астартес в синем до ненависти к Императору. Даже когда в душе он предал идеалы владыки человечества, логика не изменила ему.

Ненависть.

Старший капеллан, а ныне Тёмный Апостол, Эрра говорил, что Хур – место перерождения, а не позора. Что лишь Несущие Слово могут спасти Человечество от гибели в лапах ксеносов. А для этого надо открыть ему истину о древних богах. Люди родили их своей неистовой жаждой крови и знаний, страхом перед смертью и болезнью. Великие Боги – вершина всего, созданного когда-либо человеком. Но Заххак в первую очередь хотел убивать и разрушать всё, что построил Император. Три года назад на Иставаане V он смог начать, и продолжал здесь, в Массимо.

Если взглянуть на этот город в разрезе, то он напомнит титанического паука, который зависит в щели над паутиной. Стальные лапы-балки глубоко вгрызлись в стены огромного ущелья, на несколько километров пронзили плоть планеты в обе стороны. Огромный город, удерживаемый этими титаническими лапами, висит во тьме огромного каньона. Забавно, как ошибка в геологической разведке может породить нечто столь уникальное. После приведения Кассума к согласию, новые владыки выстроили свою первую базу в центре бесконечных пастбищ. Кочевые племена кассумцев, которые подчинялись древним традициям, следовали теми же путями, что и предки. Ежегодно, в один и тот же день, они встречались именно тут. Неудивительно, что «Массимо» переродилось в столь многозначное понятие. Массимо – это ничем не примечательный участок пастбищ в квадрате D-XI. Массимо – это триста сорок третий день в пятисотдневном году Кассума. Массимо – это встреча с иными племенами, на которой торговали, обменивались вестями и играли свадьбы.

И вот Империум построил для них новый Массимо. Сначала на месте встреч высился небольшой административный центр с посадочными площадками, гарнизоном Имперской Армии, жилыми блоками администратума и техномастерскими жрецов Марса. Позже, по мере удаления Великого Похода, Кассума стала важным поставщиком продовольствия и новобранцев в Имперский Флот. И Массимо рос. Молодые кочевники с лёгкостью забывали традиции предков, чтобы поселиться в «городе-из-гор» и посмотреть на чужаков в надежде достичь звёзд. Именно оттуда кочевники старой закалки, которые всё также приходили ежегодно по древним путям к городу, оказались запятнаны культурой пришельцев и пристрастились к искусствам. Тогда и оказалось, что кассумцы от природы обладают сильными и красивыми голосами.

И в Массимо наступила эпоха опер, хорового пения, оперетт, мюзиклов и эстрады.

Город жирел год от года, вбирая в себя килотонны камнебетона для построек новых домов и посадочных площадок, пух колоссальными баками с горючим. Из худого первооткрывателя он превратился в расплывшегося на троне губернатора. И рухнул.

«Глотка Эха», которая притаилась под Массимо, забытая юнцами и хранимая в тайне стариками, разверзлась. Огромные пустоты дыхнули из глубин, и Массимо провалился под землю. Прочно залитый фундамент, который удерживал город, крошил края и скользил вниз. Но Массимо не достиг дна. Он был слишком широк и застрял на полпути. Город дрожал и крошился. По сантиметру в месяц Массимо стал сползать вниз. Его спасли укреплением гигантскими стальными балками, которые вбили в камнебетонный фундамент. Массимо испуганным пауком замер между жизнью и смертью.

Внутри дворца Администратума разбросаны обломки стены. Раздаются тихие стоны тех «червей бюрократии», что оказались зашиблены не насмерть. Брат Гушур уже навёл тяжёлый болтер на дверной проём, а Сол Гатор прильнул спиной к стене у пролома, чтобы прикрыть тыл. Всё отделение действовало быстро, слаженно, как и полагалось братьям. Они знали, что делать. Пока двое контролировали пролом и дверь, остальные принесли жизни раненых в дар Великой Четвёрки.

- Во имя Изначальной Истин. – с металлом в голосе пролязгал в вокс Заххак. Его боевые братья отозвались на клич.

- Да истекут звёзды кровью слепцов. – Просипел задыхающийся от предвкушения боя брат Ашшур, который диким взглядом и осанкой всё больше напоминал хищную гиену из колхидских пустынь.

- Станут пылью дворцы лжи Императора. - Сосредоточено продолжил Гушур. Он будто-бы читал с инфо-планшета.

- Мириады душ будут принесены на алтарь. - С ноткой безумия в голосе исступлённо прошипел Сол Гатор.

- И проклятья погибших станут нам благословением. - Закончил с благоговением Орфей, который всего лишь несколько дней назад присоединился к девятому отделению.

Его взвод был полностью уничтожен в последней стычке на Коците IX, и после выздоровления Орфея отправили под командование Заххака. Он не выделялся ни как боец, ни как тактик. Орфей не поражал братьев чудесами меткости, искусством ближнего боя или красноречием. Но каждый бой – испытание богов, и у него еще будет шанс показать свои таланты.

Набу, как обычно, промолчал.

Орфей выбил окованную железом дверь, буквально выпал в коридор и припал на одно колено. Следом за ним в проёме показался Сол Гатор и незамедлительно выпустил во тьму коридора два болта. Вскоре всё отделение оказалось в коридоре, и Заххак распределил сектора стрельбы. Орфею, как обычно, достался тыл.

Вряд ли в подобной осторожности была необходимость – по донесениям агентов, во Дворце Администратума не было ни одного Белого Шрама, но Заххак был непреклонен. На ежедневных молитвах в братской келье на борту «Тиамат» он твердил:

- Мы круг братьев, и потому мы сильны. Мы отвержены как жрецы Императора, а потому отныне мы – священные воины богов. Каждая секунда нашей жизни – величайшее сражение. И действовать мы должны соответственно – как в бою. Каждую секунду.

И они жили именно так: как в бою. Каждую секунду в лагере на планете или на борту баржи, во время молитвы или вахты у святилищ Ордена. Экий говорил, что девятое отделение находится в бою даже во время обеда. Тёмный апостол Эрра одобрительно отнёсся к подобной доктрине. Он ставил их в пример всему Ордену, что заставляло девятое отделение особо гордиться своим сержантом. Высочайшая выучка даже в пустяковых операциях позволит бойцам быть готовыми к любому повороту событий, сохранит дисциплину и приучит к слаженным действиям. Почему-то все эти свойства тёмный апостол считал очень важными: в чем причина, Заххак не понимал, ведь Восстание Гора близилось к своему победному концу. Еще лет шесть-семь – и Император станет трупом.

