Оценщик

Глава 1. Планета, на которой ничего не происходило

«Смотри в корень» — Козьма Прутков

В галактическом каталоге всякая планета имеет паспорт, и в паспорте этой планеты значилось: незначительная. Запись была вынесена между строкой о среднем атмосферном давлении и пунктом протокола «не облизывать местные минералы». Семён перечитал её, приблизил изображение и посмотрел на планету без всякой иронии, потому что ирония в его профессии не полагалась — только достоверность.

Над оранжевым океаном медленно поворачивались облака, на ночной стороне вспыхивали грозы, а вдоль экватора тянулся материк, похожий на зверька, который уснул, не дойдя до собственной головы. Зрелище было трогательное, но в отчёте даровыми словами не пишут:

— Основания? — спросил Семён.

— Ничего существенного, — ответил корабль. — Радиосигналов нет. Орбитальных сооружений нет. Межзвёздных перелётов не осуществляется. Местная жизнь находится преимущественно в воде и в затруднительном положении.

— В каком смысле?

— Её едят.

Корабль назывался «По возможности». Изначально на корпусе было написано «По возможности немедленно», но после третьей экспедиции последнее слово отвалилось вместе с декоративным обтекателем, и Семён, скрепя сердце, отказался от идеи восстановить надпись: инженер объяснил, что теперь название точнее соответствует характеристикам двигателя.

Семён работал оценщиком перспективности, что в ведомственной терминологии звучало гораздо суше, чем в переводе на человеческий: он прилетал к звёздам, смотрел на миры и определял, что с ними можно сделать, а миры обычно ничего об этом не знали, и в отдельных случаях это избавляло обе стороны от неловкости.

В его планшете жизнь была представлена пятью аккуратными значками: клетка, существо, племя, цивилизация, космос. Последовательность ему нравилась — в ней ощущалось движение. Даже у самой нелепой клеточки, которая крутилась вокруг собственной еды и никак не могла попасть в неё ртом, имелась перспектива однажды построить звездолёт. У самого Семёна перспектива была скромнее: закончить вахту и две недели не определять, что из чего получится.

За текущий рейс он обследовал сорок три системы и научился быстро восхищаться — на каждый мир у него было от двадцати минут до трёх часов. Он видел океан, в котором ночь наступала снизу: светящиеся организмы опускались в глубину, и темнота постепенно поднималась к поверхности. Видел планету с квадратными лесами — не потому, что их кто-то посадил, а потому, что местные деревья росли по трещинам базальтового плато. Видел разумный вид, освоивший радиосвязь раньше колеса, — он ежегодно передавал соседнему материку вежливую просьбу наконец приехать. Всё это вписывалось в параграфы учебника по парадигмальной биоэклектике. А то, что ждало его сейчас, в учебники не вписывалось вовсе.

— Окно посадки — четыре минуты, — сообщил корабль.

— Потом ещё через девяносто шесть.

— Сажай сейчас.

— Предпочтительное место?

Семён ткнул в ровный участок возле небольшого водоёма.

— Здесь.

— Занято.

— Кем?

Корабль увеличил изображение. На берегу стояла беседка: четыре столба, покатая крыша, деревянный настил. Дома за ней не было. Вокруг лежала чужая, неописанная, едва вылупившаяся из первичного бульона планета, а под крышей сидело существо в вязаной безрукавке и держало кружку. Семён молча посмотрел на паспорт мира.

— Радиосигналов нет, — напомнил корабль.

Вблизи существо оказалось ещё менее убедительным: пять ног, две руки и четыре глаза на коротких стебельках, причём пятая нога стояла чуть в стороне и, судя по положению тела, использовалась главным образом для сомнений. На конце хвоста находился небольшой рот.

— Здравствуйте, — сказал Семён.

— Здравствуйте, — ответило существо основным ртом, а хвостовой тихо добавил: — Печенье.

