Перезаписать

Глава 1

— Слушайте, слушайте, и не говорите, что не слышали!..

Издевательски фальшивые аккорды свободно гуляли по «Малютке» от носа до кормы, не встречая нигде преград: когда ему надо, Винсент Дин умел подчинять себе любую технику и легко настроил динамики спортивной яхты так, чтобы его пение слышно было и в машинном отсеке, и на капитанском мостике.

— Слушайте-слушайте, всё равно до станции переброса ещё восемь часов неторопливого парения, а потом вас ждут тридцать шесть часов небытия в моей компании! Привыкайте, смиряйтесь, находите некий особенный кайф в звучании моей лютни... трам-пам-пам, я сейчас буду песню сочинять, а вы все, да-да, все двое, станете свидетелями рождения в муках... кхм... ну да, в муках, ваших, между прочим, итак, рождения на свет прекраснейшей баллады о том, как решил как-то дядя свозить племянника на далёкий Энвер, а тут ба-бац! И сел им на хвост лучший друг семьи, головная боль дражайшего моего племянника, любимый муж его бывшей невесты... Нет, я не пил. Да, я всё понимаю. Нет, не заткнусь. Выйди вон! Тебя моя Муза стесняется!..

А вот громко щёлкать бесшумной диафрагмой двери умел только вышеобозначенный племянник, Тан.

Зато бегал он по кораблю совершенно беззвучно, и очень скоро оказался на мостике, где с подчёркнуто безразличным выражением лица медитировала над пультами управления та самая «головная боль»: высокий платиновый блондин с умопомрачительной красоты серыми глазами...

За последние пятнадцать лет Тан привык даже не пытаться искать ни во внешности, ни в характере, чем же Рихард лучше него. Она решила, что лучше, и надо просто принять Её решение. И всё. Но глаза... но волосы... но хватит. Это всё дядя Сент виноват! Разбередил душу. Менестрель несчастный.

— Хард, ты прости его, ему просто, действительно, нечего делать...

— Да я всё понимаю, — вздохнул Рихард. — Не переживай.

— Хорошо, не буду...

Кажется, Хард, и правда, не обижался. Тан развернулся уходить, и уже у диафрагмы его застал вопрос:

— А ты вот по «Малютке» ходишь, не видел нигде РУ-17 и РУ-24? У меня тут два робота-уборщика куда-то задевались, найти не могу.

— Правда? — с готовностью удивился Тан. — Не обращал внимания. Ну, теперь буду посматривать. Хорошего дежурства!

— Ты скажешь мне, «просто»

Просто лишь на словах,

Погасшие звёзды

Ветром уносит во тьму,

Загадочный остров

Только на картах, ах!

И ты не поверишь мне — но поверишь ему...

Винсенту давно надоело дурачиться, он перестал фальшивить и вспоминал одну за другой все свои песни, начиная с самых первых.

Тан знал наизусть каждую. Мог при случае подпеть вторым голосом, подбарабанить на подручных средствах, подыграть на второй лютне или на флейте... особой одарённости к музыке в нём не обнаружилось, просто с самого раннего детства привык ставить цели и достигать их. Это же свойство характера помогло ему и войти в десятку лучших гонщиков на космических катерах.

Родители Нейтана Дина, оба, как один, были против увлечения единственного сына. А он с семи лет побеждал на соревнованиях в своих возрастных группах, к четырнадцати был допущен до гонок наравне со взрослыми, одерживал победы даже над сарлийскими «киборгами» — так называли за глаза гонщиков с Сарлии, у которых число имплантов в организмах всегда находилось в одной тысячной процента от запретного уровня. Разумеется, поддержку и помощь оказывал дядя Сент: он понимал, что такое не хотеть быть потомственным дипломатом! Мама всегда поздравляла сына, папа делал вид, что не замечает побед. Мама честно признавалась, что боится за своего ребёнка, папа грозно вёл переговоры о зачислении непутёвого детища на престижные факультеты, где растили дипломатов. «Ты должен повторить мой путь, ты обязан превзойти мои достижения!» — убеждал он сына. Тот смиренно опускал глаза и молчал. До тех пор, пока однажды не взорвался гневной отповедью о том, что всю свою жизнь только и делает, что достигает и превосходит, и готов наизнанку вывернуться, лишь бы родной отец заметил его, принял всерьёз его и его жизнь, поверил, наконец, что уважения достойны не только те, кто избрал карьеру политика!