- Два червя стали жертвой богам, брат-сержант, - отрапортовал по воксу Сол Гатор, и Заххак мельком взглянул на кровавое месиво, забрызгавшее стены и потолок коридора.

- Жатва не окончена, тёмный брат. Продвигаемся к цели.

***

Рихтер Клесс вздрогнул, когда Дворец Администартума сотрясся от взрыва. Он забегал глазами по писцам архива. Все они побелели, тревога на лицах перерастала в ужас.

«Наверное, я выгляжу точь-в-точь как они». - Мелькнула мысль в голове архивариуса.

Кассума лихорадила война уже три недели – и за это время крови на ней пролилось больше, чем за всю историю планеты, даже в бойню Прозрения. Архивариус Клесс, выходец из исчезнувшего ныне племени, принял это имя в восемь лет вместе с назначением во Дворец Администратума. Когда-то его звали иначе, на тягучий манер кассумских кочевников, но это осталось в прошлом.

Писцы заверещали и ударились в панику, когда вдали глухо зарявкали выстрелы.

«Милость предков, это же болтеры!» - От этой мысли Клесс покрылся липким потом. Когда-то он не знал этого жуткого лая, но две недели назад в Массимо стихли оперы и город наполнился рыком оружия Астартес.

Белые Шрамы схлестнулись на Кассуме с Несущими Слово и Детьми Императора. Три недели святые Астартес резали друг друга, но до Массимо война докатилась всего лишь две недели назад. Этот город давно утратил какое-либо стратегическое значение и оставался культурной столицей планеты, если не всей системы. Сражение за него – бессмысленно в масштабах галактической войны, но, казалось, что предатели отринули законы логики.

Две недели назад удар нанесли Дети Императора. Они ворвались в город по наклонным тоннелям, ведущим к поверхности, и устроили чудовищную резню. Что могли противопоставить ополченцы Массимо, которые отставали по уровню подготовки даже от СПО могучим Астартес? Пока несколько десятков Детей Императора бушевали в кровавой оргии, полумиллионное население Массимо сократилось до жалких трёх тысяч. Белые Шрамы незамедлительно прибыли по запросу о помощи и сумели истребить предателей. После чего они вновь исчезли и вернулись к главному фронту в восточном полушарии. Массимо затих, и по опустошенному городу загуляли похоронные и прощальные марши и оперы.

Писцы, перепуганные стрельбой, в панике бросились в коридор. Рихтер хотел их остановить, но истощенные ужасом люди не слушали и не слышали его. Он пытался силой удержать одного из писцов, парня лет двадцати, но тот вырвался и уронил Рихтера на пол. Парень одарил Клесса безумным взглядом и бросился прочь. Пока архивариус поднимался, зал архива опустел.

Столы были перевернуты, тут и там разбросаны рваные свитки и стекла инфопланшетов, которые были раздавлены бегущей толпой. Печальным, потерянным взглядом обвёл разруху Клесс. Сердце болело при виде надругательства над святилищем знаний.

Вопли из коридора, завывающий рёв цепных мечей и хриплый лай болтеров привёл его в чувство - архивариус бросился в укрытие. Дверь в архив лопнула как мыльный пузырь, когда облаченный в алую броню Астартес ворвался внутрь. Он использовал два измочаленных тела в качестве тарана.

Космодесантник ростом был около двух с половиной метров и двигался подобно хищному зверю: ноги и руки согнуты, корпус наклонён. Он был похож на степного льва-гооба, который готовился к прыжку. Вытянутый шлем Тип-4 украшен резьбой с оскаленной пастью, что еще больше придавало сходства с хищным зверем. Наплечники и поножи Несущего Слово обтянуты человеческой кожей с вырезанной на ней клинописью. В поясе доспехи были перетянуты цепью на манер ремня и с него свисало четыре черепа на цепях разной длины. Коридор позади был завален ошмётками людских тел, а серые стены небрежно выкрашены в красный их кровью. Вскоре вдали послышалось песнопение на пугающем, шипящем языке, от которого Клессу стало зябко.

-Кахеш шертеш тхуум шертеш зрос кфарпех оош греке митист. - Распевала бесстрастными голосами окровавленная тьма коридора. Ворвавшийся внутрь алый воин с горящей книгой на наплечнике повторил рычащим голосом проклятую молитву.

***

-…Власть в Истине, а Истина в варпе, и мы её вестники. – Подхватил Ашшур катехизис и отпустил безжизненные тела. Он тяжело дышал после кровавого буйства, а по лицу бродила кровожадная улыбка.

- Тёмный брат, нам нужен был хотя бы один из них живым. Медному владыке приятна твоя резня, но наше дело страдает. Ты мог сохранить хотя бы одного, - с хорошо различимым раздражением проговорил Заххак со свойственной ему дипломатичностью.

В ответ брат Ашшур опустил голову в раскаяние, хотя лицо под шлемом все также было во власти кровожадной улыбки.

- Они сами меня спровоцировали, брат-сержант. Вы же знаете мои…пристрастия. Поручили бы захват Сол Гатору, - ответил на укоры Ашшур, чувствуя свою вину. Не перед сержантом Заххаком, не перед тёмными братьями, а перед орденом.

- Кажется, ты не слишком следил за произошедшим, брат Ашшур. Ты бросился на них тотчас, как услышал, и в бою довелось поучаствовать лишь тебе. Нам доставались лишь агонизирующие полутрупы. - Наконец-то Заххак дал волю раздражению, и голос его дрожал от злости.

- Я же говорил, что меня спровоцировали. - Шепотом отозвался Ашшур.

- Тем, что бежали? Условный рефлекс колхидского шакала. - Ехидно заметил Сол Гатор.

В ответ Ашшур дернулся было ударить Сол Гатора, но Заххак остановил своего яростного подчинённого.

