Помните первых

Глава 1

В стазисе не ощущаешь времени. Не смотря на это, в момент своего пробуждения, еще до того, как медленно возвращающееся зрение и слух донесли до меня оранжевый свет аварийных фонарей и вой сирен, я поняла: выход из гиперпространства преждевременный.

Откинуть крышку стазис-капсулы, легко спрыгнуть на пол, летящим бегом в коридор и на мостик... Что-то во всем происходящем было неправильным, а вот что именно, я поняла лишь после того, как отточенным за годы в космосе рефлексом включила магниты на обуви и, уцепившись за переборку, остановилась.

Это — не искусственная гравитация. Фоновый шум — не монотонный гул реактора, а рёв химических двигателей. Корабль ускоряется на резервных маневровых системах, и они работают на полной мощности.

Дальше шла аккуратно — даже на магнитах, если резко изменится или исчезнет ускорение, можно влететь в ближайшую стенку.

Мостик. Я. Консоль. Поверхность красной звезды, заполняющая один из экранов. На двух других — блок-схема корабля с сообщением о критическом повреждении его третьей секции и изображение с внешних камер, показывающее то, что осталось от реактора, и вытекающий из него теплоноситель. Шока нет, для него будет время потом.

Открываю бортжурнал, пытаясь понять, что произошло.

Первая температурная аномалия в реакторе появилась больше часа назад. Автоматика ввела замедлители, погасив один сегмент активной зоны и увеличив общую температуру для сохранения выработки энергии. Через двадцать минут ситуация повторилась. Навигационный модуль начал пересчет точки выхода. Еще один сегмент перегревается, опять отключение, опять повышение общей температуры. Давление теплоносителя растёт, компьютер начинает гонку со временем, определяя параметры точки выхода, пока автоматика реактора пытается скомпенсировать перегревающиеся один за другим сегменты реактора...

Тридцать минут хроники катастрофы, заканчивающиеся сообщением о разрушении реактора, развертывании гиперпузыря в обычное пространство и катастрофической перегрузке компенсаторов. Дальше только одна строчка — начат экстренный набор скорости для выхода на стабильную орбиту.

Навигация довольно долго определяла мои координаты, видимо, из-за близости к звезде. Я почти в 30 световых годах от ближайшей населенной системы. Значит, компьютер не успел свести пространственно-скоростную неопределенность, и меня выбросило в нормальный космос, где повезет. Не повезло — мало того, что это так называемый «старый сектор» галактики, главная проблема — в другом. Корабль слишком близко к звезде, слишком сильно ее притяжение здесь. Ни гиперпривод, на который у меня нет энергии, ни гиперпередатчик, который можно было бы запустить от аварийных РИТЕГов, ни компенсаторы в таком гравитационном поле работать не могут.

Плазменные двигатели не запустить, суммарной мощности аварийных генераторов не хватит. Есть один шанс выбраться апоцентром из гравитационной ямы, используя все топливо маневровых двигателей, но... Я не уверена, что даже на таком расстоянии от звезды передатчик сработает. А если и сработает, успеет ли помощь — после такого манёвра наш перицентр окажется в верхнем слое короны. Корабль уже сейчас находится близко к термическому пределу, и даже если он выдержит раз — с периодом в двое суток ему придется испытать подобное раз шесть-семь, в лучшем случае.

Другой вариант — погрузиться в стазис и надеяться, что радиосигнал аварийного маяка через годы услышит кто-то, пролетающий мимо.

День. Второй. Третий. Шестой. Откладывая окончательное решение всеми мыслимыми и немыслимыми способами, я пыталась забыться. Пересматривала старые шоу на головизоре. Читала сводки новостей, что записал компьютер за время полетов. Прослушала личную коллекцию музыки. Дважды.

Как же хорошо рассуждать о правилах, сидя в кресле пилота, путешествуя между центральными мирами, где случись что — коллеги и их корабли рядом, и они успеют помочь. Или цитировать наизусть кодекс в теплом здании учебки на планете, где за стеной — твердая и надёжная земля, пригодная для дыхания атмосфера под настоящим небом с парой желтых солнц в нем... А не искать варианты, когда на кону твоя жизнь, а вокруг — бескрайняя и безжизненная пустота открытого космоса.

Опершись спиной на стазис-капсулу, я пыталась сдержать слёзы отчаяния. Решение уже принято, почему мне от этого не стало легче? Почему теперь я сомневаюсь в правильности выбора?..