Существо сунуло ему сухарь и успокоило:

— Не обращайте внимания. Наследственное.

В беседке стояли два кресла, низкий стол, чайник и жестяная коробка с инструментами; к одному столбу был прикручен корабельный навигационный блок, а под ним висело полотенце.

— Вы здесь живёте? — спросил Семён.

— По вечерам.

— А днём?

— Как пойдёт.

Семён представился и показал удостоверение, которое существо внимательно изучило, перевернуло пальцами, хотя голограммы этого не предполагали, и вернуло.

— Пых, — сказало оно, и переводчик помедлил: «Возможные значения: личное имя; звук выхода газа; удовлетворение после физической нагрузки».

— Очень приятно, — осторожно сказал Семён.

— Садитесь. Второе кресло как раз для вас.

— Вы знали, что я прилечу?

Пых повернул к нему два глаза; ещё два продолжали смотреть на водоём.

— Нет. Просто одно кресло покупать как-то грустно.

Глава 2. За что дают очки

«И видел я все дела, которые делаются под солнцем: и вот, всё — суета и томление духа» — Екклесиаст

Пых налил чай, а потом отодвинул чашку Семёна, достал из коробки небольшой прибор, поводил им над водой и только после этого вернул чашку.

— Теперь можно.

— Что вы проверили?

— Можно ли вам.

Семён кивнул и сделал глоток: чай оказался терпким, чуть дымным, с запахом мокрой коры, и от этого запаха почему-то захотелось снять ботинки — рефлекс, не предусмотренный ни одной инструкцией по межвидовому этикету.

Разговор пошёл, как идут все разговоры под чужим небом, — обходя главное. Пых оказался «уже ни из какой» экспедиции, а раньше — «долго из многих», и за этой скоромной формулировкой скрывалась биография, для которой у Семёна не было графы. За беседкой негромко работала машина — невысокая, круглая, с тремя антеннами и выдвинутой в землю трубкой. Семён сразу узнал терраформер старого поколения, с которого, как с выцветшего плаката, начинались все пародные иллюстрации к курсу «Планируемое чудо». На экране машины светилась надпись: ПАКЕТ «ПРИЯТНЫЙ БЕРЕГ». ГОТОВНОСТЬ К ЗАПУСКУ: 98%. Ниже вращалась модель будущего ландшафта: зелёный склон, чистый водоём, деревья с округлыми кронами. Очень опрятно. Такие пейзажи Семён видел на тридцати с лишним планетах — модульная красота хорошо переносила перевозку.

— Два процента чего осталось? — спросил он.

— Проверить, что ничего не забыл, — ответил Пых, и Семён одобрительно кивнул, сам ещё не зная, что именно это одобрение ему придётся потом отозвать.

В воде у берега что-то плеснуло. Из-за камня вышло маленькое существо, похожее на грустную грушу с коленями: оно переступало на четырёх ногах, пятая торчала над спиной, заканчивалась широкой ступнёй и временами медленно сгибалась. Существо остановилось, посмотрело на гостей и подняло верхнюю ногу.

— Здравствуйте, — автоматически сказал Семён.

Существо постояло ещё немного, опустило ногу себе на голову и ушло за камень.

— Почему у него нога сверху?

— Потому что снизу уже четыре.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Этот обмен репликами следовало бы занести в учебник как образчик диалога, в котором один собеседник оперирует парадигмой, а другой — эмпирикой, и они оба правы[1].

Пых нашёл на планшете старую запись и передал Семёну. На записи существо того же вида лежало в мелкой воде; над его спиной торчала широкая ступня, на которую опустилась тонкая летающая тварь, похожая на живую запятую. Ступня закрылась. Снизу немедленно поднялся рот.

— Ловушка? — спросил Семён.

— И зонтик, — ответил Пых. — В жару поворачивает к солнцу, в дождь накрывает глаза. Очень удачная нога.