Тан еле удержался, чтобы не привести в пример дядю Винсента. Кто знает Клеймора Дина? Многие. Кто не знает Сента Дина? Единицы! Но дядя Вин ни разу не политик, не дипломат, он пишет музыку и поёт, и всё!

Старинный особняк Динов не оснащали современными диафрагмами и мембранами вместо дверей, и гул от захлопнутой Таном двери ещё долго гулял по этажам. Мама плакала. Муж даже не передал ей горячих слов сына: «Ты мне больше не отец!»

Они никогда больше не виделись, Тан и Клеймор. Мама продолжала приходить на соревнования сына, тайком, у мужа всегда в такие моменты находились дела, не позволявшие заметить отсутствия супруги. Может, они бы ещё помирились, но страхи Элен оказались не напрасными: лайнер, перевозивший работников земной дипломатической миссии на Таоду, не вышел из прыжка.

Как раз накануне Нейтан набрался смелости и с драгоценным обручальным кольцом, на которое ушли без остатка его сбережения за последнюю пару лет, отправился делать предложение руки и сердца красавице Шарлин.

Её часто можно было заметить на трибунах — на самых элитных местах, билеты ей высылал сам Тан. Билеты, цветы, угощения... казалось, она отвечает ему взаимностью. Никогда не отказывалась говорить по межпланетной, по внутрисистемной, всегда соглашалась на «живые» встречи, когда совпадал график... Но как обжигающе похожа она сделалась на Клеймора, когда честно объясняла причину отказа Нейтану!

«Мне нужен муж. Моим детям нужен отец. Я не готова ждать тебя с соревнований. Что я скажу своему ребёнку, когда он спросит, где папа? Что папа ещё не наигрался в машинки?»

Тану показалось, он до конца понял, что действительно любит Шарлин, только когда услышал и хотя бы отчасти осознал её отказ.

Она предложила остаться друзьями. Тан отказался. Назавтра Шарлин и её на тот момент просто друг Рихард первыми предложили помощь с организацией похорон родителей, и Нейтан, толком так и не пришедший в себя до поминального ужина через сорок дней, был очень благодарен и Шарлин, и Рихарду за то, что не бросили его в беде. Дядя Сент взял на себя урегулирование «бумажной» стороны вопроса, но так и не сумел понять, почему Тан, так решительно отказавшийся оставаться друзьями с Шарлин, не решался вычеркнуть из своей жизни Рихарда.

Тан и сам этого понять не мог. Даже сейчас, слоняясь по коридорам «Малютки», он всё никак не мог заставить себя вернуться к своей первоначальной цели.

Дядя Вин в собственной каюте.

Хард ищет роботов-уборщиков по электронным подписям. Что ж, пусть ещё поищет. Пусть он и ведущий специалист Объединённого Медицинского Центра, но он человеческий доктор, касающийся технической темы лишь с позиции пользователя. Ему дают агрегат — он запоминает, какие кнопочки жать, чтоб работало. Сломается — зовёт техников, чтобы починили. А Тан может с завязанными глазами разобрать и собрать свой катер. И, да, выйти на околоземную орбиту может тоже с завязанными глазами. И даже задумываться не будет о том, как это, потому что не думают же люди, как дышать или как ходить.

Ру-17 тускло-серебряный шарик размером с крупный апельсин, мирно жужжал над панелью, через которую можно было бы подключиться к пульту управления «Малюткой».

Тан даже дышать перестал, сосредоточенно веря в то, что сейчас... хорошо, но вот теперь... ладно, ещё раз меняем ритм кода, и... ну же!