Температура растёт. Жизнеобеспечение работает в минимальном режиме, экономя ресурс. Нет смысла сидеть тут. Стерев рукавом остатки слёз, залезаю в капсулу, закрывая за собой крышку. Погружаясь в забытье, в мозгу проносится мысль: «Хорошо, что в стазисе не снятся сны. Даже кошмары.»

Очнулась. Тихо, кроме фоновой подсветки никакого освещения. Открыв крышку, вдыхаю горячий и сухой воздух. Затхлости не чувствуется, значит, фильтры и регенераторы еще держатся. Медленно, на едва двигающихся конечностях, иду на мостик. Много времени прошло, раз тело так «заржавело».

Добравшись до консоли, я наконец расслабилась, увидев причину пробуждения — датчики засекли сближающийся корабль. Семнадцать лет и восемьдесят шесть суток (если бортовые часы не врут) стазиса закончились.

Но когда вместо опознавательного кода Содружества гость начал передавать неизвестное сообщение, перебирая частоты, волнение вернулось. Включив обзор с камер и направив их на приближающийся корабль, я увидела его во всей красе. И моя тревога переросла в страх.

Большого, даже по сравнению с крейсерами, размера, сужающийся к концу цилиндр белого цвета, с огромной, напоминающей пасть черной воронкой на широком торце, по краю которого установлено множество... Излучателей? Похожи на лазеры.

Чем бы эта громадина не была, кораблем Содружества она не является, это уж точно.

Передача сообщения закончились. Через несколько секунд началась другая, аналоговая передача — и к моему сильному удивлению компьютер распознал ее, как голосовую.

Вывожу ее на акустическую систему. Низкий, медленный голос говорит какую-то фразу. Из всего сказанного понимаю лишь одно слово, он о чем-то просит. Пауза. Другая фраза. В этот раз понятно больше, но... «Говорить одна волна»? Что он имеет в виду? Пауза, третья фраза, понятны два слова — «Ответьте» и «та же»...

Пока я переключала передатчик на ту же частоту, на которой принимала сообщение, и настраивала микрофон, в голове лихорадочно метались мысли.

Это не интерлингв и не его диалекты. Чистые языки мультикультуры, произношение слов сильно отличается от современного... Во имя трех солнц Алголя, кто же на меня наткнулся?!

Отвечаю. Стараясь говорить чётко, медленно, просто. Всего-лишь подтверждаю понимание и прошу назваться.

Секунда, десяток, второй. Отвечает. До того, как я успела попросить, повторяет и на двух других языках. Если я правильно поняла, это исследовательский или экспериментальный корабль «Адам» некоего колониального объединения, название системы происхождения... Солнцем называют любую звезду с обитаемыми планетами, может быть он что-то другое имеет в виду? Тут не ясно. Также спрашивает тип аварии и статус систем.

Говорю про разрушение реактора, активные резервные генераторы и жизнеобеспечение, невозможность активации гиперсвязи.

Долгая пауза. Просит разрешения пристыковаться и подняться на борт. Я разрешаю и даю указания по курсу. Он пару раз переспрашивает, но мне удается объяснить. На освещенной стороне, несмотря на работающее охлаждение, температура под четыре сотни градусов, так что подходит он к шлюзу на теневой стороне.

Ясно, почему он сказал, что сможет пристыковаться — у него шесть захватов регулируемой ширины. По ходу дела подсказываю, где лучше крепиться к конструкционным элементам, затем несколько ощутимых вибраций, и соединение завершено.

Размер порта гермопереходу не подходит? Ожидаемо. Выходит один? Или он там вообще один? Ладно я на мелком грузовом, но на кораблях, сравнимого с Адамом размера, экипаж — человек пять, в среднем. Странно.

Дохожу до шлюза, включаю на мелком экране картинку с камеры, открываю внешние створки. Вижу выходящую из соседнего корабля фигуру в тяжелом скафандре. Прыжок, краткий полёт — и гость у меня на борту. Закрываю шлюз, давление начинает выравниваться. Открывается внутренняя дверь, и, сильно пригибаясь в проеме, человек заходит, снимая на ходу шлем.

Старый. И высокий. Очень старый и высокий. Те, кто выросли и живут при низкой гравитации, стареют незаметно, но волосы — полностью седые, под стать бледной коже, а взгляд... Ему больше ста, я уверена.