— Но выглядит…

— Он не договорил. В профессиональном редакторе существ такое расположение конечности пометили бы жёлтым: автору рекомендуется ещё раз посмотреть, что он делает.

— На моей родной планете, — сказал Пых, — у всех наших предков глаза были сзади.

— Почему? — Спереди находились неприятности.

Потом он показал другую картинку: круглую клетку с двумя жгутиками, ртом и тремя непропорционально большими шипами.

— Это вы? — Дальний родственник. Мы сперва много ДНК вкладывали в шипы. Потом поняли, что рот полезнее.

— А потом мозг? — Сначала ещё один рот.

Хвост Пыха довольно зашуршал в коробке, и Семён рассмеялся в первый раз за день — не коротко, как положено на чужой шутке, а по-настоящему, откинулся в кресле и едва не пролил чай.

— Нам на подготовке рассказывали, что каждый новый орган — это решение среды.

— Иногда, — сказал Пых.

— А иногда среда просто ещё не успела возразить.

К вечеру над водоёмом появились летающие запятые: они садились на длинные красные стебли и загорались изнутри зелёными точками. Семён достал сканер. Прибор нашёл неизвестный вид, предложил внести его в каталог и показал, сколько баллов полагается за описание. Потом обнаружил второй вид. Потом третий. На экране весело возникло: ОТЛИЧНОЕ НАЧАЛО! ИЗУЧЕНО 0,000003% БИОСФЕРЫ.

Семён убрал сканер.

— Что такое? — спросил Пых.

— Ничего.

— Очень громко убрали для ничего.

Семён посмотрел на тёмную воду и заговорил — так, как говорят у костра или в беседке, то есть не по протоколу. В прошлом рейсе он открыл сто восемнадцать видов; потом обновилась база, и выяснилось, что в галактике уже описано ещё девять миллионов.

— Хорошо же.

— Да. Наверное.

Иногда ему казалось, что он всю жизнь будет опаздывать: куда ни прилечу — уже надо дальше, там ещё одна звезда, за ней ещё, названия не успеваю запоминать. А потом маршрут кончается, и в отчёте всё зелёное: всё посмотрел.

Пых молчал, потому что утешать человека — отдельный навык, который не включается по запросу.

За камнем снова появилась груша с верхней ногой, на этот раз с пучком травы во рту.

— Вы её уже описали? — спросил Пых.

— Нет.

— А видели?

— Конечно.

— Тогда почему продолжаете смотреть?

Семён хотел ответить и не нашёл ничего, кроме того, что существо смешно несло траву: одну травинку оно всё время наступало, останавливалось, освобождало и снова брало в рот с остальными.

Наконец Пых встал.

— Завтра можете дальше. Сегодня всё равно уже темно.

— У меня корабль с ночным зрением.

— Сочувствую.

Примечания к главе

[1] По действующей шкале ведомства за описание нового вида начисляется 15 баллов, за описание нового вида на планете с нерасфасованным паспортом — 30, за то, чтобы просто и без цели смотреть на уже описанное существо, баллов не предусмотрено вовсе. Недостаток шкалы был отмечен семью комиссиями и не исправлен, потому что нельзя оцифровать то, что делается бесплатно.

Глава 3. Клетка

«Движенья нет, сказал мудрец брадатый» — А.С. Пушкин

Ночью Семён проснулся от звука, похожего на осторожное перелистывание мокрой книги. Он лежал в гостевом отсеке «По возможности», над потолком мягко горела карта маршрута: следующая система ждала в восьми световых годах отсюда, потом ещё шестьдесят две, и все они, если верить планшету, терпеливо относились к проверке. Корабль заметил, что он не спит, и предложил сводку, напиток и объяснение звука — в порядке возрастания заботы. Семён сел.

— Да.

— Местный океан касается берега, — сказал корабль и после паузы добавил: — Не всё. Но источник звука этот.

