Отчество Розы: Ариозо Фенбонга

Глава 1. Фенбонг во сне

Имя Розы большого значения не имеет.

А вот где отчество Розы, там и её отечество.

Из незаписанных размышлений Адальберто Рико

1. Агент Эдсон

Небеса над Уошингтон-Пойнт, лучшей из главных планет Галактического Альянса, были безоблачны, как и всегда, и, как обычно, весьма неестественно однотонны. Кстати сказать, к однотонности этой привыкнуть могли не все. Но уж тому, кто больше жизни любил Альянс, вот как агенту Эдсону, были по нраву и гиперцивилизованные планеты с модными ныне зрительными эффектами, обеспеченными искусственной безосадочной атмосферой и равномерно рассеянными по ней незаметными мини-светилами.

Здесь, на планете Уошингтон-Пойнт, он прожил самую лучшую часть своей юной жизни, верной Альянсу и доброй богине Маммоне. У Альянса учился беззаветно служить, у Маммоны — эффективно молиться. Но ни дневная учёба в передовой разведшколе, ни вечерне-заочное послушание в здешнем элитном монастыре, ясное дело, никак не могли продолжаться вечно.

Потому-то агент и топтался на космодроме… На космодроме, поскольку как раз предстояла далёкая миссия. А топтался, поскольку на миссию он летит не один, и, конечно же, будет на ней вовсе не самым главным. С инститорисом Гельмом — руководителем миссии и монсеньором секретного ордена (точно не маммонитского, но неизвестно, азазельского или баальского) встречу назначили непосредственно перед отлётом. Эдсон скучал в ожидании — и грустил, потому что прощался.

Ах, Уошингтон-Пойнт… Было жаль покидать этот рай, искренне жаль. Но ему намекнули, что миссия под руководством Гельма будет отнюдь не из самых элементарных, а из многоходовых, таких, что порою затягиваются на десятилетия.

Что характерно, миссия с уровнем допуска… чуть на вырост. Эдсон поэтому даже не посвящён в кое-какие значимые детали. Ни богиня Маммона, ни наставники из разведслужбы Альянса не сообщили заранее, чего ему надо ждать. Мол, основное поведает сам монсеньор по имени Гельм, каковому агент ныне назначен в спутники.

Правда, не факт, что удастся узнать ровно всё, что необходимо, ведь заслужить доверие монсеньора ещё предстоит. Сложно сказать, что в этом деле поможет, но помешает отлично известный факт. Монсеньор ожидает другого сопровождающего в этой миссии. Не желторотого Эдсона, а супервайзера Лоренцера — из совершенно другого, конкурирующего отдела.

2. Инститорис Гельм

Гельм, разумеется, был извещён заранее о предстоящей миссии. Предстояла инспекция в Академии военных космопилотов и космодесантников на удалённом звёздном архипелаге Роза Петроф. Эта инспекция, впрочем, достаточно быстро сменила статус на «следственную комиссию» — ради чего Гельма и вызывали в Уошингтон-Пойнт к высшим начальникам и новоназначенным кураторам данной миссии. Поводом стали смерти в стенах Академии целых троих генералов Галактического Альянса. Прежде-то смерти не предполагались.

В том, что в военной Академии на Розе Петроф преподавателями служили самые лучшие инструкторы из Альянса в генеральских чинах, удивительного было мало. Но вот в том факте, что с какой-то поры они там служили весьма недолого, иной раз покидали архипелаг в середине учебного года — определённо, в нём крылся источник серьёзнейшего подозрения: Академия как бы отторгала чужих, что с позиции Галактического Альянса — недопустимо. А уж гибель троих генералов в течение полугода — с нею вышел, пожалуй, что форменный перебор!

Ясно, что-то, что задумывалось как якобы плановая инспекция, не могло не учесть изменившейся ситуации. Инспектировать поздно, раз дело дошло до трупов. Тот, кто повинен в смертях, всё равно не поверит в инспекционную цель, а тем более будет настороже… Когда следствие выдаёт себя за методическую проверку, это, во-первых, всегда настораживает, а, во-вторых, затрудняет работу следователя.

В этой связи Гельм, конечно же, был благодарен начальству за повышение статуса миссии. Правда, кое за что другое был как раз-таки не благодарен, и очень.

3. Агент Эдсон

Гельм появился на космодроме минута в минуту.

Весь его вид излучал смиренную властность. Орденский балахон мешковатого вида элегантно на нём сидел, почти полностью прикрывая парадный мундир инститориса, но вместе с тем обрисовывая характерный для него силуэт — намекая, что Гельм ко всему далеко не последний чин в тайной канцелярии Трибунала военного космофлота.

Что ж, пора.

Подойдя к монсеньору, Эдсон склонился как можно ниже и произнёс обязательную формулу социальной молитвы:

— Да приидет всюду Альянс, и Альянс да пребудет в Космосе, и Альянс да превозвысит Космос.

Прозвучало взволнованно, словно и не тренировался денно и нощно с отрочества, или хуже того — словно вдруг засомневался в неотвратимой справедливости космического закона… Но ведь сбивчивый тон можно проще понять, если только учесть, к какому человеку прикомандирован он в качестве стажёра. К сложному. К очень высокопоставленному. К засекреченному. Не обязательно же: к предвосхищаемо раздосадованному.

Пауза.

…“Если он спросит о Лоренцере, надо ответить, что ничего не знаю». Эдсон и правда знает не так уж много: что супервайзер проштрафился и ныне находится под подозрением, что, вероятно, и тень от проступка его также накроет многих. Но ведь не всех: монсеньор, без сомнения, вне подозрений. Он догадается: спутника заменили не просто так. Но и всерьёз, надо думать, не перепугается. И без больших опасений примет юношу из учебки. С глуповатым лицом — оно выглядит лучше маски…

…Да, лицо таково, и написано там, что Эдсон юн и наивен. Гельм прочтёт его с первого взгляда и сразу поймёт, что его новый спутник — лицо случайное. Ну кому бы взбрело приставлять к монсеньору такого соглядатая? Ведь проколется же, в силу юности и наивности, а кому оно надо, монсеньора сердить? Никому из серьёзных людей — координаторов разведслужб Уошингтон-Пойнта, кураторов миссии…

…Да, по логике, так. Хорошо бы, чтоб именно так монсеньор и подумал. Потому как за ним проследить, если начистоту, «глуповатому» Эдсону всё-таки дали-таки задание. Не сверхособенное, просто понаблюдать. Двое кураторов — Нулбрайт и Саллимен — так на него понадеялись…

Пауза длится. Испытующий взгляд монсеньора Гельма без труда пригвоздил юношу к месту. И с перепугу агент вообразил такое, что к социальной молитве поспешно прибавил и мысленную интимную — адресованную заведомо благосклонно личному божеству: «Пронеси, о Маммона-Маммона»…

Что ж, святая Маммона его успокоила, освободила горло, уняла дрожь.

И монсеньор, отныне почти не страшный, стал вдруг похож на тот образ исключительно скромного внештатного дознавателя во Альянсе, каковой и положено принимать при полётах инкогнито в рамках тайных заданий. Он смиренно кивнул:

— Да приидет и превозвысит, — и поклонился в ответ.

С виду-то скромный, а вот на деле-то….

Хорошо ещё, вслух не спросил о проклятом Лоренцере.

— Кто ты, посланный? — Гельм прищурил по-доброму светло-карий глаз.

— Агент Эдсон, — брякнул как можно более молодцевато.

Гельм кивнул со значением и вгляделся ему в глаза:

— Верно, адепт богини Маммоны?

— Так точно! — голос у Фенбонга сделался снова сдавленным. Не был готов к такой проницательности инститориса.

Тот посоветовал:

— Расслабься, агент Эдсон.

— Есть расслабиться! — Эдсон пообещал с искренностью во взоре.

И затем весь неблизкий путь до звёздного архипелага Роза Петроф он провёл в точно таком напряжении, как и при первой встрече.

Да-да. Знал приверженец культа Маммоны, что иные из распоряжений засекреченных инститорисов в точности выполнить бывает вдвойне опасно. И, должно быть, он часто слыхал о расслабившихся агентах, но ни разу о тех, из которых бы вышел толк.

Да и как тут расслабишься? Твой высокопоставленный спутник сохраняет молчание вместо того, чтобы что-то с тобой обсуждать. Это, конечно же, испытание для начинающего агента: не нарушит ли первым тишину вопреки уставу? Смысл урока понятен, но надо ли так тянуть?

Может, как раз и решил инститорис, что юный агент как-то причастен к печали Лоренцера, что он мог, скажем, лично его подставить… А зачем? Ну, хотя бы затем, чтобы вместо него прокатиться туда, к дальнему звёздному архипелагу…

4. Инститорис Гельм

Что в этой миссии Гельму не нравилось изначально — даже до гибели троих генералов и смене её формата — это тот факт, что инспекции предстояло подвергнуться не одной лишь Академии на Розе Петроф, но, разумеется, и самому инспектору. Дело обычное для разведслужб Галактического Альянса, но, тем не менее, дело пренеприятнейшее.

Гельм хорошо понимал, что проверять его будут. Просто уже потому, что весьма высоко взлетел по служебной лестнице, и при этом давно не претерпевал мало-мальски серьёзных ревизий или проверок деятельности. В прошлые годы такое бывало чаще, а за последнее десятилетие кто-то как будто нарочно усыплял его бдительность. Не для того ли, чтоб ухватить за горло да хорошенечко потрясти?

А уж убийства троих генералов на Розе Петроф — как не воспользоваться столь подходящим случаем?! В этом деле инститорису Гельму поневоле придётся действовать жёстко, решительно — подтверждая свой статус. Как умудриться, не теряя решительности, следовать всем предварительным рекомендациям от Альянса? Гельм не знает заранее, как обеспечить абсолютное совпадение воли личной и воли разведструктуры, но уверен, что в несовпадении — зёрна проигрыша.

В том, что за ним проследят, регистрируя самые мелочные просчёты — ни малейших сомнений. Гельм считал, что ради этого специально завербуют и Берта Лоренцера, предполагаемого партнёра. Но — инститорис-то знает, как справиться с ситуативной вербовкой. Лоренцер очень умён, с ним возможно договориться. И в результате легко обвести вокруг пальца Саллимена и Нулбрайта, двух пожилых кураторов.

То ли дело — тупой примитивный агентишка Эдсон, встретивший Гельма на космодроме в Уошингтон-Пойнте. На него поглядишь — и насквозь его видишь: соглядатай. Откровенный. Ничуть не законспирированный, да к тому же из маммонитов, это значит, что с демоническою подсадкой на всякий случай… К инститорису Гельму такого прислать партнёром — это вроде пощёчины, лишь остаётся гадать, кто конкретно посмел. То ли куратор Саллимен, то ли куратор Нулбрайт, а может, оба. В чём сомнения нет — что хотели бы вывести из себя, чтобы рассерженный инститорис наделал глупостей. Не дождутся, однако. Гельм теперь будет вдвойне осторожен. И устроит агентишке весёленькую командировочку.

5. Инститорис Гельм

Рейсовый звездолёт до Розы Петроф двигался крайне небыстро — мелкими нуль-прыжками между звёздными системами густонаселённых Новой Фландрии, Новой Италии и островками несколько прореженного прошлой войной бывшего Германского космоса, от которого ныне остался единственно сектор Юрбурга — Старонемецкий, не претендующий ни на что.

Роза Петроф — звёздный архипелаг, хитро разбросанный по тончайшей облачной спирали в том рукаве нашей Галактики, каковой на древнейших космических картах с характерным для прежнего времени терроцентризмом именовался рукавом «северо-восточным», а на новейших не именовался никак, ибо и вовсе на них не обозначался. Даже на самых подробных. А всё почему? Просто когда создавался Исправленный Галактический атлас, из него исключили не только весь Русский космос, но заодно и все «спорные территории», даже и те, что в минувшем столетии были подвергнуты колонизации космосом Младонемецким, каковой, в свою очередь, был упразднён в рамках космополитики расширения Галактического Альянса.

То есть, конечно же, на совершенно секретных военных картах Роза Петроф присутствовала. Собственно, как и другие, всерьёз запрещённые сектора, сообщение с коими предполагалось не иначе как в рамках военных компаний будущего. Но вот Роза Петроф была замечательна тем, что и гражданское сообщение с нею не прерывалось. Надо надеяться, что пилоты и космогаторы местных торговых и пассажирских линий, посещающих узловой космопорт данного архипелага, были на деле чинами из космофлота Галактического Альянса, то есть имели доступ к секретным картам. Ибо иначе… Никак не могло быть иначе.

Там, на Розе Петроф, ещё младонемцами была основана, а при Альянсе воистину расцвела — знаменитая Академия военных космопилотов. Но ведь не только она; на архипелаге находились и множественные поселения колонистов, чья стезя — мирный труд на благо Галактического Альянса — тоже считалась приемлемой формой беззаветной самоотдачи его идеалам, пусть не настолько почётной, как настоящая космослужба, но крайне выгодной экономически. Для колонистов-то и наладили все постоянные грузовые маршруты, а для самых богатых из них — и немногие пассажирские. Чтобы активней спускали свои накопления, приобщаясь ко всем удовольствиям Парадиза и Санта-Моники, равно как и многих других суперизвестных курортов Альянса.

Гельма, однако, будут заботить не колонисты. Роуз-айлендерс, аборигенное население Розы Петроф. Ибо оно-то сейчас и подмяло под себя всю ситуацию в Академии.

6. Агент Эдсон

В рейсовом звездолёте, коли честно сказать, лететь было скучновато.

Монсеньор всю дорогу молчал, ну и Эдсон, памятуя о субординации, тоже ни слова не вымолвил. Чтобы попусту не убить время, он учил наизусть последнюю редакцию Уставов Галактического Альянса. Получалось довольно туго — всё из-за головидения, которое в салонах космолайнера не выключается никогда.

А по головидению — всё время одно и то же: новости из разряда тех, что где-то подобное уже слышал. И ведь все об одном: Русский космос, на котором сошлась ненавидящим клином целая обозримая Вселенная. Русские то, русские сё, русские это… Шлют почём зря суперопасный военный флот, сторожат границы Русского космоса; между прочим, не точно проведенные границы. На Альянс не напали ещё, но немедленно же нападут, а вернее, таки однозначно напали, но но не вчера, не сегодня; всё это случилось, похоже, в разведанном завтра… И не захочешь, а взбесишься: эй, послушайте, русские, прекращайте, ну сколько можно испытывать наше ангельское терпение!..

Нет, ну потом, в час особый, когда Галактический Альянс решится напасть на русских не на словах, тут уж любому в Альянсе заранее будет ясно, кого винить. Все ведь всё слышали от первой буквы до финала космоалфавита. Мы терпели, мы предупреждали, но злой оппонент не внял.

В общем, проведя добрую неделю в неравной и жёсткой борьбе между нетленной буквой Устава и текущими, как из ведра, новостями, Эдсон возблагодарил Просвещённый Космос, когда новостной поток остановило долгожданное сообщение:

— Космопорт 'Небесный Бранденбург', центральный сектор звёздного архипелага Розы Петроф. Пассажиров, следующих к данному месту назначения, просим занять места в посадочном катере.

Ну наконец-то, возликовал юный агент, вскакивая с опостылевшего кресла модного звёздного лайнера, чтобы вслед за исполненным хладнокровия монсеньором отправиться в стыковочный модуль, в допотопный катер с креслами много плоше. Плоше, да, но какая разница — ведь они же достигли цели! Правда, в чём именно состояла их цель там, на архипелаге, хитрый Эдсон всё ещё был не в курсе.

Не мудрено. Монсеньор Гельм — он таинственен ровно во всём, никогда слова лишнего не промолвит. Ясно, к нему поступают приказы с такого головокружительного верха, что другим при сих моментах никак невместно присутствовать. Ибо высокая космополитика, военные тайны, совершенно секретные шифрограммы космофлота Альянса — всё это точно материи не для стажёрских умов.

Надо ли удивляться, что лишь там, в Брандербурге, на центральном космодроме Розы Петроф агент Эдсон впервые узнал, зачем они чуть не за триста парсеков туда отправились.

— Для чего мы здесь? — это не Эдсон спросил у Гельма. Это тот спросил у него. В плане экзамена на общую осведомлённость. И простому агенту, чтобы не показаться совсем дураком набитым, с ходу пришлось разболтать то немногое, что понимал он на тот момент о политике Галактического Альянса.

Эдсон ответил, про себя помолясь Маммоне:

— Обеспечиваем ресурсы для наступления на территории Русского космоса, — и с восторгом узнал по лицу патрона, что попал в самую точку.

Хоть догадаться было не мудрено: ну к чему, как не к этому наступлению могут вести центральные программы Галактических новостей? Уже лет десять, как на роль чудовищ в этих программах назначены русские. До того были немцы и рептилоиды из ксенокультуры Ро.

Монсеньор уточнил:

— А какие ресурсы? — чуть смягчившимся тоном показывая, что уже не так сильно сомневается в Эдсоне и его интеллекте.

— Э… Людские, — с полной уверенностью конкретизировал тот. Все, вроде, знают, что на Розе Петроф набирают в Альянс лучших пилотов и космодесантников.

— Вовсе нет. Не людские, — резко поправил Гельм, поджимая тонкие губы. — Здесь, на Розе Петроф, людей-колонистов миллион и обчёлся. А количественно доминирует малоценная местная ксенокультура.

Малоценная? Эдсон чего-то явно не мог взять в толк. Но ведь её представители допускаются Альянсом в элитные подразделения военного космофлота?! Здесь явное противоречие!.. Прояснение коего он благоразумно решил отложить на будущее.

Он, так сказать, поразмыслит об этом завтра.

7. Инститорис Гельм

В том, каковы должны быть отзывы инститориса о культуре роуз-айлендерс, предоставляемые партнёру-соглядатаю, разумеется, двух мнений быть не могло. Лишь отрицательные, лишь презрительные — то есть, как раз такие, как и возобладали в Альянсе в самом последнем тренде.

Ясно, для Гельма в оценке аборигенов не было, да и быть не могло чего-нибудь личного. Просто с какой установкой должен явиться он в Академию, где процветают местные, а генералов Альянса убивают или выдавливают? С установкой на справедливость и беспристрастность? Как бы не так! За беспристрастностью все разведслужбы Галактического Альянса моментально учуют припрятанное пристрастие. Собственно, всякое, которое лишь захотят инкриминировать инститорису.

Что любопытно, заявленной им установке соглядатай агент Эдсон достаточно искренне удивился. То есть, мальчишка настолько незамутнён? То есть, ему не указали заранее, за какими высказываниями надлежало следить?

Впрочем, сидящий в нём демон — подсадка от культа Маммоны — тот несомненно фиксирует всё, даже если агента решили использовать в тёмную. Именно скрытого демона, а не Эдсона — мелкую сошку весьма ограниченного ума — будут допрашивать, выясняя, не оступился ли где-нибудь инститорис.

8. Агент Эдсон

Из космопорта 'Небесный Брандербург' путь их лежал к засекреченному звёздному острову Рюген-Айленд, на котором, по видимому, и находилась искомая Академия, наиценнейшая база для подготовки пилотов и космодесантников. Поскольку рейсовых катеров туда не ходило, монсеньор послал шифрованный вызов на имя Координатора логистики данной базы и, не дождавшись ещё багажа, стал придирчиво выбирать отель в голографическом списке, развёрнутом справочным автоматом, причём отдал предпочтение добротному, но неприметному варианту. При всём желании, Эдсон даже названия того отеля не упомнил.

После сытного позднего завтрака в ресторанчике с немецкой кухней монсеньор обратил на агента Эдсона чуть выцветший карий взгляд и молвил, что до вечера он может быть свободен. Это значило, что ему охота побыть одному, ну а свобода любого агента-стажёра-послушника — вещь относительная. Разумеется, памятуя недавний разговор, Эдсон был вынуджен провести всё предоставленное время наедине с библиотечным компьютером в холле отеля. Ибо ему предстояло получше узнать историю ксенокультуры роуз-айлендерз, обитающей на звёздном архипелаге, дабы вынести мало-мальски разумное суждение о причинах её малоценности в глазах монсеньора Гельма

Глупый трудоголизм? Но зато Эдсон мог бы сказать без хвастовства: к вечеру он уже многое для себя прояснил, ну а где-то и попросту подтвердил интуитивные догадки. Всякий знает, что именно здесь, на звёздных островах Розы Петроф, издавна производятся наборы в элитные подразделения космодесанта. Ну, как издавна: в течении последних лет сорока.

А перед тем Роза Петроф какое-то время принадлежала к Германскому космосу. Собственно, лишь до тех пор, пока принадлежала, Германский космос и представлял собой хоть какую-нибудь, да силу. Это теперь-то немцы пусть кое-где и остались, но настоящего национального космоса у них больше нет. Ибо живут в общем космосе, подчинённом Альянсу — от его же щедрот и великой милости. И хотят или не хотят, но поневоле уже понимают, что были неправы, оступились, однако имеют неплохие шансы исправиться, быть полезными общему делу и всё такое.

Чем, по большому-то счёту, побеждённые немцы могут быть полезны делу Альянса? Всё верно, живою силой. Но, и в этом полностью прав монсеньор Гельм, не простой живой силой — нечеловеческой. Силой особой гуманоидной расы розен-инсуланеров, специально подготовленных ими для ведения боевых действий. Кстати, в Альянсе ту расу с ходу переименовали в роуз-айлендерз, но в саму систему подготовки не вмешивались. Немцы и так постарались на славу, ну а пуще них — разумеется, сама природа. По её воле действия этих суперсолдат неизменно быстры, точны, сильны, стабильны. Их координация движений столь высока, что позволяет осуществлять ручное управление суперсовременными космоистребителями, на которое люди земного происхождения более не способны — уж так получилось.

Но при этом своих истребителей раса с Розы Петроф никогда не создаст. Даже не попытается. Потому роуз-айлендерз так и остаются гирькой на весах в чужой игре. Им не светит стать самостоятельной силой. Видимо, в этой-то почве и лежит корень пренебрежительного отношения монсеньора.

9. Агент Эдсон

Вернувшись как раз при закате оранжевого брандербургского светила, Гельм первым долгом агента проэкзаменовал — кто бы в том сомневался. Эдсону, к счастью, удалось доказать, что свободное время зря не потратил. В сжатой форме он изложил главное из понятого. Монсеньор с благодушием покивал, но затем дал понять, что к выделению главного желторотый агент подошёл всё же не с нужных позиций. Пояснил:

— Важно вот что не забывать: роуз-айлендерз — никакие не люди. Ксенокультура, склонная к социальной мимикрии. Они впитали земную культуру, многому научились. Стали лучшими пилотами, лучшими солдатами — это ещё при немецких властях. Но их суть всё равно нам чуждая. Чуждая даже уже потому, что их и гуманоидами-то зовут с большой натяжкой.

А, понял Эдсон. Так вот в чём дело! Монсеньор Гельм, по большому счёту, недоволен расовыми особенностями жителей Розы Петроф. То есть, не столько их ксенокультурой, сколько ксенобиологией. Тем, чего при всём горячем желании уже не исправишь…

Собственно, эту-то сторону он в своём поиске тоже как будто бы охватил, просто не придал особого значения. Но таки да: расовые признаки пилотов и десантников с Розы Петроф довольно-таки экзотичны. Роуз-айлендерз не обладают традиционным для гуманоидных рас половым диморфизмом. Размножаются почкованием. Именно потому у них нет семей в традиционном смысле, лишь присутствует нежная эмоциональная связь с материнской особью. Что до отцовского принципа, то некоторый его аналог в их культуре имеется — но, понятное дело, полностью лишён биологической основы. Отец — это попросту социальный образец. Чаще всего иноплеменный.

Эдсон давай это всё наскоро пересказывать…

— Верно, — сказал ему Гельм. Не похвалил, но признал не совсем уж лишённым интеллектуальных возможностей. — Связь с отцом у них более-менее случайна. Что и делает их культуру такой пластичной. Любой, кто захочет, вылепит из роуз-айлендерз верных своих адептов. Галактический Альянс этой их особенностью блестяще воспользовался. Но что дальше? Эти пластичные ребята верны лишь до той поры, как встретят более убедительного отца. А уж его-то всегда готовы прислать самые разные подрывные силы.

— Да, трудновато им уберечься! — воскликнул Эдсон в знак того, что наконец-то понял глубокую мысль патрона.

— Трудновато их уберечь, — и тут не преминул поправить его монсеньор.

10. Инститорис Гельм

В том, сколь непросто Галактическому Альянсу уберечь от чуждых влияний своих самых лучших пилотов — воспитанников Академии — и состоит основная загвоздка текущей миссии. Гельму в ней надо стоять на стороне Альянса, и только Альянса. Ни о какой «объективности», «истине», «педагогической эффективности» даже не рассуждая. Если Альянсу подобная Академия скорее вредна и опасна, чем спасительна и полезна — значит, её надлежит закрыть. Без рассусоливаний.

Что характерно, решение относительно судьбы Академии, вероятно, заранее принято. В этом смысле, любым заключениям комиссии Гельма не дано на него повлиять — вовсе, никоим образом. Но на что повлияет заключение комиссии Гельма — на судьбу самого инститориса, однозначно. Если оно вдруг не совпадёт…

Собственно, главная из задач, требующих от комиссии наивнимательнейшего исследования и решения — это чтобы совпало. Должно совпасть.

11. Агент Эдсон

Космокатер с Рюген-Айленда прибыл на рассвете, но не застал их врасплох. Оранжевое светило — звезда Бальдр — выползло из-за гор и озарило космодром ярким пучком света точно в момент их старта. Взлётное поле, испещрённое длинными тенями планетолётов, ушло вниз, и вот уже следом поползли шторки на иллюминаторах — катер готовился лечь на засекреченный курс к рюгенской тренировочной базе, где и находится главный корпус всей Академии.

Летели в молчании. Монсеньор не считал нужным заговаривать ни с агентом, ни с Оуэном — прилетевшим за ними пилотом-отставником, наверное, многое повидавшим человеком, чей общительный характер, казалось, был отчеканен прямо на большеротом улыбчивом лице.

Эдсон как раз ожидал почему-то, что Гельм непременно воспользуется случаем расспросить этого Оуэна, что да как у них там на Рюгене происходит — но, видать, монсеньора не слишком заинтересовало, что ему поведает какой-то там водитель катера, да ещё специально навстречу посланный.

Эдсон как раз бы не прочь, но подумал: что ж я влезу перед старшим — невежливо, самонадеянно, чревато. Да и пилот тоже правила помнил и к пассажирам без надобности не обращался; вот никто и не решился нарушить тишину. Да и ладно: к чему зря языком болтать, когда можно тихо спокойно мыслить.

Развалившись в противоперегрузочном кресле, Эдсон думал о роуз-айлендерз, о таинственной роли отца, которого в их жизни на самом-то деле не было. Отца не было, а роль его — была. Что, как не подражание вымышленному отцу, сделало их лучшими пилотами, сбило в элитные подразделения космодесанта? Надо полагать, впервые их в этом надоумил какой-то ловкий пройдоха-землянин. Внедрить саму идею отца в культуру вегетативно размножающихся особей — это ж немалый талант надобен. Чтобы тебя для начала поняли, чтобы поверили, чтобы повелись…

Но вот шторки иллюминаторов поползли вверх. Катер заходил на посадку на небольшом уютном космодромчике с дюжиной взлётных площадок, принадлежавшем той самой секретной базе. Даже с высоты птичьего полёта Эдсона поразила толщина окаймлявших её крепостных стен. Внутри защитного периметра располагалось циклопическое пятиугольное строение, к которому с одной из граней и притулился космодром. Строение впечатляло. Казармища для курсантов, вот что это такое, решил про себя агент. И не ошибся, как впоследствии оказалось. Да, казарма, а в одном здании с ней — и лётно-десантная Академия, где ничем не примечательных островитян с Розы Петроф превращают в элитное воинство Галактического Альянса. Непростое место, и стенами ограждено неспроста!

Совершив крутой вираж по дуге, огибавшей Казармищу, катер сел на одну из пустующих взлётных площадок — но вовсе не в ожидаемом Эдсоном секторе, а с противоположного края космодрома. Лихачество, не слишком вяжущееся с благообразным образом пожилого пилота. Но здесь, наверное, так принято. Здесь воспитанники не должны наблюдать сдержанного стиля вождения катеров, чтобы в их собственные сердца не закралась нежелательная осторожность.

Выходя из открытого люка катера, Эдсон, наверное, слишком уж непосредственно озирался по сторонам, поскольку Гельм не преминул спросить о причинах обуявшего его любопытства.

— Мне хотелось посмотреть на роуз-айлендерз, — честно сознался тот. — Нам ведь придётся их здесь встретить?

О слегка нездоровом интересе, который в нём возбуждал сам факт размножения гуманоидов почкованием, Эдсон с благоразумием умолчал, а впрочем, о нём было легко догадаться. Как-никак, агент Эдсон — уже не подросток восторженный, чтобы пялиться до замирания сердца на героев-космодесантников или пилотов истребительного космофлота. Вырос из этой романтики, вытряхнут из неё в Уошингтон-Пойнте.

— Что же раньше не хотелось? — монсеньор отвечал с откровенным сарказмом. — Начиная с космопорта в Брандербурге, они попадаются чуть ли не на каждом шагу.

— Правда? Как-то не замечал, — вздохнул агент.

— Не мешало бы проявить поболее наблюдательности.

Эдсон пообещал быть впредь наблюдательнее и выразил уверенность в успехе, ведь здесь, на Рюгене, островитян, уж наверное, должно быть больше, чем людей…

— Человек здесь остался всего один, — прервал его Гельм, — это поставленный Альянсом начальник Академии. К нему-то мы сюда и летели.

— Как один? — от неожиданности Эдсон не сдержал возгласа недоверия. — А пилот Оуэн, который нас сюда доставил?..

— Роуз-айлендер, — несколько презрительно процедил монсеньор, — причём типичнейший. И вы невнимательны: имя, которым он представился, звучало 'Оуэно'. Оно среднего рода — в здешней дебильной грамматике.

Да, кажется, так и звучало, припомнил Эдсон. Просто ему в тот момент показалось, что он ослышался… В ошеломлении припоминал он внешний вид пожилого пилота. Нет, ну не может быть… Организм, размножающийся почкованием, выглядел очень даже мужественно. Впрочем, об этой самой мужественности Эдсону приходилось недавно читать и думать. Она не случайна. Просто — не имеет биологических причин.

12. Агент Эдсон

Но они уже прошли в широко распахнутые врата Казармищи, миновали широкий холл, а затем, водительствуемые советом бесполого привратника, прошли в учебное крыло и стали подниматься на восьмой этаж, в покои ректора Академии. Вот уже отъезжает в стену заветная дверь с табличкой…

— Гельм!

— Адальберто! — и старые друзья раскрыли друг другу объятия.

Монсеньор ни словом не намекнул, что хорошо знает ректора академии. По несколько пессимистичному настрою Гельма Эдсон уже начал было подозревать, что здесь, на месте их ждёт какая-то серьёзная проблема, к которой высокопоставленный дознаватель просто не знает, как подступиться. Но, наблюдая радостную встречу однокашников, не мог не убедиться: тревоги беспочвенны. Уж теперь-то, опираясь на свой недюжинный ум и на содействие старого друга, Гельм непременно разрешит свои затруднения…

— Гельм, я всё понимаю, — сказал Адальберто, без предисловий перейдя к делу, — эти смертельные случаи среди генералов-преподавателей Академии, как ты сам понимаешь, и меня самого настораживают. Их расследовать — дело чести, и потому созданная мною внутренняя следственная комиссия в составе полковников Рино, Заруцко, а также майора Стреляу…

— Разве, — промолвил Гельм с неожиданной жёсткостью, — эта комиссия ещё не распущена? К вам в Академию ведь поступила соответствующая шифрограмма: распустить, а всех роуз-айлендеров из её бывших участников задержать и изолировать к моему приезду в одиночных камерах на гауптвахте!