Представились друг другу. Леонид — бортинженер и второй пилот «Адама». После вопроса про остальных членов экипажа мрачнеет и говорит, что остался один, подробнее он расскажет позже, а сейчас надо спешить. Предлагает подать питание со своего корабля. На вопрос, почему он не может разогнать нас маневровыми, отвечает, что в них не осталось топлива, а главному двигателю нужны особые условия для обеспечения тяги. Явно что-то недоговаривает. Но ладно, если он не солгал о массе корабля, моего плазменного двигателя хватит, чтобы выйти за пределы сильного гравитационного поля звезды.

Вышли в открытый космос. Я снимаю панели возле грузовой секции, разбираю подключение порта питания. Леонид достал кабели, подключил их к реактору «Адама» и переделывает их разъемы. В результате, пусть и на скорую руку, но соединили достаточно надежно, клеммы привинчены, кабель закреплен.

Вернулись ко мне на корабль. Начинаю запускать двигатель, ионизация плазмы успешна. Магнитные ускорители включились. Одна тысячная номинальной мощности. Одна сотая. Пять процентов. Десять. Двадцать. Пятьдесят.

Пробирающий до костей протяжный вой, распространяющийся по всему кораблю. Пачка аварийных сообщений от двигателя. Акустический резонанс в потоке плазмы? Повреждения катушек? Почему самодиагностика молчала?! Обойти проблемные, перераспределить поле. Запуск. Повышаю мощность... Семь процентов, срыв, уже не вой, а писк — и плазма тухнет. Поджиг. Неудача. Еще раз — безрезультатно.

Диаграммы, схемы, выкладки расчетов от компьютера. Перебрав двигатель, его можно починить, пожертвовав половиной электромагнитов и тремя четвертыми мощности. Вместе с Леонидом строим план ремонта. Ему не нравится — слишком много времени займет. Предлагает манёвр с использования главного двигателя «Адама», который использует в качестве рабочего тела и топлива внешнее вещество. Для этого придётся пройти очень близко от звезды, нырнув в верхние слои ее атмосферы.

Я начинаю спорить, подобный манёвр слишком рискован, его стоит использовать только, если нам не удастся починить плазменный двигатель. Леонид возражает, утверждая, что обшивка его корабля рассчитана на такое, хочет сказать что-то еще, но заходится кашлем. Кровь?! Ему срочно в медблок надо! Отмахивается от меня, говорит, что уже поздно. В каком еще смысле поздно?

Больше двух тысячелетий в стазисе... Первые эффекты заметили после пятисот... Биолог не смог выяснить, была ли виновата техника капсул, или подобные дегенеративные процессы просто невозможно остановить... Первым ушел его друг, энергетик — просто не очнулся при плановом пробуждении экипажа... Затем стали уходить остальные...

Леонид прервал рассказ. Просит меня выбрать из вариантов: чинить двигатель, или разгоняться у звезды, пока он еще может двигаться и помочь.

Решено, разгоняемся у звезды. Так вероятность спастись у нас обоих больше. Если я и смогу завершить ремонт в одиночку, нет гарантии, что не откажет что-то еще. Да и у него есть шанс дождаться помощи, воспользовавшись моей капсулой. На центральных мирах медицина способна на многое.

Сход с орбиты выполнен, Леонид давно перешел на свой корабль для подготовки главного двигателя, а я у себя на мостике выжидаю, следя за датчиками. «Адам» затенял собой большую часть излучения звезды, но сейчас ее угловые размеры больше, и попадающего света хватает, чтоб напрячь систему охлаждения.

Леонид запускает двигатель. Успешно. Камеры выхватывают вытягивающиеся вперед стержни закрывшей мой корабль громадины. Их много. Это то, что я приняла за излучатели? Он подтверждает, называет электростатическим парусом.

Мы приближаемся к нижней точке орбиты. На грани слышимости появляется шум. Рано, рано, слишком рано увеличивается плотность газа, такой она должна быть лишь в перицентре траектории. На поверхностях и выступающих конструкциях кораблей появляется пелена приграничного слоя плазмы. Обшивка начинает разогреваться.

По связи доносится нечто непереводимое, но явно не очень цензурное. Дальше Леонид сообщает, что у нас на пути протуберанец, и до встречи с его основной массой осталось пару минут. Извиняется за то, что втянул в это. Просит готовиться и не терять надежду.

Носовая обшивка точно не выдержит. Чтоб все, кто эту гребанную транспортную колымагу собирал, провалились в сингулярность! Бегу к шлюзу, надеваю скафандр. Вытащив из ближайшего ремкомплекта резак, спешу к капсуле. Плевать на крепления, отрезаю ее вместе с полом, отдираю кабели питания, тащу в самый конец грузового отсека, в машзал гипердвигателя, к РИТЕГу и резервной консоли. По пути прихватываю кислородный баллон из жизнеобеспечения. Привариваю накось к стене капсулу. Лишь бы не оторвало.

