Первый Эдикт: Джошуа

Глава 1

Меридиан.

Джошуа родился на этой планете и никогда её не любил. Слишком шумно. Слишком много огней. Небо здесь никогда не темнело до конца — городская иллюминация сжирала тьму, превращая ночь в серые сумерки. В детстве он забирался на крышу, ложился на тёплые металлические плиты и смотрел вверх, туда, где в узких просветах между башнями проглядывали настоящие звёзды.

Мать говорила, что это странно.

— Нормальные дети играют с другими детьми, — сказала она однажды. — А ты лежишь на крыше и смотришь в небо.

— Там звёзды, — ответил Джошуа.

— И что в них такого?

Он не знал, что ответить. Просто ему нравилось.

Отец понимал. Маркус Эйнар работал в имперском департаменте связи, обслуживал ретрансляторы в секторе Ориона. Ничего героического — вышки, пустоши, ветер. Он приходил домой уставший, с красными глазами и руками, пропахшими озоном. Но когда видел сына на крыше, останавливался, смотрел на него снизу вверх и усмехался.

— Настоящий техник, — говорил он. — Смотрит в небо, а видит схему.

Джошуа не знал, что он там видел. Просто ему было спокойно.

Мать, Элис, работала медсестрой в приёмном покое городской больницы. Она видела кровь, переломы, умирающих. Но никогда не жаловалась.

— У всех есть работа, — говорила она.

Джошуа верил ей. Он не знал другой работы. Дед работал на транспортной верфи. Бабушка — в ткацком цехе, пока цех не закрыли. Отец — связист. Мать — медсестра. Все работали. Все уставали. Все молчали.

Он был единственным ребёнком в семье. Рос тихим, незаметным. В школе его не замечали — не отличник, не хулиган. Просто мальчик, который сидел за последней партой, читал технические журналы и не лез в разговоры.

Учителя говорили: «Способный, но ленивый».

Джошуа не был ленивым. Просто ему было скучно. Математику он знал лучше учителя, физику — тоже. Остальное — история, литература, этикет — казалось ему бесполезным шумом.

— Зачем мне знать, кто подписал Первый Эдикт? — спросил он однажды у отца. — Меня не будут об этом спрашивать, когда я буду чинить ретранслятор.

— Будут, — ответил отец. — Когда ты будешь не чинить ретранслятор, а разговаривать с начальником.

Джошуа пожал плечами.

Он всё равно не собирался разговаривать с начальниками.

В двенадцать лет отец начал брать его с собой на вышки.

Сначала просто посмотреть. Потом — подержать инструменты. Потом — починить что-то самому под присмотром.

Вышки стояли в пустошах — там, где город кончался и начинались серые, выжженные ветром равнины. Джошуа нравилось это место. Тишина. Ветер. Никаких огней. Только небо — чёрное, огромное, с настоящими звёздами.

— Техника, — говорил отец, проворачивая болт, — это язык. Если ты понимаешь её, она никогда тебя не предаст.

— А люди? — спросил Джошуа.

— Люди предают. Всегда. Но техника — нет.

Джошуа запомнил эти слова.

Он оказался способным учеником. Запоминал схемы быстрее, чем таблицу умножения. Видел в проводах не хаос, а логику, не запутанность, а систему. Когда отец болел или был в смене, его иногда вызывали на вышку одного.

— Справлюсь? — спрашивал диспетчер.

— Справлюсь, — отвечал Джошуа.

И справлялся.

В шестнадцать он поступил в имперский технический колледж на Меридиане.

Учиться было легко. Даже скучно. Преподаватели повторяли то, что он уже знал, давали задания, которые он выполнял за половину отведённого времени. К концу первого курса его заметил профессор Армант — старик с механической рукой и глазами, которые видели сквозь любую ложь.

— Ты умеешь думать, — сказал он. — Не просто решать задачи. Думать. Это редкость.

— Спасибо, — ответил Джошуа.

— Это не комплимент. Это констатация факта. Иди в департамент связи. Там пригодятся такие, как ты.

— Мой отец работает в департаменте связи, — сказал Джошуа.

— Знаю, — ответил Армант. — Поэтому и говорю.

В восемнадцать Джошуа официально вступил в имперский департамент связи.

Работа оказалась не такой скучной, как описывал отец. Джошуа обслуживал ретрансляторы в секторе Ориона — не на вышках над пустошами, а в космосе, на станциях, где воздух пах озоном, а за иллюминаторами кружились звёзды.

Он был молод, здоров, умён. Мог бы пойти в офицеры, командовать, носить погоны с золотыми звёздами. Не пошёл.

— Техника, — повторял он слова отца, — это язык. А офицеры — это переводчики. Я не хочу переводить. Я хочу говорить.

Коллеги считали его странным. Он не пил с ними по вечерам, не ходил в бары, не заводил романов. Сидел в своей каюте — или в отсеке связи, если позволяла работа, — и читал. Или копался в схемах. Или просто смотрел на звёзды.