- Прекратите, братья. - Рявкнул он на них, и оба замерли, сверля друг друга глазами через раскосые линзы шлемов.

Это становилось проблемой. Раньше перепалки между этими двумя оставались на борту «Тиамат», но иногда братья забывались и ссорились во время боевых операций, когда непосредственной угрозы их жизням не было.

«Если так пойдет и дальше, то они начнут разбираться между собой прямо под свист вражеских болтов и грохот артиллерии» - мрачно подумал Заххак и презрительно скривил губы.

- Помните о нашей миссии, братья. Помните о том, что успех подарит нам победу над детьми Хана, и утрёт нос этим гордецам.

Сол Гатор с готовностью кивнул. Ашшур чуть помедлил, но смерил свой гнев. На этот раз ссора была предотвращена, но эта проблема все сильнее и сильнее разъедала отделение. И её надо было решать.

Сзади послышался хруст стекла и два из шести болтеров оказались направлены в сторону шума – остальные бойцы прикрывали фланги и тыл. Их оружие заговорило бы в унисон с прочими лишь если бы возникла настоящая опасность.

- Кажется, Боги улыбнулись нам, братья. - С мрачной удовлетворенностью проговорил Орфей, разглядывая замершего от ужаса Клесса.

Заххак шагнул вперёд, после чего поманил к себе перепуганного архивариуса. Тот медленно подошел на негнущихся ногах. Он отчетливо понимал – ему не сбежать от этих чудовищ.

- Назовись, архивный червь, - с презрением выплюнул вопрос Заххак.

- Арх-хивариус пятого архива Массимо Рихтер Клесс, - Он дрожал всем телом и не сводил расширившихся от страха глаз с воина в алой броне, украшенной причудливой вязью клинописи.

- Боги улыбаются нам. - Обратился Заххак к своим братьям, после чего вновь бросил Клессу вопрос:

- Мы ищем последние данные сканирования фундамента Массимо, червь Клесс.

«Боги? Они правда сказали «боги»? Трон Терры, о чём они?»

Смешной человек – Клесс. Даже в секунду неописуемого ужаса, на границе между жизнью и смертью, он четко подмечает слова, и пускается в рассуждения. Что ему с них? От смерти они его не избавят. Но тем не менее он продолжает слушать и анализировать, складывать единую картину.

Дуло болт-пистолета уткнулось архивариусу в лоб. Казалось, что ледяной обод обжигает до кости, и Рихтер ненароком заскулил. И, пока палец Астартес не спустил курка, он выдавил из себя:

- Я з-знаю, лорды…я…идите за мной…

***

Через полчаса сержант Астартес получил то, за чем пришел. Инфопланшет отсвечивал зеленым в его рука, пока тот проверял целостность и дату сведений. Закончив, он удовлетворённо кивнул, после чего обратился к братьям на высшем готике:

- Данные у нас. Прикончите червя и уходим.

Конечно же, Клесс догадывался, чем всё кончится. Он не испытывал иллюзий насчет милосердия Несущих Слово, но надеялся на любую зацепку, что могла бы помочь ему спастись. Мозг Рихтера работал лихорадочно, он исступленно искал решение. Ему казалось, что оно совсем рядом, архивариус лишь не может ухватить его. О, если бы тут был Слепцы, как бы он взмолил их об ответе…

- Из глубин эмпирий Медный Владыка протянет к тебе длани, и разгорится пламя Долгой Войны. - Зашептал едва слышно закованный в алые доспехи воин, поднимая болтер и наводя его вжавшегося в стену архивариуса.

- Стойте! Что за Долгая Война, кто такой Медный Владыка? Я имею право узнать перед смертью!

Этот последний, отчаянный крик был призван задержать неминуемую гибель хотя бы на секунду, дать лишние мгновения для нахождения решения. Ведь он совсем рядом, так близко, что осталось лишь схватить его.

Уже развернувшийся спиной сержант замер и спросил:

- Откуда ты знаешь про Медного Владыку? – в голосе его слышалось удивление и какой-то гнев. Рихтеру показалось, что он без спроса коснулся сакрального, и тем прогневал Несущего Слово.

- В-ваш брат упомянул его и…

В мгновение ока сержант Астартес оказался возле архивариуса, ухватил его за мантию и вздернул над собой. Несколько секунд он просто смотрел на него сквозь раскосые изумрудные линзы, после чего повернулся и посмотрел на другого космодесантника, несколько мгновений назад упомянувшего некоего Медного Владыку и Долгую Войну.

Тот, помедлив, кивнул.

Архивариус рухнул на пол, под ноги Астартес.

- Ты будешь жить, и ты идешь с нами, Рихтер Клесс.

Голос командира Астартес изменился, и в нем мелькнула тень любопытства. А еще он впервые не назвал Рихтера червём. Но теперь Рихтер боялся еще больше: он не понимал причины, заставившей Несущих Слово сохранить ему жизнь. И самые мрачные предположения обуревали испуганного архивариуса.

***

Заххак припал на одно колено перед демагогом Эккием. Сменилось название должности, но суть оставалась прежней – Эккий исполнял обязанности капеллана роты, как и предыдущие пятьдесят три года. Сменилось направление, не более.

- Брат-сержант Заххак, не разочаровал ли ты тёмных богов провалом? – С елейной улыбкой спросил Эккий, глядя на собеседника сверху вниз.

Его искорежили прошедшие годы. Никогда он так не упивался властью, никогда в его голосе не скользило такого самодовольства. В последние годы Заххак нередко ловил себя на мысли о том, как было бы здорово срезать это самодовольное лицо с черепа и растянуть на лицевой панели своего шлема. Эккий стал ему отвратителен.

- Я не подвел Великие Силы, демагог Эккий, - ответил Заххак, склонил голову и передавал инфопланшет.

Тот широко улыбнулся и с жадностью в глазах принял хрупкий предмет, как подношение.

Заххак моргнул, отключил вокс-системы шлемы и глухо зарычал. «Что о себе возомнил этот горделивый ублюдок? «Не подвел ли ты тёмных богов?». Задание дано ему Эккием, а тому – Эррой, а не богами. Он заигрался в пророка богов сверх всякой меры. Даже тёмный апостол меньше ссылается на Изначальных. А ведь у него, по слухам, с детства бывают пророческие видения. Этот ополоумевший от собственной важности демагог даже чистить доспехи велит таким тоном, будто бы получил это задание в откровении от одного из богов. Да те даже не заметят мышиную возню на Кассуме»

По крайней мере, не до ее впечатляющего финала – если всё пройдет гладко.