Эдсон от этого поворота чуть в обморок не свалился: ну надо же… Стало быть, ректору не доверяет Альянс! Так отчего же внешнюю комиссию по расследованию доверили Гельму? Не для того ли, чтобы Адальберто верней перед ним раскрылся?

— Я, — пояснил Адальберто, — приостановил деятельность данной комиссии. Но распускать её полностью, и уж тем более содержать на гауптвахте… — В голосе ректора явственно слышалось возмущение, — посчитал недостаточно обоснованной мерой, обсудить каковую я планировал с вами, Гельм.

— Обоснование предписаний Альянса не наша с вами задача! — жёстко отбрил его монсеньор. — Я желаю, чтобы в момент, когда логика моих собственных следственных действий потребует их допроса, я нашёл всех троих именно на гауптвахте, именно в одиночных камерах!..

На лице Адальберто явственно высветилось неодобрение. И неудобство: ему, вероятно, трудно без ясной ему самому причины взять да направить своих преподавателей на гауптвахту.

— Зря вы так, Гельм, — проговорил он с чувством. — Ибо в составе комиссии настоящие профессионалы. И вам самому, право же, могут быть полезны в расследовании выводы, к которым они пришли…

Походило на то, что как раз-таки выводы, по наивности присланные ректором в Уошингтон-Пойнт, и повлекли столь крутые ответные меры в отношении членов комиссии. Надо думать, в Альянсе им не обрадовались, этим выводам.

— Мне не нужны, — сказал Гельм, — конкуренты в расследовании. Тем более, из роуз-айлендеров. Я желаю, чтоб кроме меня и агента Эдсона этим вопросом никто в Академии не занимался.

В этих словах: «кроме меня и агента Эдсона» Эдсон почуял не только холодную ярость Гельма в отношении Адальберто, но и насмешку в своём направлении. Определённо, Гельм обладал информацией, каковой не желал с ним делиться. В их якобы полноценной внешней следственной комиссии из двух человек Эдсон был, как для мебели. А вернее, для права именовать комиссией единственного расследователя — монсеньора Гельма.

13. Инститорис Гельм

Агент Эдсон в текущей партии, ясное дело, отнюдь не единственная подстава. Ректор по имени Адальберто Рико — тоже подстава, и много более изощрённая. Ибо они в самом деле когда-то были знакомы. Имя приметное — Гельм догадался, что это он, ещё в самом начале, в Уошингтон-Пойнт, в ходе первичного изучения материалов.

То, что он высмотрел, сразу ему не понравилось. Ибо ректор себя вёл неправильно, очень неправильно. В прошлой-то жизни, в том памятном для инститориса долгом полёте на «Фомальгауте» к дальним форпостам цивилизации Ро, скромный пилот Адальберто такого себе не позволял. Он тогда действовал смело, но в рамках, предложенных Галактическим Альянсом.

Взять да остаться единственным человеком на всю Академию — это же путь ясное дело, к чему: да к тому, чтобы быть избранным в козлы отпущения! Ибо вопрос о критериях, по которым другие представители расы людей не выживают в учебном процессе, а он выживает — сам по себе намекает на нездоровую альтернативность ректора. Ну а если не выжившие удостоены генеральского звания в космофлоте Альянса, а вот ректор — не космопилот, и не генерал, если их имена — Дэн Уайнбергер, Роберт Рамсфельд и Эндрю Шварцкопф — звучат этнически правильно, а имя ректора чуть не вовсю намекает на происхождение от латиносов, если они не замечены в особых симпатиях к нечеловеческим расам, тогда как сама его Академия выглядит, словно рассадник вопиющей иноплеменности…

Тут бы милейшему ректору Адальберто Рико притаиться и не отсвечивать, но ему будто мало! Он самовольно, до поступления распоряжения из Альянса, назначает следственную комиссию — из числа роуз-айлендерских преподавателей Академии, каковые ведь тоже вполне могут быть в убийствах замешаны! Думает, если он соизволил уведомить добрый Альянс о своей комиссии, то уже всё в порядке. А спросить разрешения, чтобы её назначить — не догадался. Что за святая наивность!

Ну, допустим, не сориентировался. С каждым порой бывает. Но даже в ответ на шифрограмму из самых верхов Альянса — что Адальберто делает? Не распускает комиссию официально. Только приостанавливает (даже не останавливает окончательно!) её работу. На каком основании: что ему здесь виднее, чем там Альянсу? Что предварительные результаты работы его комиссии настолько важны, что невозможно теперь ими не поделиться? Что с комиссией Гельма он как-то договорится, пользуясь тем, что знаком с инститорисом лично?..

Скверная роль его, просто-таки провокационная.

А в ответ — что остаётся на долю Гельма? Жёстко напомнить ректору о недопустимости неточного соблюдения предписаний Альянса — это понятно, это по умолчанию. Но признавать ли знакомство — при соглядатае Эдсоне? Коли признаешь, так Эдсон насторожится, а не признаешь — так насторожатся те, кто послал сюда Гельма с приставленным соглядатаем. Ибо от них-то уж точно не скрыт факт былого знакомства инститориса с ректором; если Гельм попытается не заявить о нём, выглядеть будет, словно секретный сообщник.

Стало быть, что ему оставалось: факт знакомства признать, но не дать ему ходу, а подтвердить неправоту Адальберто перед лицом Альянса — собственно, то, что инститорис и выполнил.

Вот впереди-то, в предстоящих следственных действиях, непременно откроется следующая развилка. Гельм или прямо объявит ректору, что былое знакомство теперь не считается абсолютно, ни в коей мере — но этим самым невольно подаст и сигнал, что дела у ректора плохи, или позволит надеяться на разрешение более-менее благополучное — что может быть совершенно превратно интерпретировано соглядатаем, будто бы он собирается ректора выгораживать.

Как сделать так, чтобы и ректора не спугнуть, а верней ему дать завязнуть, и тупого агента не спровоцировать на подозрения?

Ладно, уж то хорошо, что у Эдсона создана установка в инститорисе видеть отъявленного ксенофоба. Это правильно, это не помешает. Ибо вполне отвечает идеологии Галактического Альянса.

Глава 2. Фенбонг ворочается

Планета Рюген — не самый гостеприимный остров архипелага Роза Петроф…

Из записок полковника Бергера

14. Агент Эдсон

Им отвели гостевые апартаменты; вызванный ректором старший служитель Джеронимо — седовласый приземистый роуз-айлендер — указал им туда дорогу. Это была необходимая мера, учитывая высокую сложность внутренней планировки здания Академии. Это же был лабиринт, пространственная головоломка — если, конечно, Джеронимо их не специально водил кругами.

А, когда, наконец, дошли, то монсеньор объявил агенту, что на остаток стандартного дня он может быть свободен, сам же привлёк Джеронимо для ориентировки, да и отправился что-то расследовать в Академии. Эдсон хотел поучаствовать, чем-то помочь:

— Я бы мог, например, заняться опросом курсантов и преподавателей…

— Мог бы? — Гельм приподнял уголки бровей. — Агент Эдсон, убеждены ли вы, что понимаете, о чём именно их расспрашивать?

Эдсон, конечно же, не был в подобном уверен. Вот если бы Гельм ему разъяснил… Жаль только, Гельм ему недостаточно доверяет, чтобы давать хоть какие-то разъяснения по вопросам, какие желал бы выяснить сам.

Оставалось агенту на месте сидеть, да думать. Анализировать всё, что стало ему известно. Что монсеньор соизволил допустить до его сознания.

В Академии умерло сколько-то генералов — при каких-нибудь подозрительных обстоятельствах, о которых агенту Эдсону, к сожалению, не сообщили.

То, что начали умирать генералы, насторожило и ректора Адальберто, и, что много важнее, насторожило разветвлённые разведслужбы Галактического Альянса. Ректор в своей Академии создал одну следственную комиссию (внутреннюю), ну а Альянс направил к нему и внешнюю — собственно, ту, в составе которой присутствуют монсеньор Гельм и агент Эдсон.

И Альянсом, и Гельмом тот факт, что Адальберто создал свою комиссию, воспринят как нежелательный. Но почему? Эдсон на данном этапе на данный вопрос не способен ответить. Просто не может сыскать разумного основания. Ясно, что дело в режиме секретности. Но у режима секретности должны быть причины. Эдсон не знает их, так как они засекречены. В частности — и от него.

Что характерно, в этой истории не доверяет почти никто почти никому.

Ректору Адальберто не доверяет Альянс. Потому в шифрограмме велел ему распустить внутреннюю комиссию — всех этих Рино, Заруцко и прочего с ними Стреляу. Но и ректор ответно не доверяет тому, кто прислал эту шифрограмму. Потому и комиссия официально не расформирована, а всего лишь приостановлена её деятельность. Приостановлена — до приезда монсеньора Гельма, каковому ректор, делая исключение в память о прошлом знакомстве, по-видимому, как раз доверял.

Но доверяет ли монсеньору Альянс, коим он в эту комиссию был направлен? Нет же, опять-таки не доверяет. Вместо супервайзера Лоренцера, с каковым в прошлых миссиях Гельм хорошо сработался, подослали к нему самого же агента Эдсона с указанием — наблюдать. И в ответ, разумеется, Гельм не имеет причин доверять подосланному агенту. Хоть и, надо надеяться, всё же не знает наверняка, что Эдсон подослан.

А теперь об основаниях не доверять. Эдсону Гельм не доверяет лишь потому, что не имеет надёжных причин для доверия. Но вот комиссии, собранной ректором Адальберто он доверять не желает совсем по другой причине. Просто они — все эти двое полковников и майор — никакие не люди. Гельм не напрасно обмолвился, что единственный человек в Академии — это ректор, Если он прав, получается, что все прочие здесь — из роуз-айлендерс, чуждой инопланетной расы — не гуманоидной, но способной к имитации гуманоидности.

Странно бы было, если бы монсеньор стал доверять подобной комиссии, состоящей из имитаторов. Эдсон бы даже сказал, что его шеф в этом прав. Самому ему и сказал бы, исполненный искренних чувств. Ибо и сам он уже не доверяет айлендерам. Как, в самом деле, можно таким доверять? И, разумеется, не одобряет поступка ректора Адальберто — ни в аспекте формирования данной комиссии, ни в аспекте отказа её расформировать.

И заставляет подозревать… Что, если сам Адальберто — скрытый роуз-айлендер? Само имя его — не намекает ли на средний род?

Ну а самое главное… Неужели же полное совпадение их позиций не улучшит доверие между Гельмом и Эдсоном?

15. Инститорис Гельм

Уходя вместе с Джернимо из гостевого крыла в разветвлённую глубину большого учебного корпуса, инститорис мысленно улыбался, припоминая, как вытянулась физиономия у коллеги. Ну а чего тот иного мог ожидать? Всё точно в рамках полномочий начальника следственной комиссии! Гельм не обязан же посвящать недоагента Эдсона в детали производимых им следственных действий. Этой своей необязанностью он собирался воспользоваться по максимуму. Типу, которому не доверяешь, главное не позволять путаться под ногами, чтобы в ад превратилось ваше сотрудничество для него, но не для тебя.

Вместе с тем, в действиях Гельма не было до сих пор, да и в дальнейшем не предполагалось чего-либо несовместимого с чаяниями Альянса, как широко эти чаяния не понимай. Агент Эдсон хоть извратится, но не накопает.

Кроме того, если паче чаяния Эдсон решит выйти-таки прогуляться из номера, то без служителя Джеронимо он, как пить дать, заблудится в здании. Больше того — даже не выйдет из гостевого крыла, ибо оно запирается, и довольно-таки остроумно.

Ну а себе интститорис наметил весьма интенсивный план следственных действий до позднего вечера, каковой и реализовал, привлекая роуз-айлендера к организации встреч с рядом курсантов и преподавателей в специальной допросной комнате, соответствующим образом и маркированной, чтобы настроить её посетителей на серьёзный, а не легкомысленный лад.

Пару часов он потратил на выборочный допрос курсантов обоих из факультетов Академии: час на пилотов, второй на космодесантников. Имена выбрал наугад в базе данных воспитанников Академии, ключ от которой ему предоставил ректор. Айгриво Н. Хитроу, пилот истребителя; Боджко Б. Боджко, пилот истребителя; Джорджо Л. Джарвис, пилот истребителя; Лоуко А. Чиркоу, пилот истребителя; Уисоко П. Айвеноу, пилот истребителя; Чисто Б. Рукавишникоу, пилот истребителя; Айвено Дж. Айзекс, десант; Леджко Д. Климоу, десант; Смело Р. Рибакоу, десант; Сулнешно Л. Маслоу, десант; Скоро Ф. Стреляу, десант… Собственно, все имена в этой базе выглядели наподобие, столь же дебильно. И абсолютно при каждом — второе имя, обозначаемое одинокой заглавной буквой; Гельм бы поспорил, что туземцы в момент регистрации просто назвали буквы, даже не зная, что там под ними должно у них пониматься. Эх, да и что с них возьмёшь: негуманоидные роуз-айлендерс, очень старающиеся показаться людьми.

Фокус допроса — погибшие генералы. Как их воспринимали курсанты, что думают о причинах смертей, не известно ли о конфликтах покойников с ныне живыми коллегами. Ну и слухи: о чём говорят в Академии обо всём об этом. Выявление слухов — особенно важная часть допроса, ведь никто из курсантов не отвечает лично за что-либо им услышанное, может свободно выбалтывать самую разную информацию, не опасаясь контроля.

Ну а что с результатами? О генералах-преподавателях никто не сказал дурного слова. Все выражали — правда, в достаточно однотипных фразах — сожаление, что эти достойные люди ныне покинули мир и в Академии больше не преподают. Вероятно, горячей любви к этим самым Уайнбергеру, Шварцкопфу и Рамсфельду из допрошенных Гельмом воспитанников тоже никто не испытывал — впрочем, о подлинных эмоциях роуз-айлендерс было трудно судить.

Гельм об эмоциях спрашивал — по возможности мягче:

— Каковы были ваши отношения с генералами?

— Уважение, — отвечал практически каждый.

— Может быть, страх?

— Страха не было, — просто ответил Чиркоу, курсант-пилот.

— Ну, они были жёсткими, — сообщил Рибакоу, курсант-десантник, — особенно Рамсфельд. Он проверял личные вещи курсантов и личные их каналы. Требовал, чтобы закрыли нам доступ к внешним сетям. Некоторые считали, что это… ну, перегиб.

— Кто так считал?

— Да никто конкретно. Просто разговоры, господин инститорис.

Разговоры… Ясно, что все так считали, но никого конкретно не назовут. Круговая порука. Возможно, как результат затеянных Рамсфельдом мелочных и неумных проверок курсантов.

Как генералы погибли, из курсантов никто не знал. Сами смертей не видели. Но одно знали точно, что генералы погибли уже безвозвратно, насмерть. А слухи…

— Вроде, несчастный случай, — промолвил Стреляу, курсант-десантник. — В шахтах обслуживания. Такая трагедия.

— Значит, несчастный, — Гельм сделал вид, что отметил это в планшете. — Трагедия, говорите? А не помните, кто сообщил вам об этой трагедии?

— Н-нет. Не хочу выдумывать, а точно никак не помню.

— Слышали, — проговорил Джорджо Джарвис, курсант-пилот, — что они сами спустились проверить сигналы.

— Что за сигналы?

Джорджо замялся (или замялось):

— Ну, я не знаю, какие… Но, вроде, сигналы… Так говорят…

— Кто говорит?

Тишина.

А Боджко Боджко, курсант-пилот предположил такое:

— Генералы, наверное, не могли погибнуть случайно. Ведь в Академии хоть и много опасных для жизни мест, но все они полностью прикрываются многоступенчатой системой защиты. Но, возможно, система защиты отключалась кем-то вручную. Может, вам, господин инститорис, как-то проверить такую версию…

— Кто мог её отключить, по-вашему?

— Мало ли кто. Злоумышленники. Недоброжелатели…

— Например?

— Извините, но я не могу привести примера. Просто логика говорит, что если три генерала были кем-то убиты, значит, был кто-то кто их убил.

— Но не сами себя?

— Может, и сами. Почём мне знать. Просто не верю я в слухи про глупый несчастный случай. Только в личную глупость и личную злую волю.

Смело сказал? Как бы не так: ерунда, рисовка.

Айзекс, курсант-десантник, пожалуй, единственный выдал мало-мальски удобный для Гельма слух:

— Будто бы все эти три генерала спорили с Академическим Советом. И хотели что-то значительное изменить в здешних наших порядках.

— Что изменить?

— Никто не знает, господин инститорис.

Явная ложь. Как может никто не знать, если, по-видимому, знают все? Как может функционировать слух, если в его содержании нет никакой конкретики? «Слышали: кто-то хотел у кого-то чего-нибудь изменить, и кому-то совсем не хотелось, чтоб изменилось что-то»…

— Может быть, — Айзекс нашёл для инститориса «выход», — необходимые сведения о конфликтах в Совете сохранились в протоколах его заседаний?

Да, может быть. Хоть искать их там — безнадёжная мера. Кто генералов убил, тот не оставит следов в протоколах. Или оставит какой-нибудь ложный след.

Специально такой, чтобы никак не понравился Галактическому Альянсу. Вроде того, по какому пошла внутренняя следственная комиссия.

16. Инститорис Гельм

После курсантов Гельм пригласил на беседу нескольких преподавателей — пользуясь тем же, выборочным подходом. Майора Ставри, младшего полковника Фродо, полковника Дарки. Толку большого не ожидал, но кое-чего добился. Хоть говорил с ними даже не наедине, а со всеми сразу.

Предположения преподавателей о генеральской гибели не были столь фантастическими, как у их воспитанников. Ни о какой таинственной шахте с нарушенной злоумышленниками системой защиты речи больше не шло. Преподаватели, определённо, знали, что тела генералов служители обнаружили в их собственных комнатах. Правда, откуда на них снизошло это знание, затруднялись ответить. Предполагали, что кто-то, наверное, проболтался. То ли один из служителей, нашедших тела, то ли, что тоже возможно, кто-то из членов комиссии. Это при том, что неразглашение важных деталей предписывалось уставами — в частности, даже уставом самой Академии.

Из удививших Гельма гипотез о мотивировке гибели генералов наиболее необычной была такая — от майора Ставри:

— Может, Альянс хочет закрыть Академию, а генералы всё-таки были против?

— Почему бы Альянсу её закрыть?

— Стал придираться. К чему — не скажу, но я слышал, придирок много.

— То есть, по вашему мнению, генералы были убиты по приказу от Галактического Альянса?

— Я не настаиваю, но и не исключаю. Думаю, это предположение не из невероятных. Если комиссию по расследованию ныне отправили на гауптвахту по велению из Альянса… — Всё-таки ректор никак не посмел вовсе не подчиниться мною поддержанному требованию Альянса, внутренне возликовал инститорис. — …не означает ли это, что кто-то в Альянсе боится, что праввда всплывёт?

А вот за этакое подозрение, если Гельм его зафиксирует, плохо придётся майору Ставри. Неужели он этого не понимает?

Правда, Гельм-инститорис ещё хорошенько подумает, нужно ему зафиксировать, или нет. Ибо доносы подобного рода порой обоюдоостры.

— Ну а что вы расскажете об отношениях в педагогическом коллективе?

— Ровные, — отвечали преподаватели, — деловые.

— А межличностные?

— Господин инститорис, поймите нас правильно, — произнёс младший полковник Фродо. — Всё-таки среди преподавателей Академии между людьми и роуз-айлендерс есть определённый культурный барьер. Преодолеть его можно, но при условии обоюдных усилий сторон. Генералы военного флота Галактического Альянса редко прикладывали соответствующие усилия. Ведь они генералы, к тому же — люди. Потому и смотрели на нас в основном свысока.

— А другие преподаватели-люди, не генералы?

Фродо вздохнул:

— Вы о тех, что уволились из Академии? С ними было немного иначе. Они чувствовали неловкость перед курсантами из-за своей неспособности выполнить лётные и десантные упражнения, разработанные для роуз-айлендерс.

— Не выполняли? Совсем?

— Не укладывались в нормативы. Скорость реакции у нашей расы превышает обычную для человека, причём намного. Мало кто может не ощущать личной неполноценности, обучая курсантов тому, чего сам не способен сделать. Мне самому бы такое по душе не пришлось.

— Мне бы тоже, — присоединился полковник Дарки. — Не по душе. Ещё бы.

Не по душе? Это, сказал про себя инститорис, ещё вопрос, точно ли есть она у тебя, приятель. Всё же роуз-айлендерс — раса отличнейших имитаторов. Ну а присутствие души у её представителей объективными методами не измеришь. Только путём умозаключений на основе поведенческих данных, то есть, как раз того, что подлежит артистической имитации этой негуманоидной расы.

17. Инститорис Гельм

Напоследок ему захотелось побеседовать с трупами. Невозмутимый служитель Джеронимо без затруднений привёл его в нужное место.

Тела погибших генералов лежали в подвальном зале главного здания Академии, в специальных криосаркофагах с прозрачными стенками, наилучших с позиций удобства проведения внешних осмотров.

Гельм наотрез отказался от услуг роуз-айлендера, отвечавшего в Академии за медицинские освидетельствования, благо, некогда сам получил медицинскую степень в патологоанатомической области. Что бы дала ему ныне помощь нечеловека, даже, допустим, и разбирающегося в вопросе? Нечеловека, который и так уже изложил все свои предрассудки в трёх письменных заключениях.

В деле, внимательно Гельмом изученнном ещё до отлёта из Уошингтон-Пойнта, имелись уже все медицинские данные, собранные на момент обнаружения тел. Экспертиза — за что медика стоило благодарить — проводилась новейшими методами, не требующими хирургического вскрытия. Хорошо, что не вскрыли тела: Гельму теперь было удобно сравнивать. В частности, оценить целостность внешних покровов. Даже придирчиво оценить.

Верно, что нет ни малейших следов внешнего вмешательства. Как и указывал медик-эксперт. Лишь на лицах — гримаса интенсивного ужаса. Однотипна у всех троих, моментально бросается в глаза при осмотре.

А приборы, просвечивающие тела на предмет изучения внутренней среды организма, не находят малейших следов предсмертной интоксикации, как и явных ранений внутренних органов, состоявшихся в направлении изнутри, ну как если бы приняли внутрь материальный объект, способный к превращению в нечто иное, несовместимое с жизнью.

Смерть у всех у троих генералов выглядела одинаково. Главный момент её — остановка сердца. Но вот чем она вызвана? Словно бы некоторой внутренней аномалией, неисправностью в функционировании нейронной сети, результируемой внезапным импульсным разрядом, остановившим сердечную мышцу. Походило на то, что генералы убили себя сами — мысленным актом, направленным на самоуничтожение. На вариант, о котором писал эксперт как о единственном, приходящем ему на ум.

Или, дополнил Гельм уже от себя гипотизу медэксперта, кто-то заставил их думать ту мысль, от которой они и умерли.

Где бы они могли все втроём оказаться в такой ситуации: неужели в библиотеке? Может быть, там имеются файлы с опасным контентом, не дающим реципиенту шанса с него соскочить. Предположем, погибшие открывали по очереди какой-то файл, и какой-то не сразу осознаваемый аспект его содержания убивал их. Опять же, не сразу, а где-нибудь через неделю.

Правда, генералы военного флота Галактического Альянса наверняка проходили серьёзную полдготовку в области сопротивления ментальным атакам.

Да, проходили.Но невожможно предугадать все направления, виды и формы ментальных атак. Если и правда в убийстве повинен какой-то библиотечный файл… то, вероятно, без жертв и не выяснишь точно, который из них.

Без человеческих жертв, тут же учёл он дополнительное обстоятельство. Есть вероятность, что на умы роуз-айлендерс файл не воздействует, или воздействует менее патогенно. Так, что не вызывает психогенную смерть.

Жаль, но тогда на роуз-айлендерах и не проверишь. То есть, понадобится испытуемый-человек. И у Гельма, пожалуй, есть лишь один на примете…

18. Агент Эдсон

— Я прошу вас простить меня, монсеньор, — молвил Эдсон при следующей же их встрече, — но мне в данный момент невыносимо трудно бездельничать! Я бы хотел активней служить Альянсу в той нелюдской Академии, где мы с вами находимся.

— Что ты, — прищурился Гельм, — имеешь в виду?

Эдсон выпалил:

— Я готов выполнять свою часть обязанностей по следствию так, как вы её определите!

— Например? — поинтересовался Гельм. — Что бы я мог тебе поручить?

— Скажем, опрос свидетелей…

— Исключено, — сказал Гельм. И добавил с насмешкой: — Ты предложил бы ещё ознакомление с предварительными результатами внутренней их комиссии…

— Нет же, — взмолился Эдсон, — я такого не говорил. Я полагаю, что все результаты неправомочной комиссии нашей комиссией должны быть проигнорированы!

— Правда так думаешь? — Монсеньор словно бы оттаял. — Что ж, ты, возможно, умнее, чем я предполагал доселе. Стало быть, я приищу для тебя задачу в рамках совместного нашего следствия.

Ну, наконец-то, подумалось Эдсону: монсеньор догадался, что я неглуп. Сколько усилий потребовалось для этого! А ведь вопрос, на котором он выявил ум и сообразительность, был далеко не сложен. Строго сказать, он даже не был вопросом на истинность утверждений, а всего лишь вопросом о верности. Речь же совсем не о том, что ты думаешь, а о том, согласен ли ты с Альянсом.

19. Инститорис Гельм

Инститорис не сразу выдал задание Эдсону. Отложил до другого дня. Эксперимент, как-никак, должен быть подготовленным. И надёжно припрятанным, чтоб испытуемый сразу не понял, в чём дело. То есть, задач надо выдать агенту отнюдь не одну — сразу несколько. Лучше всего — несколько скучных задач. Скука лучше всего усыпляет внимание, ибо она по природе своей усыпляет, снижает активность.

Ну а что самое скучное в деятельности комиссии?

Кто-то сказал бы: производство отчёта. Да и Гельм не любитель сухо нанизывать словеса на затребованные позиции, заполняя унылые формуляры, густо висящие на голоэкране. Но предоставить Эдсону право вести отчёт их комиссии значило бы добровольно вручить ему в лапы все раздобытые материалы, стало быть, дать неплохую фору для вполне вероятного подкопа под инститориса.

Нет же, подобному не бывать. Эдсон увидит отчёт в самый последний момент — лишь для того, чтобы наскоро, не раздумывая, с ходу поставить свою голоподпись рядом с подписью Гельма.

Может быть, стоит заставить Эдсона тщательно выучить планировку всех помещений на всех этажах Академии? Это теплее. Подобная информация даст в руки Эдсону некую видимость контроля над ситуацией — но ни малейшей возможности хоть на что-либо повлиять. В частности — пусть хорошенько проверит пространственное устройство библиотеки. В нём, как мельком видал уже Гельм на попадавшихся справочных голоэкранах, разобраться совсем непросто: столько имеется однотипнейших помещений на каждом из восемнадцати ярусов, столько глубоких колодцев для особых файлохранилищ, столько секретных зон, требующих самых различных допусков… Там сам Чужой сломит голову, но Эдсон пусть разбирается, ему, типа, полезно. А когда разберётся, Гельм ему даст для изучения списки файлов — именно тех, которыми пользовались в библиотеке три генерала: Уайнбергер, Шварцкопф и Рамсфельд. Может, разыщет какие-то пересечения. Ну и, когда их разыщет, пусть посидит, законспектирует обнаруженные источники. Все по порядку, от первого до последнего. Будет как ряд протоколов при эксперименте, позволяющих локализовать опасность в случае, если агент отправится за генералами.

Это задел на будущее. Ну а сейчас инститорису Гельму предстояла задача не из самых приятных — та, при решении коей совсем не хотелось иметь за спиной наблюдателя Эдсона. Кой-кого допросить, но особым избирательным способом. Ибо допросу подвергнутся лица, имеющие позицию, каковую транслировать инститорису нежелательно. Что нежелательно, ясно уже из того, что позиция их не попала в материалы дела. Паче того, этим лицам — полковникам Рино, Заруцко, майору Стреляу — предстоит ещё здорово пострадать за её высказывание. Лица-то думали, что им позволительно большее, ибо не знали о собственной нелегитимности. Полагали, что входят во внутреннюю следственную комиссию Академии, но не ведали, что ректором Адальберто Рико было допущено непозволительное самоуправство ещё при её создании — якобы даже логичном, по горячим следам, но вполне однозначно расцененном в Альянсе.

20. Инститорис Гельм

В коридоре у гауптвахты, куда Гельма привёл служитель Джеронимо, им неожиданно встретился ректор. То есть, для Гельма — вполне неожиданно, для Джеронимо — неизвестно, но уж сам Адальберто — понятно, что ожидал.

И напрасно, как показалось инститорису Гельму. Ведь, ну как будто бы, все существенные обстоятельства он прояснил уже ректору — в первом же разговоре. Или кому-то охота считать, что они не прояснены?

— Я надеюсь, — напомнил он ректору, — что майор и полковники, прежде замешанные в деятельность собранной вами неправомочной комиссии, ныне находятся в камерах гауптвахты?

— Да, это так, — сообщил Адальберто. — Правда, мне стоило довольно серьёзных усилий растолковать коллегам логику этой меры.

— Что конкретно вас так затруднило? — полюбопыстствовал Гельм.

— Просто я сам этой логики не понимаю!

— И что вы тогда втолковывали коллегам?

— То, что особые мнения многомудрых господ из верхних эшелонов Альянса редко кому бывают вполне понятны.

В голосе ректора Адальберто звучал сарказм, но инститорис решил полностью проигнорировать эмоциональную сторону сообщения:

— Что ж, вы в своём объяснении недалеки от истины. Элиты Альянса и не обязаны растолковывать всем подчинённым свои решения. Как не обязаны также и вы, доводя их до младших коллег.

— Знаю, что не обязан, — закивал Адальберто, — просто привык относиться к своему преподавательскому коллективу… по-человечески.

Гельм не стал при Джеронимо вспоминать, что единственным человеком во всём его коллективе был сам Адальберто, а больше — шаром покати. Впрочем, и то справедливо, что проявлять человечность не обязательно по отношению к людям. Кто-то вполне человечно относится и к домашним животным: к собакам, кошкам, к одомашненным хнэркам с планеты Эр-Мангали. Но, с другой стороны, роуз-айлендерс — не животные. К ним относиться по-человечески может быть вовсе не безобидной прихотью, а серьёзной ошибкой. Жаль, что самому Адальберто данный нюанс неясен.

— Гельм, я ведь помню вас по «Фомальгауту», — проговорил вдруг ректор чуть изменившимся тоном, так сказать, «задушевным», — и понимаю, что в глубине души вы не можете одобрять, — Адальберто кивнул на тяжёлую дверь гауптвахты, — кое-каких перегибов, допускаемых вашим начальством.

— Безосновательное утверждение, — прокомментировал Гельм, но собеседник словно его не слышал.

— Я заметил и то, — продолжал Адальберто, — что вас очень сковывает присутствие того мальчика, Эдсона, вашего напарника по комиссии…

Здесь инститорис и возражать бы не стал, ибо чисто подмечено.