В беседке Пых спал в кресле, прикрыв глаза рукавом безрукавки; хвост свесился вниз и тихо посвистывал. Семён прошёл к воде.

Водоём оказался не озером, а широкой прибрежной чашей, соединённой с океаном через узкую щель между камнями: каждая волна проталкивала внутрь немного воды, и камни шуршали. Под поверхностью двигались слабые огни. Семён присел, опустил сканер и переключил его в микроскопический режим, и на экране возник мир — тот самый, первая ступенька из пяти аккуратных значков. Прозрачные тела медленно плыли между обломками водорослей; кто-то вертел длинным хвостом, кто-то тащил за собой пузырёк. Круглая клетка с одним шипом пыталась съесть зелёную частицу, которая была немного больше её самой: клетка подплывала, касалась еды и отскакивала, подплывала снова. Сканер предложил: НЕДОСТАТОЧНЫЙ РАЗМЕР РТОВОГО АППАРАТА.

— Она знает, — сказал Семён.

— Уверены? — спросил корабль по браслету.

— Нет.

Клетка повернулась и поплыла вдоль частицы, будто искала сторону, где та будет меньше, и в этом поиске было больше терпения, чем в некоторых межзвёздных договорах[1].

Из-за спины раздалось:

— Эту я тоже видел.

Пых подошёл в длинном халате, и пятая нога ступала сонно, чуть позже остальных.

— Ту же самую?

— Кто их разберёт.

Он поставил рядом термос. На другом краю экрана две клетки соединялись тонкой перемычкой; перемычка вытянулась, сузилась и разошлась — теперь клеток стало две. Никакой музыки не заиграло, на небе ничего не прибавилось. Одна клетка сразу поплыла вправо, другая некоторое время оставалась на месте, покачиваясь в воде, а потом отправилась вслед.

— Вот, — сказал Пых.

— Что?

— Да ничего. Успели.

Они сидели возле воды, пока не остыл чай в крышке термоса. Над ними лежала галактика: отсюда её рукав был виден широким молочным изгибом с тёмными провалами пылевых облаков, в одном таком провале светилась красная точка, в другой стороне медленно полз белый огонёк чужого корабля. Где-то там строили огромные станции, впервые выходили на сушу, учились хранить огонь; возможно, кто-то в эту самую минуту придумывал название своей первой космической империи и тщательно выбирал цвет обшивки. А в воде возле семёнова ботинка новая клетка догнала другую. Они столкнулись, разошлись и продолжили плыть. Событие стоимостью в четыре миллиарда лет произошло без церемоний и без кворума[2].

Примечания к главе

[1] Расчётного времени на удвоение численности популяции в данных условиях хватало с запасом на шестнадцать тысяч лет ожидания, что по меркам ведомства было «оперативно». Ведомство вообще замечает процессы, начавшиеся раньше его основания, в последнюю очередь.

[2] Удвоение клетки — единственный в галактике способ увеличить население, не заполняя ни одной формы. Ведомство считает это организационным недоработкой и работает над регламентом.

Глава 4. Приятный берег

Утром терраформер бодрым голосом сообщил, что готов:

— Пакет «Приятный берег» установлен. Рекомендуется отойти от зоны формирования рельефа и не выражать сожалений о прежнем виде участка во время работы.

Семён, который мыл кружку, остановился. Пых вышел из беседки с мотком кабеля.

— Отменить запуск. Ожидать подтверждения.

— Ожидаю с удовольствием, — сказала машина и затихла, и в этом «с удовольствием» было столько машинной мудрости, что человекам стоило бы поучиться.

— Что он будет делать? — спросил Семён.

— Поднимет температуру в холодный сезон, укрепит берег, подправит воду. Тут минералов многовато, даже для местных.

— Насколько подправит?