Рихард тоже умел ходить совершенно бесшумно, особенно, подкрадываясь к увлечённым чем-то людям.

— О! Спасибо, Нейтан! Ты нашёл пропажу!

Сухо щёлкнули кнопки пульта в руках Харда, и серебристый «апельсинчик» мгновенно прекратил попытки взлома панели и нырнул в трубопровод к своим собратьям.

— Не стоит благодарностей, — уныло повесил голову Тан и побрёл, пиная воздух, в гости к дяде.

Если он снял кольцо... хотя это вряд ли. Если он уснёт... ну, это тоже вряд ли.

Если просто попросить его... нет. Это — точно нет. Попросить можно, но... поэтому сначала прогуляться на точку, где ни одна система не увидит РУ-24.

Этот робот-уборщик выглядел как что-то среднее между металлическим паучком и проволочным помпоном. В его тонких ниточках-лапках не слишком уверенно двигалась универсальная отвёртка.

Первые четыре крепления уже были пройдены.

Тан не мог сдержать улыбку при мысли о том, как близко удалось подобраться к цели! Лёгкая полупрозрачная крышечка панели доступа уже покачивалась на пружинке, а следующие четыре крепления не спешили сдавать свои позиции постоянно промахивающимся магнитам.

Ничего.

Уже скоро.

Почти сейча...

Дядя Вин, конечно, умел бесшумно ходить, но сейчас шёл, не скрываясь.Ртутная плёнка затягивала его глаза, переключая их в режим «сквозного видения».

— И что это мы тут задумали?

Винсент уверенно забрал «отвёртку» у РУ-24, и Тан кинулся к дяде:

— Зачем? Зачем?! Отдай!

Дядя Вин — на вид совсем ровесник племяннику и его «головной боли» — с кривой улыбкой протянул агрегат Нейтану:

— Возьми!

Тан беззвучно грохнул по стене кулаком... и провалился в неё.

Губы Винсента задрожали.

Его искусственные глаза — свои, родные выжгла кислотой чокнутая фанатка — в режиме «сквозной взгляд» продолжали видеть голограмму Нейтана, скрытую стеной в режиме «простое видение».

— Ты знаешь, куда мы летим? — тихо спросил Винсент.

Тан — голограмма! Набор электрических импульсов! Безумная радуга внутри силуэта человека! — вышел из стены. Вспомнил, что у него есть функция «притвора», и облокотился о серую внутреннюю обшивку. Со всей доступной ему независимостью и небрежностью:

— Нет, конечно! Я, по-твоему, что делаю? Я пытаюсь получить доступ к бортовому компьютеру. К навигационной системе. Хард настолько топорно ограничил мой доступ к управлению, что я не в состоянии даже узнать, сколько часов до станции переброса! И даже отключить вот это вот всё, — он обвёл себя ладонями, — не могу! А если б ты не помешал, мы бы всё же дотянулись до отключения... вы же не понимаете. Ни ты, ни Рих, ничего, ничего не понимаете!..

Винсент проморгался, отключая режим «сквозного взгляда». С удивлением обнаружил, что импланты откликаются на нервное слезовыделение.

— Нет, Тан. Не понимаешь — ты. Ты так невнимателен... я же, собственно, начал наш путь с того, что обозначил конечную цель. Мы летим на Энвер.

— На... — Тан вспомнил: «решил как-то дядя свозить племянника на далёкий Энвер». — Но... но я думал... шутка...

— Да какие тут могут быть шутки, Тан! Малыш! Ты что!

Энвер — самый огромный из искусственно созданных миров, планета размером с Юпитер, — по сути своей являлся громадной лабораторией, специализирующейся на клонировании живых существ.

— Мы летим на Энвер. Мы отправились в полёт, как только я получил подтверждение, что твой резервный клон уже подготовлен для записи копии сознания.

Вин поднял руку с перстнем на указательном пальце.

В кристально-прозрачном белом камне, искрящемся радугой сотни, не меньше, фацетов, собственно, и заключался весь Нейтан Дин, лучший космогонщик Земли за последние десять лет, оригинальная запись от двадцать первого февраля ХХХХ года...