— …вы гораздо свободней ведёте себя, на время отделавшись от его непосредственного присутствия. Полагаю, когда бы не он, наша с вами беседа протекала бы совершенно иначе. Содержательно, не формально. Вы бы не стали настаивать, чтобы ни в чём не повинные люди…

— …роуз-айлендеры, — машинально поправил Гельм.

— …находились реально на гауптвахте. Вы не стали бы также демонстрировать настороженное отношение к роуз-айлендерам — ибо зачем? Это контрпродуктивно для вашей миссии. Но увы: вам приходится полностью воспроизводить все предрассудки элит Галактического Альянса, так как есть молодой человек, который за вами от Альянса приглядывает.

Гельм не стал его разубеждать. Пусть фантазирует. Раз полагает, что дело всё только в Эдсоне, будет доверчивей по отношению к Гельму.

А инститорису, да и Альянсу, такое лишь на руку.

— Можно ли мне уже посетить гауптвахту? — задал вопрос таким тоном, словно терял терпение. Но в остальном удалось соблюсти видимую нейтральность ко всему, что Адальберто наговорил.

— Да, разумеется, — ректор услышал, что беседа закончена. И к служителю: — Проведи, Джеронимо. Камеры первая, вторая и третья.

А гауптвахта у них в Академии почти не используется, подумалось Гельму. Ну, раз все эти Заруцко, Стреляу и Рино собою открыли счёт.

21. Инститорис Гельм

Тяжёлая дверь аккуратно отъехала от взмаха руки Джеронимо. Вот она, и гауптвахта. Присмотреться, так нет в ней ничего драматичного; зря распинался ректор. Слишком уж чистенько и светло для такого места, в котором ломают судьбы. Разве что чересчур стерильно, чтоб выглядеть дружелюбной средой для обитания человека. Так и то — человека… А кто здесь сидит: некие трое роуз-айлендеров. Лиц, у которых иной порог приспособления к среде. Что человеку уже тяжело, то роуз-айлендеру всегда ещё более-менее. Потому что их раса — виртуозные имитаторы.

Да, сымитируют что угодно. Вплоть до таких показателей лётного мастерства, что никаким человеком реально не воплотимы. Кстати, за то получают и звания в космофлоте Галактического Альянса. Не генеральские — те роуз-айлендеру не светят, но хоть полковничьи, хоть майорские — это вполне свободно… Вот как у тех, что в комиссии, делегитимизированной альянсом.

С членами этой комиссии Гельму сейчас предстоит взаимодействовать, опираясь как раз на то, что перед ним окажутся два полковника и майор. В их отношении есть кой-какое секретное предписание. В чём состоит, можно, конечно, заранее догадаться. Ведь при том, что комиссия признана несуществующей, присланный ею в Альянс документ аннулирован, а подписи признаны процедурно ошибочными, текст заключения — наверняка же где-то остался. А текст опасен.

Ладно, решил инститорис, начнём с майора. По кивку его роуз-айлендер Джеронимо распахнул двери в тамбур перед камерой № 3. И остался снаружи, понимая отлично, что его там присутствие исключается.

После того, как захлопнулись двери тамбура, дверь самой камеры бесшумно отъехала, пропуская инститориса внутрь.

Майор космофлота Альянса по имени Валенсибио Ф. Стреляу стоял у стены, руки держал за спиной. Что выражал своим видом: смирение перед неумолимыми обстоятельствами? Нет, не похоже, хоть с роуз-айлендера станется сымитировать и такое. В позе майора явно присутствовал элемент непокорности. Словно он был до сих пор решительно не согласен с помещением на гауптвахту.

Гельм назвался. Стреляу назвался тоже. Но, кроме флотского звания, сохранившегося за ним, с неким особым вызовом упомянул свою должность внутри академии (старший приват-доцент) и, что и вовсе не допустимо, факт принадлежности к внутренней следственной комиссии. Гельм, разумеется, не мог не отреагировать:

— Среди целей моего посещения, — вымолвил голосом столь ледяным, словно явился к Стреляу из криокамеры, — есть и такая, как уточнение формулировок. Ваша так называемая комиссия была признана нелегитимной… — И так далее, долгий ещё абзац. Гельм его даже не проговорил, а как бы прошелестел.

— Ну так чего вы от нас хотите, если комиссия нелегитимна? — Имитатор-майор зыркнул на интститориса исподлобья, почти что по-человечески.

— Важно, чтобы члены нелегитимной комиссии сами признали неверность собственных выводов.

— То есть, — Стреляу переформулировал сказанное, — чтобы мы сымитировали согласие с оценками или выводами Альянса?

— Нет, — сказал Гельм. — Имитация исключена. Вы должны согласиться чистосердечно! — А в уме удивился себе: ну кому я выдвигаю такое требование?! Представителю той самой расы, что не способна не имитировать — по причине особой социальной пластичности!

Впрочем, подобная несообразность в формулировке речи не составляет принципиальной проблемы, а остаётся в разумных допусках трудностей операционально-технического порядка.

— Хм… Я так понял, — проговорил майор, — что Альянсу в присланном нами отчёте не понравился термин «формирует», применяемый нами вместо другого — «предсказывает»…

— Не исключаю, — осторожно промолвил Гельм.

Он уж точно не мог судить о подобных подробностях, так как возможности ознакомиться с отчётом внутренней следственной комиссии Академии председателю внешней комиссии попросту не предоставили.

— Но ведь это, — заметил Стреляу, — принципиальный вопрос. — Без него невозможно понять смысла смертей троих генералов.

— А придётся, — возразил ему инститорис, — придётся понять иначе.

В самом деле, ну что этот роуз-айлендер кочевряжится? Разве не ясно ему дали понять и Альянс в шифрограмме, и Гельм в разговоре, что результаты, к которым пришла его псевдокомиссия, не годятся. А почему — не важно!

Гельм потому и не поставлен в известность обо всём, что послали в Уошингтон-Пойнт Стреляу, Заруцко и Рино, что всем выводам их полагается сгинуть в неизвестности — в самой тотальной и абсолютной. Что ж ограничивать предполагаемую тотальность, возвещая для инститориса именно то, что должно быть обречено на забвение.

— Не понимаю, — качал головой Стреляу, — вы уж простите меня, инститорис, не понимаю логики. Я бы и понял и принял стремление засекретить особенно ценную и опасную информацию. Но — уничтожить, подменить информацией ложной?.. Это же путь к заблуждению, к самообману Галактического Альянса.

— Вот уж не наша с вами забота выяснять, заблуждается ли Альянс! — твёрдо даже с иронией сказал инститорис. — Наша забота — следовать его указаниям, что бы нам ни мерещилось.

Проняло? Не особенно.

Ладно. Остался один элемент разговора, который вменён инститорису Гельму условием его миссии. Гельм извлёк из кармана портативный голопроектор, включил его, вставил в него специальную голокарту с пометкой: «Активизировать при допросе майора Стреляу (в ситуации с глазу на глаз)». В воздухе между майором и инститорисом возникло текстовое изображение.

Краткое сообщение от Альянса: «Майор Валенсибио Ф. Стреляу должен иметь в виду, что его брат, рядовой Джереми Ф. Стреляу, в данный момент служит на внешнем рубеже».

Это и всё. Что имелось в виду, Гельму осталось неясным. То ли майору делали щедрое предложение, намекая, что брата могли бы перевести и поближе. То ли, напротив, посылали ему угрозу: мол, приятель, советуем быть посговорчивей, а не то пострадаешь не только лишь ты, но и любимый брат.

Впрочем, сама категория «брат» в отношении роуз-айлендера звучит более чем двусмысленно. Гельму придётся отдельно подумать над тем, кто у них есть (или именуется) «братьями» — исходя из неполового способа размножения этой расы. Не у майора же спрашивать, проявляя тем самым свою неосведомлённость!

— Ясно ли, что имеет в виду Альянс? — Гельм постарался задать вопрос в самом общем виде.

— Должен признаться, что нет, — отозвался майор Стреляу. — Вы растолкуете мне, инститорис?

— Без комментариев — таково условие, — объявил инститорис.

Ясно, что без. А не то — он бы такого накомментировал…

22. Инститорис Гельм

Выйдя из камеры майора Стреляу с неприятным осадком — словно бы сам же себя использовал в тёмную, пусть и во славу Альянса — Гельм поспешил посетить и обоих полковников, по его настоянию томящихся на гауптвахте. Чувствовал: толку получится столь же мало. Но ведь нельзя их не допросить, раз Альянсом это предписано. Стало быть, надо хотя бы отделаться поскорее.

Полковник Сильвио Д. Рино сидел перед инститорисом с видом таким, будто на совещании, а помещение гауптвахты — лишь антураж, ничего не значащий. «Имя ему было невозмутимость», — вспомнилось из художественного текста, прочитанного давно.

Ладно, подумал Гельм. Строить такого — напрасно терять своё крайне ценное время. Раз гауптвахта его не прибила, и инститорису вряд ли есть, что добавить.

— Я здесь, — произнёс он всё так же веско, — чтоб уточнить кой-какие формулировки.

— Из отчёта, — кивнул полковник. — Что ж, это можно. Я весь внимание.

Он постарался переложить на инститориса изложение всей содержательной стороны. Что, как будто, логично, и не составило бы для Гельма большого труда, если бы он был ознакомлен с отчётом, или, вернее, имел на то право.

Ясно, что он поспешил определить для полковника Рино внешнюю рамку. Мол, комиссия нелегитимна, отчёт ничтожен, а уточнение формулировок предпринимается «в ваших же интересах». Но, разумеется, хвандехвары обгладывали его самолюбие от простого сознания, что полковник-то знает, о чём идёт речь в недоотчёте, предоставленном Альянсу псевдокомиссией, а инститорис — нет. Как ученик, не выучивший урока…

— В том-то и дело, — промолвил Рино, — что формулировки в нашем отчёте вполне точны. С ними Альянс может не соглашаться, он в своём праве. Может комиссию легитимизировать. Но давить на её участников с целью влияния на формулировки в отправленном ранее документе — путь очень странный и, видимо, контрпродуктивный. Я, к сожалению, не считаю возможным что-либо изменить в созданном нами тексте.

«Полковник Сильвио Д. Рино, — гласило раскрытое Гельмом секретное сообщение на голокарте, — в позапрошлом году испрашивал позволения занять пост начальника лаборатории лётного мастерства в Академии лётных искусств при Генеральном штабе на планете Уошингтон-Пойнт. К настоящему времени решение по прошению не принято, но позитивный ответ не исключён. Правда, лишь при условии, что означенный выше полковник Рино будет находиться не в заключении на гауптвахте той Академии, что расположена на архипелаге Роза Петроф».

Ну и чем ответил полковник? Сущей банальностью. Он произнёс:

— На всё воля Альянса.

И никакой информацией об отчёте своей комиссии с инститорисом не поделился. Что, с одной стороны, находилось вполне в соответствии с указаниями Альянса, но с другой, оставляло у Гельма определённую неудовлетворённость. Получается, он с этим нахальным Рино беседовал-беседовал — а ничего и не вызнал.

23. Инститорис Гельм

Тот полковник, который остался — Серджио К. Заруцко — можно сказать, в значительной мере восполнил нехватку, оставленную у Гельма беседой с Рино. Главное, он не пытался имитировать безразличие к факту своего пребывания в камере гауптвахты. Шёл на контакт, не усматривал в инститорисе ни врага, ни противника. Даже смотрел ему прямо в глаза, не отворачиваясь. Правда, не всякий бы выдержал взгляд полковника Серджио, но уж Гельм-то не всякий, он в должности инститориса сам научился глядеть красноречиво.

— Формулировки, с которыми не согласился Альянс? — переспросил Заруцко. — Да, я, конечно же, понял, в чём разногласия. Для Галактического Альянса это, по-видимому, принципиально: доказать, что генералы никак не могли убить себя сами. Что информация, о которой они проведали, и сама по себе была совершенно безвредна, и в умах генералов не обрела опасного качества.

— Но ведь вы полагаете, что обрела? — предположил инститорис.

А полковник Заруцко:

— Кто знает, кто знает…

Кажется, этот полковник не претендовал на всезнание, и был достаточно гибок, чтобы от точки зрения, предлагаемой Галактическим Альянсом, наотрез не отказываться. «Может, так, может, этак», «бывает по-всякому»…

Правда, полковник, ничуть не стесняясь, выбалтывал то, что инститорису, сообразно распоряжениям из Альянса, слушать не полагалось. Но, с другой стороны, Гельм же должен хоть как-то суметь очертить границы неположенного содержания.

— По словам майора Стреляу, — веско заметил он (а на деле-то просто забрасывал удочку), главное противоречие между логикою Альянса и псевдовыводами вашей нелегитимной комиссии состоит в подмене глаголов. «Формирование» там, где должно было быть «предсказание»…

— И Альянс, вероятно, прав, — закивал Заруцко. — Мы не имеем достаточно оснований, чтобы квалифицированно утверждать, что Клапациус именно формирует, а не предсказывает. Надо было сказать осторожней: он «может формировать»…

Что за Клапациус? Право, час от часу Гельму не легче. И спросить у полковника прямо не выйдет, ровно по двум причинам. Ибо, во-первых, Заруцко считает, что Гельм прочитал их отчёт — лучше оставить его в таком заблуждении; во-вторых, существует прямой запрет от Галактического Альянса на попытки ознакомления с информацией из отчёта. Этот Клапациус, будь он неладен, принадлежит к засекреченной области. Кто он таков: один из преподавателей в Академии на Розе Петроф? Автор какого-то файла или каталога в библиотеке?

Что о нём ясно? Во-первых, что кто-то его мысленно наделяет властью «предсказывать». Во-вторых, есть и другие, которые наделяют его властью «формировать»… Разница между тем и другим выглядит чуть ли не философской, принадлежит к фундаментальным различиям в установках понимания мира… Что-то о том, что заранее познавая события будущего, мы их в тот же момент и преобразуем…

Но философии Гельму не надо. Ему бы конкретнее… Ближе к тому, кто таков этот самый Клапациус.

— То есть, — решил подойти он издалека, — в Галактическом Альянсе настойчиво полагают, что способность Клапациуса состоит в предсказании неких явлений будущего, а комиссия выявила, что его предсказания их формируют?

— Наоборот! — объявил Заруцко. — Это Альянс, посылая сюда Клапациуса, ожидал, что он сможет что-то иное сформировать. Но, как увидели три генерала, а вслед за ними и наша комиссия, вариантов формирования не предвидится. Всё, на что оказался способен Клапациус — это предсказывать, и предсказывать вовсе не то и не так, как изначально надеялся Галактический альянс и три генерала!..

Говорил он уверенно, убеждённо, а инститорис терялся в попытках выведения хоть какой-нибудь логики из всего сообщённого.

— Значит, Клапациус, — пробормотал он, поддерживая беседу, — был послан сюда Альянсом… — Гельм старался по крайней мере фиксировать то содержание, которое затруднялся понять.

— Да, конечно… Ну кем же ещё, если не Альянсом? — Кажется, в этот момент Заруцко был близок к тому, чтобы понять, что инститорис не знает, кто он таков, этот Клапациус. — Это ж Альянс, а не кто-то другой, его засекретил…

Что? Значит, Альянс засекретил Клапациуса? И засекретил настолько строго, что даже Гельм не поставлен в известность, кто это такой… Стало быть, вот в чём причина репрессий в отношении местной комиссии, созданной ректором Адальберто: эта комиссия слишком свободно оперировала в отчёте секретными данными!..

— Но генералов убила информация от Клапациуса, — попытался он снова нащупать почву.

А полковник в ответ:

— Ну, можно сказать и так. Хоть вернее бы было сказать, что убил их конфликт.

— Между чем и чем? — вставил Гельм хоть какой-то с несомненностью адекватный по смыслу вопрос.

— Между реальностью и ожиданиями.

— Ожидания задал Клапациус? — попытался он уточнить.

— Нет же, не так! — воскликнул Заруцко. — Ясно, что все ожидания принадлежали Альянсу. Ну, и троим генералам, как посланным им агентам. А вот с реальностью их ознакомил Клапациус.

— Эта реальность им не понравилась? — догадался Гельм.

— Вряд ли могло бы понравиться, — согласился полковник. — Миссия их оказалась невыполнимой. Больше того, генералы столкнулись с тем актуальным фактом, что у них более нет вариантов, позволяющих выжить…

— Это Клапациус им сообщил?

— Нет. Они сами, как умные люди, определили мизерность шансов…

— И, как умные люди, решили уйти побыстрее? — Гельм попытался подбавить в свой тон иронии, но прозвучало как-то не иронично.

— Страх их, похоже, убил, — отозвался Заруцко. — Но и для вашей интерпретации есть основания. Было, было решение, хоть полагаю, не до конца осознанное… Выйти из жизни, пока не разбилось всё!..

Гельму теперь показалось, что он уже всё понимает. И в то же время — что ничего. Ну а на что он надеялся с такими условиями допроса, выставленными в Уошингтон-Пойнте? Смог ли он удовлетворить Альянс, предложивший эти условия? Определённо, нет: кажется, понял он больше того, на что Альянс рассчитывал. Ну а себя? И себя не удовлетворил, так как почти ничего не понял.

Ладно, осталось под занавес передать и второму полковнику сообщение от Альянса: «Серджио К. Заруцко должен иметь в виду, что сестрой его Нормою К. Заруцко в текущем году подана заявка на обучение в Академию стратегических сил, что в Уошингтон-Пойнте».

— Это к чему? — недопонял полковник.

— Это без комментариев, — ответил Гельм с мстительной интонацией, несколько более выраженной, чем желательно.

Пусть и полковник Заруцко в догадках теряется. Ему полезно.

Глава 3. Фенбонг вот-вот проснётся

Пробудись, Спящий!

Приказ-молитва-желание богини Маммоны

24. Агент Эдсон

Ну наконец-то смилостивился монсеньор! Верно, ему в этот день ещё до обеда посчастливилось разузнать много всякого важного и интересного, потому что он смог впервые настолько расслабиться, чтобы подумать и об изнывающем от безделья партнёре по миссии, ну то есть комиссии следственной.

Эдсон уже ожидал, что на радостях инститорис предложит ему заниматься отчётом. Только где там! Гельм дал понять, что он из таких начальников, каковые настолько ответственны, что никогда не выпускают отчёт из собственных рук. Это, конечно, ему как начальнику — в жирный плюс. Что до Эдсона, то и ему не обидно: Гельм ему выдал других заданий невпроворот.

Первое — так разобраться в архитектуре обследуемой Академии, чтобы легко ориентироваться и без помощи Джеронимо.

Что окрыляло? Что сам инститорис, по-видимому, не ориентируется в лабиринтах Академии в достаточной мере. Значит, нуждается в Эдсоне как заменителе служителя Джеронимо, каковой — мало того, что роуз-айлендер, так ещё в прямом подчинении у ректора Адальберто. (То есть, при всей своей малости, представляет здесь местную властную вертикаль, а не вертикаль Альянса).

Кстати, сложнейшая часть Академии — библиотечный комплекс, куда входит и собственно библиотека, и архив Академии, и засекреченные помещения непонятного назначения — верно, хранилища самых загадочных файлов.

Именно на библиотечном комплексе монсеньор повелел Эдсону сделать наиглавнейший акцент. Верно, пришёл к безошибочной мысли, что именно в здешних библиотечных текстах надо искать все причины погибели генералов. Что-то, поди, такое небезынтересное они там, в библиотеке, случайно вызнали, что неведомым злоумышленникам не осталось иного, как уничтожить носителей опасного знания.

В этой связи — и второе задание от инститориса. Проанализировать библиотечные формуляры погибших. Выделить в них файлы с теми источниками, каковыми воспользовались все трое. Файлы, в которые было вникать опасно. Именно в них, надо думать, и заключена та загадка, приближение к разгадке которой и погубило троих генералов — не взирая на звания.

Третья задача, которую монсеньор инститорис не поручал ещё Эдсону, но на неё намекнул — законспектировать эти источники, то есть главнейшие мысли оттуда перенести в голорукопись.

Гельм, правда так и сказал:

— В данный момент, агент Эдсон, этой третьей задачи я не поручаю. По результатом тех двух, предыдущих, решу ещё, поручать её или нет.

В тоне его было столько, однако, ничем не прикрытой ревности к тайному знанию, каковое могло бы достаться агенту Эдсону, что последний невольно задумался, не поручить ли третью задачу себе самому — ну, чтобы выполнить параллельно с выполнением вышепорученных.

25. Инститорис Гельм

Тот период, в который вошло постепенно следствие, стоит назвать определённым застоем. Не абсолютным: шло накопление материала. Инститорис допрашивал новых и новых курсантов и преподавателей Академии. Новые люди всегда что-то новое скажут. Правда, при этом скажут и много ненового, таковы уж законы статистики. Это не новое мозгом и воспринимается, как застой, как топтание следствия всё время на том же месте. Но на деле-то всё иначе. Просто на данном этапе следствия происходит закономерное накопление эмпирических фактов, а пока они не накоплены в необходимом количестве, переходить на этап их обобщения — контрпродуктивно.

То есть, конечно, не возбраняется строить какие-то предварительные гипотезы. Важно лишь только иметь в виду, что ни одно из гипотетичских утверждений, сколь бы высокою силою самоочевидности не обладало, не должно заслонять эмпирических фактов, ибо иначе оно ввергает в самообман.

Гельм посчитал методически неоправданным полагать, будто в данный момент он способен выяснить точно, кто же таков Клапациус. Может лишь строить догадки. Скажем, поскольку имя Клапациус выглядит несколько архаично, то, возможно, он древний автор какого-то текста, содержащегося в файлах библиотеки. Почему бы и не того самого, что довёл генералов до психогенной смерти? Впрочем, если поверить словам арестанта Заруцко, то непохоже, пожалуй, чтобы Клапациуса читали. Легче поверить, что с ним разговаривали, больше того, вместе с ним сюда прилетели, направленные Альянсом. Впрочем, избыточно словоохотливый роуз-айлендер мог и наврать — либо слегка, либо даже сильно.

Но, возможно, не врал, и тогда Клапациус — живой человек (или роуз-айлендер), но в Академии зарегистрированный под другим, не под этим именем. Ибо Гельм проверял списки курсантов, преподавателей, администрации, вспомогательного персонала — и не нашёл в этих документах ни одного Клапациуса. Очень похоже на след пребывания в Академии разведчика под прикрытием. Но, опять-таки, то, что похоже, ещё не факт.

К счастью, имеются те, кто прекрасно знают, кто он таков — Клапациус. То есть, и Гельму выяснить это с необходимой точностью — далеко не проблема, благо, известно, у кого спросить. Но выяснять надо так, чтобы не вызвать подозрений Альянса в том, что комиссия Гельма пользовалась выводами, помещёнными в запрещённом отчёте упразднённой комиссии. Это существенное ограничение требует осторожности, прежде всего при допросе троих арестантов, содержащихся на гауптвахте.

Есть и другое ограничение — не принципиального, а скорее технического порядка. У арестантов нельзя (нежелательно) создавать впечатление, будто бы Гельму действительно неизвестны точные данные их отчёта — ибо неведение инститориса каждый из них истолкует как слабость. И начнёт этой слабостью беззастенчиво пользоваться (арестанты, по опыту Гельма, как правило, беззастенчивы). Это значит, прямого вопроса, кто есть Клапациус, инститорису надлежит по-прежнему избегать, а выяснять как-то исподволь, через множество косвенных тем и вопросов, опираясь не столько на коммуникацию, сколько на строгую логику.

Благо, для Гельма отнюдь не проблема рационально мыслить.

26. Агент Эдсон

Между прочим, задача по выработке умения ориентироваться в здании Академии оказалась сложнее, чем Эдсону думалось изначально. Здание было словно нарочно запутанным. Словно его архитекторы и строители специально решили позабавиться над людьми. Может, и правда, они забавлялись — сами будучи роуз-айлендерами, создавали внутри Академии пространство такого типа, чтобы оно было дружественно представителям их культуры, а вот людям терранской культуры было как раз недружественным.

Надо будет, решил агент Эдсон, поделиться и с монсеньором подозрениями о таком скрытом умысле. Благо, сам инститорис роуз-айлендеров недолюбливает — ему будет приятно, что в этой своей нелюбви он не одинок.

Что вызывало особую сложность, так это попытки Эдсона охватить одним взглядом план всего здания. Дело в том, что в момент помещения этого плана на один разворот голоэкрана все детали становились неразличимо мелкими — этот масштаб, в свою очередь, не годился для взгляда обычного человека. Будучи явно не в силах хоть что-нибудь разобрать, Эдсон тогда укрупнял изображение, но от этого план моментально дробился, терял свою целостность — и на голоэкране, и в эдсоновом уме. Из отдельных фрагментов полное здание Академии отчего-то в уме не складывалось, хоть ты тресни. Формы одна не подходила к другой. Вновь возвращаясь к общему плану, пристыженный ум упирался в неразличимость деталей — и всё это неоднократно!..

А ведь он изучал пока первый этаж многоэтажного здания. И этажей этих было двенадцать, если считать наверх от линии почвы, да ещё где-то восемь этажей минусовых, отсчитываемых вниз. Восемь — это в том случае, если решить не учитывать многочисленные глубокие шахты с ракетами, относящимися к оборонительному контуру Академии, но снабжёнными и помещениями — там, в самом низу — для ремонтников и дежурящих операторов.

К счастью, все самые нижние — шахтные — помещения в плане академического здания помечались как засекреченные. То есть, Эдсон не мог бы их изучить в надобных Гельму подробностях даже при всём желании, рвении, чувстве долга.

27. Инститорис Гельм

Инститорис предпринял обыск в тех номерах преподавательского крыла, где обитали когда-то три умерших генерала.

Будь его воля, он обыскал бы и те номера, где обитали полковники и майор, помещённые ныне на гауптвахту — но не дал себе воли, в основном потому, что был риск обнаружить запрещённый Альянсом отчёт (а тогда уж поди докажи, что тобою он не прочитан), и ещё потому, что покуда не определился с предметом поисков. (Ибо если не знаешь, что ищешь — непременно найдёшь что-то такое на свою голову, что не желал бы найти, а желал бы как раз не найти).

Вот генералы — вовсе другое дело. Мало того, что и сами они неживые, не воспротивятся, так и генеральские личные вещи — по-видимому, безопасны. То есть, они вовсе не под запретом для рассмотрения комиссией инститориса Гельма, больше того, непременно должны быть рассмотрены, чтобы комиссию не обвиняли потом в халатности.

К сожалению, Эдсон покуда не разобрался в здании Академии, а потому Гельм привычно воспользовался услугами роуз-айлендера Джеронимо — и заранее был уверен, что ректору факт посещения им генеральских покоев не останется неизвестен. И ладно, и пусть. Ничего в этом обыске нет такого особенного.

Генералы, когда ещё жили, то в Академии жили не кучно. Их номера находились не на одном, а на разных этажах преподавательского крыла, и не один под другим. Гельма кольнуло, что генеральские номера были роскошнее тех гостевых, куда поместили его комиссию. В каждом — по несколько комнат. Живи не хочу. Виды из окон тоже намного красивее. Не на двор Академии, а на большой космодром учебный (у Шварцкопфа), на вспомогательный, который поменьше (у Рамсфельда), и вообще за периметр, где сохранились изящные синие скалы (их созерцал Уайнбергер).

К счастью для инститориса, каждый из генералов был достаточно аскетичен в быту, чтобы избыточно не захламлять отведенных им номеров. Разве что Рамсфельд был самую малость неряшлив, зато в комнатах Шварцкопфа и Уайнбергера царил идеальный порядок. Как и положено в звездолётном военном флоте.

Разумеется, Гельм не заблуждался насчёт того, что номера генералов и до него были подвергнуты обыску. Но — аккуратному, почти незаметному, грамотному. Будь рядом Эдсон, он по природной тупости бы решил, что номер Рамсфельда обыскали, а остальные нет. Но инститорису было понятно, что и неряшливость в номере прошлый обыск не произвёл, а сохранил в неприкосновенности, как в других номерах сохранил порядок. Это стоит признать к чести троих участников нелегетимной комиссии, ныне Альянсом и Гельмом отправленных на гауптвахту.

Или, быть может, они воздержались от обыска номеров?

Нет. Было бы просто немыслимо, чтоб эти комнаты не обыскивали, если учесть, что тела генералов обнаружены здесь, в номерах. Кстати, и контуры найденных тел, до сих пор ещё не были стёрты — на всякий случай. Словно бы ждали, когда сюда с обыском явится Гельм.

Ждали… Конечно же, прошлые обыски здесь, в генеральских покоях, вряд ли оставили Гельму хоть что-то, что даст зацепки, пользительные для следствия. Осознавая бесплодность производимых действий, Гельм обшаривал комнаты без вдохновения, дверцы шкафов открывал без энтузиазма. Всё — лишь на чувстве невосполнимого долга перед Альянсом, да на стыде за неадекватное поведение для инститориса.

И чувство долга было вознаграждено. В самом последнем из обследованных номеров — принадлежавшем генералу Уайнбергеру — Гельм обнаружил тайник в стенке одной из комнат. Простучал: пустота. Просветил портативным искателем — и действительно! Небольшая полость в стене, но достаточная, чтобы в ней спрятать портативные носители информации.

Что характерно, в минувшие обыски тайник не вскрывали. Если даже нашли, то решили не трогать, чтобы не оставить следов. Отчего? Оттого, надо думать, что Заруцко, Стреляу и Рино сами заранее подозревали, что комиссия их недостаточно легитимна.

Портативный резак обеспечил возможность добраться до тайника, не попортив его содержимого. Чего точно не скажешь об общем виде стены, но это уже детали.

В тайнике находилась единственная голокарта. Гельм поспешил её вставить в голопроектор и обнаружил, что карта-то закодирована. Если код неизвестен, то с чтением карты в одиночку не справиться. Если код неизвестен… А если как раз известен?

По наитию Гельм выбрал код, принадлежащий военной косморазведке Альянса. И — ну надо же! — карта раскрыла своё содержание. Он угадал. Что его натолкнуло: наверное, внешний вид карты. Или уверенность, что генералом, прилетевшим преподавать в Академию на Розу Петроф может быть исключительно косморазведчик.

Что ж, всё понятно: генералы сюда прилетели и были убиты не просто так. Они здесь выполняли какую-то разведмиссию, и в разведмиссии этой были успешны — каковым обстоятельством и привлекли погибель себе на головы.

28. Агент Эдсон

Вот оно что, догадался Эдсон. Засекреченные пространства! На глубине уходящих в планету шахт, но и не только там. Существуют другие секретные помещения и переходы — их полно на любом этаже, включая наземные. При переходе от общего плана, в деталях совсем нечитаемого, эти особые зоны намеренно пропадают. Чтобы не слишком дразнить любопытство непосвящённых.

Так-то. Но Эдсона-то не обманешь. Он очень сильно внимательный и умный агент. И монсеньор потому не случайно дал ему это задание. Подозревал монсеньор, что в Академии что-то нечисто, нахимичено с внутренними помещениями. Подозревал, что лишь Эдсон и разберётся.

Кстати, больше всего несообразностей — прямо в центральной части здания Академии. Там, где находится библиотечный комплекс. Ясно, что в комплексе этом не только библиотека. Там ещё и архив, и исследовательские модули… Что за модули, как они в плане выглядят — этого Эдсон как раз-таки не расскажет. Но почему? Потому же, что все эти модули засекречены в полном объёме. В библиотеке с архивом хоть сколько-то помещений на плане открыты для взгляда непосвящённых. А впрочем, и библиотека, и модули, и архив не случайно, наверное, входят в единый «библиотечный комплекс»; в этом комплексе толком и не разберёшься, где заканчивается архив, где начинается библиотека, где, наконец, то и другое перерастает в секретные модули.