Закрываю все переборки. Отключаю от питания носовую часть, оставила только охлаждение. С консоли машзала доступен малый передатчик. Пытаюсь связаться с «Адамом», в эфире один шум. Но его двигатель работает, потому что ускорение продолжает чувствоваться, и даже увеличивается — вероятно, плотность окружающего вещества растёт.

Обшивка на носу уже сдалась. Набегающий поток заставляет вибрировать весь корабль. На мостике больше трех сотен градусов, продолжает повышаться, но медленно.

Считаю секунды. На мостике больше шести сотен, кажется, технические коридоры перед ним уже прогорели. Да, точно, пошел прямой нагрев — подскочила до девятисот, датчик сгорел.

Далекий взрыв. Еще один. Корабль трясется. Баллоны из жизнеобеспечения и медблока? Может быть.

Удар. Я едва смогла устоять, держась за консоль. Все датчики первого модуля разом отключились. Там не было критической температуры, конструкционная слабость? Или... Неужели «Адам» начал разрушаться?

Остатки первого модуля разрушились, теперь в ход пошла обшивка грузового.

Разрушилась. Меньше двух минут даже с охлаждением. А внутренние переборки здесь тонкие...

О, груз сгорает. Что у меня там было? Какие-то банки данных, курьерские посылки, еще всякая бесполезная фигня.

Почти сто градусов здесь, в машзале. На консоли повело цвета, не рассчитан экран работать в таких условиях. Выключаю ее. Все-равно больше смысла в ней нет.

Присела, опершись на стену. Осталась пара переборок. Скафандр, вероятно, выдержит, пока не разрушится последняя, а дальше... Дальше, шелестя, пролетающая мимо плазма сожжет меня.

Шелестя?

Она же за двумя переборками от меня, почему так тихо?

Подхожу к консоли. Еще включается, экран едва светится. Температура... Сто сорок три градуса. Последняя цифра переключается между двойкой и тройкой. Остановилась. Сто сорок два. Опять мигает. Теперь один!

Медленно, чрезвычайно медленно, но падает.

Пролетели?

За полчаса опустилась до шестидесяти. Передатчик все это время ловит только белый шум... Еще одна попытка... Сквозь треск доносится голос. Леонид выжил!

Отвечаю. Он... Прощается?! Напоследок хочет что-то рассказать...

Начал с просьбы разыскать второй корабль, «Еву», запущенную на десять лет позже, и спасти тех, кто там остался. Потом описал то, как наткнулся на мой сигнал, понял, что сверхсветовой двигатель, который считался невозможным в его эпоху, был создан. И что его миссия, в итоге, опоздала, и была напрасной — люди уже распространились по космосу, а планеты в этой системе оказались непригодны для размещения базы. Сказал, что, когда меня нашел, невероятно обрадовался, ведь связь с астероидными колониями прервалась спустя полтора столетия со старта, а в последнем пришедшем пакете сообщений говорилось о начале войны и гибели планеты под ударами искусственно вызванного метеоритного дождя.

Голос его становился всё тише, пока он не смолк, навсегда...

Через девять часов я смогла активировать гиперпередатчик и погрузилась в стазис.

Из стазиса меня пробудили уже на спасательном корабле «Ргабвар» спустя две недели.

«Адама» к своей базе для изучения переместил Исследовательский Корпус. Последняя просьба Леонида была выполнена, «Еву» нашли. На ней выжили два члена экипажа.

Разлетевшаяся по галактике информация о кораблях из прошлой эпохи, вкупе с огромной коллекцией аудио и видеоматериалов, записей, биологических образцов, разожгла интерес к восстановлению истории.

Много информации было утеряно, до сих пор достоверно неизвестна причина конфликта, приведшего к уничтожении родной планеты человечества, как неизвестны и множество других вещей о первой волне колонизации Галактики.

Но здесь, на космической станции, созданной спустя два года после встречи с кораблями проекта «Эдем» — «Адамом» и «Евой», на станции, что вращается над поверхностью давно мертвой планеты, вновь известной как Земля, все точно знают одно — шестнадцать человек, которые, не смотря на риск, отправились навстречу неизвестности, стремясь сохранить человечество и обеспечить ему новый дом, начали свой путь за три столетия до создания гипердвигателя и сверхсветовых полетов.

И стали первыми людьми в пространстве меж звёзд.