Пых посмотрел на него, потом на чашу, и они вместе подошли к экрану. В проекте прибрежная щель между камнями отсутствовала: вода поступала через аккуратный подземный фильтр, уровень держался постоянным, солёность снижалась до усреднённой нормы для рекомендованной биосферы. Получался хороший водоём — чистый, спокойный, предсказуемый. Ночью в нём не было бы слышно перелистывания мокрой книги.

Семён открыл результаты вчерашнего сканирования, потом сегодняшнего и сравнил состав воды у щели, возле дальнего берега и в мелкой тёплой заводи.

— Здесь не один водоём, — сказал он.

— Вижу.

— В смысле, для нас один. А для них… На экране появились области разного цвета. По чаше двигалась медленная, невидимая глазу погода: тёплая вода, холодная, более солёная, разбавленная ночной росой. Микроскопические существа держались каждый в своей полосе — одни плыли навстречу приливу, другие уходили от него под листья. Никакого единого «рекомендованного биосферы» не существовало; существовало множество маленьких биосфер, не подавших заявку на регистрацию[1].

— Старый пакет, — почесав халат там, где у человека находилась бы грудь, сказал Пых.

— Я думал, только берег подровняет.

— Он и подровняет.

На камне сидела груша; верхняя нога прикрывала ей глаза от солнца, из-под живота торчали несколько сложенных травинок.

— Гнездо? — спросил Семён.

— Похоже.

Существо заметило их внимание, поднялось и демонстративно легло на травинки другой стороной.

Над терраформером вспыхнул запрос: ОЖИДАНИЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ. ПРИЧИНА ЗАДЕРЖКИ?

Пых ввёл: «Живут». Машина подумала. ЗАСЕЛЕНИЕ ПРЕДУСМОТРЕНО ПОСЛЕ КОРРЕКЦИИ СРЕДЫ.

Семён сел прямо на землю. Ему стало нехорошо от знакомости этого экрана: он сам сотни раз видел такие проекты. Правильные леса, правильная вода, три вида растений для устойчивого цикла, два травоядных, один хищник — желательно небольшой, чтобы туристы не прекращали ходить пешком. Он не считал это плохой работой: на пустых каменных шарах так возникали настоящие сады. Просто здесь каменный шар уже не был пустым, и это различие не умещалось ни в одну графу отчётной формы.

— Нужно переделать, — сказал он.

— Нужно, — согласился Пых.

— Сколько у вас данных о сезонных колебаниях?

Пых молча показал журнал, и Семён полистал: «Вода выше», «Вода ниже», «Приходил большой», «Большой ушёл», «Не ставить тапки у края». Последняя запись была подчёркнута дважды.

— Это недостаточно.

— Знаю.

До планового вылета оставался час.

— Я могу оставить здесь сканер, — сказал Семён. — Он соберёт данные, вы будете наблюдать, через несколько месяцев…

Из-за камня донёсся негромкий писк. Груша подняла верхнюю ногу и осторожно заглянула себе под живот. Пых не подошёл ближе — только присел на нижнюю ступеньку беседки. Семён посмотрел на время, потом открыл маршрут. В меню были привычные пункты: техническая неисправность, неблагоприятная обстановка, дополнительный отбор проб. Он выбрал «Продлённое наблюдение».

— На сколько? — спросил корабль.

— Пока на три дня.

— Причина?

Семён посмотрел на экран терраформера, потом на берег.

— Недостаточно знаем.

— Довольно универсальная причина.

— Записывай.

— Записал.

Над кораблём погас индикатор готовности к взлёту. Ничего страшного не произошло — из-за этого Семёну стало особенно неловко: вселенская драма хотя бы оправдывает задержку, а маленькая жизнь у камня — нет.

Примечания к главе

[1] Термоядерная архитектура пакета «Приятный берег» предполагала достижение КПД усреднения водных параметров до 97,3%, при этом выход «мусора биологической ценности» — уникальных микроэкосистем, не поддающихся каталогизации, — составил бы не менее шести процентов объема чаши. Остаток пришёлся бы на тишину, водорослевую память и прочие объекты, «статистическая значимость которых не подтверждена».