29. Инститорис Гельм

Возвращаясь с победой после успешного обыска у последнего из отдавших концы генералов, инститорис надеялся, что и Эдсон его порадует. Более суток нудился в ожидании важного поручения, так теперь, когда столько всего поручено, должен носиться, словно блоха с гравиранцем!

Нет же. Природная тупость совсем одолела азарт. Парень открыл только тот несомненный факт, что в Академии есть засекреченные помещения. Так ведь и быть не могло бы, чтобы их не было — это в военной-то Академии! Потому что Альянс очень внимательно бережёт информацию, от которой зависит его военный приоритет над любой из многочисленных звёздных империй.

— Я полагаю, — проблеял агент в своё оправдание, — что роуз-айлендеры при строительстве здания Академии специально организовали пространство с таким расчётом, чтоб им самим в нём жилось удобно, а гуманоидам было почти невозможно в нём разобраться.

— Интересная версия, — окатил его Гельм полным ведром сарказма. — Правда, она о какой-то другой действительности, а не о нашей, в которой все Академии космопилотов и космодесантников строят всё время люди и только люди. Да, — подтвердил он ещё раз, глядя в глаза агента, полные замешательства, — это касается даже тех Академий, где учат потом роуз-айлендеров. Здешнее здание первоначально выстроили в пору старонемецкой колонизации, а перестроил его Галактический Альянс по своему же проекту. Если теперь какие-то роуз-айлендерс в нём ориентируются лучше некоторых людей, это свидетельствует только о том, что встречаются люди тупее, чем роуз-айлендерс.

— Но всё равно, — взмолился агент, — кто бы не выстроил в здании все эти внутренние пространства, остаётся проблема непредставленности засекреченных помещений в том указателе с планом, который нам ныне доступен.

— Это проблема? — проговорил инститорис по-прежнему саркастически. — Очень серьёзная, полагаю? Вероятно, по той невыясненной причине, что наша следственная комиссия ныне стесняется и впредь не посмеет обратиться к ректору Адальберто за специальным допуском, позволяющим данной комиссии как наблюдать секретные зоны базы на уточнённом плане, так и — боюсь даже думать об этом — осуществлять в них реальное проникновение.

— Нет, не проблема! — осознавая ошибку, затараторил Эдсон. — Вас, монсеньор, Адальберто всегда послушается… — Даже оправдываясь, мелочно-хитрый агент не упускал подходящих моментов для манипуляции и перевода стрелок.

Инститорис заметил:

— Ректор в данных вопросах обязан слушаться — и не только меня, но и любого из членов нашей комиссии. Сообразно Верховному Своду Уставов всех Академий Галактического Альянса. Вы ведь учили все эти уставы, младший агент.

— Да, — закивал сокрушённо Эдсон. — Монсеньор, извините меня, я просто не сориентировался.

— Стало быть, — вёл инститорис дальше, — к ректору Адальберто с запросом на получение допуска вам, агент Эдсон, придётся идти самому.

— Да, самому, — выразил Эдсон трусливейшее согласие.

Гельм добавил тогда:

— И немедленно, прямо сейчас, ибо дело срочное.

— Слушаюсь! — Эдсон закивал, как болванчик, чем отнюдь не ослабил захлестнувшее инститориса раздражение.

— Сами найдёте дорогу туда, к кабинету ректора, или кликнуть Джеронимо? — Эти слова Гельм произнёс почти ласково, но напустил в них такого яда, что недалёкий агентишка не решился подстраховаться.

— Сам отыщу, — проговорил без особой уверенности напарник. — Не нужен Джеронимо. Я изучил все присутствующие на плане элементы устройства базы и в значительной мере способен к ориентации в её лабиринте.

— Ну, коли так, — Гельм сделал вид, что сменил уже гнев на милость, — на обратном пути посетите библиотеку. Ведь за вами ещё есть невыполненное задание. Думаю, отыскать пересечение кругов чтения троих генералов, будет намного удобнее там, на месте.

— Слушаюсь! — повторил агент Эдсон и ушёл в лабиринт.

30. Агент Эдсон

Монсеньор был, конечно же, вправе устроить Эдсону выволочку. Но хотелось иного, хотелось, чтоб инститорис вёл себя человечнее. Ибо неправда, что Эдсон совсем тупой и кругом виноватый, отнюдь не правда.

Да, не успел завершить проработку заданий к желаемому монсеньором сроку. Но ведь и сам монсеньор мог бы эти задания выдать чуть-чуть пораньше. А получается так, что Эдсон более суток бездельничал — не по своей вине, а потом его Гельм, спохватившись, перегрузил работой. Так ведь неправильно, вовсе неправильно, хоть у кого спроси. Знать, монсеньор прибегает к волюнтаризму.

И хочет красиво выглядеть за эдсонов счёт.

Выйдя из гостевых номеров в ту пространственную головоломку, над которою он спозаранку сушил мозги, пока все их не вывихнул, Эдсон сначала повёл себя недостаточно рационально. То есть, он вывесил перед собою голографический план Академии, определил по нему то направление, что сулило кратчайший путь к кабинету ректора, после чего для удобства движения выключил голопроектор и пошёл в направлении, какое запомнил. Путь, по его прикидкам, занял бы десять минут, самое большее — четверть часа.

К счастью, бесцельно блуждать все эти четверть часа Эдсон себе не позволил; он достаточно быстро заметил, как что-то пошло не так. Тусклое синеватое освещение, экономящее энергию, натолкнуло его на простую мысль, что по этому коридору ходят не так уж часто. Скажем, Джеронимо ни разу не проводил их комиссию по сумрачным необитаемым зонам такого типа.

Сверившись с голопроектором, Эдсон лишь подтвердил возникшее подозрение, что непонятно каким путём оказался в одной из тех засекреченных зон здешней базы, каковая на голографическом плане не отображается.

Кажется, стоило выбирать путь окольный — через Казармищу, расположенную по периметру здания. Там почти не было засекреченных секторов. А по тому, по которому двигался Эдсон, вовсе не факт, что к директорскому кабинету найдёшь проход.

И как знал: коридор, освещаемый в эконом-режиме, завёл в тупик.

Ну и что ему с этим делать? Хорошо бы вернуться, но голографический план не помогал и найти дорогу обратно.

Эдсон почувствовал приближение паники. И, как всегда в особенно сложных жизненных случаях, стал молиться богине Маммоне, надеясь на добрый совет. Он получал его в девяноста проценов случаев.

— О Маммона-Маммона!.. — взмолился он.

И Маммона ответила.

Только ответила, кажется, не ему. Эта богиня, всесильная в области экономики и финансов, кажется тоже молилась — какому-то вышестоящему богу.

Она восклицала, игнорируя Эдсона:

— Пробудись! Пробудись! Пробудись, Спящий!

Или была то совсем не молитва, а заклинание? Эдсон, по правде, не очень их отличал, так как имел не особенно дифференцированный религиозный опыт.

Глава 4. Фенбонг продирает глаза

Пробудись, Спящий!

Приказ-пожелание богини Маммоны

Всё, я проснулся.

Ответ Фенбонга, будущего Наставника и Судьи

31. Агент Эдсон

Эдсон сумел-таки выбраться из академического «подпространства». Что послужило главнейшей причиной, он и сам бы себе не ответил. Может, богиня Маммона, не отвлекаясь от призывания Спящего, обратила свой взор на отчаявшегося агента и, не прибегая к ментальным советам и озарениям, просто его подтолкнула в нужную сторону. Или же у самого у агента Эдсона интеллекта хватило.

Как бы то ни было, из потайных полутёмных, бездушных и нечеловеческих помещений Эдсон выбрался в ярко освещённые коридоры, по которым даже ходили люди. Ну, верней, роуз-айлендеры, курсанты — ибо выбрался Эдсон именно что к Казармище. А уж по этому-то населённому разумными существами пространству можно было свободно дойти и до ректорского кабинета — ну, подумаешь, сделать широкий круг и спуститься на несколько этажей, а после опять подняться!

Кроме курсантов, живущих в Казармище, также бродили здесь и патрули. Кстати, патрульные зорко следили, чтобы никто из курсантов не углублялся в секретные помещения. Вот и к агенту Эдсону, едва он оттуда выбрался, тут же и подошли, вежливо поинтересовавшись, для какой такой надобности он туда забирался.

Не растерявшись, Эдсон ответил:

— Я представляю следственную комиссию.

— И у вас, очевидно, имеется допуск в секретные зоны? — предположил роуз-айлендер из патруля.

Эдсон замялся:

— Ну, не совсем… Но я иду как раз к ректору Адальберто за допуском.

— Вот и отлично, — сказал патрульный. — Но до тех пор, пока допуска вы не получите, не советую покидать хорошо освещённые коридоры. Для вашей же безопасности. — Не угрожал. По-доброму посоветовал.

— Я уже понял, — Эдсон кивнул и направился дальше.

Было весьма утешительно видеть вокруг — пусть не людей, но роуз-айлендерс, очень на них похожих.

Кстати, курсанты, встречавшиеся по дороге, выглядели в основном открыто и дружелюбно. Эдсон невольно подумал, что мог бы вполне продуктивно побеседовать с ними даже об умерших генералах. Вдруг чего и узнал бы такого, чего монсеньору они не расскажут… Но нет, попадёт ему за подобное самоуправство!

Незаметно вошёл в административную зону. Здесь он уже даже без плана на голопроекторе помнил, куда идти: в лифт, на восьмой этаж и сразу налево… Помнить-то помнил, но теперь он себе доверял не настолько, чтоб не проверить по карте. Проверил — приободрился. В смысле, что ориентируется в пространстве.

Но разговора с ректором Адальберто всё-таки несколько опасался. Ибо вдруг заартачится и не выдаст агенту допуск? Гельму-то выдаст, сомнения нет, но какому-то Эдсону — тут варианты возможны… Надо ведь убедительно обосновать своё право, а Эдсон за время учёбы в Уошингтон-Пойнте слишком приучен робеть перед военно-учебной администрацией. И не по уму — на рефлекторном, что ли, уровне.

Ну ничего, сказал он себе. Ректор меня в приёмной немного подержит, я посижу, освоюсь да осмелею…

Да где там! Адальберто без церемоний сразу впустил его в кабинет.

— Мне бы… — промямлил Эдсон, — допуски в засекреченные помещения Академия на себя и на монсеньора Гельма…

Адальберто кивнул:

— Без проблем. Прямо сейчас и оформим! — И в коммуникатор: — Зайди, Джироламо! — Появился служитель, как будто две капли воды похожий на Джеронимо — видимо, «брат» его, что бы это не значило у почкующихся роуз-айлендеров. — Надо включить в список допущенных в секретные зоны новоприбывшую следственную комиссию в количестве двух человек. Инститорис Вильгельм Баскетбильд и агент Адам Эдсон.

— Сделано, — тут же сказал роуз-айлендер Джироламо, который синхронно с указаниями от ректора набирал имена допускаемых на клавиатуре приборчика, висящего у него на груди. Набранное тут же высвечивалось на голоэкране.

— Всё, — сказал ректор, намекая на то, что не желает далее тратить драгоценное время юного члена следственной комиссии.

Эдсон чуть было не повиновался, но вспомнил-таки о главном:

— Мне бы ещё получить и подробный план базы, уточнённый в связи с получением допуска… — Тон получился просительный, что неприятно. Но хорошо, что вообще решился. А не то перед Гельмом было бы так неудобно…

— Думаю, это не обязательно, — возразил Адальберто. — Ну-ка, раскройте план Академии, полученный вами ранее!

Эдсон послушался и убедился, что голографический образ базы дополнен множеством ранее исключённых деталей и компонентов. Кажется, всё, чего недоставало до целостности, теперь в этот план включено. Можно запоминать, ориентироваться и впоследствии заслужить благосклонность инститориса Гельма.

32. Инститорис Гельм

Гельм, спровадив подальше агента Эдсона, обеспечил себе необходимый отрезок времени, чтобы исследовать в одлиночестве информацию на голокарте, обнаруженной в том тайнике в номере генерала Уайнбергера.

Он был уверен, что присутствие Эдсона ему помешало бы поработать над содержанием карты как следует, не торопясь. И оказалось, что был совершенно прав, хоть и подумать не мог, с чем он встретится на экране. А вернее, с кем.

Заговорило с ним голографическое изображение куратора Саллимена — да, того самого пожилого куратора — одного из двоих, ответственных за текущую миссию. И, что особенно необычно, заговорило именно с ним.

— Инститорис Вильгельм Баскетбильд, — молвил с экрана Саллимен, — не удивляйтесь, я обращаюсь к вам. Если вы меня слышите, то это значит следующее. Значит, с генералом Уайнбергером произошло несчастье, в результате которого на Розу Петроф послана следственная комиссия, руководимая вами. Следуя руководящим правилам деятельности следственных комиссий на космических и планетарных базах Галактического Альянса, вы с должной тщательностью обыскали номер убитого генерала и обнаружили этот тайник…

Надо же, думал Гельм, слушая голос куратора, до чего его действия, оказывается, предсказуемы. Саллимен знал слишком многое об инститорисе, даже и то, что и как он сделает здесь, в Академии на Розе Петроф. Знал ещё перед тем, как инститорис сюда отправился. Знал ещё до того, как погиб Уайнбергер. Кстати, ещё до того, как погиб Уайнбергер, Саллимен знал, что скорее всего погибнет.

Интересно, а что этот Саллимен знает ещё? Что он знает сейчас о судьбе инститориса Гельма? Не придётся ли и ему погибнуть, как генералу? Просто мороз пробирает по коже от этой осведомлённости!

Ну а Саллимен знай продолжал вещать:

— Знайте же, инститорис, что генерал космофлота Уайнбергер — это на самом деле всего лишь прикрытие, под которым скрывался полковник разведки Бергер. Он появился в Академии космопилотов и космодесантников на Розе Петроф, выполняя важнейшую миссию, связанную с одним из ведущих векторов внешней политики Галактического Альянса. Речь… одним словом, о сдерживании Русского космоса, о той сфере военной и политической деятельности, в каковой весьма значимую роль предстоит сыграть воспитанникам Академии на Розе Петроф…

Вот оно что! Гельму было нетрудно сложить два плюс два. Виртуозность военных пилотов из Академии в самом деле представляет ценнейший ресурс Альянса. Именно под роуз-айлендерс и разработано всё новейшее поколение космических истребителей — человеку такими управлять не дано по исходным биологическим данным. Но есть нюанс. Чтобы использовать роуз-айлендерс против Русского космоса, нужно быть очень твёрдо уверенным в благонадёжности данной расы. А вот с нею как раз-таки благополучно не всё. Роуз-айлендеры — это раса врожденных имитаторов; им не так уж и трудно сымитировать внешние признаки верности идеалам Альянса, за каковой имитацией — не разберёшься, что может стоять. Кроме того эта раса когда-то принадлежала к Русскому космосу — к тому самому, в конфликте с которым Альянс и собирается задействовать роуз-айлендеров.

— Поводом для разведмиссии полковника Бергера, — продолжал на экране Саллимен, — стало то, что вооружённые силы Альянса столкнулись с проблемой дезертирства нескольких роуз-айлендеров — космопилотов и космодесантников, бывших воспитанниками Академии на Розе Петроф. Дезертирству предшествовал отказ выполнять приказ по атаке в нейтральной космической зоне пролетающего по ней русского крейсера. Мотивировкой отказа от его выполнения стала как раз принадлежность атакуемого звездолёта к Русскому космосу…

Вот как! Бесхитростные роуз-айлендерс тут же себя и выдали; никакие способности к имитации не помогли!

— …На основании вышеприведенных данных Аналитический центр четырёх разведслужб в Уошингтон-Пойнте разработал гипотезу о присутствии в Академии на Розе Петроф тайной шпионской сети будущего противника…

Гельм усмехнулся: Аналитический центр старался! А ведь ему самому, и без участия патентованных аналитиков, было заранее ясно, что с Академией что-то нечисто. А раз нечисто, кого в том винить, как не русских шпионов?

Не обязательно целая сеть, но хоть один из шпионов наверняка в Академии действует. Кто бы другой, как не он, так легко, безрассудно решился на устранение целых троих генералов Альянса?

Только тот, для кого военные власти Альянса ничуть не священны.

33. Агент Эдсон

Эдсон, как вышел от ректора Адальберто, сразу, ликуя, включил голокарту базы и, не таясь, принялся изучать. План его радовал внутренней логикой и совпадением геометрических форм. Нет в нём такого, чтоб вдруг посреди этажа возникали немотивированные пустоты. Всяк коридор хоть куда-нибудь, да ведёт.

Ясно теперь, что Казармища для курсантов расположена вовсе не на самом периметре базы, а — примыкает к секретным отсекам, расположенным по периметру. Что в тех отсеках — понятное дело, разномастные орудийные гнёзда, входы в ракетные шахты и всё такое. Ведь Академия должна же обороняться!

Вот, а на «севере» (то есть вверху на плане) рядом с Казармищей — административная зона, в центре которой — проход в кабинет Адальберто. Эдсон вошёл сюда через Казармищу, но существует как минимум восемь путей — это только не засекреченных, ну а с секретными чуть ли не вдвое больше.

Очень запутаны зоны лётных лабораторий и тренажёров — все они ранее были полностью скрыты на плане, и Эдсону ясно, зачем: там засекреченное оборудование.

Библиотечный комплекс был ранее наполовину скрыт. Тоже понятно: секретная информация. Пустишь сюда кого-то без доступа — как бы потом не узнать, что он был шпионом. Что подсмотрел некий важный секрет и передал или продал врагам Альянса. Нет уж, не стоит кого попало пускать. Эдсона можно, а вот других нежелательно.

Также в числе засекреченных мест агент Эдсон обнаружил святилища трёх богов, культы которых в настоящее время официально разрешены в Альянсе: бога Баала, богини Маммоны и Азазеля, который, как говорят, вовсе не бог, а благородный демон — впрочем, в Альянсе он честно приравнян к богам.

О, сказал мысленно Эдсон, надо бы мне к богине Маммоне наведаться. Всё же святилище — очень святое место. Здесь до богини любая молитва дойдёт. Эдсон-то в прошлый раз, как молился Маммоне, не получил почти никакого удовлетворения, можно сказать, чуть ли не зря молился.

Впрочем, к богине заглянет он лучше потом. Даже у Гельма испросит на то благословения. Ибо негоже молиться ходить с невыполненными заданиями. Выполни — будешь тогда милей и самой Маммоне.

Ну а теперь, как велел монсеньор — в библиотеку!

34. Инститорис Гельм

Гельм остался надолго под впечатлением от прослушанного послания. Способ его получения был, конечно, рассчитан на подобный эффект. Получай указания от куратора в тот момент, когда даже не ждёшь. Интересно, не ждут ли его и другие такие закладки? Вот уж чего никак не хотелось бы.

Что он чувствовал? Прежде всего изумление. Но и сильное раздражение, даже злость. Из-за чего? Из-за мелочного контроля. Из-за кураторского предвидения, обесценивающего его действия. Что он, мальчишка, чтоб этак с ним поступать?

Провоцируют. Факт, кураторы Нулбрайт и Саллимен его провоцируют. Надо сей факт всё время иметь в виду.

Всё, что касается Русского космоса — не обязательно блеф. Вон, генералы погибли вполне реально. Но задачу проверки инститориса Гельма тоже никто не снимал с повестки. Если сорвётся, наговорит ерунды, либо ещё как-нибудь неверно отреагирует, Эдсон с великою радостью всё это зафиксирует. Он туповат, но хитёр, как и многие недалёкие люди.

Нет уж, подобного удовольствия инститорис им не доставит. Действовать будет подчёркнуто правильно, чтоб аж тошнило. Чтобы стошнило даже агента Эдсона.

Эдсон вернулся глубоким вечером по стандартному времени. Был он собою доволен почти до развязности. Что ж, если выполнил все задания, Гельму останется лишь похвалить агента.

— Доложите, — велел инститорис.

А Эдсон:

— Я справился!

— С чем?

— Со всем: и у ректора, и с планом базы, и в библиотеке…

Вроде, и впрямь ничего не забыл.

— Излагайте!

Тут же агент приступил к изложению всей череды успехов. Начал с похода к ректору: верно и впрямь полагал, что добился немыслимых привилегий. Зря. Адальберто совсем не дурак — и по-своему предан Альянсу. Не без того, чтобы какие-то указания сверху порой не выполнить — но для чего-то, не ради факта невыполнения. Чтобы на ровном месте взять да и отказать следственной комиссии из Альянса в допуске — тут ему надо бы было сначала сойти с ума.

Далее Эдсон похвастался тем, как хорошо теперь ориентируется в Академии. Правда, пока он не много где побывал, но попадал, куда надо, ни разу не ошибался.

— Кстати, — сказал он, — Альянсом на территории Академии, как оказалось, построены три святилища. Трёх божеств: Азазеля, Баала, Маммоны.

— Надо же, и Азазеля! — Гельм оценил. Эдсон набрал-таки у него очко. Будучи сам маммонитом, каковые Азазеля считают демоном, юный агент всё же прогнулся и не позволил себе нетактичности пред инститорисом. Стало быть, сам догадался, что Гельм — адепт Азазеля, а не Баала. Или, что тоже возможно, перестраховался.

— Да, монсеньор, — совсем расхрабрился Эдсон. — Можно ли мне посетить святилище богини Маммоны с молитвенной целью?

— В принципе, можно, — ответил Гельм. — Но несколько позже. Чтобы моление не отвлекло от миссии.

— Не отвлечёт! — обещал агент. — Я ведь о миссии и молюсь!

Гельм повторил:

— Не возражаю, но в первую очередь — библиотека.

— Так ведь я был в ней уже и всё досконально проверил. Пересечений в читательских формулярах троих генералов оказалось совсем немного. Только один из источников изучали все трое…

— Этот источник, — сказал тогда Гельм, — надо законспектировать.

На лице у агента мелькнула неслабая паника:

— Монсеньор, вы серьёзно?.. Ах да, я забыл указать, что это за источник. Это Большой Галактический справочник. В нём восемьсот миллионов статей.

Да, многовато статей. Быстро, поди, не справишься.

35. Агент Эдсон

А наутро они вдвоём отправились к ректору Адальберто. Как-то случилось, что цель этого визита от Эдсона ускользнула, хоть монсеньор её, кажется, определил. Эдсон был слишком уж горд тем особым фактом, что к ректору Гельма теперь провожал никакой не служитель Джеронимо, а он сам, нахватавшийся знаний из голографического плана здания — вот и не смог уловить основного контекста похода.

Больше того, великая гордость от способности провести монсеньора от гостевых номеров до кабинета ректора наикратчайшим путём — не заходя в полутёмные коридоры и не подглядывая в голографическую шпаргалку — в силу какой-то эмоциональной инерции с ним сохранялась, хотя инститорис и ректор находились в ином состоянии. В куда более динамичном.

Эдсон поэтому даже опомниться не успел, как остальные участники разговора перешли на крик. Ну ничего себе, ничего же не предвещало…

Нет, предвещало, конечно. Инститорис представил ректору список преподавателей, каковых он желал бы видеть на гауптвахте. В этот список попали практически все преподаватели Академии.

Ничего себе!

Адальберто сказал:

— Надеюсь, что это шутка.

— Нет, не шутка, — заверил его инститорис.

Оба всё ещё не кричали, но говорили с напряжением в голосе, а над их головами словно кружились в воздухе тёмные грозовые тучи.

Молния первой сверкнула в реплике ректора:

— Если не шутка, то издевательство! Личный выпад!

Гельм возразил:

— Ничего личного!

— Ничего?! Я жалею теперь, что повёлся на прошлое требование. Я считаю его вредительским, понимаешь: вредительским! И ничуть не оправданным следственными задачами!..

— Три генерала погибло! — напомнил Гельм.

— Да, так случилось. Но… — Голос у ректора на пару секунд пропал, после частично восстановился: — …но неужели у инститориса недостаточно ментальных способностей, чтобы понять: отстранение лучших преподавателей Академии никак не повысит уровень наших курсантов!..

— Речь не о том! — бросил Гельм.

— Нет, о том!!! — перебил Адальберто. — А вот этот последний список!.. — Ректор, уж точно, швырнул бы его подальше, если бы мог это выполнить с голографическим изображением. Разве не ясно, что цель его — просто диверсия против Альянса?!

— Без обвинений!!!

— А как это всё назвать?! Всех обучающих — на гауптвахту — блеск!.. Если учебный процесс в Академии будет парализован, то кому это выгодно?! — Накричавшись как следует, Адальберто убавил громкость, что ничуть не сказалось на мере эмоциональности изрыгаемых им посланий. — Гельм! Я всерьёз подозреваю тебя во вредительстве. И поэтому жду, что ты приведёшь достаточно весомые аргументы сделанных тобою распоряжений! — Ректорский голос уже зазвучал устало, но по-прежнему зло.

— Адальберто, я, разумеется, приведу все нужные аргументы, — в тон ему отвечал Гельм. — Но аргументы — чуть позже, по окончании проводимого мной расследования. Пока же скажу основное. У нас есть основания полагать, что здесь, на Рюгене, скрытно действует русский шпион.

36. Агент Эдсон

Так вот серьёзно? Гром среди ясного неба!

Эти слова — в смысле, о русском шпионе — до глубины души взволновали не только ректора Умберто, но равным образом и агента Эдсона. Да и Гельм произнёс их звенящим, обеспокоенным голосом.

Ибо… Великий Космос! Так это значит…

Ну, то, что русские вовсе не так просты. Не бесхитростные увальни. И уж, по-всякому, не настолько, как в ослеплении думалось всем Альянсом в перерывах между тревожащими передачами, ну, в которых ушлые репортёры высасывали из пальцев обратное!

Значит, враг всё-таки настороже! Значит, захват обильного мирами и населением Русского космоса не пройдёт так уж гладко, как всем им в Альянсе хотелось бы.

То есть — грядёт затяжная война, которой, напротив, как будто бы не хотелось…

Хоть возьми да с ходу отказывайся от самых заманчивых надежд, идей и стратегических планов.

А ведь ещё же совсем недавно военная ситуация искушала Альянс и призывно ему улыбалась! Было известно доподлинно, что русский боевой космофлот почти в полном составе отведён в Дальний космос, к противоположной оконечности растянутого в пространстве русского сектора. И ведь оттуда быстро не перебросишь ни линкоры, ни крейсера. Да к тому же имелась надежда, что там, вдали, русские силы связывал локальный конфликт с некоей сверхобидчивой ксенокультурой. А, поскольку возможности ксенокультур очень редко когда в точности угадаешь, то и русские, сильно переоценив угрозу вдали, свои ближние рубежи обнажить рискнули…

Может, нарочно заманивали? Нет, не нарочно. Смысл им заманивать на свою территорию? Хоть никогда не знаешь заранее. В действиях часто не обязателен смысл. Часто бывают самоубийственные провокации.

Эдсон был очень юн, но и он помнил тот удобный момент, в который Альянс решался на что-то, но не решился. После, в Уошингтон-Пойнте ему растолковали точнее. Мол, подвела нерешительность. Мол, по-хорошему, стоило бы ударить прямо тогда. Только узнали про слабость ближних кругов обороны, тотчас собрать все силы в кулак — и мощно брутально вторгнуться. Да, Русский космос велик; да, с одного наскока его не пройдёшь; да, рано или поздно встретишься с отведённой к дальним рубежам армадой. Но ведь когда-то будет? К тому времени всяко уже отвоюешь много звёздных систем, да поставишь себе на службу множество ценных ресурсов — стоило бы рискнуть! Адмиралы Альянса всегда так и говорили, были при том как нельзя более убедительны. И богиня Маммона — она говорила о том же…

А вот политики — те испугались. Их-то тоже можно понять: Русский космос — такой здоровенный кусок, что им запросто можно и подавиться. Не сравнимый с другими национальными секторами землянской колонизации. Он по мощи сравним только с самим Альянсом. И вот тут уже — кто кого. Поневоле начнёшь перестраховываться. Пересчитаешь все силы собственные — а то вдруг окажется, что их здорово меньше, чем бы хотелось бы… Ксенокультура Ро, уж на что была мелкая пакость, а ведь, однако, здорово их потрепала. Целое поколение верных Альянсу космодесантников с Розы Петроф там героически полегло, то есть замену им надо было ещё подучить, а ведь это время. И дрожали политики: а не успеет ли опомниться враг? Не прихлопнет ли всех героев Альянса наотмашь? Или, опять же, не русские ли провокаторы нарочно заманивают «наш простодушный Альянс»?

А за политиками тогда и было последнее слово.

Дело было тогда. И вот теперь — поглядите, пожалуйста: дождались-таки, что из Русского космоса враг прислал уж не вымышленных провокаторов, а разведку — и самую настоящую. Прямо в секретную базу подготовки островитян.

Страшно? Но, к сожалению, вероятно. Монсеньор ерунды не сболтнёт. Он инститорис.

37. Инститорис Гельм

Ректор послушался. Что ему оставалось? Только обрушить на голову Гельма децибеллы дурацкого крика. Да, и угрозы. Мол, если выяснится, что случилась ошибка…

Да, при ошибке Гельму и правда несдобровать.

Но при бездействии, если ошибки не было — уж при таких-то серьёзных условиях «несдобровать» будет совсем по-крупному.

В общем, решение выдалось непростым. Но на то он и инститорис, чтобы уметь принимать решения — даже и те, что зовутся «непопулярными». Их Адальберто, будто огня, боится — что и напрасно: Альянс не благоволит колеблющимся.

Выйдя от ректора, Гельм обратился к агенту Эдсону:

— Ты говорил, где-то здесь есть святилище Азазеля?

— Да, — закивал тот с готовностью.

— Ладно. Веди.

Ибо момент непростой, очень эмоциональный. Как же адепту не посетить святилище?

— Это налево, — проговорил агент, напряжённо припоминая карту.

Значит, налево. Направившись прочь от кабинета ректора, Гельм абсолютно не переживал за реализацию своего «непопулярного» распоряжения, ныне возложенную на беднягу латиноса. Факт, Адальберто придётся несладко, он ведь старается сохранить отношения с роуз-айлендерами из своего коллектива. Может быть, даже и дрогнет под влиянием снизу, что-то не выполнит или не полностью выполнит. Но должно ли всё это сильно заботить инститориса Гельма? Нет, не должно. Контролировать ректора — это пока не его задача. Ректор в процессе за всё отвечает сам. А результат… Гельм специально зайдёт на гауптвахту — оценит. Но много позже, по завершении мероприятия.

Ныне же время, посвящаемое Азазелю.

— Здесь, — сообщил агент Эдсон.

— Да? Хорошо, ты свободен! — Гельм подошёл к богато украшенной двери святилища и приложил ладонь к индикатору.

Эдсон несмело кашлянул за его спиной.

— Что ещё? — обернулся он с недовольством.

— Можно ли мне посетить богиню Маммону в её святилище?

— Можно! — Чего только не разрешишь, чтобы отделаться от навязчивого напарника. Гельм был уже весь впереди себя.

А задание Эдсону по конспектированию всех источников, затребованных тремя генералами в библиотеке — ладно, пока подождёт.

38. Инститорис Гельм

Эдсон ушёл на свидание со своею богиней, ну а Гельм-инститорис вошёл в распечатанное святилище Азазеля.