— Но... но мне... мне теперь ещё больнее быть... голограммой... — еле слышно прошептал Тан.

Винсент закрыл глаза. Ему показалось, голос племянника дрожит слезами, хотя о каких слезах может идти речь.

Ах, да. Функция «притвора».

— Мне тоже больно. Больно видеть, как ты страдаешь, и не иметь возможности тебя обнять... но мы с тобой летим туда, где тебе вырастили новое тело. Два часа до станции, тридцать шесть часов переброса, девять часов полёта до Энвера... а там, там, мне говорили, вопрос адаптации решается за полчаса, но потом... кхм... некоторое время уходит на запись.

Голограмма сидела на краю кровати, опираясь локтями о колени, пряча лицо за волнами чёрных волос:

— Некоторое? Это которое?

— Сказали, зависит от многих причин, предугадать которые заранее нереально.

— Угу...

Долгое время они молчали.

Винсент старался не задумываться, все ли реакции голограммы входят в работу базового режима «притвора», или сама эта функция и есть отображение того, как повёл бы себя живой человек. Если бы не искусственные глаза, Вин не смог бы отличить Тана от живого, пока тот не начал бы проходить сквозь стены — или оказался бы неспособен взять в руки реальный предмет. Та же отвёртка: да Нейтан уже по винтику бы разобрал всю «Малютку», будь он в силах удержать тот многофункциональный приборчик.

— Отключи мне голограмму... —тихо-тихо попросил Тан.

— Прости, малыш. Не могу. Пусть я не держал на руках твоего мёртвого тела, но я видел на экране, как в твой катер влетает катер камикадзе. Тот придурок письмо оставил, мол, ему не суждено добиться особых высот в гонках, но его устроит пусть даже такая слава, стать убийцей Нейтана Дина. Знаешь, тот экран, наверное, до сих пор работает. Словно ты там... — договорить "словно ты там ещё жив" Сент не смог. — И... я не могу, не могу отключить голограмму. Пожалуйста. Не проси.

Станция переброса, солнечно-оранжевая, получив коды доступа от «Малютки», угрожающе растопырила во все стороны чёрные паучьи лапы генераторов сети. Живые глаза Рихарда могли видеть только само тело станции и её «лапы». Для Харда сам переброс был как выключение света на входе и включение через тридцать шесть часов на выходе. Звёзды горели — звёзды погасли — звёзды вновь зажглись.

Тан и Сент могли видеть чуть больше. Для них станция меняла цвет, начинали светиться её лапы, из них истекали призрачные волны радужного свечения, которые обретали вещественность, сплетались жгутами в замысловатые узоры... зрелище завораживало.

— А в шлеме спидранера я вообще вижу это всё как трёхмерную модель Вселенной, получаю возможность вносить коррективы в траекторию, и даже если проложу её в центр звезды, вон та штука, видишь, пульсирует, как сердце? Она поправит, и всё завершится, как надо.

Нейтан больше не пытался отключать голограмму. Маячил за плечом у Харда, вежливо и мягко направлял его действия. Рихарду казалось, он вполне сносно водит катера и яхты, да и «Малютку» вёл прилично... но в первую же минуту, когда он стал принимать подсказки и помощь Тана, сам заметил, кто тут прирождённый пилот, а кто по принуждению. Да, Винсент его пригласил, потому что не хотел обращаться в официальные службы, однако толку от него, как от водителя, было маловато.

Во время переброса в первые пару часов ничего особенного не происходило, но на третьем часу накатывало странное состояние, оцепенение, сон. Все старались разойтись по каютам, лечь поудобнее, потому что через тридцать два- тридцать три часа оцепенение спадало, сон уходил, и можно было подготовиться к выходу в обычный космос.

Голограмма стала бледнеть и пошла рябью.

— Ха-ха дядя это незабываемо я потом тебе расскажу если не забуду, — изменившимся до неузнаваемости голосом сообщил Тан. — Наверное это так засыпают записи сознания до встречи на выходе.