Глава 5. Существо

«Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества» — Ф.М. Достоевский

В следующие три дня выяснилось, что Пых плохо готовит, хорошо чинит и удивительно точно умеет оставлять другого в покое. Он не спрашивал Семёна, что тот чувствует: когда Семён сидел над данными, Пых приносил чай; когда выходил к воде — давал складной стул; когда однажды три часа смотрел в одну точку, спросил только:

— Солнце оттуда. Переставить?

Тактическое молчание, доведённое до совершенства, — редчайшая форма гостеприимства, не встречающаяся ни в одном межвидовом кодексе[1].

Они установили датчики в воде, над водой и под камнями, проверили старый климатический архив терраформера и нашли безопасный режим обогрева беседки, не требующий менять сезон на целой планете. Это было особенно важно Пыху: зимой у него мёрзла пятая нога, а он почему-то стеснялся надевать на неё носок.

— Сразу все смотрят, — объяснил он.

Проблема была предельно инженерная и предельно невозможная одновременно: стыд не поставишь в каталог, где в графе «допустимые материалы» значатся только сталь, керамика и одно волокно неизвестного происхождения, помеченное «изучить, но не спрашивать».

На второй день Семён спросил, откуда вообще взялась беседка, и Пых показал стоящий за холмом корабль: тот напоминал чайник, на который во время сборки случайно сели, — два двигателя, асимметричные крылья и балкон.

— Это крыло? — спросил Семён.

— Было крыло.

— А теперь?

— Удобно бельё сушить.

Пых купил корабль в галактическом редакторе техники: кабину выбирал по обзорности, двигатели — по тяге, а корпус — потому что понравился синий. Потом оказалось, что синий доступен только в комплекте с тремя декоративными плавниками.

— Два снял, — сказал Пых.

— Один жалко.

Семён прошёлся по кораблю. На стене маленькой каюты висели фотографии: Пых возле разных существ, растений, океанов; на одном снимке — молодой, гладкий, без безрукавки — он стоял перед светящейся громадой галактического центра.

— Вы были там?

— Был.

— И как?

Пых переступил пятой ногой.

— Ярко. Народу много.

— Там правда дают Посох жизни?

Пых открыл шкаф, и в шкафу, между запасным одеялом и банкой крепежа, лежал прибор, похожий одновременно на ветку, музыкальный инструмент и очень дорогую ошибку сантехника.

— И вы храните его здесь?

— А где?

Семён не договорил. Посох жизни мог превращать мёртвые миры в цветущие: несколько движений — и над камнем собиралась атмосфера, текла вода, поднималась зелень. Даже если верить только половине рассказов, вещь в шкафу стоила больше, чем всё, что Семён когда-либо оценивал.

— Сколько зарядов осталось?

— Два.

— А было?

— Сорок два.

Семён осторожно присел на край койки.

— Сорок планет.

— Да.

— Вы создали жизнь на сорока планетах.

Пых закрыл шкаф.

— Помог начать.

В каюте было слышно, как ветер трогает бельё на бывшем крыле.

— Почему не используете здесь? — спросил Семён.

— Здесь уже начали без меня.

На третий вечер груша вышла из-за камня не одна: следом двигались три маленькие груши. У одной верхняя нога была почти такой же длины, как всё тело; она заваливала детёныша набок, тот вставал, делал два шага и снова ложился на собственную ступню. Мать ждала. Два других детёныша возвращались, нюхали упавшего и тоже падали — возможно, из солидарности, возможно, потому что ноги пока не очень понимали обязанности. Семён медленно убрал планшет с колен, и Пых перестал жевать. Семейство вышло к воде. Мать ткнула мордой в мокрый песок, старший детёныш повторил, второй лизнул камень, а третий наконец поднялся и с размаху сел.