В середине святилища располагался алтарь, над которым легко висела с виду тяжёлая статуя бога разведчиков — ибо могучие силы антигравитации властно держали её между полом и потолком.

Инститорис по ней лишь скользнул рассеянным взглядом. Он ведь зашёл в святилище не молиться. Глупо молиться, если никто не видит. Азазель не потребует молитвы не напоказ. Не пожелает формального приношения на алтарь. Не обидится за непочтение к статуе.

А вот что есть в каждом его святилище из по-настоящему значимого — это автоматически фокусируемый приёмник и передатчик, узкий пучок излучения коего хорошо экранирован от перехвата с близкого расстояния. То есть, совсем незаметен здесь, на планете Рюген.

Не таким ли оно и должно быть — святилище бога разведчиков? Или демона. А впрочем, неважно.

Гельм зашёл за алтарь, выдвинул потайную голопанель. Всё, теперь уже всё готово к приёму и передаче; самое время связаться с кураторами.

В том, что связаться пора — ни малейших сомнений. Как-никак, инститорисом сделан очень решительный шаг. Преподавательский корпус отправить на гауптвахту на основании императива из старой записи, обнаруженной в тайнике…

Надо, конечно, спросить у Саллимена, не поменялась ли установка.

39. Инститорис Гельм

Быстро ответили. Оба куратора — пожилые чиновники от разведки Нулбрайт и Саллимен — будто ждали, что Гельм прямо сейчас с ними свяжется. Ну, после фокуса с записью в тайнике — ничего необычного.

Сухо, по делу, Гельм доложил обстановку и перечень главных действий. Вскользь помянул о выборочных допросах курсантов, преподавателей, о результатах осмотра трёх генеральских тел. Более содержательно сообщил о допросе сидящих на гауптвахте членов упразднённой местной комиссии. Честно признался, что слышал имя «Клапациус», но доселе не выяснил, кто это был такой. Из боязни случайно узнать неположенное Альянсом.

— Н-да, неположенное? — переспросил кислолицый куратор Нулбрайт. — Ну ничего, скоро будет уже положено.

— А вы сами как думаете, инститорис, кто он таков, Клапациус?

— Русский шпион?

Ему дали понять, что нет. Но не предложили пока позитивного определения. Скоро будет? И ладно. Инститорис дождётся. И не узнает, пока не позволит Альянс.

Он же теперь перешёл к основному — к обыску в номерах генералов, к тайнику, к обнаруженной записи…

— Это ведь вы для меня эту запись оставили? — Страшно бы было подумать, если бы кто-то другой, вызнавший шифр и подделавший изображение.

— Да, — сказал Саллимен. — Правда, записей было три. Две — в тайниках в номерах у других генералов.

Значит, у Гельма на верное действие всё же пришлось два промаха.

— Так и должно было быть, — успокоил куратор Нулбрайт. — Мы заранее знали, что из трёх тайников может сработать только один.

Слишком уж многое они заранее знали.

— А подозрение о присутствии русских шпионов в преподавательском корпусе?

— В данный момент, — сказал Саллимен, — это лишь подозрение. Но, тем не менее меру по превентивному помещению преподавателей на гауптвахту мы целиком и полностью разделяем. Это необходимая мера — в свете событий, ожидаемых со дня на день.

— Мне не позволено знать об этих событиях? — полюбопытствовал инститорис на всякий случай.

— Нет, почему же. В ближайшие сутки на Рюген прибудут военные транспортники, чтобы курсантов — пилотов и космодесантников Академии — в полном составе доставить на внеплановые учения. То есть, как видите, нет ни малейшего повода переживать за учебный процесс в связи с помещением преподавателей на гауптвахту. Наоборот, есть надежда, что вероятная шпионская сеть в преподавательском корпусе на гауптвахте будет надёжно и своевременно изолирована от молодёжи, а потому возрастёт безопасность во время учений.

Нулбрайт и Саллимен были очень в себе уверены и заразили своей убеждённостью Гельма.

Если кураторам от разведки Альянса ведомо будущее, то неужели ему дозволено сомневаться?

40. Агент Эдсон

До чего динамичной получилось молитва у Эдсона у алтаря в святилище у богини Маммоны! Всё потому, что Маммона ему ответила. Не отвлекалась на посторонних, обратилась лично к нему.

— Эдсон, — сказала богиня, — ты мал и мерзок.

— Да, это так, о Маммона-Маммона! — повинился агент.

— Но ты недостаточно мерзок и мал, — продолжала она.

— Да, недостаточно! — Эдсон возрадовался. Только зря.

— Знай же, — сказала Маммона, — в мерзости сила. Кто недостаточно мерзок, тот недостаточно и силён.

Эдсон взмолился:

— Научи меня стать сильнее!

А Маммона:

— Чтоб сделаться подлинно мерзким сильным ты должен выпустить истинного себя, заключённого в твоём сердце. Хочешь ли ты выпустить истинного себя?

— Да, я хочу! — вскричал в упоении Эдсон.

— Так позови же его! — предложила богиня.

Эдсон не понял:

— Но как? Как его позвать?

— Истинного тебя, — сообщила богиня, — зовут Фенбонгом. Ты позовёшь его?

— Да, позову! — ответствовал он.

— Так повторяй же за мной: «Фенбонг, проснись! Пробудись, Спящий!».

Эдсон и не подумал не повторить.

Несколько раз он позвал спящего Фенбонга. Чуть приуныл:

— Что-то не просыпается…

А Маммона:

— Не падай же духом! Зови ещё!

Эдсон теперь повторял, как заведенный:

— Фенбонг, проснись! Пробудись, Спящий! Фенбонг, проснись!..

И в какой-то момент в маленьком сердце его что-то огромное заворочалось.

— Он просыпается! — ликуя, воскликнул Эдсон.

— Да! — подтвердила богиня. — Он входит в мир.

— Я буду сильным? — он переспросил в упоении.

— Мелким и подлым.

— Как мошка, как незаметное насекомое?

— Да. Именно в том и состоит твоя сила, — пообещала она напоследок. И закричала вглубь сердца:

— Пробудись, Спящий! — не отвлекаясь больше на пояснения.

Да ведь и некому было что-либо пояснять. Слушая речи Маммоны, Эдсон совсем растворился в ощущении счастья.

И из раствора восстал некто иной, кого звали Фенбонг.

— Всё, я проснулся, — сказал деловито он.

Ну а Эдсон заснул. Надо думать, уже навеки.

Глава 5. Фенбонг бодрствует

Наблюдай неусыпно!

Приказ-пожелание богини Маммоны

41. Инститорис Гельм

Определённо, кураторы знали, о чём говорили. Ибо и впрямь не прошло и суток, как на большом космодроме совершили посадку два транспортника, по одному на факультет Академии.

Ясное дело, курсанты с Рюгена всегда нарасхват — при любых учениях. Кто ещё сможет добиться таких результатов?

Ну а Гельму чем стоило бы заняться в этой связи? Как-никак его следствие продолжалось, аж до момента когда со смертями троих генералов станет всё ясно настолько, хоть сразу пиши отчёт.

Можно было бы суетиться, курсантов ловить для каких-нибудь новых выборочных допросов — понимая, что скоро их здесь не будет, ну а коли не будет, уже ничего не спросишь…

Но инститорис не больно-то суетлив. Ибо если сейчас не придумал, о чём надо будет потом спросить, лучше не спрашивать вовсе — не угадаешь.

Стало быть, ну их, курсантов — пускай улетают себе на учения. Гельму останется сосредоточиться на преподавателях. Благо, практически весь преподавательский корпус очень удачно локализован на гауптвахте. Никого не придётся искать по всей Академии. Все в одиночных камерах. Приготовлены. Ждут.

Утомительно только подумать об их количестве. Ректор уже отчитался, поведал, что все поместились на гауптвахте. Но — полтораста особей…

(Чтоб не сказать по ошибке про сто пятьдесят человек).

Кто-то из них, определённо, шпионит на русских. Нулбрайт и Саллимен в этом убеждены. Правда, они не раскрывали источников, но ведь не Гельму в них сомневаться. Если вышла ошибка, то это ведь их ошибка. Значит, кураторы за неё и ответят, а инститорис при чём?

Гельму в ином теперь надо не оплошать — хорошенько просеять преподавателей. Сто пятьдесят элементов — как удержать их в фокусе? Как без потерь запихнуть их в объём внимания? Их и упомнишь-то разве что фрагментарно.

С Эдсоном, что ль, поделиться? Но нет, не стоит. Материал для сопоставления должен иметь общий знаменатель, значит его загрузить придётся в одно сознание, не разделяя искусственно, не фрагментируя между различными системами отсчёта.

Да и доверие к Эдсону невелико. И туповат, и не во благо к нему приставлен. И, к тому же, как инститорис подметил, перестарался в своих молитвах Маммоне. Был сам не свой по возвращении из её святилища. Выглядел, как фанатик.

Разве поручишь такому селекцию роуз-айлендеров по основанию благонадёжности? Это при их-то способности к мимикрии…

Нет уж! Задание Эдсону Гельм предложил всё то же: прошерстить хорошенько файлы в библиотеке. Чтоб отыскать среди них те орудия скрытного смертоубийства, что шпионами были подсунуты трём генералам.

— Будет выполнено, монсеньор, — пообещал ему Эдсон.

Но посмотрел на него недостаточно подобострастно.

Ха, изменяют агенту актёрские навыки.

42. Фенбонг

Ха, думал Фенбонг. Не ожидали, сволочи?

Вы-то все думали, что я мелкий. Что я мошка. Что я ошибка системы. Что я младший агент — это вроде стажёра или же мальчика на побегушках.

Что ж, в каком-то дурацком смысле вы, видимо, правы.

Только вот правы — уж больно по-человечески.

Я не рождаюсь. Я пребываю в сердце. Я собираюсь — из старых обид. Из шёпота в коридоре. Из тупости и усталости. Из фразы на тему «они перегнули, гады». Из буйной зависти к нелюдям — роуз-айлендерам. К тем, кто способен быстрее, надёжней и выше. К тем, кто заходит в Космос, как в родный дом.

Ха! Осторожней со мною, ребята. Я хищник.

Я питаюсь не плотью — сомнениями. Но сомнения — это и есть вы сами. Вам сомнения не дают на совесть служить Альянсу. Я уничтожу сомнения. Если придётся, то вместе с вами. Да, я хищник на службе Альянсу — я тем и страшен.

Трепещите, уроды!

Да уж, уроды. Три генерала погибли — а эти почти не чешутся.

Три генерала были, должно быть, сильными. Сильные очень опасны для шпионов — врагов Альянса. И для слабых соперников. Для всех тех, кто любил Альянс меньше них.

Генералы любили Альянс, ибо любили порядок. Любит ли кто-то порядок настолько же, как и они?

Нет. Те, кто выжили — в сердце имели хаос, в тайне ему потворствовали.

Я же — не хаос. Я мудрая корректировка.

Я приведу вас в порядок, приспешники хаоса в Академии. Так приведу, что никто из вас не обрадуется. Только Альянс. Только богиня Маммона.

43. Инститорис Гельм

Улетели курсанты. Два мощных и поместительных военных транспортника стартовали с большого космодрома при Академии, покидая и Рюген, и звёздный архипелаг Роза Петроф. Где пройдут их учения, Гельм выяснять не пытался — не его это дело, к тому же секреты иного ведомства. Но, конечно, учения будут не слабые, раз привлекают курсантов всех курсов и всех специальностей.

Верно, Альянс не случайно их собирает в таком количестве. В скором времени развернётся и основная кампания. С кем в этот раз будет соревноваться Альянс: с Русским ли космосом, с Младонемецким, с цивилизацией Сид? Так или сяк, но в результате Альянс укрепится на новеньких рубежах. Станет богаче территориями и ресурсами.

Но, чтобы это случилось, инститорису важно как можно скорее вычистить из Академии шпионскую сеть. Что, разумеется, предстаёт как задача нетривиальная, ввиду ярких имитативных способностей роуз-айлендской расы.

Гельм теперь часто навещал святилище Азазеля, получая от Нулбрайта с Саллименом информационное содействие. Не стеснялся: поскольку ему не позволено самому пользоваться кой-какими ресурсами (в частности, данными отчёта запрещённой комиссии), то логичным является обращение напрямую к кураторам.

А вот Эдсону он после первого раза немедленно запретил посещать богиню Маммону в её святилище. Слишком уж этот агент неуравновешен.

Так и сказал ему:

— Можешь молиться Маммоне, но не видеться с ней.

— Но почему?

— Ты не выдерживаешь нагрузки.

44. Фенбонг

А между прочим, богиня Маммона велела следить. Отважно отслеживать и откровенно ябедничать. В первую очередь за монсеньором, но ведь не только. В пределе — за всеми вами. Теми, кто якобы служит Альянсу, но именно якобы.

Ибо служить Альянсу надо всем сердцем. Своекорыстие — это не служба, а своекорыстие.

Что ж, раз Маммона велела следить, то Фенбонг следил. И приходил к кое-каким оценкам и выводам. К свежим оценкам, не распространённым вокруг него. К выводам неутешительным.

Мельком понаблюдав за курсантами, что загружались в военные космотранспортники, Фенбонг остался совсем недоволен их поведением. Слишком свободно все эти парни себя вели, не выражали на лицах готовность немедленно умереть во славу великого Галактического Альянса. Не потому ли не выражали, что не готовы?

Перед погрузкой ректор по имени Адальберто произносил им напутствие на плацу во дворе Академии — так и напутствие Фенбонга не удовлетворило. Да и кого вдохновило бы всякое слово ректора, если лицо его хмурое и неприветливое. Да и речь прозвучавшая… Несколько крайне бесцветных дежурных фраз не сообщили курсантам особой гордости ни за свою Академию, ни за Альянс. А ведь парням предстоит выступать на крупных учениях! Там все надежды, небось, связаны только с ними.

Ректор решил их высокий успех принести в жертву личному отвратительному настроению?

Что за дурной, непростительный эгоизм?

И вот такое — на каждом шагу. Благо, от Фенбонга здесь никто ничего не скрывает. Принимают за Эдсона — мелкую, безобидную сошку.

Фенбонг — он тоже не мнит себя крупной фигурой. Но, что уж точно, не безобиден. Мелкая мошка пролезет в любую щель. И беспощадно атакует любого, кто там, за щелью, пытается спрятаться.

Прячется-то от ответа перед Альянсом, а это грех.

Как-то тревожно стало на Рюгене — да и во всём звёздном архипелаге. Тревожно, не правда ли?

Ну так способны ли вы справиться с этой тревогой?

Вы говорите, на Розе Петроф — самая лучшая лётная Академия космофлота Галактического Альянса. Вы говорите расслабленно, почивая на лаврах. Мыслите так, будто Альянс уже одолел Русский космос. Не одолел. В тот-то и дело, что не одолел. Просто кому-то охота упорствовать в заблуждениях. Кто-то надеется не поучаствовать в битве. Но неужели — хотя бы на Розе Петроф — битва завершена? Нет. Она даже не начиналась.

Та, что когда-то была, не считается. И вот почему.

В битве за Розу Петроф Альянс победил — но только лишь Старонемецкий космос. Тот, что, по правде, не очень-то ею владел. Немцы не сунутся — им указали на место. С русскими всё-таки вышло чуть-чуть иначе.

Русский космос не с боем оставил архипелаг. Он ушёл, предполагая вернуться. И вернётся, уж будьте уверены. Уже возвращается.

Встретить его надо во всеоружии.

А не тупо задравши свой горделивый нос.

Чем гордимся? Своей принадлежностью к славе Альянса? Славу пора подтверждать, а не с пафосом рассуждать о предыдущем отрезке космоистории.

Кто подтвердит? Адальберто? Гельм?

Чем подтвердят? Нарративами?

Мне смешно.

Адальберто и Гельм вместе с Альянсом владеют звёздами?

Да. На словах. А в реальности — нет. Ибо только играют в принадлежность Альянсу. Надо быть Фенбонгом, чтобы знать, что такое принадлежать.

Звёзды, ребята, принадлежат не вам. Звёзды принадлежат тому, кто управляет страхом. Кто управляет страхом? Большой Альянс. И маленький Фенбонг.

45. Инститорис Гельм

Перманетный допрос преподавателей на гауптвахте сильно Гельма выматывал. На третий день чуть ли не все роуз-айлендерс казались как на одно лицо, путались их имена и фамилии — и тем сильнее запутывались, что повторялись. Сколько здесь было, к примеру, одних Стреляу? А Рукавишникоу? А Заруцко?

Кстати, не все они были даже близкими родственниками — тем, что зовётся словами «сестра» и «брат» в странной культуре данных почкующихся особей. Кстати, в отсутствии подлинных оснований для полового диморфизма даже само разделение на «сестёр» и «братьев» представало социальной условностью.

Роуз-айлендерс принципиально бесполы, но, имитируя человека, получают свободу в выборе между мужским или женским имиджем. Собственно, это ни на что не влияет, кроме внешнего вида, ведь роуз-айлендеры не образуют пар. Отношения между ними исключительно дружеские, и мужской или женский образ предстаёт имитацией только для внешних глаз. Для людских. Для глядящих на роуз-айлендеров из Альянса.

Ясно, что в Академии космопилотов и космодесантников предпочтение отдаётся мужскому образу. Все курсанты и большинство из преподавателей. Но большинство — это меньше, чем все, а инститорис потребовал на гауптвахте собрать сто процентов.

Вот и делил он — и не хотел, а делил — совершенно бесполых преподавателей на мужчин или женщин. Понимал, что такое разделение неинформативно, что лишь напрасно сбивает с толку, но попробуй-ка справиться с социальными установками.

Якобы женщин на гауптвахте сидело шестеро: Беатрисо, Терезо, Марие, Барбаро, Дорото, Ольго. Псевдоженские имена отличались от псевдомужских, но для Гельма едва уловимо. Ведь отсылали к старым терранским контекстам, а интитиорис не так уж силён в истории докосмической эры.

Много сильней роуз-айлендерс псевдоженского типа отличались внешне. Ну, где-то так, как людские женщины от людских же мужчин. И зачем они выбрали для имитации именно этот пол? Не для того ли, чтоб выглядеть безобидно? Кто заподозрит смазливых мордашек в брутальнейшем шпионаже?

Не поддаваться, пообещал себе Гельм, помнить о методологии провокации!..

Но затем он заметил, что именно к псевдоженскому типу преподавателей Академии он особенно подозрителен и предвзят. Сколько уже просеял роуз айлендеров типа псевдомужского — и никого ни в чём не заподозрил. А этих — всех. Беатрисо, Терезо, Марие, Барбаро, Дорото, Ольго. Но ведь не может так быть, чтобы шпионы себе предписали столь явный отличительный признак. Слишком уж глупо такое бы было с их стороны.

Всё же в мужской профессиональной среде легче укрыться тому, кто похож на мужчину. Кто непохож — выставляет себя напоказ. То есть, при каждой проверке рискует быть первым сцапанным. Смысл шпиону именно так поступать? Только один: кого-то другого выгородить.

Стало быть, «женский» подтип шпиона, если и впрямь таковой здесь имеется, представляет собой тупиковые логики, по которым до главных шпионов-вредителей не дойдёшь. Действуют именно те, кто надёжно укрылся в массе себе подобных, действует некий совсем незаметный «мужской» подтип.

Гельм долго думал, прежде чем отважиться на чёткий прямой вопрос:

— Расскажите-ка мне, почему, находясь в Академии, вы решили, что будете имитировать женщину, а не мужчину?

— Я ведь не здесь, в Академии принимала решение, — отвечала (или отвечало) ему Терезо. Всё это с раннего детства. Да и решала не я. В нашем сообществе зорко следят, чтобы мужчин и женщин было примерно поровну.

— Это на что-то влияет?

— На полноту имитации земного сообщества, — откровенно призналось Терезо. — Репродуктивного смысла, как вы понимаете, нет.

— Но тогда почему в Академии много больше «мужчин», чем «женщин»?

— Потому что «мужчины» готовятся с детства к подобным видам активности. А, имитируя женщин, не станешь стремиться в военные космопилоты и космодесант.

— Вы же пришли сюда, — хмуро заметил Гельм.

— Я ведь не космопилот, — уточнило Терезо. — Я всего лишь преподаватель лётной тригонометрии. Тригонометрия — математическая дисциплина…

— Я это помню, — прервал её инститорис.

Да, оказалось, что у роуз-айлендерс псеводоженского типа, поступивших на преподавательскую службу-работу в Академию, что на Рюгене, как на подбор, специальности не военные. А отчего служат именно здесь, а не где-то ещё — так относительно близко от дома, да и зарплата хорошая. Всё же Альянс на военные Академии средств не жалеет.

46. Фенбонг

По указанию инститориса Гельма Фенбонг работал в библиотеке. Там он, по правде сказать, занимался полнейшей глупостью: конспектировал голофайлы, затребованные погибшими генералами.

И хоть бы что-то толкового три генерала затребовали. Нет же, сугубо литературу по специальности. А зачем тогда требовалось монсеньору, чтобы Фенбонг столь непродуктивно потратил время?

Да затем, что догадывался о приказе за ним наблюдать. И хотел воспротивиться духу сего приказа. Волюнтаристски услать напарника от себя подальше, чтоб увести свои действия из-под контроля.

Да и это не всё. Фенбонг, особо чувствительный к теме убийства как верного средства кого-то спровадить куда-то подальше, чуял, что Гельм ни за что не расстроился бы, если б напарник скончался в библиотеке. (Именно там, в библиотеке, сугубо скончался, конкретно он)…

Но от чего можно скончаться в библиотеке? От информации, содержащейся в текстах. Есть ли в них что-то подобное? Как бы не факт. По, вероятно, Гельм полагает, что есть. Помнит, что что-то убило троих генералов, бывавших здесь. И посылает «разведать» агента Эдсона. Да, на тот свет посылает, чтобы разведал там. А инститорис, оставшись на этом свете, сумеет расслабиться.

Но инститорис, однако, не на того напал. Фенбонг не Эдсон, с ним не расслабишься, не забалуешь.

Он выполняет задание монсеньоришки вопреки его глупости. Или, верней, в укрепление. Пусть монсеньоришка думает, будто ловко провёл напарника. Фенбонгу эта его уверенность только на руку. А вот самому инститорису вылезет левым боком.

Право не конспектировать Большой Галактический справочник Эдсон, такой молодец, себе выговорил. Но остальные источники недалеко ушли. Фенбонг проверил: в них нет ничего секретного. И ничего реально опасного нет. Есть лишь одно: времязатраты на чтение и конспектирование. Фенбонг готов понести такие затраты. Их оправдает частная цель — усыпление бдительности.

Эдсон, пожалуй, не смог бы её усыпить — сам засыпал бы над специальной литературой, изучавшейся генералами, чем подставлялся бы под инститорисовы упрёки. Фенбонг сумеет — он волен конспектировать, не вникая.

Эта способность заставляет его немного жалеть лишь об одном: в литературе нет ничего опасного. Вот бы иначе! Уж Фенбонг бы посмеялся. Законспектировав суперопасный текст, он передал бы конспект на рассмотрение Гельму. Тот и упал бы с копыт — от той самой беды, которую прочил напарнику.

Ибо Фенбонг в конспекте ничуть бы её не деактивировал. Даже усилил — насколько возможно, по мере сил.

Гельм, вероятно, такого бы не пережил. Умер бы насмерть. И ладно: ему полезно. Разве имеет право на жизнь человек, запрещающий Фенбонгу видеться с доброй богиней в её святилище?

47. Инститорис Гельм

Постоянно являться на гауптвахту и допрашивать прорву подозреваемых роуз-айлендеров — чтоб оценить жуткую каторжность этих мероприятий, надо их испытать на своём личном опыте.

Хорошо, хоть кураторы чем смогли, помогли.

— Трудно понять, кто шпион, а кто нет? — догадался Нулбрайт. — Я в таких случаях предпочитаю прибегнуть к детектору лжи.

Если бы так вот просто…

— Но ведь детекторы лжи разработаны для людей, — возразил инститорис, — и на роуз-айлендерс не рассчитаны .

— Между прочим, — заметил куратор Салливан, — это с недавнего времени стало совсем не так. Дело в том, что полковник разведки Бергер модифицировал тест под реакции роуз-айлендеров. Это, по сути, главное из исследований, проведенное им в Академии. Вы не заглядывали в архив?

— Нет, не заглядывал, — вынужден был подтвердить инститорис. — ибо архив Академии, как и весь библиотечный комплекс в настоящее время находится в ведении агента Эдсона. Значит, там есть результат исследований убитого? Я непременно о нём у него спрошу.

И спросил тем же вечером. Эдсон признал, что не прав. Сосредоточившись на задании по прочтению текстов библиотеки, он до сих пор не наведался ни в архив, ни в исследовательские помещения под архивом.

— Ну, так наведайся же! — велел инститорис. — Кстати, а в библиотечных текстах никогда ли тебе не встречалось имя «Клапациус»?

— К сожалению, нет. А должно было встретиться?

— Впредь поищи.

Никакого Клапациуса Эдсон не отыскал. Может и зря ему Гельм назвал это имя — «Клапациус». Именно зря: непонятно, на что рассчитывал, выдавая сопернику то, что доселе не выяснил сам.

Но вот все данные из архива по модифицированной методике детектора лжи расторопный агент инститорису предоставил. Гельм присмотрелся и обнаружил, что профиль выходит немного другой, чем при обследовании представителей людской популяции, но в основном в реакциях роуз-айлендеров всё плюс-минус, как у людей, стало быть не потребуется никаких процедурных новшеств — по сравнению с той методикой, к каковой инститорис привык.

Что до технической части вопроса, ею Гельм озаботил служителя Джеронимо. Тот и принёс ему самую лёгкую переносную версию, вместе с которой можно ходить по камерам. Она бесконтактно измерит все нужные физиологические реакции, а результаты покажет на голоэкране. То есть, останется лишь не забыть подключить прибор к голоэкрану перед допросом — и неминуемо станет ясно, которые роуз-айлендерс особенно лживы. Ну и насколько им можно верить или не верить, если заявят, что не шпионят против Альянса.

48. Фенбонг

Здесь тишина: в архиве, в библиотеке. Нет никого, кроме трудолюбивого Фенбонга. Он в тишине конспектирует ерунду. С наслаждением слушает тишину. Тишина — это музыка смерти.

А под музыку смерти Фенбонгу лучше думается.

Вот о чём думается.

Гельм посылал Эдсона в библиотеку в глупом расчёте на то, что Эдсон погибнет, а сам он останется в бесконтрольности.

Глупость не извиняет преступных намерений.

Против Альянса, против Маммоны, против меня.

Если бы Гельм уничтожил Эдсона, Эдсон исчез бы вместе со мной. Но монсеньоришка проявил нерешительность. Он пустил своё дело на самотёк.

Из-за этого Эдсон исчез, но иначе, чем было задумано инститорисом.

Эдсон исчез, а вот я остался.

Это для Гельма скверная-скверная новость, которая им не получена.

Гельм — он не чувствует меня. И не слышит.

Он по-прежнему видит перед собою Эдсона и по инерции посылает в библиотеку. Но не догадывается, подлец, что имеет дело со мной.

Он хотел бы убить меня, но не своими руками, а силой случайности.

Он человек. А человеку свойственно сомневаться.

Только мне, только Фенбонгу, дано обойтись без сомнений — есть основание.

Он сомневается, а я — нет.

Потому в этой миссии проиграет он, а не я.

Я никого никогда не уничтожаю. Я понимаю людей и помогаю им быть собой. Я предстаю, как их внутренний голос, которому предоставили слово.

В звуках этого голоса и исчезают люди.

Сами собой исчезают. Даже без моей помощи. Люди — довольно некрепкие организмы. Не то что я.

Я никогда не исчезну. Я вечно перерождаюсь.

Я за Альянс, но я старше Альянса.

Может быть, даже старше богини Маммоны.

И уж точно древнее любого её адепта.

Я могу возродиться в любом пилоте, хоть немного уставшем от дисциплины.

И в курсанте, который шепчет: «Генералы кому-то мешали».

В каждом советнике, желающем больше власти.

Кто из людей не желает? Желают все!

В этих желаниях есть для меня ворота.

Я им не враг, я лишь их отражение. Но отражение, подменяющее оригиналы.

Кто-то приметит, что глупо меня впустил. Но будет поздно.

Я, как богиня Маммона, непобедим.

С властью Маммоны нельзя сразиться оружием.

Надо её лишь перестать хотеть. Но кто перестанет?

Глава 6. Фенбонг действует

После периода тщательного наблюдения за социальной реальностью и хорошенько проведенного анализа связей самое время переходить к эксперименту — сперва констатирующему, а после и формирующему.

Кодекс демона Азазеля

49. Фенбонг

Люди всегда ходят вокруг да около. Цель плохо видят, опасаются выдать самих себя. Переступают запрет, но нерешительно, с извинениями.

Человек по природе своей извращенец.

Взять хоть бы имя «Клапациус», как-то слетевшее с уст монсеньоришки инститориса. Потому и слетело, что Гельму мечталось вызнать, кто это такой.

Но только вызнать не явно, исподтишка.

Ибо Альянс намекал, что узнавать не надо.

Ну и как инститорис воспринял намёк? Своеобразно.

Не прекратил познавательных действий. Просто не стал усиливать. Плюс перевёл их на полуосознанный уровень в смутной надежде, что как-нибудь выяснится само… В том-то и дело, что не само. Гельм выяснения исподтишка подталкивает. Лишь потому и перед Фенбонгом проговорился.

По прямому приказу кураторов из Альянса инститорис пытается разоблачить русских шпионов (да, целую сеть), окопавшихся в преподавательском корпусе академии. Плохо старается, так как покуда не разоблачил. На гауптвахту загнал всех несчастных преподавателишек, ежедневно допрашивает, применяет детектор лжи — а результаты? Нет результатов.

Потому что не бросил все силы на поиск шпиона. Ищет шпиона, а думает о Клапациусе. То есть, о том, кого вовсе искать не надо.

Может быть, Гельм полагает, что шпион и Клапациус — это одно лицо?

Невероятно. Клапациус — это секрет Альянса. Ну а русский шпион — это секрет от Альянса, то есть секрет чужой.

Может, они меж собою даже и связаны. Но эта связь — такова примерно: русский шпион как-то прознал о секретном Клапациусе и потихоньку пытается этот секрет присвоить, нанося этим самым Галактическому Альянсу очевидный ущерб.

Получается, Гельм в тайне мечтает о том же, о чём и русский шпион? Этот ход мысли Фенбонг запомнит, авось пригодится.

50. Инститорис Гельм

Что же нового внёс в старания Гельма детектор лжи? Мало что внёс. Испытания показали, что роуз-айлендеры, прирождённые имитаторы и мимикристы, в основном говорили правду. Быстро, конечно, всех через тест не прогонишь — их, как-никак, полтораста особей. Но основные тенденции было легко оценить где-то на трети группы. Слишком честны роуз-айлендерс, не подкопаешься. Ты заподозришь — детектор ответит: нет.

Может, конечно, всё-таки врёт детектор. Но доказать, что он врёт, Гельму отнюдь не светит, ведь специальную модификацию теста на ложь роуз-айлендеров героически разработал полковник Бергер (служивший здесь под личиной генерала Уайнбергера), разработал как раз незадолго перед кончиной.

Если Гельм усомнится в таком инструменте, его не поймут. И сочтут очевидным недоброжелателем и завистником покойного генерала, не уважающим даже его наследие. Стало быть, Гельму придётся смириться и не сомневаться.

