Плоть к плоти

Глава 1

Посол Вершинин уставился на извивающееся вытянутое тельце, служившее фильтром для воды. Полупрозрачный, гротескно удлинённый пищевод пульсировал с каждым глотком обрабатываемой жидкости. Глаза существа — влажные молочно-белые шары с чёрными зёрнышками зрачков — бессмысленно вращались в разные стороны.

«Поразительная эффективность», — заметил Вершинин; годы дисциплины помогли скрыть отвращение в голосе.

Его инопланетный коллега Оюэ надул шейный пузырь, и автопереводчик распознал эмоцию гордости: «Вы правы. Симбиоз — естественная формула процветания».

Взгляд Вершинина блуждал по изменчивой панораме столицы. Куда бы он ни посмотрел, он видел глаза: на стенах, на полу, на мебели, на том, что служило пищей. Некоторые дремали под прикрытыми веками, другие лихорадочно метались, словно ища выход из своих плотских тюрем. Глаз — универсальный символ развитой жизни в природе, подумалось ему. Больше, чем любая другая черта, он мгновенно передаёт нашим первобытным инстинктам присутствие живого, воспринимающего мир существа. От фасеточных полусфер стрекозы до узкого зрачка аллигатора, глаза любого размера и формы подают единый сигнал: здесь обитает сознание. И мы не просто видим мир, но и сталкиваемся с неоспоримой истиной, что мы в нём не одни.

На этой планете невозможно было остаться одному. Нигде, никогда, ни на единый миг. Это раздражало до лёгких признаков паранойи.

В попытке отвлечься Вершинин вяло улыбнулся: «Невероятная концентрация жизни на квадратный метр. Разве не удивительно, как простой каменный шарик породил такое разнообразие?»

Лбы Оюэ вспухли в замешательстве. «Каменный шарик? Посол, боюсь, вы наблюдали нашу планету слишком поверхностно. Смена перспективы вам поможет. Не желаете ли подняться в небо?»

Прежде чем Вершинин успел ответить, сверху ударил свет и пахнуло холодом. То, что он считал потолком, разверзлось, явив огромную пасть, выстланную перистыми ресничками. Над пастью парила аморфная масса, чью форму невозможно было разглядеть снизу. Она быстро отращивала и спускала в комнату мясистую трубу-плаценту.

«Транспорт ждёт», — Оюэ поманил посла к «трапу».

Подавив опасения, Вершинин поднялся в желудок живого судна. Внутренности пульсировали биолюминесцентными венами, отбрасывая бледное сияние на подрагивающие стены. Ритмично сокращаясь и снова раздуваясь, оно поднималось всё выше, нарушая все законы аэродинамики.

Наконец движение прекратилось, и они проследовали по пищеводу к разверстому рту корабля. Вершинин взглянул вниз, на столицу — и увидел пейзаж, не поддающийся осмыслению. То, что из космоса казалось континентами и океанами, сейчас, точно фрактал, распалось на сложные узоры органической материи. Складки и расщелины были морщинами эпидермиса. Казалось, он мог разглядеть даже отдельные поры.

«Видите ли, посол…» — прощебетал автопереводчик: «Наш мир не просто носитель жизни, он сам и есть жизнь. Он не колыбель, а роженица».

Поднимаясь выше, Вершинин вздрогнул. Кривизна странного продольного вала на центральной площади наконец получила объяснение: это была граница сомкнутых век. Город был построен (или выращен?) вокруг огромного глаза.

В голосе Оюэ послышались напевные интонации: «Полагаю, вы чувствуете себя унизительно слабым и ничтожным рядом со столь огромным существом. Но не расстраивайтесь. Мы все здесь в восторге от вашего биологического вида. Ваши тела, такие компактные, но универсальные, имеют огромный потенциал».

Автопереводчик добавил, что собеседник «восхищён и в предвкушении». Второй смысл сказанного дошёл до Вершинина не сразу, как раскат грома после сверкнувшей на мгновение молнии. Дипломатические заигрывания, культурный обмен — это всего лишь ширма? Что, если человечество будет не союзником и даже не вассалом, а лишь сырьём для ненасытного стремления этих существ переделывать чужую жизнь для собственного блага?

Когда видения кошмарного будущего — миллиарды людей, низведённых до живых инструментов — захлестнули сознание Вершинина, резкий порыв ветра зашатал палубу.

Титанические веки раздвинулись.

Глаз невообразимых размеров взглянул вверх, его зрачок был темнее чёрной дыры. Вершинин с тревожной уверенностью осознал, что глаз смотрит чётко на него. То, что он увидел в этом чуждом взгляде, всеобъемлющем и древнем, пошатнуло рассудок сильнее, чем все уродства, свидетелем которых посол до сих пор был.

Он увидел сочувствие. Он увидел скорбь.

Мир под его ногами, свидетель миллионов лет метаморфоз, казалось, оплакивал судьбу, ожидающую человечество.

Закружилась голова, Вершинин крепче сжал губу-бортик корабля. За шумом крови в висках был едва слышен голос Оюэ.

«Вы хорошо себя чувствуете, посол? Кажется, вы встревожены».

Вершинин повернулся к инопланетянину, его лицо было маской дипломатического спокойствия, скрывающей бурю ужаса внутри. «Всё в порядке», — солгал он, понимая, что судьба Земли теперь зависела от его способности лавировать в этом биотехнологическом кошмаре. «Я просто поражён. Невероятное зрелище. Пожалуйста, расскажите ещё о вашей планете, я хочу знать о ней все».

Оюэ пустился в объяснения их биологических чудес, а мысли Вершинина лихорадочно метались. Нужно было предупредить Землю, предотвратить будущее, которое он мельком увидел. Когда воздушный корабль начал спуск, посол молчал, точно придавленный непосильным бременем решений. Живая планета пульсировала под ними, свидетельствуя о бесконечной пластичности плоти — и странных, мучительных путях чужого прогресса.