- Славно. Боги посылают тебе благосклонную улыбку, брат-сержант Заххак, - отозвался демагог, глядя на инфопланшет, после чего криво ухмыльнулся.

«Надменный выродок, к тому же лжец и, как считал Сол Гатор, богохульник» - раздражение нарастало снежным комом.

- Брат Экк … - начал Заххак, пока тот не ушел, но демагог взорвался от гнева, не дав ему закончить:

- Клирик Эккий для тебя, червь! И для всех вас – тоже! – обвёл яростным взглядом бывший капеллан собравшихся на заваленной битым рокритом площади Несущих Слово. После этого он удалился быстрым шагом в один из домов, выделенных ему целиком под покои.

Последние пять лет он брезговал жить рядом с братьями роты.

Заххак поднялся с колена и окинул взглядом Астартес в алом, занявших площадь и превративших её в укрепленный лагерь. Конечно же, в деле возведение фортификаций им было далеко до Железных Воинов, чьё искусство осады и укреплений приводило Заххака в восторг, но и Несущие Слово были воинами, и кое-что понимали в обороне. По крайней мере, Всевидящая Длань – точно. О других орденах Заххак мало что мог сказать – его Орден действовала уединённо и редко выступала вместе с Несущими Слово. Зато много и часто работая с другими Легионами, но еще чаще – вовсе без них. Однажды орден был назван Тысячью Сыновей Лоргара - так метко охарактеризовал Всевидящую Длань библиарий Кук Хортех из детей Магнуса. Просперианин подметил одно из основных направлений деятельности ордена – собирание знаний, в основном исторических, теологических, мифологических и оккультных.

Ныне Заххак догадывался. Всевидящая Длань была длинной рукой Кор Фаэрона, и Эрра, близкий друг и ученик первого капитана, собирал знания об Истине, чтобы позже одарить ими весь легион. Вероятно, Кор Фаэрону, будучи с первой ротой всегда при Аврелиане, было слишком тяжело сеять семена ереси. И он превратил целый Орден в своё щупальце.

Хаос зрел в сердцах Кор Фаэрона и Эрры издавна, быть может, с самой Схизмы. И кто знает, сколько еще златокровных братьев было замешано в заговоре задолго до Паломничества? Может быть, Аргел Тал лишь имитировал своё Паломничество? Эреб сотню лет готовился к своей миссии у Лунных Волков и Детей Императора? Ксафен, первым выкрасивший доспехи капеллана в чёрный, заранее был готов к пеплу Монархии?

Заххак не осуждал и не возражал.

Заххак отбросил в сторону мысли о древнем, как сам Легион, заговоре, и повернулся к своему отделению:

- Что делать с архивариусом, брат-сержант? – спросил Сол Гатор и отомкнул шлем, удерживая его на сгибе локтя. Он с наслаждением втягивал влажный воздух, ощущая тончайшие ароматы разрушения и отчаянья. По крайней мере, утверждал, что может почуять подобные оттенки запаха.

- Отведите к сектантам, пусть приспособят его пока к какой-нибудь работе. - Отмахнулся от проблемы Заххак. Отвратная рожа Эккия, испещренная сотнями вертикальных ритуальных шрамов – по штуке за сражение – и мысли о предательстве, зревшем еще до Хура много лет совершенно отбили у сержанта желание заниматься маленьким архивариусом.

***

Что в Администратуме, что в стане предателей – работа по учету и архивированию данных всегда одинаково глупа и скучна. Даже если вокруг тебя свихнувшиеся фанатики.

Люди всегда разделяются на группы. Кланы, племена, фракции, банды. И слуги Несущих Слово не стали исключением: они разбились на неимоверное количество сект и культов, каждый из которых имел свой отличительный знак, цвета, традиции. И, конечно же, функции. Рихтера приставили к секте Дыхания Перемен: по мнению самого Клесса, к простым архивистам и учетчикам, у которых просто с головой было не всё в порядке. Они воспринимали свою рутинную работу как откровение. Их самоотдача была настолько самозабвенной, что от каждой составленной сводки они испытывали, чуть ли не экстаз. Палатка, в которой работали сектанты, была завалена грудами инфопланшетов и свитков. Количество изъятых из разных сект для жертвоприношений, количество скончавшихся в ритуальных боях и от болезней, расход провизии и амуниции, учет крови, костей и метров снятой кожи. Но самыми загадочными были отчеты о «отмеченных» в различных культах. В этих сводках указывались лишь имена, секты и некие «ступени».

Во время рутинной работы Клесс решал задачку посерьезнее. Он принялся тщательно анализировать и складывать воедино услышанное и увиденное. Позже, много позже, Клесс решил: только это, только отстраненность исследователя помогли сохранить ему разум и жизнь. Занимаясь привычной деятельность – сбором и анализом информации, он не позволил разуму распасться на части от ужаса.

Получалось, что Легион, перекрасивший доспехи в алое, занимался немыслимым для любого гражданина Империума, и уж тем более – для Астартес. Они явно занимались религиозным поклонением и доходили даже до человеческих жертв.

Это уже не гражданская война против Императора и его власти, как сначала думал Клесс. Это – низвержение всех Имперских Истин, это падение в бездну прошлого. Храмы и жрецы? Клесс слышал, что многие отсталые миры ещё плутают в этих заблуждениях.

Какую бы религию не избрали себе Несущие Слово, её атрибуты были весьма…зловещи. Выделанные человеческие кожи, отрубленные головы, кровавые обряды. Взгляд замылился – так разум инстинктивно пытался отгородиться от увиденного. Пару раз архивариуса вырвало кровью, как будто бы он подхватил болезнь. Но он понимал – причина слабости в ногах, головной боли и тошноты, кровотечения и прочего не в вирусах. Так действовала на него давящая, тяжелая атмосфера в лагере предателей.

