Письмо в бутылке

Глава 1

Здравствуй, пап!

Пап, понимаешь, пап... У меня немного бумаги, интереса ради просканировал, сколько можно написать на этом количестве. Вышло чуть больше 10000 знаков с пробелами. Негусто. Тяжело подбирать слова, когда мало, о чем можешь сказать, а хочется о многом. Жаль, что ты не получишь моё письмо. Сейчас, когда я пишу его, выйдя из анабиотического сна на другом краю космоса, ты давно уже умер. Для тебя, для Земли я улетел много лет назад. Для меня прошёл всего месяц.

Знаешь, пап, звезды не такие, как рисовали в детстве, у них нет треугольных лучей, но они всё равно острые, порезаться можно.

И жизнь не такая, как рисовали. И не такая, как мечтали. И даже не такая, как обещали друг другу её прожить. И, пожалуй, даже не такая, какую стремимся прожить. Вот зачем далеко ходить – мы с тобой: помнишь, сколько злился на тебя? Помнишь, сколько ругались? А вот нам скоро садиться, основывать колонию, строить, пахать, сеять. По проекту за год мы должны полностью переехать из блоков временного пребывания в новые дома. Даже представить боюсь сколько впереди работы. Это я к чему: сейчас, после выхода из анабиоза, пока приходишь в себя, есть время что-то сделать важное. Нам об этом перед полётом сказали, что будет такое время. Я бумагу взял. И пишу письмо. Тебе письмо.

Пап, это, я сказать хотел тебе: спасибо. Спасибо, что настоял на том, чтобы я не стал историком. Иначе я бы не оказался здесь. Уже на первом курсе журфака нам говорили, что, язык-то понятно куда доводит, а вот слово, тем более охота за ним, доведёт куда угодно. И вот я в составе энтузиастов, колонизирующих планету далеко от дома. Мы сюда летели половину человеческой жизни. Если спросишь, зачем мне это, то отвечу, что для неё, для истории. А что такое журналистика, как не отражение истории? Если поэтичнее, то – летопись.

Зачем я здесь нужен? И кому? Не знаю, осознают ли это остальные, но я действительно стану первым летописцем колонии. Привычка записывать происходящая у меня ещё с детства. Те мои дневники сейчас кажутся смешными, но что я требую от десятилетнего ребёнка? А ведь сейчас я занимаюсь, по сути, тем же – записываю события. Так и будем формировать историю нового мира – события случаться, а я их фиксировать.

Помнишь, я как-то спросил, почему надо «построить дом, вырастить сына и посадить дерево»? Почему именно дерево? Ты ответил, что крона может и должна рваться от корней. Думаю, мой взгляд сказал тебе много. Кажется, я понял, о чем ты. Дать старт, базу. Но не дать всё, иначе цвести не будет. Поэтому спасибо, что не останавливал, когда я творил глупости. Спасибо, что направлял. Я видел, как многие загнулись, не справились, смешно подумать, со своей жизнью (!), но не я. Спасибо, что не дал денег, когда я просил.

Деньги. Какое смешное слово, здесь на пороге нового дома. Интересно, только мне так кажется? Вот дерево выросло, сбросило листву – я даже не вспомню многое из того, что считаю ненужным.

А ведь действительно интересно, что ещё останется в прошлом? Что ещё будет выброшено? Корабль перед посадкой произведёт сброс мусора, предполагается, что в какой-то момент всё это сгорит в атмосфере планеты. Так что у меня, как в анекдоте, две новости: хорошая и плохая. Точнее приятная и не очень. Письма с кораблей, пусть и космических, приходить должны только в одном виде: в бутылке. В холодном чёрном космическом вакууме одинокая бутылка с письмом внутри. Романтичная картинка, не находишь? Минус в том, что выбросить её за борт можно будет только с мусором. Все выкинут мусор, а я что-то очень важное в своей жизни.

Ты часто говорил: «Взгляни под другим углом», и этим раздражал меня. Кажется, я насквозь пропах этим «другим углом», из меня никогда не выветришь его запах, как никогда не выветришь из школьника запах выкуренной за углом сигареты. Что ж, попробую взглянуть.

Что мы, как ни мусор? Вышли в космос – стали космическим мусором. Или всегда им были? Подумать только – столько лет истории, столько людских жизней, столько зарубленных «корней», а «крона» до сих пор мусор! В лучшем случае, космический.

Видишь, как меня болтает из стороны в сторону? Как по синусоиде. Или кардиограмме. Тебе какой больше образ нравится? Синусоида. Ты же технарь, так что она тебе ближе. Ты говорил, что фарш в голове мужчины становится котлетой к двадцати пяти. Пап, мне двадцать девять через полтора месяца (конечно, если выкинуть время, проведённое в анабиозе), а я сомневаюсь, дорос ли до «двадцати пяти».

Что-то я разнылся. Ненавижу нытиков. Наверное, потому что сам профессионал в этом деле. Поэтому: пап, спасибо за всё, мусор ли или нет, космический или обычный, журналист ли, историк, летописец, я ставлю точку и иду, во-первых, создавать новый мир, а, во-вторых, писать первые буквы его истории.

Пока, пап! Глядишь, увидимся.