Рихард и Винсент разбрелись по своим каютам.

Сент начал думать о том, как было бы здорово не засыпать на эти сутки в таком принудительном порядке, и попробовал строить планы, что...

...бы он мог делать в эти часы.

А вот то, что он проснулся, додумывая ту же самую мысль, с которой уснул, Винсент заметил.

«Малютку» тряхнуло.

— Тан? Тан! Нейтан!

Неужели за сутки малыш умудрился проковырять каким-нибудь роботом-уборщиком пульт управления и влезть в систему?!

При попытке встать с койки Винсента швырнуло в противоположную стену, еле успел сгруппироваться, чтобы не переломать руки-ноги.

— Что происхо...

Очередной рывок корабля вновь бросил Сента на колени.

И почему всегда во время аварий имитатор притяжения отказывает в самую последнюю очередь, когда уже собрана полная коллекция синяков и сотрясений мозга!

Винсент прибежал на мостик, чтобы увидеть психоделически совпадающих в пространстве Тана и Харда: Нейтан комментировал вслух и показывал руками, куда жать, что тянуть, в каком порядке. Стоило появиться Вину, Тан вскочил и мгновенно переместился к нему — голограмма ещё «не проснулась», рябила полосами и мигала:

— Запись. В гнездо. Сюда.

— За... зачем?! — Винсент отлично понимал, для чего это нужно, но также он знал и о всех рисках интеграции записей живых существ — не обязательно даже людей — с техникой. — У... у вас же и так получа...

— Ничего у нас не получается! Ну что ты стоишь!

«Малютку» снова тряхнуло.

— Быстро! Ещё быстрее! Это мы ещё не вышли из пространства переброса, но точка выхода в потоке астероидов! Я выведу, я знаю, я уверен! Почти на девяносто процентов!

Голограмма Тана была причёсана и одета так, словно он полностью подготовился к соревнованию и осталось лечь в кресло пилота и опустить шлем спидранера на плотно приплетённые к голове ряды косичек.

— Тан... Тан, мы летим на Энвер... мы везём кристалл для записи... — Вину казалось, он вот-вот найдёт нужные слова.

— Мы НЕ долетим на Энвер! Мы НЕ довезём кристалл! — наверное, так же Нейтан кричал на отца в их последнюю встречу. — Ты говоришь, видел на экране, как в один корабль врезается другой? Поверь, когда в корабль врезается астероид, эффект тот же! Ставь кристалл. Ставь. Мне нужен доступ к управлению. Полный.

Винсент понимал, что его племянник прав: если кто-то и сможет вытащить их из этой передряги, то...

— Это же интеграция! — не мог Сент не попытаться ещё раз.

Странно. Он понимал, что это проще простого, не слушать, что там исступлённо орёт голографическое отображение записи личности. Можно даже отключить ей звук: один поворот кристалла в перстне... Голограмма сама не сумеет подключить кристалл к пульту. Люди могут спокойно отдаться на волю судьбы. А вдруг пронесёт! Бывают же чудеса. К тому же, даже Тан, лучший гонщик, не даёт стопроцентной гарантии, что у него всё получится...

Заговорил Хард:

— Винсент, пожалуйста, действуй, как решил ты. Пусть будет, что будет, так, как всё есть сейчас, есть шанс выжить у нас всех, пусть и один из тысячи... а если мы подключим к кораблю запись Тана, мы его потеряем.

— А ты вообще молчи! — то ли голограмма мигнула, то ли функция «притвора» так отобразила прыжок Нейтана — злой, на месте, с разворотом. — Тебя никто не спрашивает! Это тебя, тебя, между прочим, именно тебя, дражайший мой.. др-руг, я просто обязан вернуть Шарлин живым и здоровым... необязательно психически... ну что вы тянете! Дядя Вин! Ставь кристалл! Доступ. Мне нужен доступ. Доступ. Доступ...

Что-то продолжал говорить Хард.