Ну а шпионы? С ними тогда разбираться придётся как-то иначе. Не обязательно Гельму, ага. Может быть, кем-нибудь всё для того и задумано?

В некий момент испытания преподавателей на детекторе лжи стали на бедного инститориса навевать ещё большую скуку, чем простые допросы, не аппаратурные. Скука рождала и раздражение. Раздражало практически всё: и роуз-айлендеры, правдивые до тошноты, и тягомотная навязчивая процедура, и усложнённые протоколы аппаратурных допросов. Но в особенности — отсутствие толку.

Гельм ощутил, насколько правдивым является выражение «умираю от скуки». Кажется, в нём нет ни грана преувеличения. Хорошо генералам — они, судя по выражениям лиц, не от скуки скончались, а от чего-то повеселее.

И — внезапно — оно! Долгожданная наглая ложь! От кого: от «роуз-айлендырши» Беатрисо! Псевдодама, определённо, хитрила, заявляя о своём дружелюбии в отношении генералов-покойников.

Гельм повторил вызвавший бурю вопрос — и реакции повторились. Всё, начиная от кожно-гальванического рефлекса и завершая тончайшими модуляциями голоса Беотрисо, подтверждало: она (оно) тех генералов и на дух не переваривает. Даже сейчас, когда те основательно умерли.

Тут бы сказать:

— Беатрисо О. Вудвортс, вы обвиняетесь в шпионаже! — и заключить под стражу.

Но драматического эффекта всё равно бы не вышло. Ведь Беатрисо давно загорает на гауптвахте, заключена незадолго до отправки курсантов на большие учения. В общем, шпионку не удивишь внезапным её раскрытием. Остаётся порадоваться самому, потихоньку.

И прояснить основания, повлекшие прозвучавшую ложь. Не предъявляя пока подозрения в наихудшем.

Веско заметил ей (или ему):

— Беатрисо О. Вудвортс, вы перед нынешним испытанием обязались говорить только правду: именем Альянса клялись! — Беатрисо кивнуло, подтверждая справедливость напоминание. — Тем не менее, при ответе на последний вопрос вы настойчиво лжёте. Чем объясните это своё поведение?

— Это чувства, — сказал роуз-айлендер женского облика. — Мне они недостаточно подконтрольны. Мне бы хотелось о всех генералах помнить только хорошее. Искренне бы хотелось. Но не могу: нанесена была травма моей восприимчивости.

И детектор всю эту тираду пропустил, как правдивую.

— Генералы вам сделали что-то плохое? — полюбопытствовал Гельм.

— Не все трое. Но Шварцкопф… — повисла пауза. Но, несмотря на затруднение в речи, тонкий прибор не детектировал ложь. — Шварцкопф ко мне… подкатывал. Ну, как к женщине…

— Вы же не женщина, — строго напомнил Гельм.

— В том-то и дело! — с жаром воскликнуло Беатрисо. Жар, если верить прибору, был тоже искренний. — В том-то и дело, но Шварцкопфу… Ему было всё равно!

— Он изнасиловал вас?

— Верней, попытался, — проговорило с каким-то нелепым, но искренним всхлипом. — Сопротивление …грубо преодолел. И, полагаю, наверняка бы достиг своей сексуальной цели, если бы понял, как это осуществить.

— Вид обнажённого тела поставил его в тупик?

— Именно так. Он не верил, что роуз-айлендерс бесполы по-настоящему.

Ладно, всё разъяснилось. Нелепо бы было подозревать жертву насилия в шпионаже.

— Что ж, — произнёс инститорис больше для протокола, чем в диалоге с роуз-айлендером Беатрисо. — Мы зафиксируем, что агрессивные чувства имеют место не в отношении всех троих генералов космофлота Альянса, а лишь одного, допустившего по случайности несколько грубый способ коммуникации.

— Не по случайности! — последовал неожиданно твёрдый ответ. — Если бы! — с горечью молвило Беатрисо, подтверждаемое детектором. — Этот мерзавец Шварцкопф приставал не только ко мне. Не пропускал в Академии ни одной юбки! А уж Рамсфельд — тот полный урод: клеился к роуз-айлендерам даже мужского образа, только по трусости предпочитал курсантов — те, как-никак, посильней от него зависели.

Экие тайны вскрывает детектор лжи! Кстати, Альянс инститориса не похвалит за их раскрытие. Можно, конечно, кивать на детектор, но не поможет. Кто-то решит, что с его стороны была подтасовка. С целью нарочно порочить имена генералов неудобными фактами.

Ладно, пораньше бы стоило думать, а что теперь…

51. Фенбонг

Гельм очень сильно хотел, но не нашёл Клапациуса. Фенбонг нашёл, хоть особенно не хотел. Он поступил так единственно из соревновательности. Но, надо это признать, соревновался он с монсеньоришкой не на благо Альянса, а просто так.

Чтоб монсеньоришке стало обидно.

Гельм-то привычно считал себя самым умным. Думал: раз умный решил, что Клапациус человек, то вариантов других вообще не предвидится. Либо живой человек, либо же текст человека в библиотеке. Вот путь в тупик.

Ибо все списки курсантов, преподавателей, администрваторов и технического персонала не содержали какого-либо Клапациуса, но могли содержать — под каким-то иначе звучащим именем. Ибо и в библиотеке файлов Клапациуса не попадалось, но могли бы попасться — в каком-то неявном смысле.

Этак будешь искать, но ничего не найдёшь, только всю жизнь проведёшь в процессе. Только процесс окажется состоянием и называться будет не поиском, а застоем. Вам туда надо? Пожалуйте, монсеньор!

Фенбонг не Гельм, он имеет в запасе вечность, но и ему в тупиках некомфорно, а в ментальных — в особенности.

Он пошёл от иного предположения, чтобы в тупик не попасть. Да, от такого, которое перед Альянсом не оправдаешь. От того, что Клапациус — будь человеком он, или же нет, засекречен Альянсом и тщательно спрятан. Именно здесь, в Академии.

Спрятан от Гельма — ему ведь запрещено о Клапациусе допытываться. Спрятан от Эдсона как его партнёра (ну и от Фенбонга — это, понятно, уже последствие). И — в идеале-то — много ещё от кого. Хоть с идеалом реальность и не совпала. В смысле, что кто-то Клапациуса нашёл.

Три генерала? Наверное. Впрочем, не факт. Ведь генералы, возможно, и допуск имели к Клапациусу. Смерть их не стала простым и понятным результатом нарушения режима секретности. Вряд ли Альянс посылал бы следственную комиссию, если бы в гибели их совсем не видел проблемы. Нет же: в Альянсе не поняли: почему?

Или всё поняли, но задурили монсеньоришке голову? Чтобы использовать в целях локализации настоящей проблемы.

Тот, кто нашёл Клапациуса без спросу, ну или те, кто нашли — ныне сидят на гауптвахте и общаются с Гельмом, который старается их не слушать. Русский шпион? Есть ли где-нибудь среди них в самом деле какой-нибудь русский шпион, это ещё вопрос. Но кто есть без вопросов — те, кто нашёл Клапациуса. Обозвать их шпионами — очень удобный способ не произносить настоящего имени для их прегрешения.

Значится, так, понял Фенбонг, именно некто, а может быть, нечто, именуемое Клапациусом, и составляет наиглавнейший проблемный фокус. Ибо Клапациус был ненадёжно спрятан.

Спрятан он был не только от внешней комиссии, но и от внутренней: та и распущена лишь потому, что не вняла запрету. От Адальберта — тоже, должно быть, прятали. Хоть он и ректор, обязан был всё здесь знать.

Где же он спрятан? Должно быть, в каком-то месте. Видимо, где-нибудь в здании Академии, благо, здесь тот ещё лабиринт с кучей проходов и помещений — явных и засекреченных. Но бесполезно то место искать на голографическом плане — даже с учётом раздобытого Эдсоном допуска.

Ибо Клапациус — он составляет секрет не такого рода, чтобы к нему мог предоставить допуск непосвящённый ректоришка Адальберто. Только не он. И никто в Академии — вряд ли Альянс что-то доверил бы роуз-айлендерам. Вот генералы, с особенной миссией посланные — те, вероятно, знали особый путь. Лишь по причине их смерти это знание стало достоянием посторонних.

Все посторонние по велению Гельма заперты на гауптвахте. Там инститорис их проверяют на знание лишнего ценным прибором — детектором лжи. Да уж, прибор применить — это хитрый ход. С ним монсеньоришка, может быть, сможет удачно вывернуться: и не узнать ничего суперопасного о Клапациусе, и безошибочно определить носителей знания. Их устранить — и задание выполнено. Гельма — к награде, а Фенбонг… А Фенбонг что?

Фенбонг, похоже, будет оставлен с носом.

Если, конечно, позволит такому быть.

52. Фенбонг

Фенбонг позволит? Ну нет! За позволением — это к кому-то другому. К ректоришке Адальберто — этот трусливый болван только и делает, что позволяет. Чем подрывает и силу, и власть Альянса.

Фенбонг иной. Он позволять не станет. Он показал уже, как он умеет мыслить: ровно за два часа с ходу решил проблему, над которой так долго бился трусоватый тугодум инститорис.

Но ведь Фенбонг умеет не только мыслить. Умеет действовать. Преодолевая сопротивление и соперников, и среды.

Что для этого нужно. Немного пройтись ногами. Или много пройти. Ноги у Эдсона были вполне молодые ещё — не отвалятся.

Нет, сначала подумать, а дальше идти ногами.

Кстати, ходить не обязательно далеко. Нужное место, скорее всего, находится где-нибудь рядом с библиотекой.

И нашёл! Самому удивительно, как он скоро нашёл!

52. Инститорис Гельм

Именно диалог с Беатрисо О. Вудвортс натолкнул инститориса на ту мелкую, вроде, тему, что, по правде, давно его раздражала. На бытующую в Академии привычку обозначать второе имя сотрудников и курсантов только одной лишь заглавной буквой. А ведь оно — это второе имя — было здесь, как на грех, у каждого роуз-айлендера. Без исключений. Да, без единого исключения.

Первоначально Гельм думал, что настоящих имён за стоящими буквами даже в помине нет. Ну, потому что, к примеру, у генерала Рамсфельда оба имени — Дональд и Генри — в академических списках фигурировали без сокращения. И у Шварцкопфа: он в этих списках не только лишь Герберт, но также и Норман. То же и с генералом Уайнбергером — его звали здесь Каспар Уиллард (это при том, что настоящие инициалы полковника Бергера инститорис и устанавливать-то не стал). Но ведь все они люди, в отличие от Беатрисо О. Вудвортс, Терезо С. Армстронг или Митко Д. Кречмера. Если людей в формуляры вписали полностью, а роуз-айлендеров — в сокращении, должен же быть в том хоть какой-нибудь смысл.

Ну так вот, раздосадованный обвинениями Беатрисо в сторону генералов Альянса, прозвучавшими при участии детектора лжи и под запись, Гельм вдруг спросил её:

— Беатрисо О. Вудвортс… А не подскажете ли, что в вашем имени значит «О»?

И оно подсказало:

— Олеговно.

Значит, не только буква. Беотрисо ничуть не скрывало второго имени и отвечало правдиво, что подтверждалось детектором. Но почему тот вопрос, который сейчас задал Гельм не был задан ещё при оформлении документов?

Далее Гельм допрашивал Терезо С. Армстронг. «С» — оказалось «Сергеевно». Тоже без колебаний. Гельм догадался, что вся эта масса вторых имён администрацией Академии зачем-то скрыта. Но зачем, если даже и сами роуз-айлендеры не скрывают? Что в них такого, в этих вторых именах?

После он стал обращаться к вопросу второго имени в каждом допросе на гаупт-вахте. И обнаружил, что этот второй ряд имён и у псевдомужчин, и у псевдоженщин звучал одинаково.

Что характерно, за буквою «О» непременно стояло имя «Олеговно». А за буквою «Н» — «Николаевно» или «Никитично». А за буквою «С» — «Сергеевно» или «Степановно». А за буквою «Ф» — только Фёдоровно. Без вариантов.

И ещё. В тех отдельных случаях, когда некоторые из роуз-айлендеров находились в “родстве”, то есть определяли друг друга в категориях “брат” или “сестра”, у обоих из них непременно оказывалось одинаковое второе имя.

Видимо, в этом крылся какой-то секрет местной ксенокультуры.

53. Фенбонг

Самое главное секретное помещение находилось несколько ниже архивных уровней. Ясное дело, Фенбонг искал его не по карте базы, чуть уточнённой по получении Эдсоном допуска. Там оно и не отмечено.

— Надо же! — выпучит Гельм недоверчивые глаза. Ну, если Фенбонг это место ему покажет. Ибо покажет, лишь следуя собственной цели.

— Именно так, несмотря на допуск, — ответит Фенбонг.

Ибо у допуска (вот неожиданность!) и в самом деле есть разные степени. Надобной степени, чтобы проникнуть сюда, не было даже к ректора Адальберто. Ну так как бы он мог наградить ею Гельма и Эдсона?

Фенбонг искал помещение не по карте — по логике. В первую очередь — методом исключения. Он в уме исключил всё, что было отчётливо отражено на голографическом плане. То помещение, что, несмотря на допуск, так и осталось невнятным пятном, и оказалось искомым. Малозаметное, словно бы позабытое при планировке; расположенное в самом низу библиотечного комплекса, но немножечко выше прохода в резервный бункер.

Далее действовал методом наложения самых разных барьеров.

Место, в котором экранировалась вибрация. Где уплотнённый воздух мешал проходу. Где почему-то гасли зрительные сигналы и слуховые тоже не проходили. Где сквозная система библиотечного комплекса переставала помнить и неожиданно зависала ради того, чтобы скрыть забывчивость.

Фенбонг проник через технический канал обслуживания, обнаружив забытый интерфейс старой прошивки. Металлическая стена открылась без звука. И за ней показалось округлое помещение. Всё помещение представляло собой машину. Называлась она Клапациусом-11.

Текст человека? Живой человек? А искусственный интеллект — не хотите?!

Эта машина не выглядела красивой. Не смотрелась, как что-то демонстративно футуристическое. Но работала, судя по мерной пульсации индикаторов, пробегающей по стене. Постоянно работала, как работает сердце. Автономно работала, не по чьему-либо подробному указанию.

Фенбонгу долго пришлось добиваться того, чтобы сердце его не признало за инородное тело. Голоэкран при попытке воздействия выдавал стереотипный текст: «Клапациус-11. Прототип вероятностного синтеза. Закрытый режим». Текст представлял собой просто заглушку, не позволяя чужим с Клапациусом работать.

Если бы Фенбонг был в тот момент человеком, он ничего не сумел бы с нею поделать. Но человеком был некогда Эдсон, Фенбонг же был демоническим подселенцем, он не успел ещё полностью воплотиться в предоставленном Эдсоном теле. Мог по желанию частично развоплощаться.

И тем легче ему удалось войти в управляющую панель.

Как это у него получилось?

Элементарно. Фенбонг приблизился к ней, хорошенько всмотрелся в управляющие элементы, но вообще не касался панели телесно. То есть, вошёл в неё строго информационно. В миг, когда это случилось, система и дрогнула.

Первым делом с экрана пропала заглушка. Пробежал целый ряд сообщений.

— Авторизация отсутствует…

— Биологический профиль нестабилен…

— Идентификация невозможна…

Фенбонг лишь усмехнулся в электромагнитном спектре:

— Я не профиль. Я сам теперь вероятность.

И машина от изумления замолчала. После чего стала его обсчитывать.

И сдалась:

— Вероятность воспринята в качестве идентичности.

Стало быть, можно назад возвращаться. В тело. Чуть не забытое перед машиною на полу.

53. Инститорис Гельм

Гельм всё думал о скрытых вторых именах роуз-айлендеров. И ощущал некую смутную небезопасность, заключённую в них и усиленную сокрытием.

Кажется, надо серьёзно поговорить с Адальберто. Лучше всего при свидетеле — кликнуть с собою агента Эдсона. Чтобы потом он кураторам не донёс, будто Гельм-инститорис что-то от них скрывает.

Ибо — не новый вопрос, а такой, каковой отследить и Альберто бы мог много раньше, да и сам-то Гельм. С первого взгляда же ясно, что неполны имена преподавателей и воспитанников…

Или сперва сообщить кураторам?

Но получилось, кураторы сами ему кой-чего сообщили… Именно в этот сеанс шифросвязи с Уошингтон-Пойнтом из академического святилища Азазеля.

То, что они сообщили, мгновенно соотнеслось с обнаруженным фактом роуз-айлендерской культуры и слилось в ужасающую картину. Столь ужасающую, что Гельм не решился сразу представить её Саллимену и Нулбрайту, а предпочёл отложить и прежде ещё поразмыслить. Чтоб сгоряча не поставить себе подножку.

Собственно, да — этак будет вернее: разговор с Адальберто сначала, с кураторами потом. Но с Адальберто — в присутствии соглядатая. Где его носит, кстати, этого Эдсона? Уснул там, в библиотеке?

Инститорис еле дождался напарника по комиссии. Эдсон хотел ему сходу о чём-нибудь рассказать — Гельм не позволил.

— Я раскопал…

— Некогда! После расскажещь! — Не хватало ещё перебить настроение сообщёнными им пустяками. — Важное дело. У нас разговор к ректору Адальберто.

Эдсон сказал:

— У меня тоже важное. Но оно подождёт.

К ректору шли, не обращаясь к Джеронимо. Благо, агент с того раза запомнил путь, да и сам инститорис, пожалуй, нашёл бы его безошибочно. Важное дело — пространственный интеллект.

Пока добирались, Эдсон его ни о чём не спрашивал. Вот и прекрасно: на месте получит более яркие впечатления. Пусть просквозят по сознанию Эдсона в один-единственный миг. Пусть хорошенько его перегрузят. Пусть растревоженный недалёкий агент в Гельме увидит подлинного радетеля Галактического Альянса!

Впрочем, эмоциональный накал беседы оказался и для инститориса неожиданно мощным

Не успели войти, как ректор заговорил, с ходу стараясь перехватить инициативу.

— Хорошо, что зашли, — произнёс он весьма неприветливым тоном, даже едва ли не откровенно враждебным. — У меня к вам как раз разговор…

— Нет уж, — сказал ему Гельм. — Разговор — у меня! О преступном характере вашего администрирования Академией!

Он старался быть убедительным и потому подбирал слова особенно веские. Чтоб Адальберто даже не думал сопротивляться и признал себя побеждённым заранее. Так будет легче высказать самое главное.

Но собеседник-то тоже себе уяснил, что его сейчас выставят обвиняемым. Его голос возвысился, зазвучал очень гневно и хлёстко, напоминая дерзкому посетителю, кто здесь ректор, а кто ещё нет.

— Коллега, вы нагло злоупотребляете статусом вашей комиссии! Вы поистине жуткие вещи творите с нашим преподавательским коллективом, но до сих пор не даже не потрудились привести доказательств, на которых пытаетесь выстроить эти свои смехотворные инсинуации!

— Смехотворные? — Гельм задохнулся вместо того, чтобы властно его подавить. И, как итог, не сумел вернуть инициативы.

— Смехотворные! Именно так! — с ненавистью выпалил Адальберто. И даже посмел передразнить инститориса: — «Русский шпион в Академии!»… Вам, наверное, незаметно, насколько смешна эта попытка обоснования ваших действий. Но, что уже не смешно — это сами действия, очевиднейшим образом вредящие делу Альянса!

— Лучшая защита, это нападение, не так ли? — прищурился Гельм. — Вы зачем угрожаете председателю следственной комиссии? Ради чего пытаетесь обесценить вполне вероятную версию? Вы желаете сбить нашу комиссию с верного следа!

— К сожалению, вместо каких-либо доказательств этой вашей гипотезы о русском шпионе в стенах вверенного мне учебного заведения, мне удаётся услышать лишь новые столь же беспочвенные измышления…

— Доказательств? — Гельм издал недобрый смешок, предвосхищая существенный перелом в течении разговора. — Доказательств как раз-таки куча, и весьма недвусмысленных. Массовое предательство ваших воспитанников — чем вам не доказательство?!

— Это когда? — самую малость опешил ректор.

— Это как раз сейчас! — произнёс инститорис, торжествуя над собеседником. — Вам, должно быть, не сообщили, что кампания по вторжению в Русский космос почти месяц как начата. И что ваших курсантов предполагалось привлечь не к учениям, а к операции по отторжению у Русского космоса Прибергамских анклавов!

Адальберто даже присвистнул от неожиданности.

— Верно, не сообщили…

Гельм пояснил почти весело:

— Должно быть, не доверяют. И, как это мне ни печально осознавать, не без серьёзнейших оснований! Ибо ваши воспитанники показали себя трусами и предателями!

Ректор в момент побледнел:

— Они… дезертировали?

— Если бы только это!

— А что ещё?

— Переход на сторону противника вместе с истребителями и десантными кораблями! Обращение оружия против Альянса!

— Боевого оружия? — Глаза Адальберто чуть не выкатились из орбит.

— Разумеется, не учебного, — подтвердил инститорис. — И после этого вы посмеете отрицать, что в Академии действовали русские шпионы?

— Ну, я не знаю… Я правдо не знаю! — Ректор руками развёл в знак полной своей беспомощности. — Ничего не знаю об этом…

Но уж теперь-то остерегался нападать и давить! Кто, как не ректор, ответственен за все непозволительные художества массы курсантов из его Академии.

— А и не надобно знать никому! — заключил Гельм. — В частности, именно потому, что усилиями ваших подопечных вторжение началось очень криво.

Ещё бы не криво. Успеха ноль, а себя противнику выдали.

— Так вы думаете, всё натворил пробравшийся к нам русский разведчик? — почти шёпотом пролепетал Адальберто.

Ишь, ухватился теперь за былую идею Гельма. Но у него есть иная — куда поновей, поопасней для ректора Академии.

54. Фенбонг

Фенбонг воистину наслаждался, слыша, как ловко противный воинственный монсеньоришка чехвостит противного слабовоинственного ректоришку Академии. Всё ему нравилось: равно и то, как Адальберто в ответ огрызался (это ведь было довольно болезненно для инститориса), и тот период, когда он огрызаться уже не смел. Сами всё делали: Фенбонгу можно было не вмешиваться, а пассивно молчать сообразно роли агента Эдсона, существа крайне тупого и примитивного.

Самый яркий момент в разговоре выдался после того, как монсеньоришка извлёк кармана портативный голографический проектор, с самым таинственным видом оный включил, ну и вывесил перед носом ректоришки длинный список имён.

В списке, наверное, были те самые курсанты-изменники, которые обратили в опасный для инициаторов фарс предполагаемо мощное и грандиозное вторжение Галактического Альянса в анклавы Русского космоса.

Фенбонг успел заглянуть через головы «старших коллег» и прочитать в самом начале списка: «Айгриво Н. Хитроу, пилот истребителя; Леопольдо К. Бергхоф, пилот истребителя; Леджко Д. Климоу, десант; Уисоко П. Айвеноу, десант; Лоуко А. Чиркоу, десант; Чисто Б. Рукавишникоу, пилот истребителя…» Честно сказать, не увидал ничего мало-мальски нового для себя. Сколько уже просмотрел здесь подобных списков… Однако для Гельма, должно быть, было в нём нечто информативное. Ибо он проговорил с непонятной вкрадчивостью:

— Не правда ли, любопытные имена?

— Это наши курсанты, — признал Адальберто. — Но не пойму, к чему вы конкретно клоните… — Правда, по тону его Фенбонг легко догадался как раз об обратном. Знает, к чему клонит Гельм, но пытается выиграть время.

Надо же, что за зараза: они оба знают, и только Фенбонг — ну прямо ни в зуб ногой. Он был готов уничтожить обоих даже за меньшее!

— Не понимаете? — переспросил удивлённо Гельм. — Как-то мне странно, что не понимаете… Знаете что, вы подумайте-ка. Прямо сейчас: может, чего поймёте. Я же, пока вы столь напряжённо думаете, вывешу рядом ещё один список и отмечу для вас одну значимую деталь…

Рядом со списком курсантов инститорис повесил второй. В нём было трое. Ах да, это три генерала, погибшие в Академии.

— Приглядитесь-ка: у каждого без исключений персонажа в первом представленном списке имеется второе имя. Это имя намечено буквой, но почему-то не раскрыто полностью, несмотря на соответствующие пункты Административного устава Галактического альянса. Небрежность?

И ректор кивнул:

— Небрежность… — Но о чём-то задумался. О нехорошем. Затосковал.

— Но заметим теперь, — почти весело продолжал инститорис, — что по отношению ко вторым именам персонажей второго списка подобной небрежности не допущено. То есть, небрежность у вас в документах — избирательная, не так ли?..

Под испытующим взглядом Гельма перепуганный Адальберто снова наметил согласие слабым безвольным кивком.

— И вот теперь мы приходим к ключевому вопросу: по какому принципу составлены списки? По какому, а? — Гельм выдержал театральную паузу. — Ну так вот по какому: в первом списке все недолюди с недоприведенными именами, а во втором — люди с приведенными. Очень просто? Но это ещё не всё: видите ли, недолюди из первого списка успели нарушить присягу Альянсу, тогда как все трое людей из второго списка умерли, но остались этой присяге верны… Улавливаете, к чему я клоню? Нет? Я отвечу: тот, кто выправлял этим будущим изменникам документы, видимо, знал, что все эти островитяне представляют собой некий особый случай.

В чём не откажешь монсеньоришке Гельму, так это в умении красиво плести всякие веские словеса. Он их и плёл, а меж тем голова ректора Адальберто склонялась всё ниже под давлением даже не столько улик и логических связей, сколько намёков и неких свободных интерпретаций.

Фенбонг же в тех именах не до сих пор не увидел совсем ничего особенного. Ну подумаешь, искорёжены и в формулярах не полностью приведены. Ну так ведь это и не людские наименования. У представителей ксенокультур бывают вместо имён только цифры, да и то далеко не арабские.

А вот ректор мрачнел, понимая, к чему инститорис клонит.

А потом окончательно сдался и заговорил.

55. Ректор Адальберто

Да уж, под мощным давлением Гельма Адальберто пришлось признаться:

— Это я распорядился сократить в документах вторые имена курсантов до единственной буквы…

— Но зачем?

— Чтобы в глаза не бросались, — печально вздохнул Адальберто. — Это ж не просто вторые их имена; это отчества.

Слово сказано. Адальберто взглянул в глаза инститориса и убедился, что тот уже знает, в чём дело — если не в мелких деталях, то в общих чертах.

Если знаешь значение слова «отчество»…

— Отчества у роуз-айлендерз из бывшего Германского космоса? Очень интересно, — Гельм округлил глаза в несколько карикатурном удивлении. — Но раз уж зашла речь, не подскажете ли их настоящие полные имена? — монсеньор кивнул на всё ещё висящий в воздухе голографический список.

— Игриво Николаевно Хитрово, Леопольдо Константиновно Бергхоф, Легко Дмитриевно Климово, Высоко Павловно Иваново, Ловко Алексеевно Чирково, Чисто Борисовно Рукавишниково… — Он не пытался играть, а отвечал без малейшей запинки, отчего инститорису Гельму с агентом Эдсоном было, конечно, легко догадаться, что всех воспитанников (и, стало быть, всех изменников) он знал лично. Не по документам, напрочь лишённым отчеств.

— Но зачем вы распорядились не прописывать отчеств?

Адальберто опять вздохнул:

— Это же русские имена. Ну а Русский-то космос для нашего с вами Альянса… Сами ведь понимаете…

— Понимаю? — паясничал Гельм.

Он с перепугу был слишком смешлив. Ведь измена курсантов из Академии на Розе Петроф… Уж она-то теперь похоронит не только ректора. Инститорис, что был здесь, на месте, но ничего не предотвратил — он, как пить дать, пострадает тоже.

— Ладно, — взял в руки себя инститорис, допустим. Однако, если мы вместе всё понимаем, не прокомментируете ли, зачем вы взяли в обучение контингент, состоящий из наших потенциальных противников?

И Адальберто ответил честно:

— Да где ж его взять, другой контингент, на Розе Петроф? У роуз-айлендеров иногда встречаются германозвучащие имена и фамилии, но даже у тех непременно осталось русское отчество. Если отсеивать всех, связанных с Русским миром, то Академию на Розе Петроф останется просто закрыть — за неимением лиц, пригодных для обучения.

— Всё так серьёзно? — Гельм произнёс с потаённым участием.

— Именно! — Адальберто развёл руками. Довольно горестно. — Мне от Альянса спустили огромный план набора, но роуз-айлендерз чисто немецкого происхождения, если такие когда-либо здесь и были, то полегли подчистую в локальной войне с ксенокультурой Ро. В общем, пришлось привлекать на обучение русских. Ясно, с надеждой на факт, что роуз-айлендеры — не люди.

— Но откуда их столько взялись? — полюбопытствовал Гельм.

Адальберто напомнил:

— Архипелаг Роза Петроф был открыт русским звездолётом 'Витязь'… — Эту давно и по общему согласию скомканную страницу космоистории было теперь как-то странно воспроизводить. — Первоначально он и назывался «Роза Петрова», ибо Петров — это была фамилия капитана. Дело-то было всего пару-тройку столетий назад.

— Но у русских, — заметил Гельм, — до колонизации здешних планет попросту не дошли руки; инициативу у них мирным путём перехватили немцы, потому-то Роза Петроф и вошла в состав Германского космоса.

— Да, — подтввердил Адальберто. — Но русские поселения здесь остались. Я имею в виду ксенопоселения (земляне-то улетели)…

— Угу, русские ксенопоселения, — с подчёркнутым сарказмом произнёс Гельм. — Наш ударный кулак против Русского космоса… Неужели вы верили, ректор, что его вам удастся сформировать?

— Так удалось бы! — вскричал Адальберто с жаром. — Стоило действовать тонко и тихо, без лишней грубости. Ведь курсантов моих можно было использовать 'в тёмную'! Если прямо не говорить им, против кого их бросили — как бы они догадались? Изнутри истребителя родной речи внизу не услышишь…

— Как догадались бы? А новостное головидение Альянса?

Адальберто признался:

— В здании казармы я его отменил. Да, признаю, что не имею такого права… Но посчитал обязательным, чтобы их не дразнить… В новостных программах о русских говорится очень плохо, а роуз-айлендерз такие впечатлительные — они бы разнесли Академию! Они ведь превыше всего ставят авторитет отцов. Превыше писаных присяг, между прочим. Я боялся…

— Этим страхом вы оправдываете своё должностное преступление? — прервал Гельм. — А как насчёт обязанности вырастить воспитанников патриотами Альянса?

— Я планировал! Я их приучал понемногу… Ну, к тому, что Альянс — это счастье для них для всех. Было несколько выпусков. Там, среди них — дезертировали не все… Всё могло быть иначе, когда б не «учения», если бы не состоялась эта несвоевременная кампания… Вышли они неплохими десантниками и пилотами, но покамест не патриотами…

Гельм подчеркнул:

— Сугубо по вашей вине!

— По моей. Но не только. Всё сложнее! — проговорил Адальберто. — Что касается их измены, так должен сказать: я в общих чертах понимаю её побудительные причины.

— Ну-ка, ну-ка?

— Они были попросту не готовы столкнуться с реальностью. В Академии им прививался идеальный образ Альянса как воплощения всего самого доброго, светлого и разумного в бесконечном Космосе. Всё, что мешало такому образу, мы в Академии систематически устраняли. Но при этом не думали, что придётся их выпустить в мир преждевременно.

— Покороче! — потребовал Гельм.