Но самым интригующим, без сомнения, являлся самый частый атрибут новой веры космодесантникв. Восьмиконечная звезда. Она была похожа на несколько измененный символ Глотки.

Сказки деда въелись в разум Дитриха не хуже болезни. Уже потом, когда он узнал историю Империума и разложил истории на составляющие, Рихтер торжественно улыбнулся. Он препарировал древние легенды и изучил, как истина выродилась в мифы кочевых племен Кассума. Он засмеялся над своими глупыми соплеменниками, которые отбросили старые мифы как выдумку. Он посмеялся над дедами и прадедами, которые искренне верили в истинность вековых сказок. Он теперь знал правду, родившуюся из слияния оккультных легенд и рационального взгляда на мир.

Кассумские старики говорят, что тысячи массимо назад первые люди сошли с небес. Бесконечный караван опустился на Кассума, и уставшие звездные люди восхитились зеленью трав. Но не все радовались Кассума, и сказали они: «Та земля нам не по нраву, и те воды нам противны. Меж звезд мы найдем обитель достойней». Караван стали вознесся в небеса, оставив растерянных первых людей среди зеленого океана.

Стенали первые люди, заблудившись в степи. Потерянный и одинокие, нашли они спасение у подземного эха. Кричали они во тьму подземелий, и эхо отвечало им чужим голосом и иными словами, рассказывая, как выжить на Кассума. В обмен Эхо требовало жертвоприношений, алкало крови животных и людей, призванных согреть его в холоде подземелий.

Но Эхо было тем тише, чем ближе к поверхности. И приходилось кочевником, чтобы услышать предсказания и научиться новому, научиться спускаться глубже во тьму подземелий. И тогда самые отважные пошли во тьму, чтобы лично увидеть источник Эхо и услышать сокровенное. Вышли они через четыре недели, и глаза их вытекли прочь. «Нельзя увидеть Эхо» - сказали они. Но с тех пор они владели тайнами, и разошлись по своим племенам, решив раз в год собираться там, где Эхо слышится лучше всего, и давать ему тёплую кровь в обмен на тайны.

Так впервые было условлено кассумцам собираться в массимо, что значило на древнекассумском «Глотка».

Так прошли века, и Слепые Старцы, одаренные вечной жизнью, приносили кровь животных и людей Эху, чтобы согреть его во тьме. Но Эхо, убаюканный теплым океаном, уснул и все реже и реже говорил со Старцами.

И однажды люди взбунтовались: зачем отдавать ему хороший скот, юношей и дев, если Эхо спит и давно уже не делится своей мудростью? Если ему нечего дать людям, то и они платить не станут. Старцы воспротивились, а народ пролил много крови в той резне и сбросил Слепых Старцев и их приспешников в Глотку.

«Сие было последнее подношение умолкшему Эху». – Торжественно кричали люди, но ночью после пира в их сердца закрался страх. Что, если вернутся Слепые Старцы? Тогда они заложили дерном и камнем Глотку и условились вновь год от года собираться в Массимо. Они проверяли на крепость печать, которая удерживала Слепых Старцев, что воют ночами в поисках выхода. Вслушивались: спит ли ещё Эхо, согретый океаном теплой крови. Но ведь и она когда-нибудь остынет, и тогда Эхо вновь взвоет, разбуженный холодом. Кассума была приведена к согласию Имперской Армией, и ни разу тут не было Астартес, тем более семнадцатого Легиона. Да и сама мысль о том, что Несущие Слово стали бы поклоняться древнему Эху и Слепым Старцам – смешна. Предать Империум – ради Кассумской выдумки?

Разве что восьмиконечная звезда – символ не только Глотки Кассума.

- Это символ богов Хаоса, чужак.

Шепот сидящего рядом сектанта дал понять Клессу, что последнюю мысль он недальновидно озвучил. Рихтер боязливо покосился на сектанта. Тот был одет в простую тёмно-синюю мантию с пурпурной отделкой. На спине его красовалась алая восьмиконечная звезда, а на плече – странный символ, напоминающий изогнувшийся полумесяц. Лицо человека было покрыто синей и фиолетовой краской, но осевшая на нем пыль придавало ему нелепый вид.

- Ч-что? – боязливо спросил Клесс у сектанта. Кажется, именно этот человек ответственен за работу в палатке. По крайней мере, именно его просили присмотреть за пленным.

- Ты не заслужил права задавать вопросы, чужак. Если старший роняет крупицу слов – жадно прими знания, не прося о большем. Вопрос говорит о твоем нетерпении, а нетерпение свидетельствует о неготовности. - Проговорил раздраженно в ответ культист. Он не отрывался от своей нудной работы и то и дело улыбался очередному завершенному витку рутины.

- Если бы не златокровый полубог Сол Гатор из девятого отделения и указ златокрового полубога Заххака, я бы не допустил тебя до столь высокой чести, как работа над данными Ордена. - Зло продолжил культист, не поднимая глаз от очередного инфопланшета.

И тогда Клесс решил схитрить. Если он не получит прямого ответа, то хитростью вытащит его из сектанта.

- Конечно, простите меня. Ведь я всего лишь чужак, которого привел к вам лично один из Астартес по приказу еще одного. Чужак, за которым вам велели присмотреть и которого запретили трогать даже пальцем. Я не знал, что младший не имеет право задавать вопросы. - Закончил Рихтер будничным тоном, изо всех сил изображая болтливого дурака, и особо выделил в последнем предложении «младший». Расчет удался. Если не имеет права спросить младший, то старший чуть ли не обязан сделать это.

- Чем ты так ценен златокровым полубогам? – Культист помолчал мгновение и спросил властно.

- Я – архивариус в Дворце Администратума, и… - начал было Клесс, но собеседник остановил его быстрым движением руки.

- Это неважно златокровым полубогам. Твоя участь – гибель во славу Богов Хаоса. Ты - не познавший Истину, и тебя должны были казнить.

- Да, верно. Меня уже собирались, но я спросил одного из…из златокровых полубогов о том, кто такой Медный Владыка.

- Откуда ты знаешь один из титулов Бога Резни?

- Он был упомянут в молитве Астартес, собиравшегося казнить меня. Гигант в алом доспехе, шлем которого украшен барельефом со сшитыми губ…губами. - Закончил Клесс и совершенно растерялся.