Голограмма приблизила своё лицо к лицу дяди:

— Ты же сам видишь. Это — наш единственный шанс. Ты же хочешь жить.

Винсент качнул головой — и на миг ему показалось, что он действительно почувствовал, как узкие ладони Нейтана хлопнули его по плечам:

— А все морально-этические нормы мы обсудим потом, как-нибудь, может быть, если захочешь!

И Сент, прикусив губу, вложил кристалл записи племянника в предназначенное для информационных кристаллов гнездо.

Голограмма мигнула последний раз и пропала.

Тан растворился в совершенно непредставимом для него ещё минуту, ещё секунду назад... пространстве? Нет. То, что стало, невозможно было описать привычными словами человеческого языка. Так или иначе, но все известные слова значили то, что привыкло видеть, слышать, осязать тело человека, тем или иным образом, а то, что стало...

Оно оказалось так близко к тому, что Нейтан Дин знал и хотел знать о своей технике! К тому, что постоянно себе представлял, о чём он мечтал всё своё детство, всю свою юность: хоть когда-нибудь поговорить хоть с одним своим кораблём.

Так, он знал, что у «Малютки» недавно меняли сопло левого планетарного реактивного двигателя, но мог ли подумать, что когда-нибудь будет чувствовать, как оно отличается от правого... Опять же, Тан понимал, что цепляется за человеческие категории, как за спасательный круг, потому что перестаёт мыслить ими: не было, не находилось в языке подходящих понятий для новых ощущений... нет. Это же не ощущения и не чувства! Что значит «чувствовать» отличие сопла? Нет, точно знать молекулярную плотность составляющих, температуру нагрева, оставшиеся в резерве мощности, их соотношение с теми же показателями правого, и всё это и многое другое сразу, разом, в один момент... Ну, знал он это всё и раньше. Но его человеческому мозгу не хватало скоростей для полноценной настолько подробной обработки имеющейся информации, и всё упрощалось до уровня дыхания. Как люди дышат? Что, каждый раз вспоминают, как проходит катаболизм, контролируют альвеолярную вентиляцию? Ха!

Вот, наверное, то, из-за чего сходили с ума те личности живых существ, которым доводилось попадать в такие переплёты. У них не получалось провести грань между собой-живым существом и собой-машиной. А Тан-человек бессовестно кайфовал от того, что он вживую прикасается — ох уж этот человеческий язык! — к Тану-машине, и это даже не было диссоциативным расщеплением личности. Это было как усовершенствованный шлем спидранера! После первого подключения тоже час лежишь, рук-ног не находишь, зато потом!..

Голограмма пропала.

Голос Тана тут же раздался из динамиков:

— О! Вот это вот да! Вот это вот я понимаю! Круче, чем в гоночном! Так. Все расселись. Пристегнулись. Начнёт тошнить — лучше не сдерживайтесь, потом всё почистим...

— Почему это нас начнёт тош... — начал возмущаться Рихард, но в следующий миг «Малютка» исполнила такой пируэт, что сразу стало ясно: пусть не с первого раза, но стошнит точно.

— Внимание! Покидаем пространство переброса! Дружно молимся, кому хотим, чтоб всё получилось!..

Голограмма сбоила, как будто она осталась там, в пространстве переброса. Мигание, полосы, неравномерные движения... однако не узнать Нейтана Дина было невозможно, и журналисты всей толпой ринулись к выходящим из ворот клиники записи сознаний в тела клонов Шарлин и Рихарду Лорэн — и голограмме Тана.

— Один вопрос! Всего один вопрос!..

— Скажите, авария случилась из-за того, что террористы взорвали принимающую станцию переброса возле Энвера?..

— «Свободная Сарлия», наш вопрос Нейтану Дину: намерены ли вы добиваться разрешения на участие в гонках при полном отсутствии тела?..

— Всего один вопрос!..

— Без комментариев! — грозно вскидывала руку Шарлин.

В лучах вспышек видеографов тускло мерцал оплавленный до чайного цвета кристалл в перстне на её руке.