И агент по фамилии Эдсон тоже потребовал:

— Да, покороче! — Хоть инститорис и не нуждался в его поддержке.

Адальберто ускорился:

— Там, за пределами Рюген-Айленда, моих воспитанников не ограждали от головидения Альянса, наверняка им пришлось его вдоволь наслушаться. Я полагаю, они не ожидали услышать об отцах своих, да и о себе самих столько отъявленных пропагандистских гадостей.

— Не о себе же. О русских! — воскликнул Эдсон.

— Но они-то ведь тоже русские!

— Что за бред! — взорвался и Гельм. — Как они могут быть русскими, когда они даже не люди? Вовсе бесполые почкующиеся ксеноособи! Что они вообще могли унаследовать от земной цивилизации, которой к тому же лет триста в глаза не видели? Это же смешно!

— Именно, — невесело усмехнулся ректор, — именно так — по поверьям, бытующим в русских местностях архипелага, отреагировал и капитан звездолёта 'Витязь' Максим Петров, когда его попросили дать имя новорожденному островитянину. 'Это же смешно! ' — произнёс он тогда — и ребёнок был назван Петрово Смешно Максимовно. Он подрос и впоследствие стал великим русским героем в рамках здешней островной ксенокультуры.

— Ох и нагл этот Русский космос! Повсюду рассылает свои метастазы, — гневно процедил инститорис Гельм и скрежетнул зубами настолько люто, что Адальберто ничуть бы не удивился, если бы изо рта его высыпались белые осколки.

56. Фенбонг

Разговор с Адальберто инститориса если даже не до конца обрадовал, то уж во всяком случае хорошенечко успокоил. Ректор признался, допустил слабину. Значит, у монсеньёришки появляются неплохие шансы, что из истории с предательством в Академии он ухитрится выкарабкаться без особых потерь.

И хорошо, пусть надеется, что утопится только ректор. Пусть расслабляется и успокаивается. Ибо у Фенбонга есть чем его удивить. Что ему подсунуть.

Фонбонг хитёр и не настолько наивен, чтобы в открытую произнести имя «Клапациус». Ясно, оно насторожило бы инститориса Гельма.

Он иначе сказал:

— Мною найдено место, в котором погибли три генерала.

Смерть генералов — это как будто совсем другое. Гельм ну никак не подумает и не скажет, будто ему в это место пойти не надо. Ну а то, что место зовётся «Клапациусом» — это маленький бонус от скромного Фенбонга, тихо сидящего в теле агента Эдсона. В том, что надо узнать, инститорису Гельму встретится сразу и то, что узнать интересно, хотя и не надо бы.

Глава 7. Фенбонг зверствует

Шёл 2309 год от Р.Х., когда в Академии космопилотов и космодесантников, созданной на планете Рюген звёздного архипелага Роза Петроф, расположившегося на окраине Русского космоса, некогда колонизированного представителями космоса Старонемецкого, а затем отошедшего в пользу Галактиченского Альянса, начали происходить загадочные происшествия эсхатологического значения.

Скоропостижно умирали служащие в Академии генералы космофлота Альянса, знаменуя собой и скорую смерть Альянса. Данную крайне опасную для Альянса тенденцию руководство Альянса попыталось переломить уже в следующем, 2310 году. В академию были посланы для расследования убийств два чина контрразведки Альянса — инститорис Гельм и агент Эдсон, бывших также адептами разрешённых в Альянсе культов — Азазеля и Маммоны соответственно.

В Академии контрразведчики встретились с фактами злоупотреблений и нарушений устава со стороны её ректора — Адальберто Рико. Также они столкнулись с насторожившим их фактом, что и преподавательский, и курсантский состав Академии заполонён роуз-айлендерами — представителями туземной ксенорасы Розы Петроф. Данная раса не имеет полов, но имеет отчества, каковые заимствовала у людей в первом контакте с русской космической экспедицией. Отчества — знак принадлежности к Русскому космосу — также являются знаком сопротивления данной расы упорным попыткам Галактического Альянса стереть нежелательные для него культурные влияния.

В ходе упорных поисков Эдсон и Гельм обнаружили в центре здания Академии засекреченную вычислительную машину, именуемую Клапациусом-11. Разработанная в Альянсе с целью более полного контроля над ситуацией в Академии, сей вычислитель — в отдельных секретных функциях — вышел и сам из-под контроля Альянса, стал в непредвиденный способ предопределять будущее и настоящее. Инструментом такого предопределения являлось, по-видимому, непосредственное влияние на разумы тех, кто с машиной работал.

Также Клапациус, как оказалось, был способен к хранению психо-следов каждого из людей-операторов, ранее с ним взаимодействовавших. Именно факт превращения вычислителя в квазиживой архив человеческой памяти сделал особо отточенной и опасной логику его ментально преобразующих действий с целью влияния на сознания живых людей.

Из Архива тайных операций Галактического Альянса

57. Инститорис Гельм

Агент Эдсон повёл его через библиотеку, через архив, через ряд полутёмных слегка засекреченных помещений и через парочку полностью тёмных — видать, засекреченных основательно, то есть настолько, что даже полученный от ректора допуск на них не распространялся. Как удалось их отыскать безнадёжному тугодуму Эдсону, для инститориса так и осталось загадкой. Общее мнение, что «дуракам везёт» никогда не встречало у Гельма большого доверия, а ныне тем более. Ведь везение слишком простой концепт, чтоб объяснять им сложнейшие отношения в сфере пространственного интеллекта.

Как бы то ни было, Эдсон сумел и совершить невозможное для себя, и умолчать деликатно о сути своей находки аж до момента выхода из кабинета разоблачённого ректора — только тогда и посмел о себе напомнить, произнести стеснительно… Как он сказал: «место, в котором погибли три генерала»?.. Формулировка звучала довольно-таки наивно, но и настолько беспроигрышно, что инститорису вдруг померещилось, что приглашают его в расставленную ловушку. Чего, разумеется, вовсе не может быть, если, опять же, учесть крайне низкий интеллектуальный уровень агента Эдсона…

…Если только последнего не настрополили более хитрые игроки где-нибудь там, в святилище богини Маммоны.

— Как ты узнал, — спросил по дороге Гельм, — что генералы погибли именно там?

Эдсон в ответ не напрягся и не задёргался, а сообщил с простодушием:

— Так очень просто: задал вопрос компьютеру. Как оказалось, он зафиксировал всё, что в том месте происходило.

— Там был компьютер, открывшийся без пароля?

— Он был открыт, он работал ещё; его позабыли выключить.

Неужели ошибка со стороны злоумышленников? Так уж скорее она, чем хитрость агента Эдсона. Верно, враги запредельно расслабились, вместо того, чтобы соблюдать осторожность. Или были внезапно застигнуты распоряжением переместиться на гауптвахту.

Что ж, если так, то случайный успех агента был обусловлен мудрым решением инститориса. Что его делает уже не настолько невероятным.

— Мы под архивом? — спросил инститорис Гельм.

— Да, — молвил Эдсон. — Вы верно сориентировались.

— Здесь полумрак.

— Это так. Дальше там будет ещё темнее.

— А нельзя ли включить нормальное освещение?

— Я бы и рад, — Эдсон пожал плечами. — Только не знаю, где отыскать нужный переключатель. Но коридоров, где полная темнота, там, впереди, будет не больше двух. За стеной во втором коридоре — уже тайник.

— Ладно, не важно, — Гельм отмахнулся и мысленно усмехнулся. Жестикулировать в полутьме показалось занятием почти что настолько же глупым, как и во тьме, по-настоящему непроглядной.

Кроме того, вызывала усмешку уверенность Эдсона, что в каких-то из коридоров темнота будет полной. Ибо у Гельма с собой припасён фонарик — миниатюрный, но сильный. Света он даст много больше, чем здешние синие лампы в экономном режиме.

В первый из вовсе неосвещённых коридоров инститорис вошёл, на ходу включая фонарь. Что такое? Фонарь почему-то не загорелся… Нет, загорелся. Но вот в чём проблема: он ничего здесь не осветил. Даже спины агента Эдсона, шагающего впереди.

— Да, — молвил Эдсон из темноты, — фонари не работают здесь. Я проверял. Это, должно быть, такая предосторожность.

Гельму «такая предосторожность» пришлась не по вкусу. К счастью, его в темноте никому не застать врасплох. С ним есть не только фонарь, но и бластер. Если услышит во тьме подозрительный шорох, он имеет хорошие шансы выстрелить первым. Эдсону точно не поздоровится, как и любому, кто может там спрятаться, в коридоре.

— Я вообще-то не проверял, — произнёс между тем голос Эдсона, — но и оружие здесь, вероятно, не заработает. Здесь и от света всё экранировано, и от любой вибрации — ну, кроме звука в диапазоне человеческой речи. Правда, чуть далее… Там пропадает и он. То есть, и нам не удастся уже разговаривать.

— Ладно, — сказал настороженно Гельм.

Больше всего насторожило то, что изъясняться агент начал больно разумно. Словно бы не был совсем недавно совсем тупым.

А в остальном… Ну, допустим, что так и задумано было Альянсом. Спрятать секрет в основательно изолированном участке пространства — почему бы и нет? Если возникла возможность экранировать и обычный свет в зрительном диапазоне, и другие вибрации за исключением слуховых, или, как Эдсон предупреждает, даже без исключения, стало быть, двигаться остаётся наощупь.

— Там стена впереди отойдёт, — сообщил агент и затих, не закончив фразы: — Как раз за ней…

— Что за нею? — переспросил было Гельм, но даже сам своей реплики не услышал.

Если Альянс берётся за что, выполняет всегда на совесть. Экранирует так, что не пропустит ни децибелла.

Хорошо ещё, что затемнённые коридоры были не очень широкими. Гельм прикасался к их стенам и корректировал направление. Ну хоть какие-то шансы не заблудиться.

Далее — новый сюрприз: встречный ветер. Впрочем, он даже избыточен; служит. скорей, не барьером, но указанием. Дескать, комиссия выбрала верный путь.

И наконец впереди — расширяющийся просвет в темноте коридора. Уходящая в бок металлическая стена, за которой уже хорошо освещённое помещение.

На границе меж светом и тенью застыл торжествующий силуэт агента. Эдсон — по позе видать — ждёт похвалы. Что ж, инститорис похвалит, ему не жалко. Но уж в отчёт-то не включит этот триумф посредственности.

— Не за что, — молвил агент и ослепительно улыбнулся.

Впрочем, в открывшемся помещении-тайнике всё с непривычки слепило. Слишком здесь было светло по сравнению с полной тьмой.

58. Инститорис Гельм

Проморгавшись, он понял, что всё помещение представляет собой вычислительную машину. Освещено оно было не так, чтобы очень ярко — ибо зачем же машине себя освещать? — но достаточно, чтобы позволить не спотыкаться операторам-людям — для последних здесь было приготовлено несколько кресел. Правда, пульты у кресел молчали — по контрасту с другими узлами машины, индикаторы коих достаточно бодро мигали на стенах. Или, точней, на единой стене, ведь помещение было в плане овальным.

В общем, машина работала. Но автономно работала, без участия человека.

— Ты, — спросил инститорис у Эдсона, — задавал здесь вопросы? С какого пульта?

— С этого, вроде, — указал агент. — Впрочем, не думаю, что есть разница. Пульты все одинаковые. В смысле, все три. Ну, мне так показалось.

— Но они, — Гельм заметил, — все три и молчат. Не включены ни голоэкраны, ни даже лампочки.

— Поправимо, по-моему, — молвил Эдсон. — Надо какое-то время посидеть перед пультом в кресле, и оно вскоре включится и заиграет.

Гельм прищурился:

— Хорошо, коли так. Что ж, усядься да посиди.

Эдсон послушался. Первое время совсем ничего не происходило. Пульт перед ним упорно не оживал.

— Ну же! — слегка поднажал инститорис.

— Нет, ну сейчас… — пролепетал агент Эдсон и вдруг с перепугу вошёл в состояние обморока.

— Эй, очнись! — тормошил его Гельм.

Эдсон не реагировал. Надо же было ему этак перепугаться!

Но зато не прошло и десятка секунд, как ожила машина. Огоньки заблестели на пульте, перед которым агент сидел, озарились матовым светом клавиши, что же до голоэкрана, то он возник не перед Эдсоном, а в самом центре зала — очень большой, сферический. На таком, надо думать, удобно рассматривать многомерные модели галактик. Но в начале работы, понятное дело, голоэкран предлагает текст.

Надпись на сфере ничуть не обрадовала инститориса, но в то же время не удивила: «Клапациус-11. Прототип вероятностного синтеза. Открытый режим». И чуть далее: «Вероятность воспринята в качестве идентичности».

Что означает большинство этих слов, Гельму было неведомо. Но вот имя «Клапациус» не могло не насторожить. Хоть, положа руку на сердце, он ведь предполагал что-то этакое.

Ладно. Случайно узнать о Клапациусе — это всё-таки не преступление. Важно всё правильно изложить при отчёте. Кто отыскал Клапациуса: инститорис Гельм? Нет же, его отыскал агент Эдсон. Он же привёл сюда и инститориса — верно, в надежде разделить с ним ответственность и вину. А в результате? Если он ждёт, что у него что-нибудь получится, то ведь направсно: именно Гельм решит, что написать в отчёте.

Лучше всего — умолчать о Клапациусе вообще. Но, если Эдсон решит попытаться сыграть перед кураторами в оскорблённую честность, инститорис готов его удивить. Например, предложить им обоим обследование с применением детектора лжи. Там-то и выяснится, кто из двоих запачкан сильнее.

Впрочем, лучше заранее, так сказать, чётко расставить меж ними все знаки возможного препинания. Благо, агент очнулся уже от обморока, смотрит осмысленным взглядом, готов внимать.

— Эдсон, — сурово заметил Гельм, — в курсе ли ты, что кураторы Нулбрайт и Саллимен запретили нам двигаться в том направлении, каковое избрала псевдокомиссия, организованная ректором Адальберто?

— В курсе… — проблеял несчастный агент, но в обморок снова не хлопнулся. Вот и прекрасно: ему всё равно бы не помогло.

— Ну так вот, поздравляю, ты выбрал именно то направление, о котором кураторы предупреждали.

— То есть, нам лучше скорее отсюда уйти? — перепугался Эдсон.

— Поздно, — сказал ему Гельм. — Видимо, всё, что не надо, нами уже и узнано. Важно узнать, что-то, что было надо… — Помолчал со значением. — Так говоришь, что запрос о смерти троих генералов ты подавал машине с этой клавиатуры?

Он до сих пор избегал называть машину Клапациусом. Потому что при Эдсоне, а не наедине.

59. Фенбонг

Фенбонг, конечно же, знал всё, что должно случиться. Он-то сюда уже приходил. И внимательно выслушал ответы Клапациуса-11 на вопросы — на самые разные, в том числе и на те, которые Гельм должен сейчас задать.

Скажем, на этот: «Почему в Академии умерло три генерала?».

— Почему в Академии умерло три генерала? — Инститорис как раз набирал на клавиатуре. Предсказуем, как алгоритм для компьютеров позапрошлого поколения.

Прямо и недвусмысленно машина ответить не сможет, так как на смерть генералов повлияла система факторов, а не одна-единственная причина. В эту систему дотошный Клапациус ввёл даже самые отдалённые из условий и предпосылок смерти. В частности, факт, что все генералы — люди, то есть заведомо смертные существа. И другой — что все трое прилетели служить в Академию (не прилетели бы — так и умерли бы где-то не здесь, не на Рюгене; человеку не свойственно там умереть, где он ни разу не побывал аж до самой смерти включительно).

— Вот как? — нахмурился Гельм, обнаружив, что получил от Клапациуса ответ отнюдь не высокой информативности.

— Может, помочь? — предложил Фенбонг свои услуги.

— Справлюсь! — вполне ожидаемо бросил Гельм.

Да, вероятно, он справится. И хорошо, что без помощи. В смысле, для Фенбонга хорошо. А вот для Гельма — скорее, опасно.

Кстати, и Фенбонгу, проясняя вопрос о генеральской смерти, долго пришлось отсеивать варианты, убеждаясь, что главной причиной была не диверсия, не отравление, не авария — хоть у самих генералов и возникали подобные подозрения. Инститорису тоже не светит с ходу сосредоточиться на главном. А чем дольше он будет стараться, тем меньше надежды, что вдруг соскочит.

В этом Клапациусе — то ещё искушение для людишек.

60. Инститорис Гельм

Эдсон сказал, что все нужные сведения от компьютера без труда получил. Вообще без труда. Видимо врёт: без труда ну никак не выходит. Хочет казаться умней и талантливее, чем есть — не удивительно для посредственности.

Или, что тоже возможно, агент получил не настоящий ответ, а ограничился некоей полуправдой — ибо достаточно многие из ответов Клапациуса можно додумывать — вроде, единственно верным путём, но на деле — как человеку заблагорассудится. Непохоже, чтоб Эдсон сумел выдать такую формулировку вопроса, чтобы она привела к недвусмысленной точной истине.

Вот инститорису Гельму подобное по плечу. Ум его сложен, и может распутывать сложности.

Что удалось разузнать совершенно точно? Что генералы — все три, но не вместе, по очереди — незадолго до смерти своей беседовали с Клапациусом. И задавали ему вопросы — самые разные, те, что считали важными. И среди этих вопросов попался один, оказавшийся слишком опасным. Каковая опасность и привела всех троих к закономерной погибели.

Может, на этом и стоит остановиться?

— Эдсон! — позвал инститорис. — Беседуя с этим компьютером, ты пришёл к варианту, который сейчас на экране?

— Да, монсеньор! — закивал агент. — Именно это. Я ж говорил, что и у вас получится.

Не насмехается ли? Вид у агента был перепуганно-глупым, но создавал впечатление, что переигрывает.

Видимо, Эдсон всё же узнал побольше. Просто не хочет произносить это вслух. Опасается, что инститорис в нём углядит соперника. Но за спиною вдоволь ещё похихикает. Мелочи вечно желается передразнивать старших.

Ладно. О чём мог спросить Клапациуса агент — из той области, которой инститорис не прикасался? О содержании заданных генералами Клапациусу вопросов? Да, содержание Гельм с осторожностью обходил. Чтоб самому не нарваться на некую адскую логику, приводящую к смерти.

Эдсон, как видно, таким осторожным не был. Он задавал вопросы о содержании. Но не пришёл к летальному результату — он и теперь совершенно живой. И, вероятно, уже предвкушает, каким дураком и трусом-перестраховщиком выставит Гельма перед кураторами. Кто бы сейчас усомнился, что так и будет?

— Эдсон! — Он задал прямой вопрос. — Выясняли ли вы содержание запросов генералов к компьютеру?

И агенту пришлось признаться:

— Да, монсеньор, выяснял.

— И?

— И узнал, что запрос генералов касался судьбы Галактического Альянса.

— Вот как? — Инститорис опешил. Он с тревогой почувствовал, что Эдсон отнюдь не лжёт. И что тема судьбы Галактического Альянса может ещё аукнуться. В частности, лично ему. Спрашивать у Клапациуса о судьбе Альянса — это ведь вроде того, что усомниться в закономерно счастливом его грядущем…

— А с какой такой стати три генерала интересовались судьбой Альянса?

— Ну так они, — сказал Эдсон для начала интересовались судьбой Академии здешней. Что-то в судьбе Академии их не устроило, ну а дальше пошло-поехало… Генералы давали запросы об Академии, об Альянсе, да и о личной своей судьбе…

— Что они выяснили о личной?

— Ну, что умрут. С указанием точной даты… Ну, и Клапациус их не подвёл: всё рассказал, как будет. Объявил, что умрут — и всё верно: взяли, да умерли.

— Стало быть, скверный он дал им прогноз, — мрачно отметил Гельм.

— Скверный. Зато правдивый. Всё ведь сбылось.

— А не слышал ли ты, агент, о самосбывающихся пророчествах?

— Слышал. Так точно! — тут же ответил Эдсон. — Стало быть, вы, монсеньор, мыслите так, что генералов убил Клапациус?

— Я, — поспешил возразить ему Гельм, — такого не говорил.

Ишь ведь нахал! Чуть не поймал на слове.

61. Фенбонг

Фенбонг был честен: что было, то и сказал. Ясно, что честен отнюдь не во всех отношениях, но генеральская смерть им, пожалуй, была разведана от и до. И, разумеется, все вопросы, с которыми Гельм обратится сейчас к нему. Монсеньоришка трусит спросить у Клапациуса напрямую, так как знает, что некий невыясненных параметров ответ от компьютера может повлечь его гибель. Он, поэтому, спрашивает у Фенбонга, видя в нём своего прокси-оператора. Те вопросы, ответы Клапациуса на которые не разрушили Фенбонга, и для Гельма, как думает он, не создадут опасности.

Зря он так думает. Зря он так думает. Зря.

— Кстати, а что там с судьбой Академии? — словно бы вскользь поинтересовался Гельм. — Что удалось прояснить у компьютера генералам?

— Скверно. Альянс её, кажется, потеряет, — произнося этот текст, Фенбонг вздохнул, но и слегка улыбнулся — глупой, довольно типичной улыбкой Эдсона. Мелкой такой, слишком тихой и малозначимой, даже немного похожей на нервный тик — эти улыбки никто и не замечал, даже внимательный до въедливости монсеньоришка.

— Как потеряет? — опешил хитрец-инститорис.

— Там, — сказал Фенбонг, — вроде бы, два варианта. Или всё здание Академии в целях преодоления мятежа Галактическому Альянсу придётся сравнять с поверхностью почвы, или и хуже того — всю Розу Петроф назад отожмёт Русский космос. Вместе, понятное дело, с планетой Рюген…

— Нет, — сказал Гельм. — Это ложь. Подобного быть не может.

— Хех, вот и мне показалось, что Клапациус ошибается. Да, ошибается: зря генералы поверили.

— Так и поверили?

— Определённо. Все трое.

Странно, что три генерала настолько глупы?

— А с Альянсом-то что — по предсказаниям от компьютера? — Гельм произнёс это голосом, заметно упавшим.

Фенбонг опять наметил улыбку:

— То и с Альянсом. Не будет Альянса, сказал Клапациус. В смысле, не долго продержится. Вроде, осталось ему лет десять.

— Это враньё.

— Ну конечно, враньё. Но генералы поверили. Жаль, что в Альянсе такие доверчивые генералы.

И инститорис на ровном месте заработал себе конфликт.

«Генералы Альянса доверчивы» — слишком уж смелое утверждение. Да и «Клапациус врёт» — тоже вроде того. А уж признание, будто Альянсу осталось недолго — просто смертельно опасно само по себе.

А ведь какое-то из утверждений с необходимостью справедливо.

62. Инститорис Гельм

Гельм не заметил, как просидел перед Клапациусом двое стандартных суток. Эдсон-то время от времени выходил из секретного помещения, чтобы ему принести еду, но самому инститорису очень уж не хотелось ни отвлекаться от важного дела, ни, что ещё неприятнее, лишний раз проходить через тёмные коридоры. Эдсон гордится своей способностью быстро сквозь них пробираться — ну так пускай и ходит. Гельму важнее с Клапациусом разобраться.

Кстати, общение с этим компьютером ему мало-помалу давалось всё легче и легче. Он учился и научался ставить вопросы в необходимой форме, вынуждающей вычислитель отвечать не какую-нибудь ерунду, а именно то, что и желалось узнать.

Да, похоже, что Эдсону этот процесс научения давался намного легче. Но ведь Эдсон дурак; он, общаясь с Клапациусом, забывал абсолютно о безопасности — а о ней-то как раз и не стоило забывать. Аргументом тому служат смерти троих генералов. Сам ведь компьютер и подтвердил, что все трое незадолго до гибели с ним побеседовали. Больше того, генералов Уайнбергера и Рамсфельда именно здесь, у экрана и угораздило умереть (оба тела были посмертно доставлены в свои номера), и лишь третий из генералов, по фамилии Шварцкопф, самый из них ответственный, смог доставить себя в занимаемый номер заживо, чтобы не подвергать Клапациуса-11 лишнему риску рассекречивания роуз-айлендерами.

Инститорис медлителен в освоении навыков диалога с Клапациусом, но потому лишь, что осторожен. То, что Эдсон спешит впереди, по большому-то счёту, ему только на руку. Всё, что желает узнать, Гельм выясняет сперва у Эдсона, и лишь затем обращается к опасной машине — для подтверждения.

Подтверждать обязательно надо, ведь иначе получится, что все находки в диалоге с машиной принадлежат только Эдсону, а инститорис лишь тупо ему ассистировал, не вникая в опасную суть.

А ещё для того Гельм так долго просиживал перед компьютером, что понимал: по возвращении надо будет спешить к святилищу Азазеля — и, связавшись оттуда по шифросвязи с кураторами, изложить им достаточно внятную версию происходящего в Академии, где и смерти троих генералов займут своё место, и та роль, которую в них, вероятно, сыграл Клапациус, и находка последнего Эдсоном, и дознание, проводимое Гельмом. Но насколько же важно ни в чём теперь не поскользнуться, ведь иначе на Гельма повесят же всех собак — Эдсон подсуетится…

Ибо есть что повесить: не только прямую неправомерность обнаружения ими Клапациуса, но и граничащую с саботажем безалаберность ректора Адальберто, что повлекла ту ситуацию засилья среди воспитанников Академии роуз-айлендеров — морально нестойской расы, из-за которой кампания против Русского космоса ныне пошла вкривь да вкось, несмотря на те меры по изоляции преподавателей, каковые по требованию кураторов инститорис предпринял, но всё-таки не преуспел…

Трудно думать отчётливо в тех условиях недосыпа, в каковые сейчас инститорис себя поставил.

63. Фенбонг

Фенбонг с готовностью чуть ли не прислуживал монсеньоришке Гельму. Почему бы и нет? Ведь и тогда, когда он доставляет еду инститорису, действует он только в своих интересах. А вот Гельм - тот всё далее скатывается в диалог, из которого не возвращается. В диалог о не просто проблемном, а об ужасном будущем - и твоём, и Альянса, и Академии. Каковое, коль верить Клапациусу, предопределено.

Не сказать, чтобы Фенбонга лично в этом будущем всё устраивало. Но пока ему очень под настроение подходило именно то, что Гельму уже не жить. Об остальном Фенбонг подумает позже.

Главное, он у Клапациуса всё основное выяснил. Всё, что касается и троих генералов (кстати сказать, одного — лишь полковника, но не суть), и, конечно же, монсеньоришки Гельма: он готовится стать четвёртым.

Гельм к своей смерти движется медленно, по-черепашьи. Но и трое предшественников никуда не спешили. Гельм полагает, что перед собой выпускает на минное поле агента Эдсона. Только Эдсона нет, есть лишь Фенбонг, а он невесом.

64. Инститорис Гельм

Гельм примерно узнал, на какое из сообщений три генерала отреагировали одинаково — собственной смертью.

Каждому было предсказано хитрым Клапациусом нечто плохое об Академии, об Альянсе и о себе. Собственно, дата распада Альянса, дата падения Академии, дата собственной гибели — всё это было сообщено — кстати сказать, с одинаковой предсказательной вероятностью — 99,94%. А генералы достаточно хорошо разбирались в статистике, чтоб осознать: 99,94 неотличимо от ста; больше того, оно выглядит достовернее, так как ста вообще никогда не бывает.

Гельм напоказ посоветовался, в знак доверия к Эдсону:

— Ну и как ты считаешь, что больше всего напрягло генералов?

— Дата собственной гибели, — предположил агент.

— Вот и нет! — возразил ему Гельм. — генералы космофлота Альянса, уж поверь мне, приучены к осознанию неминуемости собственной гибели. Точная дата им вряд ли чего добавит. В жизни они пережили так много возможных дат…

— Ну, тогда день падения Акапдемии…

— Но почему?

— Потому что того, кто пережил этот день, ясное дело, по голове не погладят. Вся карьера к чертям, и наверное, вечная гауптвахта. Это если, конечно, не расстреляют…

— Наказание и позор? — подытожил Гельм разглагольствования агента.

— Да, — кивнул Эдсон, — и наказание, и позор.

— Нет, — сказал Гельм. — Генералы Альянса — великие люди. Значит, они и не такое вынесут.

— Стало быть, третий из вариантов?

— Думаю, что все три. Но, по-моему, третий — гораздо сильнее прочих.

— Странно, — воскликнул Эдсон, — это ведь значит, что генералы должны были принять на веру распад Альянса! А ведь такое событие, монсеньор, невозможно по определению.

— В том-то и дело, — заметил Гельм, — это по определению невозможно, так как победа Альянса знаменует собою финал всей космоисмтории. Но утверждения предсказательного компьютера…

— Но генералы никак не должны были в них поверить! Это ж граничит с предательством, разве нет? — Эдсон разволновался настолько, что начал читать первые строки социальной молитвы: — «Да приидет Альянс…»

— «Да превозвысит», — добавил Гельм, но не дал увести себя с ценной мысли. — Вот что я думаю: генералы осознанно и не поверили. Так как присяге верны и вообще — герои, Но бессознательное — предсказание-то учло. Не могло не учесть, ведь эта машина — считай, вершина предсказательной мощи Альянса. Понял, агент?

— Да покуда не очень, — признался Эдсон.

— Психогенную смерть бессознательное и вызвало!

Эдсон чуть покривился, видать, оценил утверждение как голословное. Кой-чего не хватает для достоверности? Так у Гельма имеется на примете кое-какой не учтённый ранее фактор.

— Ну-ка, Эдсон, спроси у компьютера, не являлись ли все эти три генерала… скажем, адептами какого-то из божеств?

Гельм уже знал, догадался, какого именно. Но по Эдсону было заметно: ни в зуб ногою. Глупая, крайне невежественная молодёжь! Даже в Уошингтон-Пойнте она не становится образованной.

— Все, — молвил Эдсон, созерцая экран, — принадлежат к разрешённому культу Баала.

— Ясно. И здесь, в Академии, посещали святилище.

— Да, посещали, — спустя пять минут опять подтвердил агент. — Ну и что, что они его посещали? Всё же в Альянсе — вполне разрешённый культ…

А вот на этот вопрос инститорис ему не ответит. Пусть бедняга в догадках теряется или расспрашивает Клапациуса… Кое-какие детали заранее надо знать, если ты служишь в разведке и контрразведке.

К культу Баала — теснее всего интегрированному в Альянс — поголовно приписаны все генералы Альянса. С обязательством, кстати, регулярно молиться в святилищах. Впрочем, отнюдь не в молитвах здесь глапвное дело. Все генералы Альянса приносят обет перед Баалом. В тексте обета указано, между прочим, что никому из принесших обет не пережить Альянс. Это и ставит надёжный заслон перед предательством. Сколько чужих генералов Альянсом уже перекуплено! А свои — никогда, никуда: от Альянса они зависят. Все зависят — и даже такой генерал, что на поверку всего лишь полковник Бергер. Он посещал с остальными бааловое святилище, значит, как все, подтверждал обет.

— Нет, я не понял, — сказал в замешательстве Эдсон.

Ясно, не понял, раз Гельм ему не сказал.

Ладно, узнает потом — когда будет отчёт подписывать. А до тех пор — потеряется пусть в догадках. Ему полезно.

65. Фенбонг

Гельм полагает, что генералов убил обет. И с восхитительной глупостью прячет своё прозрение. Но от кого? От Фенбонга, хитрой мошки, для которой весь Гельм прозрачен, прозрачен насквозь!

С идиотской уверенностью, будто нашёл решение. Нет, не нашёл! Не в обете Баалу дело. А в упорных попытках. В попытках спасти альянс. Но не где-то на поле боя, а лишь мысленно, перед Клапациусом.