Хвост Пыха тихо сказал:

— Печенье.

— Тихо ты, — прошептал Пых.

Мать напилась, выпрямилась и издала несколько низких звуков; детёныши ответили нестройным писком. Семён знал, что это не песня — скорее всего, обычная контактная сигнализация, помогающая выводку держаться вместе. Он мог включить сканер и проверить. Но не стал.

Над океаном заканчивался день: облака из серых становились синими, затем фиолетовыми, в воде загорались первые точки. Маленькие существа стояли у огромного, когда-то родного моря, и у одного нога по-прежнему торчала совершенно не туда. Семён почувствовал такую нежность, что пришлось немного наклониться вперёд — будто внутри него что-то стало слишком большим и требовало места.

Примечания к главе

[1] Согласно параграфу 14.9 «Руководства по межвидовому общению», оставлять собеседника в покое разрешается только при отсутствии данных о его потребностях. Пых нарушал параграф ежедневно и по факту — без последствий, что подтверждает старую истину: лучший регламент — это тот, который умеет молчать.

Глава 6. Космос

В последнюю ночь они сидели в беседке. Проект «Приятный берег» был отменён: вместо него терраформер получил длинное, неброское задание — укрепить две опоры настила, отвести дождевую воду от аккумулятора и больше пока никуда не лезть. Машина приняла новые обязанности без разочарования, и оказалось, что ей совершенно всё равно, менять облик мира или чинить водосток. Семён почему-то раньше об этом не думал — а между тем в этом «всё равно» помещалась целая философия труда, на выработку которой у человечества ушло несколько тысячелетий и несколько утопий.

На столе лежал его отчёт, и планета больше не числилась незначительной — но и значительной он её не назвал. В поле оценки стояло: «Не применяется к биосфере как целому». Форма долго не хотела сохраняться; тогда Семён перенёс заключение в приложение, а в основной графе поставил обычный служебный статус: «Требуется наблюдение». Пых не стал хвалить. Только подвинул коробку с сухарями — единственная известная Семёну форма премии за филологическую скромность.

Высоко над горизонтом вспыхнула и погасла тонкая белая нить.

— Переход? — спросил Семён.

— Похоже.

— Кто-то летит.

— Угу.

В другой стороне, возле яркой синей звезды, блеснула россыпь огней: там находилась большая цивилизация, через систему которой Семён проходил в начале рейса — много станций, плотное движение, невероятно удобные заправки, на каждой из которых нужно было отдельно подтвердить, что ты не собираешься пить топливо. На соседней планете, возможно, кто-нибудь сейчас складывал первые брёвна поперёк ручья. Ещё где-нибудь существо поднимало голову над водой и обнаруживало, что мир продолжается выше. Семён попробовал представить всё сразу — галактика не поместилась. Раньше от этого в груди появлялась тревога, смутная, похожая на забытое дело; теперь он просто чуть плотнее обхватил кружку.

— Я всё равно никогда всего не увижу, — сказал он.

Пых допил чай.

— Нет.

— Даже маленькой части.

— Маленькую увидите.

Некоторое время они слушали воду. На берегу кто-то коротко пискнул, в темноте ответили.

— Вы не боитесь? — спросил Семён.

— Чего?

Он повёл рукой над крышей беседки. Пых поднял все четыре глаза. Очень долго смотрел.

— Иногда, — сказал он наконец. — Когда представляю, что всё это должно поместиться у меня в голове.

— А когда не представляете?

Пых поискал ногой тапок.

— Тогда красиво.

Семён откинулся в кресле: сверху был космос, снизу — старые доски; в одной доске шевелился местный древоточец, где-то далеко формировалась новая звезда, а где-то близко терраформер тихо прочищал водосточную трубу. Масштабы не мешали друг другу, и это было неожиданно. Он привык, что огромное отменяет маленькое: смотришь на галактику — и собственная жизнь кажется короткой пометкой на полях. Но здесь у галактики не было полей. Берег, беседка, остывающий чай тоже находились внутри неё — не в стороне, не в перерыве между важными событиями, а в самом её составе, наравне со звёздами и ведомственными формами.