Культист выронил инфопланшет и выкатил глаза на Клесса. Лицо его выражало крайнее удивление и, казалось, человек просто не мог поверить в услышанное. Как только сектант пришёл в себя, он отскочил от него, будто бы в Клесс вспыхнул как факел. Немногочисленные еретики побросали работу и прижались к стенам палатки. Все смотрели на растерянного архивариуса со страхом в глазах:

- Это златокровый полубог Набу. И за полвека он не проронил ни слова. Но те, кто слышат шепот Молчащего…

Культист замер, выхватил из-за пояса нож и неумело выставил его перед собой.

- …прокляты.

***

Отделение двигалось по разрушенной улице. Болтеры были наготове, и отделение было готово в любую секунду вступить в бой. В одном из окон мелькнула тень – и Орфей немедленно превратил её в кровавые брызги. Заххак не хотел терять своих братьев и давать врагу даже шанса на победу. Стрелковое оружие партизан вряд ли повредило бы силовые доспехи, но если враг обладал тяжелым вооружением или достаточно сильной взрывчаткой? Смерть от связи крак-гранат, брошенной необученным сопляком казалась Заххаку унизительной. А потеря бойца от такого противника была и вовсе позорной.

И потому они двигались так, будто бы где-то их поджидала засада лояльных Императору Астартес. Орфей изо всех сил старался влиться в отделение, и потому исполнял все приказы Заххака четко и быстро.

Ашшур тихо ворчал себе под нос на манер рассерженного пса и сжимал пальцы на рукояти цепного меча. Во многом он был подобен яростным Пожирателям Миров и приказ передвигаться в боевой готовности, когда вокруг врагом и не пахло, явно раздражал его.

Гигант Гушур был достаточно исполнителен и дисциплинирован, и недостаточно умен, чтобы усомниться в отданных приказах.

Сол Гатор действовал так, чтобы не получить замечания от сержанта, но и не слишком усердствовать. Выучка воина позволяла ему большую часть времени быть расслабленным, но моментально собираться при малейшем признаке опасности. Казалось, что война для него - просто неприятная преграда на пути к чему-то большему.

Набу, как всегда, выполнял все идеально, как настроенный на войну механизм, одно из исчадий Легио Кибернетика.

Набу.

Заххак помнил красноречивого молодого Астартес, который семимильными шагами двигался к принятию в ложу капелланов. Когда у сержанта, не слишком разговорчивого с незнакомыми и малознакомыми, не находилось слов – всегда вступал Набу. Талантливый дипломат и оратор, ему сулили большое будущее.

До Хура, конечно же.

После двух дней, проведенных в своей келье, Набу больше не проронил ни слова. Он молчал последние полвека. Улыбка исчезла с его лица, и оно осталось замороженным, будто кто-то парализовал все мускулы. Отстраненный, отрешенный ото всего, он стал легендой роты, а после – и всего Ордена. Отныне он шел в бой молча, молча же молился. Заххак уже забыл, как звучит голос некогда улыбчивого брата. Неудивительно, что Астартес прозвали его Несущим Тишину, а слуги – Молчащим.

Слухи о том, что иногда все-таки можно услышать шепот Набуа зародились среди экипажа «Тиамат». Говорили, что его шепот висит шлейфом в темном коридоре, по которому в одиночестве прошел Несущий Тишину. Позже слухи преобразились, и Заххаку было известно минимум пять вариантов, как можно услышать его шепот. В содержании его речей сплетни тоже не были единогласны, а про судьбу услышавшего их эти легенды делились на два лагеря: он или благословлен и избран богами, или проклят. Несколько раз Заххак проверял слухи о пророках Молчащего и искренне надеялся услышать послания умолкшего брата, но на проверку все эти люди оказывались лжецами.

Их головы украшали вход в братскую келью девятого отделения.

Но этот архивариус, Клесс, не мог знать, да и не знал об истории Набуа. Угасшая было надежда, вновь вспыхнула в душе Заххака. Как знать, может быть, во всех слухах есть доля истины?

- Слышите? – спросил в вокс Орфей и повернул голову из стороны в сторону.

Заххак жестом велел отделению остановиться, после чего и сам прислушался. И верно, над Массимо разливался дрожащий хор.

- Тёмный брат Орфей, направление?

- Северо-запад, брат-сержант. Далеко.

Заххак жестом указал направление, и отделение двинулось к цели.

Последний приказ Эккия был прост: все до последнего жители Массимо подлежат истреблению. Город должен очиститься от голосов и музыки, чтобы демагог мог ясно внимать Эху. Победа на Кассума зависела от того, сумеют ли Несущие Слово заключить сделку с древним демоном, обитающим в недрах планеты. Быстрой победы не вышло, неожиданно подошедшее подкрепление Имперской Армии стало сюрпризом для легионов-предателей, а планы Гора требовали взять эту планету еще три недели назад. Вместо этого Дети Императора и Несущие Слово увязли в войне с превосходящими численностью полками армии и, в качестве главной ударной силы, Белых Шрамов. Каждый день промедления сказывался на плане Воителя в целом.

Хор надрывался, иногда захлебывался в рыданиях и сбивался с ритма. Голоса певцов охрипли и дрожали. Многие не попадали в ноты. Слова разобрать было невозможно, все это напоминало больше рыдания над телом убитого, чем пение.

Отделение рассеялось и приблизилось к небольшому оперному театру – подобными крохами был застроен весь Массимо. Сол Гатор и Орфей замерли по обоим сторонам двери, напротив нее занял позицию Гушур с тяжелым болтером. Набу и Ашшур отправились к черному выходу.

Заххак приоткрыл дверь и скользнул внутрь.

Надрывное пение заполняло весь зал, оглушало. Казалось, стоны и плач всех горожан собрались тут. Хор певцов стоял на запылившейся сцене. Тридцать мужчин и женщин в изношенных одеждах выглядели смертельно уставшими и изнурёнными своим делом. Вонь стояла невероятная – казалось, что они были вынуждены ходить под себя уже несколько дней.

На переднем ряду высилась слишком большая для кресел фигура.

Астартес из Детей Императора.