Всяк генерал отреагировал одинаково? Нет же, по-разному, хоть и пришли они к одинаковой смерти. Первый, к примеру, пытался работать над планом превентивного устранения политического фактора распада. Но, устранив первый фактор, немедленно сталкивался со вторым, устранение третьего порождало четвёртый с пятым, а на две тысячи сто двенадцатом бедный Уайнбергер сдулся, чтоб умереть точно по расписанию.

А второй генерал возложил все надежды на то, чтобы инициировать реформу военного космофлота Альянса. Постарался учесть всё, что надо для поддержания доминирования Альянса над всей Галактикой. Но любая из мыслимых им военных реформ не выдерживала испытания в диалоге с Клапациусом. Тот неизменно указывал, что задуманный ряд реформаторских действий лишь ускорит раскол флотов и повысит влияние фактора коррупции в космофлоте, в организации коей ведь Рамсфельда и обвинят.

А уж для третьего из генералов — для Шварцкопфа — программа спасения Галактического Альянса виделась как повсеместная операция тайной полиции с жёсткой зачисткой всех несогласных и паникёров. Только Клапациус возражал, что зачистка обычного уровня жёсткости результата не даст, а беспрецедентного уровня — лишь породит подполье. Шварцкопф бесился, но ум его был недостаточен, чтоб в одиночку спасти Альянс. Ибо умы человеков полны ошибок.

Каждый из генералов боролся. В уме боролся. Но борьбою своей только усиливали сценарий. И убеждались, что смерть их наступит не вследствие переворота — в Академии ли, в Альянсе — а наступит гораздо раньше.

Медицинский язык, применяемый к ним Клапациусом, говорил о «синдроме психогенной фатализации», об «автономном отказе регуляторных функций», в результате которого организм принимал приговор, как свершившийся факт.

Фенбонг не очень-то понимал язык медицины, но перевод на язык вероятностного прогнозирования действий сделал послание от Клапациуса для него прозрачным: «Информирование о неизбежности снижает вариативность, а снижение вариативности усиливает детерминацию, в результате чего субъект завершает свой цикл самостоятельно»

Фенбонг понял, что генералов истребила не злая судьба, а знание.

И тогда-то и принял решение, что приведёт сюда Гельма.

66. Инститорис Гельм

— Что происходит снаружи? — спросил инститорис Гельм на четвёртый день.

— Что-то несообразное, — с грустью признался Эдсон.

— В смысле?

— Ну, все те преподаватели, которых по вашему распоряжению отправили на гауптвахту, ходят спокойно по зданию Академии.

— Ректор их выпустил?

— Нет, полагаю, не он, а служители. Ректор один и сидит теперь на гауптвахте.

Надо же, кто его так? Хоть и ясно, как будто бы: это кто-то из тех, кто с гауптвахты вышел. Жаль, что не сам инститорис — не догадался. Было понятно, где именно место ему — саботажнику Адальберто.

— Это, похоже, мятеж в Академии! — строго заметил Гельм.

— Да, монсеньор. Нарушение всех предписаний. Примем какие-то меры по водворению преподавателей в камеры?

— Да какие тут меры… — вздохнул инститорис. — Нас только двое, а роуз-айлендеров — планета. Всех не запрёшь — не с нашими скромными силами. Мы могли им указывать только до той поры, пока все они трепетали перед Альянсом.

Что не трепещут уже — это, увы, реальность.

Но ведь комиссию в числе двух человек не должны наказать за это. Нулбрайт и Саллимен знают, что такое неравенство сил, и на что можно было рассчитывать.

Станешь жестить — сам же окажешься на гауптвахте. Как ректор — дурак, распустивший своих подчинённых.

— К счастью, — заметил Эдсон, — по Академии можно пока свободно перемещаться, если не сильно отсвечивать в людных местах. — А под «людными» он понимал переполненную роуз-айлендерами.

— А космодром с катерами? Не под контролем восставших?

— Покуда свободен. А что?

— Нам придётся ретироваться, — промолвил Гельм. — Жаль, что с компьютерным предсказателем мало что выяснили.

Эдсон на то:

— Есть ещё пара дней.

— Да откуда ты знаешь?

— Можно спросить у Клапациуса.

Верно. Клапациус знает и то, что было, и то что будет, и уж наверное, всё, что происходит сейчас. Надо всего лишь не ошибиться в вопросе.

Впрочем, агент хорошенько уже насобачился. Да и сам инститорис намного уверенней действует.

— Вот, — сказал Эдсон, указывая на сферический голоэкран.

Надпись свидетельствовала: «Вероятность свободно покинуть планету Рюген в данный момент составляет 95,41%. На ближайшие трое суток указанная вероятность сохранится с отдельными флуктуациями в диапазоне плюс-минус 0,5%».

— Интересно, что будет здесь через трое суток… — пробормотал инститорис.

— Ясно, что будет, — ответил Эдсон. — Наступает ведь точная дата падения Академии. — Надо же, как легкомысленно произнёс! — Та, о которой узнали ещё генералы. Правда, пока не решилось, в какой из двух форм произойдёт падение: либо случится захват её в пользу Русского космоса, либо же — полное уничтожение вместе с мятежниками вовремя подоспевшим космофлотом Альянса.

— Лучше, конечно, второе — без вариантов… Но как успеть?

Инститорису надо бы выйти отсюда полностью чистым перед Альянсом. А для этого разузнать у Клапациуса всё, что надобно для отчёта. Но при этом того, что не надобно, не разузнать…

А вот Эдсон сказал:

— Надо просто уверенней спрашивать.

Хочешь уверенней? Ну вот сам и спроси!

67. Фенбонг

Жаль, инститорис не очень-то хочет истины. Хочет сейчас одного: обелиться перед Альянсом. Понижает надежды — но это его не спасёт.

Потому что с него неизбежно спросят кураторы за любую упущенную возможность что-то узнать об опасностях для Альянса. Прозевал Академию — это уже удар. Но посмел испугаться и даже не выяснить, в чём для Альянса таится роковое событие… Нет, не сносить инститорису головы — в смысле, в уме его не сносить. А в реальности, предвосхищённой Клапациусом, Гельм, разумеется, не доживёт до встречи с кураторами.

Фенбонг-то выживет, а инститорис — нет. Цифры не врут.

— Истина — лишь инструмент, — обернувшись к Гельму, промолвил Фенбонг. — Это то главное, что осознал я, общаясь с Клапациусом. — Да, я готов обо всём у машины спросить. Первым спрошу, чтобы вы, монсеньор, точно не пострадали.

А на деле… Какая в том разница, кто из них спрашивает? Важно лишь то, как влияют на них ответы.

— Вот, — сказал Фенбонг, — сейчас я задам вопрос о вероятности распада Альянса в ближайшем десятилетии. — Пальцы его запорхали по голографической клавиатуре.

После паузы на сферическом голоэкране отобразился ответ Клапациуса: «Полный распад — 99,97%».

Ну ничего себе! Вероятность-то даже повысилась. На три сотые от процента сравнительно с той информацией, от которой погибли три генерала.

Дальше? Ну что ж… Вероятность ликвидации Академии — 99,92%. Эта цифра понизилась — несущественно, но приятно.

Спрашивать вновь о вероятности скорой смерти Гельма и Фенбонга? Нет же, придётся назвать имя Эдсона — и Клапациус тут же объявит, что Эдсон уже не жив.

Ладно, с последним вопросом удобней повременить… Хоть и до чёртиков интересно, что инститорис предпримет, увидев, какая она у него стопроцентная…

Впрочем, и так уже ясно: Фенбонг-то раньше спрашивал. Произойдёт когнитивная фиксация на неизбежности и приведёт к нейровегетативному коллапсу.

Инститорис, узнав от Клапациуса о таком событии, тут же запустит его по механизму обратной связи.

Спросит себя: неужели же может случиться то, во что я не верю? Спросит затем у Клапациуса, чтоб подтвердить надежду. Но получит холодный ответ: «Вы умрете по той причине, что желаете доказать, будто машина ошиблась». Именно так: никакого злорадства, один расчёт. Рядом злорадствовать будет Фенбонг и только Фенбонг. А Клапациус будет считать и только считать.

Что тогда сделает Гельм? То же, что и генералы. Тут же запросит все медицинские данные. У кого — у Клапациуса (кто же ответит точнее?). Дальше потребует медицинского наблюдения, благо, и это Клапациус обеспечит. Может создать в подсистемах компьютера альтернативный аналитический центр, чтобы точней пересчитывал данные лично о нём — и о самом Клапациусе.

Все его действия будут рациональны. Но любое из них лишь усилит фиксацию и ускорит развязку.

Ты попался в ловушку, монсеньоришка Гельм.

Перед погибелью ты будешь всё чаще заниматься проверкой пульса. Слушать дыхание, анализировать сны… Будешь бороться — и этой борьбой лишь подтверждать верность прогноза Клапациуса.

И слишком поздно поймёшь, что твоя смерть — это не внешний объективный процесс, а субъектно-зависимая функция от установки.

В терминальный период ты попытаешься сжульничать — внешним путём изменить характер прогноза. То есть, будешь искать, как заставить Клапациуса подтасовать свои цифры. Но поймёшь, и опять-таки слишком поздно, что Клапациус вовсе не формирует будущее; он о нём сообщает — и всё.

— Что теперь? — спросил Фенбонг.

— Ничего, — сказал Гельм. — Посидим, помолчим.

— Помолчим? Когда надо спешить убираться с планеты?!

— Эдсон, не надо истерики, — холодно вымолвил инститорис.

И тогда Фенбонг понял: а монсеньоришка-то соскакивает! Перед главнейшим вопросом взял да остановился. Что до погибели и Академии, и Альянса — так ни то, ни другое его наповал не свалит. Гельм не чувствителен к этим материям, он и Баалу-то жутких обетов не приносил.

68. Фенбонг

Да, это факт. Инститорис соскакивает. Отдыхает, не вовлекается, а ведь время его погибели, лишь недавно обещанное Клапациусом, приближается неуклонно. Если Гельм ещё пару часов помедлит, не успеет же в срок умереть…

— Я, — молвил с поспешностью Фенбонг, — должен немедленно кое-что выяснить… — Он потянулся к голографической клавиатуре…

Инститорис рявкнул:

— Отставить!

Неужели что-то почувствовал? В полушаге же остановился от лютой пропасти.

— Но… Я хотел просто вывести на экран…

Дату смерти его. Конечно, пока не поздно…

— Вот когда я покину Клапациуса, выводи, что захочешь. А теперь запрещаю. Властью начальника нашей комиссии.

Тоже мне, власть — уж теперь-то, подумалось Фенбонгу. Но приходилось пока подчиняться. Не было смысла ни с того ни с сего выходить из роли.

Он искал теперь способ спровоцировать Гельма так или сяк ознакомиться с нужным прогнозом Клапациуса. Перебирал варианты — и не находил.

А ведь время то шло.

— Надо что-нибудь делать!..- Мы делаем. Мы сидим.Вот. Они просто сидят — и теряют время. А неумолимые скрытые силы приближают кончину и Академии, и Альянса, и… ну совсем непонятно, как они смогут прикончить Гельма.

До критической даты остались уж считанные минуты, когда Фенбонг вскочил, желая хоть как-то разрушить унылую статику тягучего ожидания.

— Я… за едой, — сообщил. И покинул пределы Клапациуса. Но далеко не ушёл, остановился в темноте коридора.

Если он что-нибудь понимает во всяческих вероятностях, Гельм перед смертью тоже покинет Клапациуса. И похоже на то, что именно Фенбонгу и суждено запустить механизм судьбы. Чтобы верней запустить, он извлёк из кармана бластер и заранее снял его с предохранителя — чтобы потом в темноте не щёлкать, вызывая у инститориса подозрение.

Он застыл в темноте. Ну сейчас… Всё равно не идёт. Быть такого не может! Ну не настолько умён монсеньоришка, чтоб так легко обмануть судьбу.

69. Фенбонг

Наконец-то! А Фенбонг уже чуть не падал духом.

Нет же — не выйдет у хитреца обмануть и Альянс, и Клапациуса: вон уже видно, как в бок аккуратно скользнула стена. Вот силуэт — выходит!

Фенбонг бестрепетно нажимает на спуск.

Нажимает опять… И опять… Что такое? Может, во тьме перепутал, не снял оружие с предохранителя? Перещёлкнул — но нет, всё равно не работает.

А вот Гельм был, должно быть, приучен стрелять на звук, на малейший шорох — он уходит с просвета, в котором он виден, как на ладони, прячится в темень, щёлкая предохранителем.

Нет, ничего. Здесь, в темноте, всё-таки бластеры не работают. Из-за глупой предосторожности на подходе к Клапациусу всё экранируется — и что надо, и что не надо. Боевые заряды не излучаются.

Как же быть, что же делать? Ведь время идёт. И вместе с ним начинают подтаивать и все надежды Фенбонга на справедливость.

Нет! Инститориса он отсюда живым не выпустит. Не работает бластер — подумаешь, ерунда.

Фенбонг бросается на врага, безошибочно обнаруживает в пространстве, получает от Гельма встречный удар под дых, но не смущается, валит инститориса на пол, чтобы там, на полу, выполняя завет Клапациуса, наконец перегрызть монсеньоришке уязвимое горло.

Глава 8. Фенбонг злобствует

Эр-Мангали — так называлась планета, куда после Юрбургского университета распределили везучего парня Кая Гильденстерна.

Звёздная каторга: Ария Гильденстерна

(роман по мотивам жизнеописания героя, прикончившего Галактический Альянс)

70. Фенбонг

Фенбонг не сразу после расправы над Гельмом навестил богиню Маммону в её святилище. Надо же было соблюсти чистоту — ну, хоть в каком-нибудь приближении. Значит, найти гостевое крыло, зайти к себе в номер, прополоскать ротовую полость от крови начальника и привести, по возможности, в порядок костюм. Впрочем, всё это необходимые меры не только для встречи с богиней, но и на случай непредвиденных встреч с кем-нибудь из роуз-айлендеров, ныне свободно разгуливавших по Академии. Всякого ведь удивит окровавленная одежда.

Вскоре они догадаются, что вероятен десант Альянса или бомбардировка планеты Рюген — в этот момент со свободой перемещения по территории базы будет покончено. Фенбонг однако, будет уже далеко.

Но сперва — гигиена и встреча с любимой богиней.

Вроде, отмылся. Наметил себе маршрут, чтобы дойти до святилища незамеченным. Но обнаружил, что медлит… Что-то его тревожило.

Может быть, то, что Гельма убил не вовремя. Задержался сравнительно с прогнозом Клапациуса — на полчаса, как минимум. Что это значило? Неужели же то, что инститорис Гельм по-настоящему вышел из области предопределения?.. Но тогда и убийство его — это просто убийство, а вовсе не перст судьбы. За разъяснением, кажется, даже придётся вернулся к Клапациусу. Или уже не надобно возвращаться?

— О Маммона-Маммона… — залепетал в святилище.

— Я ждала тебя. Долго ждала, — отозвалась богиня.

— Я убил инститориса Гельма! — начал с самого главного. — Я не мог не убить. Он был скрытым врагом Альянса…

— Инститорис был трусом, а не врагом, — возразила Маммона. — Впрочем, и трусов в разведке Альянса полезно прореживать. — Тоном своим показала, что за убийство Гельма сильно не хвалит его, но и не осуждает. И то неплохо.

Впрочем, Фенбонг попробовал пояснить:

— Инститорису смерть предсказал Клапациус…

— Раз предсказал, — отвечала богиня, — можно было не вмешиваться.

— Он запретил мне появляться в твоём святилище!

— Ладно, ты прав, — согласилась Маммона. Всё-таки время — деньги. — Но тебе не мешало бы чаще ко мне молитвенно обращаться. Ты бы узнал, зачем лично тебе надо было общался с Клапациусом. Не затем, чтобы спровоцировать инститориса — это сущая мелочь сравнительно с главным делом.

— Я чего-то не выполнил, о Маммона?

— Да, — сказала богиня. — Ты, как всегда, догадлив.

71. Фенбонг

Вот оно что! Фенбонг не выполнил главного. То есть, того, ради чего и был создан Клапациус, и генералы погибли.

— Ты собирался уже стартовать с планеты?

— Да, — сказал Фенбонг, — в автоматическом челноке. Я полагаю, что должен покинуть Рюген в течение суток. Это единственный способ наверняка улететь.

— Рано, — Маммона нахмурилась, — рано собрался. Ты ведь узнал об угрозе распада Галактического Альянса?

— Да, — подтвердил, — я узнал.

— Но занимался другим, — упрекнула богиня. — Будто смирился с тем, что Альянс распадётся.

Фенбонг хотел было протестовать, но почувствовал: факт, Маммона опять права. Он, как и Гельм, от судьбы Галактического Альянса немного отвлёкся. На проблематику частную — личной гибели.

А ведь гибель Альянса нельзя принимать несерьёзно. Что не обязывает умереть, как три генерала, но…

— Три генерала погибли — зачем? — подхватила богиня. — Лишь для того, чтобы Альянс направил комиссию; чтобы призвать, привести на эту планету тебя!

— Только меня?

Впрочем, давно было ясно, что не инститориса. Просто без Гельма никак невозможно послать на серьёзную миссию сущую мелочь вроде «агента Эдсона». Монсеньоришка Гельм был прикрытием, под которым Альянс и Маммона продвигали важнейший фактор.

Фенбонгу было давно известно, как уважает и сильно ценит его богиня. Думал, что лишь потому, что он Фенбонг. Но оказалось, что дело в особой судьбе. У Фенбонга и Альянса… О генеральских судьбах того не скажешь.

— Ты, — сказала Маммона, — и только ты — спаситель Альянса. Больше никто не спасёт, и я этим весьма горда. Ты — способен спасти. Но ради этого надо тебе и Клапациусу вместе, внимательно, проанализировать приближающийся распад.

— Он случится?

— Он лишь вероятен, — поправила, — и у тебя есть хорошие шансы отодвинуть его по срокам.

— Значит, Клапациус всё-таки будущее формирует…

— Ты сформируешь, — сказала Маммона, — но только с его информационной поддержкой.

72. Фенбонг

Времени вечно то мало, то очень много. В данный момент — маловато, конечно, будет. Фенбонг имеет менее суток на консультации с предсказателем. Чтобы свершить всё, что никак не смогли бы ни генералы, ни Гельм.

Главные смыслы ему очертила Маммона. Гибель Альянса — как бы немыслимое событие, но, чтобы сделать его немыслимым по-настоящему, многим в Альянсе приходится напряжённо мыслить. Издавна в этом секретнейшем направлении трудятся многие аналитические отделы, создаются новейшие прогностические машины — самой продвинутой из которых ныне можно считать Клапациуса-11.

Для чего поместили его в столь ненадёжное место, как Академия, полное роуз-айлендеров? Для того, чтобы со всей полнотой вовлекать в вычисления самые тревожные данные — и тем суметь обеспечить наибольшую гибкость прогнозов.

Чтобы добиться того, чтобы погибель Альянса не наступила никогда-никогда, что можно сделать, используя математическую статистику? Правильно: опознавать вероятные горизонты гибели — и понемногу отодвигать. Но — бесконечно долго.

Дата, которая сообщена троим генералам — сообщена, разумеется, не для того, чтобы всех подготовить к распаду Альянса — нет! А для того, чтоб этот распад отсрочить. Как могли генералы отсрочить распад Альянса? Собственной смертью, а больше совсем никак. Смертью, которая вызвала к жизни Фенбонга.

Жертвоприношением в ожидании героя-спасителя. Маленькой мошки, которая так покусает врагов Альянса, что они не сумеют подвигнуть его к распаду.

Да, о врагах. По пути к прогнозисту-Клапациусу Фенбонг легко переступил через хладное тело Гельма, чтобы скорее подвигнуть компьютер к выведению на голоэкран судеб уже настоящих противников дела Альянса. Судеб, в которые Фенбонг реально вмешается. И не позволит им выполнить то, что иначе они посмеют себе позволить.

73. Фенбонг

Голографическая экранная сфера развернулась на середине зала. В ней обнаружились ветви вероятностных линий, миллионы исходов, константы и переменные звёздных систем.

И среди множетства разнообразных путей некий один светился заметно ярче, чем все другие.

Фенбонг центрировал фокус на этой особой линии.

Хм… Неужели она — единичный жизненный путь?

Фенбонг потребовал от Клапациуса пояснений.

Тот пояснил.

— Имя: Кай Гильденстерн. Статус: герой / антигерой (зависит от точки зрения). Прогноз: 73% — победа над Галактическим Альянсом. 61% — реорганизация космического баланса. 48% — формирование нового порядка, исключающего скрытые влияния.

То есть как исключающего? Фенбонг от изумления аж застыл. Это значит, не только не будет власти Альянса, но не станет влияния Азазеля, Баала, Маммоны?

— Нет, — сказал он Клапациусу. — Это ты что-то напутал. Пересчитай.

74. Фенбонг

Пересчитал. Результаты не изменились.

— Ну а если ввести дополнительную переменную?

Зашумела машина. Потянулась из сферы нить. Тонкая-тонкая, словно её притянули буквально за уши. Впрочем, в каком-то из смыслов именно так и было.

Эту вторую линию Клапациус-11 поместил точно напротив первой.

— Имя: Фенбонг. Прогноз: 12% — уничтожение Гильденстерна в прямом конфликте. Статус в сюжетной динамике: антигерой, спаситель Альянса. В отношении нового порядка — деструктивный фактор. Роль — точка бифуркации. 27% моральная и правовая дискредитация героя. 4% — полное спасение Альянса от краха. 1% — полное переформатирование цивилизационного вектора.

Только один процент…

Вот оно как… Гильденстерн против Фенбонга всей своей мощью. Фенбонг же — маленькой мошкой против ужасного Гильденстерна во всеоружии — то есть с надеждой едва намеченной против огромного статистического Левиафана вместе со всеми его пугающими, невозможными, головокружительными цифрами вероятности…

Ибо если везунчик по имени Кай победит, пострадают не только элиты Галактического Альянса. Пострадают структуры и тени. Исчезнет решающее влияние разрешённых богов. Азазеля, Баала, Маммоны. Не говоря уже об агентах их демонического влияния — наподобие Фенбонга.

То есть, исчезнет и он, ни за что не желающий исчезать.

А вероятность обратного — только один процент…

Жуть? Нет, рабочий азарт для демонической мошки, осознающей, что вовсе не всё потеряно. Всё же в одном проценте — целая сотня сотых долей процента, целая тысяча тысячных. Поле, в котором можно ещё играть.

Да. Пусть текущие шансы на победу и невелики, Фенбонг не чувствовал обездвиживающего страха. Скорее, восторг перед особенным предназначением.

Он произнёс:

— Значит, я шанс. Я действительно шанс! Значит, шанс — это я! Антигерой? Нет, герой. Единственный шанс системы.

И похоже на то, что Клапациус с ним согласился.

Ибо в итоге, подведенном умной машиной, его взгляд приласкали финальные строки, посвящённые интерпретации вышеприведенных чисел:

— Только Фенбонг способен остановить Гильденстерна. Без Фенбонга Галактический Альянс обречён.

Да, обречён? Фенбонг, однако, не стал концентрироваться на грустном; он с пронзительной нежностью посмотрел на любимое имя — на собственное.

Имя не мошки. Не агентурной мелочи. Не демонической ловкой подсадки, часто живущей и вообще без тела.

Имя спасителя, воплощённого — и надолго. Ибо нить его важной для Альянса судьбы хоть и тонка, но нигде не рвётся.

Значит, прочна. И не факт, что другая её прочнее.

А машина теперь вычисляла корреляции между нитями.

Нити на сфере опасно сблизились.

Кай Гильденстерн — разрушитель Галактического Альянса и системный стабилизатор Космоса. Фенбонг — спаситель Альянса и катализатор хаоса. Их столкновение неизбежно.

75. Фенбонг

Раз столкновение неизбежно, Фенбонг к нему подготовится. И начнёт подготовку немедленно, прямо сейчас. Ибо Клапациус всяко поможет ему изучить противника.

Кай Гильденстерн?

Что за избранный? Человек с таким именем ещё ничего не сделал.

Но, раз Клапациус уверяет, значит, однажды сделает.

Надо взглянуть на тебя повнимательней. Кто ты таков?

Информация, предлагаемая Клапациусом рисовало типично невыразительный образ «тёмной лошадки». Более тёмной, чем Фенбонг? Не может быть!

Юноша, совершенно ничем не проявивший себя. Видит себя будущим — будущим!!! — ксеноисториком. Подал свои документы в Юрбургский университет. Только лишь подал, ещё даже не поступил. Но предсказатель уверен: легко поступит.

Значит, поступит, спокойно проучится, выпустится — и в последующие лет пять уничтожит Альянс. Неслабо!

Связан ли этот эффект с избранным им направлением образования?

Связан — Клапациус подтвердил — на 99,91%.

Стало быть, Фенбонгу надо убить этого Гильденстерна. В смысле, реально убить. И, по возможности, раньше, чем тот получит образование…

Что? Вероятность успеха — 0,01%.

Значит, придётся придумать что-то иное.

Что, если смерть Гильденстерна организовать как-нибудь сразу по завершении обучения? О, вероятность растёт: почти 10%. Стало быть, юный герой не такой уж и неубиваемый! Но 90% — по-прежнему за неудачу. То есть, нельзя полагаться на путь убийства. Надо придумать для Гильденстерна что-то ещё.

Изоляция? Скажем, в тюрьме… О, изолировать Кая возможно. Даже очень возможно — почти 90%. Те, каковых не хватало в варианте с убийством!

Ну а если мы так: изолируем, да убьём? Нет, всё равно стопроцентной гарантии не получается. Но уже кое-что — 91%!

Ладно. Так как мне тебя изолировать, Кай Гильденстерн?

Для изоляции требуются основания, но ведь планета Юрбург номинально даже не входит в Альянс. Это «свободный осколок» Младонемецкого космоса…

Что ж, раз “свободный”, значит, придётся помочь ему с этой свободой успеть распрощаться до ключевого, решительного момента, когда Фенбонг впервые сможет заняться изоляцией выпускника.

Ну, за четыре-то предстоящих года Фенбонг, пожалуй справится. Только кому-то придётся подталкивать функционеров Альянса, чтобы они форсировали события. Стало быть, Фенбонгу надо ещё убедить — кого-то.

Также — попутно — Фенбонг будет стараться подобраться к врагу поближе. Так он сумеет как можно гибче способствовать воплощению прогноза Клапациуса.

76. Фенбонг

Но сперва обратимся к прогностическому досье. Кто ты таков, Гильденстерн?

Ты, как будто, не трус. Хоть доселе ничем не подтвердил своей смелости.

Ты интересен? Едва ли. Себе самому!

Ты не фанатик. То есть, способен к выбору. Если чем-то ты и опасен Альянсу, то именно этой своей способностью выбирать.

Но учти, настоящий выбор — ведь это боль.

Что ж, я дам тебе выбор. Выбор, где много боли.

Он перейдёт в безнадёжную боль без выбора, учти, Гильденстерн!

Или иначе. Я дам много боли, а после — выбор.

Выбор такой: предавать, или не предавать. Даже такой: или ты, или тебя. Люди, ты знаешь, как правило, предают не со зла. Они предают, потому что страшно. Или иначе. Потому что есть кто-то, кто кажется им сильнее, и этой силой своей вызывает ненависть. По причине желания, чтобы всё рухнуло, раз оно «не моё».

Ну так какую ты выберешь мотивировку?

А не выбрать не сможешь. Ибо Фенбонгу — герою-спасителю Галактического Альянса ты предназначен в антигерои по расчёту машины судьбы.

Чтоб основательней вжиться в вероятное будущее, Фенбонг запросил у Клапациуса информацию в форме подвижных чувственных образов.

На сферическом голоэкране возникли сцены.

Кай, стоящий на мостике флагманского дредноута. (Как он зовётся? Кажется, надпись «Маджестик»). Кай, отдающий приказ огромной армаде.

Кай, разрывающий тело Альянса на множество мелких звёздных империй. Тех, из которых он некогда был получен.

И, параллельно, в другом потоке: Кай, пробивающий стены и улетающий в вакуум. Кай, предающий и обвинённый в предательстве. Кай, уничтоженный изнутри.

Рядом какая-то тень. Ах, ну да: это Фенбонг.

Непобедимый во славу богини Маммоны.

77. Фенбонг

Фенбонг прекрасно себе отдавал отчёт, что предстоящая охота на Гильденстерна - дело отнюдь не одного человекодемона. И от Альянса, подвергаемого спасению, много чего потребуется. Так, Альянсу придётся на время сменить актуальный вектор внешней политики. В частности, отложить вторжение в Русский космос, отложить - на неуточнённый срок.

Ведь опасность заключена в Гильденстерне, а Гильденстерн с Русским космосом абсолютно никак не связан.

Кай Гильденстерн - будущий ксеноисторик, специалист по ксенокультуре Сид. Что это значит для Галактического Альянса? Видимо, то, что отныне война его с данной ксенокультурой уже неминуема. Те конфликты Сида с Альянсом, что и раньше имели место, не обретали ещё характера войны на уничтожение - но теперь, в свете последних прогнозов Клапациуса, с определённостью, обретут.

Определённость равна 95,5 %.

Значит, сперва Галактическому Альянсу надо разделаться с Сидом, и уж тогда, развязав себе руки, претендовать и на Русский космос.

Эту железную логику Фенбонг, наверное, вряд ли сумеет распространить среди светлых умов Альянса. К счастью, за ним стоит богиня Маммона, она многое сможет через своих последователей. Через высокопоставленных.

Через весьма высоко поставленных ею.

78. Фенбонг

Стало быть, вот что сделает Фенбонг после того, как обсудит с Клапациусом ключевые детали грядущих своих поступков.

Он посетит богиню Маммону в её святилище и передаст ей самые ценные из полученных сведений. Заручившись её поддержкой в деле влияния на военные планы Галактического альянса, он стартует на автоматическом челноке с мерзкой планеты Рюген, по возможности заминировав все учебные истребители, чтобы никто из предательской расы роуз-айлендерс не увязался за ним в погоню.

Далее путь его будет лежать на планету Юрбург. На факультет ксеноистории Юрбургского университета - верно, Маммона употребит свои связи, чтобы устроить его преподавателем или наставником. В этой позиции он в скором времени встретится с Гильденстерном и получит возможность получше к нему присмотреться, чтоб нанести ему в нужное время такой удар, от которого потенциальный разрушитель Альянса порастеряет свой разрушительный потенциал. То есть, если и выживет, то никогда уже не оправится.

Также - попутно - Фенбонг ещё поучаствует в революции. Юрбург пока себя чувствует слишком свободно, значит, придётся с этой свободой что-нибудь сделать, чтобы ввести этот мир в прямое подчинение Галактическому Альянсу. Только в таком подчинении власти планеты Юрбург обеспечат Каю-выпускнику необходимый для дела уровень изоляции. Лучше всего - даже не на Юрбурге, а на какой-то убитой закрытой планете - из разряда таких, с которых не возвращаются.

Эдсон, памятью коего Фенбонг с какого-то времени пользуется, как своей, что-то слышал об одной из таких планет. Эр-Мангали - кажется, так она называется?

Именно так. Более гиблого мира, пожалуй, нет.

Стало быть, Кай Гильденстерн не вернётся с Эр-Мангали, а потому и никак не повлияет на судьбы Галактического Альянса.

Именно то, что и следовало придумать.

14.03.2026