Однажды девушка по имени Лира спросила его:

— Ты когда-нибудь отдыхаешь?

— Отдыхаю, — ответил он, не отрываясь от экрана.

— Когда?

— Сейчас.

Лира покачала головой и ушла.

Джошуа не обиделся. Он привык, что люди не понимают его. Главное, чтобы техника понимала.

В 2987 году началась война.

Джошуа было двадцать. Он сидел в отсеке связи на станции в секторе Ориона, когда пришёл приказ о массовой мобилизации. Текст был сухим, казённым. Джошуа не дочитал. Выключил экран, пошёл к иллюминатору.

Звёзды — чужие, холодные — смотрели на него так же равнодушно, как всегда.

Он позвонил домой. Мать ответила не сразу.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Всё хорошо, — ответил он.

Она не поверила. Но спрашивать не стала.

Отец в тот день работал на вышке. Джошуа не дозвонился до него.

Через год его перевели в шифровальный отдел.

Не потому, что он был хорошим солдатом — он не был солдатом вообще. Никогда не держал в руках оружия. Никогда не участвовал в боях. Но он умел взламывать коды. А коды Сообщества, как выяснилось, были старыми, с минимальными изменениями. Джошуа видел эту систему насквозь.

— Как ты это делаешь? — спросил его подполковник Сато.

— Они используют одни и те же алгоритмы, — ответил Джошуа. — Просто меняют ключи. Как только понимаешь принцип, взломать остальное — дело техники.

— А принцип ты понимаешь?

— Понимаю.

Сато не стал спрашивать — какой.

Отдел перевели в подземный бункер на Меридиане. Джошуа сидел там дни напролёт — терминал, чашка кофе, экран. Иногда он выходил на поверхность, чтобы вспомнить, как выглядит небо. Но небо над Меридианом было серым и пустым. Огни города сжирали звёзды, как всегда.

Он почти не звонил домой. Не потому, что не хотел. Потому что линии были перегружены.

— Потом, — говорил он себе. — После войны позвоню.

В 2994 году пал Цитрон.

Джошуа узнал об этом из новостей — система связи рухнула за несколько часов до того, как трансляция казни императора облетела галактику. Он сидел в своём кабинете, смотрел на экран и не мог поверить.

Империум Аргусов вечен. Так говорили в школе. Так говорил отец. Так говорили все.

Экран мигнул и погас.

Он попытался дозвониться до родителей. Никто не ответил.

Попытался снова. Ничего.

Через час связь с Меридианом прервалась окончательно.

— Мы уходим, — сказал Сато, врываясь в кабинет. — Сообщество идёт по нашему следу.

— Куда? — спросил Джошуа.

— В убежище.

Сато не сказал, где убежище. Джошуа не спрашивал. Он убрал в рюкзак терминал, запасные батареи и пошёл за ним.

Убежище было подвалом. Обычный подвал в заброшенном районе — бетонные стены, гудящий генератор, запах сырости. Ни окон, ни дверей на улицу. Только люк в потолке и вентиляционная шахта, из которой тянуло холодом.

Их было пятеро: Сато, двое связистов, один техник и Джошуа.

— Мы пробудем здесь недолго, — сказал Сато.

Он ошибался.

Через неделю Сато ушёл на поиски припасов и не вернулся. Связисты разбежались через месяц — один ушёл ночью, не попрощавшись, второй сказал: «Я не хочу умирать в этой дыре» — и исчез.

Техник продержался дольше всех. Он сидел в углу, смотрел в стену и молчал. Иногда плакал.

— Ты как? — спросил его Джошуа.

Техник не ответил.

Через два месяца он умер. Джошуа нашёл его утром — сидящим в углу, с открытыми глазами. Сердце остановилось. От голода, от страха, от безнадёжности. Джошуа не знал. Он сидел рядом с телом три часа, потому что не знал, что делать. Потом заставил себя встать, затащил тело в дальнюю комнату и закрыл дверь.

Остался один.

Джошуа жил в норе. Буквально в норе — маленькой комнате без окон, где свет давала тусклая лампа, а воздух подавала вентиляция, которая работала с перебоями. Концентраты, вода, терминал. Он спал на матрасе, который нашёл в соседней квартире, и сутками сидел за терминалом.

Пытался восстановить обрывки утерянных данных. Найти следы тех, кто ещё жив. Понять, что происходит там, наверху.

Иногда он выходил на поверхность.

Город был мёртвым.

Ни людей. Ни машин. Ни огней. Только ветер и пепел. Где-то вдалеке дымились развалины. Джошуа не знал, что там было раньше. Может, школа. Может, больница. Может, их дом.

Он не ходил в ту сторону.

Его нашли через два месяца.

Джошуа сидел за терминалом, когда люк открылся. Он услышал шаги — тяжёлые, уверенные, не его. Захлопнул терминал, схватил монтировку — единственное, что могло сойти за оружие.

В проёме стояли двое.