Жестом велев братья быть начеку, Заххак осторожно двинулся к дирижирующей хором фигуре.

- Неужто ты думаешь, что можешь подкрасться незаметно? Во имя Совершенства, это даже не смешно. - Ехидно заметил сын Фулгрима, поднялся на ноги и повернулся к Заххаку. Стоило ему встать, как хор замолк. В ярости он подхватил странного вида оружие с кресла и навел его на певцов:

- Я не велел вам прекращать! Пойте, выродки, пойте! Усладите мой слух, воющие шавки!

Никогда еще Заххак не слышал столько бешенства в голосе из-за такого пустяка. Все равно, что гневиться на червя, когда тот перестает извиваться. Достойны ли перепуганные людишки такой вспышки гнева?

- Брат-Астартес, я Заххак из…

- Ох, смех демонеттки, ты считаешь, что мне это интересно? Твое имя меня интересует не более жизненной истории одного из этих «певцов». Ты не слишком возвышаешься над ними, мальчик-монах. - Со скукой в голосе отмахнулся Сын Императора и вновь повернулся спиной к Несущему Слово под завывания хора.

Заххак пропустил оскорбление мимо ушей.

- Что ты тут делаешь?

- Наслаждаюсь искренним пением этих псов. Разве оно не прекрасно?

Заххак поморщился. Ему показалось, что называть этот вой пением – оскорбление для Тёмного Князя.

Видимо, этот космодесантник из Детей Императора был единственным выжившим из той полусотни, что несколько недель назад прокатилась по городу кровавым вихрем. Половина роты оказалась потеряна легионом гордецов, в кровавом угаре устремившись к легкой жертве, на поиск удовольствия резни. Ушли бы они раньше – и Дети Императора не потеряли бы никого. Но Белые Шрамы отреагировали быстро и жестоко, как и положено Астартес, богам среди смертных. Около роты при поддержке «Громовых ястребов» и нескольких «Хищников» ударили по сынам третьего легиона. Они смели их, намотав мешанину из костей, плоти и керамита на гусеницы танков; сбросили их с края Массимо в голодную черную пасть. Сорок Астартес, ослепших от ощущение собственной силы и гордыни – против роты при поддержке авиации и бронетехники. Цена гордыни – смерть. Награда за ярость – победа.

- Тебе пора заканчивать музицировать, брат-Астартес. Скоро весь город будет уничтожен, - властно заметил Заххак.

- О, нет…их хор уже ослаб, и песнь горя мне надоела. Но…может быть, вы споете для меня? Леонид из восьмой роты удостоит вас подобной чести.

- Конечно, мечтай. Мы – воины, а не певцы. И у нас есть дела поважнее, чем развлекать твою заносчивую задницу.

- Еще недавно вы были монахи, а не воины. Но – ладно. Не хочешь спеть для меня сам – так я заставлю.

Астартес вскинул свое странное орудие и направил на сержанта. Это оружие больше походило на музыкальный инструмент, хотя его массы хватило бы, чтоб проломить череп орку. Заххак не видел у него ни дула, ни энергетических элементов, но явно понимал – чтобы это ни было, оно несет смерть.

Звуковая волна прошла рядом, превращая в облако трухи спинку нескольких кресел. Даже от прошедшего мимо выстрела, в голове Несущих Слово загудело, а из ушей и носа пошла кровь. Хор завизжал и бросился врассыпную, что привел шумового десантника в ярость. Крича что-то, он испускал волну за волной по бегающим людям, превращая подмостки в щепу и расшвыривая перекрученные мешки костей и плоти, бывшие людьми, в стороны.

Треснула дверь и внутрь ворвались Орфей и Сол Гатор, тут же заняв укрытие. И это, возможно, спасло им жизни – звуковая волна вздыбила деревянные лесенки в проходе и превратила дверь в бурю щепочек.

Леонид что-то подкрутил на звуковой пушке, соединенной кабелями с доспехом ,и послышалась басовитый, гудящая «ба». Болт-патроны, выпущенные Сол Гатором и Орфеем, рикошетили в стороны.

- Брат-сержант, что у вас там? – послышался в воксе встревоженный голос Ашшура.

- Охранять и удерживать черный выход. Здесь Астартес, - ответил Заххак.

После вновь настала очередь Леонида – высокий, режущий уши визг создал подобие звукового копья, который прошил ряды кресел насквозь. Орфей взмыл в воздух тряпичной куклой и рухнул на один из балкончиков театра. Гушур, наконец-то занял позицию и открыл плотный огонь из тяжелого болтера, но Леонид был быстрее реактивных зарядов. Гушур не успевал корректировать прицел и тяжелые болты взрывали сцену позади него. В два прыжка Астартес из Детей Императора вскочил на обломки помоста и нырнул за тяжелый занавес. Болтерный огонь Несущих Слово преследовали его, но Леонид скрылся за сценой.

Он объявился вновь неожиданно. Как будто бы ударил колокол – именно под подобный тяжелый, густой звук Гушура смяло, как будто он оказался между двумя столкнувшимися «Носорогами». Яркая кровь брызнула длинными строями в стороны. Сол Гатор и Заххак прыгнули в сторону из своих укрытий. Они не знали, откуда будет нанесён следующий удар. Это спасло брату Заххака жизнь. Колонна, которая подпирала один из балконов, взорвалась щепой под оглушительной крещендо.

На этот раз Заххак заметил, откуда пришла ударная волна, и открыл огонь в ответ. Занавес затрепетал в том месте, где его прошивали болт-патроны, но в рваной дыре стало видно – Леонид уже ушел с траектории стрельбы.

С неимоверной скоростью несколько кресел оказались вырваны мощной волной, и Сол Гатор вцепился в колонну, за которой укрывался. Послышался лязг, будто бы два отключенных силовых молота ударили по колоколу размером с дредноут, после чего Сол Гатор и порядочный кусок колонны, сделанной из стали и облицованной деревом, вылетели на улицу, пробив хлипкую стену.

Связи с Ашшуром или Набуом не было – из вокса лилась непрестанная какофония звуков. Заххак не верил, что они мертвы – скорее всего, Дитя Императора просто глушил все передачи.