Семён сидел ещё долго. Наконец браслет мягко засветился.

— Маршрут пересчитан, — сообщил корабль.

— Вылет возможен утром.

— Хорошо.

— Подготовить ускоренный обзор следующей системы?

Семён посмотрел на небо.

— Обычный.

— Обычный у нас ускоренный.

— Тогда сделаем другой.

Корабль не возразил: в его конструкции не было предусмотрено возражений, но пауза, с которой он согласился, была красноречивее любого протеста.

Глава 7. Место для второй кружки

Перед отлётом Пых подарил ему складное кресло. Кресло было рассчитано на пять ног, поэтому человеку в нём приходилось сидеть немного по диагонали, зато спинка удивительно удобно поддерживала плечи.

— Не нужно, — сказал Семён. — У вас их всего два.

— Теперь три.

— Когда успели?

— Пока вы спали.

У края беседки стояло новое кресло, ещё не окрашенное; под ним лежали стружки. Семён провёл рукой по подлокотнику подаренного и сказал:

— Спасибо.

— На корабле закрепите, — ответил Пых. — А то при разгоне будете отдыхать по всей каюте.

Они постояли возле трапа. Потом Пых протянул ему старый планшет: на экране была та самая груша с верхней ногой, рядом — трое детёнышей, а под изображением мигало пустое поле названия.

— Вы же описывали.

— Описывал.

— Назвать забыли.

Семён задумался. Назвать вид своим именем было бы разрешено; назвать именем Пыха — вежливо; дать сложное латинское название, связанное с расположением конечности, — профессионально. Все три варианта лежали в разных ящиках служебной этики и прекрасно там уживались. Он набрал: «Береговые». Планшет проверил базу. НАЗВАНИЕ НЕ УНИКАЛЬНО. СОВПАДЕНИЙ: 18 406.

— Пусть, — сказал Семён.

Система предложила добавить уточнение, и он посмотрел на берег, на беседку, на чашу воды между камнями — и написал координаты. В ведомстве такие вещи называли «недостаточной каталогизацией»; на самом деле это была первая известная науке форма благодарности, адресованной не учреждению, а месту.

Следующая планета была холодной. Возле её полюса, на тёмном камне, росли прозрачные деревья: они хранили дневное тепло, и по вечерам внутри стволов поднимался слабый золотистый свет. Радиосигналов не было, орбитальных сооружений не было, местная жизнь никуда не торопилась. Семён провёл обследование, установил датчики и вернулся на корабль, поужинал, заполнил необходимые графы — все процедуры заняли ровно столько, сколько было положено по нормативу, не минутой меньше. Потом открыл боковой обзорный отсек, разложил кресло, закрепил его у окна и принёс чай. За прозрачной стеной медленно темнела долина. Одно дерево зажглось раньше других; затем ещё два; потом далеко, на склоне, возникла целая полоса мягкого света — будто кто-то возвращался домой и по дороге включал окна.

— Зафиксировать явление? — спросил корабль.

— Уже фиксируем.

— Составить ускоренную модель?

— Утром.

Корабль помолчал.

— Вы ожидаете чего-нибудь конкретного?

Семён подвинул кружку, чтобы она не стояла на самом краю.

— Нет.

Внизу, между светящимися стволами, прошло неизвестное существо — очень медленно, остановилось, повернуло голову к кораблю, потом село. Семён сидел по эту сторону стекла, существо — по ту; между ними лежали сорок метров холодного воздуха, несколько миллиардов лет разной эволюции и полное отсутствие повода куда-либо бежать. Семён сделал маленький глоток. Чай был ещё горячий.