Высокий мужчина в тёмно-синем адмиральском мундире. Седые волосы, усталое лицо, глаза, которые видели слишком много смерти. Рядом — женщина в броне, с игольником на поясе.

Джошуа сжимал монтировку так, что побелели костяшки.

— Джошуа Эйнар? — спросил мужчина.

— Кто вы?

— Адмирал Чарльз Аргус.

Джошуа не поверил. Но впустил.

Они стояли в подвале, среди грязных матрасов и пустых консервных банок. Женщина оглядывалась, не скрывая брезгливости. Чарльз смотрел на Джошуа без жалости — скорее с усталым пониманием.

— Ты тот, кто сохранил доступ к биометрической сети? — спросил он.

— Да.

— Мне нужен мой сын.

Джошуа не спрашивал, как Чарльз нашёл его. Потом узнал — через старых коллег, через обрывки данных, через слухи. В департаменте связи осталось не так много людей с доступом к сети. Тех, кто ещё жив и не сошёл с ума, — единицы.

За ним пришли, потому что он был в списке.

— Если он жив, — сказал Джошуа, — я найду его.

Чарльз кивнул.

— Забирайте его, — сказал он женщине.

Она подошла, взяла Джошуа под локоть — осторожно, словно боялась сломать.

— Пошли, — сказала она. — Тебя там покормят.

Джошуа не сопротивлялся.

Они летели на Мерд-Таан.

Джошуа сидел в тесной каюте, смотрел на иллюминатор и молчал. Женщина — её звали Фрида — приносила ему еду, проверяла давление, перевязывала старые раны. Царапины и ссадины, которые он даже не замечал.

— Ты давно не ел нормально, — сказала она.

— Я нормально ел.

— Ты ел концентраты. Это не еда.

Джошуа не ответил. Фрида вздохнула и вышла.

На Мерд-Таане Чарльз дал ему маленькую комнату — кровать, стол, терминал. И сказал:

— Ищи.

Джошуа искал.

Он почти не спал. Пил кофе, чтобы не отключиться, и работал. Терминал, чашка кофе, экран. Терминал, чашка кофе, экран. Иногда Фрида заходила проверить, не умер ли он.

— Ты сгоришь, — говорила она.

— Не сгорю.

— Ты уже синий под глазами.

— Это освещение.

Фрида переставала спорить. Оставляла еду и уходила.

Джошуа работал дальше.

За пятьсот дней он узнал многое.

Что Габриэль жив — первое. Что он в тюрьме — второе. Что тюрьма находится на Ксандраке — третье. Что охрану можно обойти, если знать, когда меняется смена. Что отряд «Молот» — шестеро — уже готов к вылету.

Он нашёл. За трое суток до налёта.

Данные выскочили на экран, и Джошуа не поверил своим глазам. Перепроверил. Перепроверил ещё раз.

Планета Ксандрак. Тюремный блок «Гнилое корыто». Сектор-13. Камера 47-бис. Заключённый GAK-4471. Биометрия совпадает на 99,97 процента.

Он встал. Пошёл к Чарльзу. По дороге его шатало — ноги не слушались, голова кружилась. Фрида окликнула его, но он не ответил.

— Нашёл, — сказал он, входя в кабинет адмирала.

Чарльз смотрел на экран. Молчал. Потом выдохнул:

— Габриэль жив.

— Жив, — подтвердил Джошуа.

Чарльз кивнул.

Джошуа повернулся и вышел.

Он не помнил, как дошёл до своей комнаты. Как упал на кровать. Как отключился.

Спал почти сутки.

Фрида сказала потом, что он метался во сне, звал кого-то. Джошуа не помнил.

После побега с Ксандрака он стал членом отряда «Молот».

Не бойцом — техником. Тем, кто держит связь, взламывает коды, находит путь там, где другие видят пустоту.

Он не изменился. Всё такой же тихий, незаметный. В простой рубашке с закатанными рукавами. Волосы — русые, не слишком короткие, вечно взлохмаченные. Щетина — он забывал бриться. Очки — поправлял их указательным пальцем, когда уставал.

Худой, сутулый. Сидит за терминалом часами, не замечая времени.

Кайла сказала о нём однажды: «Он как призрак. Сидит в углу, молчит, а потом вдруг говорит — и все смотрят на него, потому что он единственный, кто знает ответ».

Джошуа не считал себя умным. Просто он умел слушать. И считать. И ждать.

Иногда, в короткие минуты отдыха, он выходит на террасу резиденции. Смотрит на серебряные деревья и вспоминает Меридиан.

Вспоминает отца: «Техника — это язык. Если ты понимаешь её, она никогда тебя не предаст».

Вспоминает мать: «У всех есть работа».

Он не знает, живы ли они. Меридиан пал — как и многие миры Внутреннего кольца. Связи с ним нет. Данных — тоже.

Джошуа продолжает работать. Искать. Надеяться.

Потому что если он перестанет — кто тогда найдёт то, что нужно?