Заххак со всей возможной скоростью побежал вдоль рядов кресел к разрушенной сцене, и за его спиной шумовая пушка дробила участки облицовки стены. Своими маневрами он вынудил Леонида показаться. Заххак дождался новой паузы между выстрелами на бегу, развернулся и выпустил в шумового десантника несколько болтов. Один из них угодил в наплечник, отчего Леонид качнулся и залп ушел чуть правее. Заххак почувствовал, как его тело разворачивает и подбрасывает в воздух, а керамит, кость и плоть правой руки мешаются в равных пропорциях. Он приземлился на месиво, в которое превратилась рука и глухо застонал. Ударом его забросило на полуразрушенную сцену, к телам певцов импровизированного хора.

- А говорил, что петь не будешь. Ну вот же, вот же…как ты чудесно поешь. О, какая глубина чувств, - возбужденно прошептал Леонид и приблизился к Заххаку.

Сержант понял – шумовой десантник не издевался, он действительно слышал пение в хрипе и стоне, и наслаждался этим.

И тогда Несущий Слово замолчал. Заххак просунул язык между зубами и с силой сдавил челюсти. Золотая кровь заполнила рот, а откушенная плоть скользким угрем скользнул по шлему к шее. Астартес из третьего Легиона не услышит его «песни».

- Что?! Молчишь? Тварь…из-за тебя пали все мои певцы! И теперь ты – ты! – молчишь? О, Слаанеш, твоя песнь была прекрасна. Не молчи, монах! Пой! ПОЙ!

Леонид бесновался вокруг, пинал изувеченную руку, наступал на неё – но безрезультатно. Заххак давил в себе крик, содрогаясь каждым мускулом.

- Выкидыш примарха-слабака! – завопил Леонид и приставил ствол шумовой пушки к голове сержанта.

И тут раздалось пение. Это был один из боевых катхезисов, выводимых сильным голосом. Он то взмывал к оскалившимся от боли звездам, то ниспадал водопадом искалеченных душ в бездну отчаянья. Он обволакивал, гудел внутри головы, и сотни голосов из варпа вторили ему.

Леонид, как зачарованный, замер и опустил оружие. Да и Заххак забыл о боли, заколдованный монотонным напевом-молитвой.

Хромая на одну ногу, обхватив бок рукой, по боковой лестнице спускался Орфей. Тени плясали за его спиной, принимая очертания богов и демонов, а он продолжал распевать гимн на колхидском. Изломанные Леонидом тела певцов дернулись, их рты открылись и они затянули чарующую мелодию, подхватив пение Несущего Слово. А тот все шел и шел, приближаясь к двум космодесантникам. Когда он подошел совсем близко, Леонид упал на колени перед ним и выронил шумовую пушку. Он смотрел вверх, на лицо Орфея, снявшего шлем с восхищением. Он не шевельнулся, даже когда Орфей подобрал болт-пистолет Заххака и приставил его дуло ко лбу шумового десантника.

По лицу Леонида бродила восхищенная улыбка ровно до тех пор, пока оно существовало. И даже когда голова его взрывалась – верхняя и нижняя челюсть остались нетронуты, навечно замерев в счастливой улыбке.

***

Клесс сидел на вершине холма и глядел на огни, разгоревшиеся вокруг ущелья, в глубине которого застрял Массимо. Сотни тысяч факелов образовали вокруг круг, из которого исходило восемь стрел. Как понимал Рихтер, круг был как раз такого размера, чтобы очертить границы подземного Массимо.

Город опер походил на жертву, помещенную в центр алтаря. И сейчас там, в нем, бился с ордами сектантов целый полк Имперской Армии. Архивариусу не известно было в точности, как Несущие Слово заманили его в подземный город – наверняка, это было не просто.

Он окинул взглядом ночную степь и горько усмехнулся.

Массимо обречен, как и полк солдат в нем, а вместе с ним и Кассума. XVII Легион пришёл заключить сделку с Эхо. И Эхо дал согласие в обмен на теплую кровь.

Как в древние времена.

Сегодня была последняя ночь для семидесяти миллионов населения Кассума, полумиллиона солдат Имперской Армии и двух рот Белых Шрамов.

Сам Клесс был не тронут – культисты боялись его, а Несущие Слово считали за пророка. Еще бы, ведь он слышал Набу. Он слышал Тишину. И еще…

Он дотронулся до вытатуированного на правой ладони глаза.

Теперь он – личный слуга златокрового полубога, Набу.

Он сам сказал ему об этом в то утро, когда вернулся со своего последнего задания. В операции по закладке взрывчатки и разломах и трещинах фундамента, за которыми и приходили Астартес в Администратум, девятое отделение не принимало участия. Сержант Заххак вернулся с месивом вместо правой руки, и апотекарий Белен был вынужден ампутировать её. Гушур погиб, все его кости превратились в мелкое крошево, так что из доспехов тело извлечь было легко. Брат Сол Гатор сломал руку, две ноги, ребра и получил повреждения внутренних органов. А Орфей обошелся переломом ноги и пары ребёр. Зато обзавёлся трофеем – странным оружием, больше похожим на музыкальный инструмент. Пользоваться им пока что у него не получается, но это знак почета – он спас своих братьев. Говорят, весьма необычным способом.

Голоса и барабаны над степью смолкли, и повисла тревожная тишина. А потом раздалось эхо взрывов, и пыль вихрем вырвалась из ущелья. Слышался грохот и скрежет – это фундамент города-паука треснул, и все камнебетонные строения ухнули вниз, в голодную глотку Эха. Целый город был сброшен во тьму, целый город принесен в жертву. Но это уже не удивляло архивариуса – вся галактика, весь человеческий род был приговорен к жертвоприношению.

И когда грохот стих, и вновь воцарилась тишина, со дна ущелья донеслось торжествующее эхо, сотни голосов слились в радостном вопле. Колоссальная белёсая масса бесформенного существа поднималась со дна Массимо. Это и было Эхо. Тут и там по горизонту раскалывалась земля и на поверхность толчками выплескивалась бесцветный студень тела древнего существа.

Великий демон, который протянул свое амёбообразное тело под литосферной плитой Кассума, проснулся. Ему было холодно, и он искал немножко тепла, чтобы согреться.

Горячая кровь вполне подойдет.