Голограмма проходила сквозь живых и через машины.

— Без комментариев! — Рихард прочищал для себя, жены и голограммы хотя бы узенькую тропку в кольце жаждущих подробностей журналистов.

«Без комментариев», — могли разобрать по движениям губ голограммы те, кто умел читать по губам.

Но плох тот журналист, который не разовьёт свою систему «комментариев» из такого богатого материала! Рихард Лорэн, находившийся на борту «Малютки», спортивной яхты Нейтана Дина, весь в синяках и ссадинах, неудивительно после того, как корабль из пространства переброса вышел даже не в груде обломков взорванной станции, а в астероидном поясе, окружающем Энвер. Но что же случилось на самом деле? Ведь нигде нет Сента Дина — удалось ли знаменитому певцу вообще пережить этот полёт, или повреждения на теле Лорэна результат не аварии, а драки на борту «Малютки»? Из клиники записи сознаний выходит не клон Нейтана Дина, всего лишь его голограмма, голограмма плохого качества, в какой момент резервная копия его личности была повреждена? Сохранились ли ещё копии у федерации гонщиков?..

— Без комментариев! — гнала от себя журналистов Шарлин.

— Без комментариев! — упорно шёл вперёд Рихард.

«Без комментариев!» — настойчиво шевелились губы голограммы Нейтана.

— Нет уж. Вот я напишу тебе венок сонетов комментариев про всё вот это вот, что ты в итоге устроил! — то ли грозил, то ли загодя хвастался дядя Вин.

— Напиши, — устало, но очень миролюбиво отзывался Тан. — Напиши. А лучше сразу спой.

Дядя и племянник, похожие так, как могли быть похожи и сын с отцом, сидели на крыше клиники, ожидая прилёта транспорта, который доставит их на рейсовый катер до Земли. Держали друг друга за руки: чувствовать, что собеседник не голограмма, было так важно! Непривычно было не видеть рядом с чёрными кудрями Сента тяжёлой чёрной волны гладких волос Тана, но перед записью сознания волосы его телу сбрили.

Голограмма, и правда, получила повреждения за время интеграции записи в бортовой компьютер корабля, но специалисты клиники Энвера заверили, что непосредственно записи личности никакого ущерба причинено не было. Даже сделали предположение, что именно опыт интеграции в технику как раз и помог в разы ускорить запись сознания на биологический носитель.

— Я, наверное, больше никогда не решусь пилотировать ни орбитальный, ни межзвёздный, ни... ни вообще ничего не буду пилотировать, — честно выдохнул Нейтан.

Винсент понятливо усмехнулся:

— Будет не хватать контроля над ситуацией, какой ты получил, пока жил внутри «Малютки»?

— Ох... — грустно выдохнул Тан. — Ох, и не говори. Такое ощущение, что мне и сейчас его уже не хватает!

Они надолго замолчали.

Оба понимали: жизнь непредсказуема, но в данный момент ничто не предвещает, что у них впереди не будет времени на то, чтобы обсудить «все морально-этические нормы».

— Мне порой кажется, что я... что часть меня... часть меня так и осталась на борту «Малютки». Я почему и попросил, чтобы мы с тобой полетели на Землю общественным транспортом.

— А если кто узнает?

— Меня-лысого и в очках? Тебя в очках и широкополой шляпе, которых, все знают, ты не носишь? Не смеши!

Но сами оба счастливо рассмеялись.

— Пилотом не будешь, хорошо... жить как? Ко мне в музыканты?

— Не...

— В политику, как мечтал Клэй?

— Ни за что!

— А что же тогда?

— В наше загородное поместье, садовником... женюсь на соседской дочке, нарожаем тебе внучат...

Тан — и садовник! Садовник, после того, как не просто водил космический транспорт, но был им! Тан — женится! Сказал бы ещё «заведу гарем», можно было бы поверить...

— Не выдержишь. Сдохнешь от тоски, —резонно заметил дядя.

— Не выдержу, — покорно согласился Тан. — Но дай хоть помечтать!