Орбита Захоронения

Тридцать минут ночи

Я построила дом, я вырастила дерево. Я родила сына. Ну и где все это теперь?

Где мой сын, сука?

Звездное ночное небо испуганно спряталось от меня за грязно-серыми осенними облаками, только чтобы не отвечать.

Ни дома, ни сына, ни дерева...

Утром в отель при космопорте, где я коротала дни уже иссякающим иждивением сочувствующих моему горю друзей, рыдая все эти ночи с момента катастрофы, мне позвонили и предложили вернуть хоть что-то из того, что я потеряла.

— Климентия? Как ты?

Это оказался мой муж. Бывший. И бывший уже давно... Последний нежеланный обломок моего давно разрушенного дома.

— Я терплю. Зачем ты звонишь мне?

— Мы кое-что нашли тут. У меня группа работает на Земле с людьми из наземной инфраструктуры. И со всем, что от нее осталось: архивы, базы данных — все такое. Ищет предпосылки, что могли привести к катастрофе.

Да. Точно. Проект «Зевс-Громовержец», первый полет к Юпитеру. Корабль с термоядерными двигателями шесть лет собирали всем миром на геостационарной орбите. Все пропало в мгновенном взрыве неясной природы, в момент юбилейного прожига двигателей, на который я как обычно не явилась. Все погибло, ничего не осталось кроме наземной инфраструктуры.

Катастрофа. Обломки корабля и открытого дока до сих пор падают в атмосферу, медленно сгорая в звездной тишине оглушительно одиноких ночей.

Никто не выжил, никого не спасли. Все кого я там знала, в тот момент были на борту, включая идеологов и краудфандеров проекта. Не осталось вообще никого.

У меня не осталось вообще никого...

— Ты можешь короче? — наверное, грубо спросила я.

Он не обиделся.

— У «Зевса» была своя испытательная биоценозная станция, — сообщил он. — Они повесили ее за полгода до катастрофы за пределами земной магнитосферы, чтобы провести тесты устойчивости корабельного биоценоза к условиям глубокого космоса, к солнечному ветру, космическому излучению и так далее.

— Так.

— Мы нашли, где она висит. Станция не отзывается, может, сдохло питание систем связи. Мои ребята попросили чилийцев взглянуть на станцию одним из больших телескопов с плато Чахнантор. Они прислали сегодня снимки. Я пересылаю их тебе. Похоже, та станция — это «Внутренний Сад», целиком. Очень похоже. Та же структура модулей, что ты разрабатывала для них.

— А что ты хочешь от меня?

После недолгого молчания он сказал:

— Возможно, эта часть проекта уцелела. Твоя работа уцелела. Она вся там, на высокой орбите. Ее нужно только вернуть.

Тут я и начала орать. Орать так же, как тогда, когда мы только расстались и вовсю еще судились за то, с кем останется наш общий ребенок.

— Я не буду разговаривать с тобой так, — спокойно бросил он сквозь мои вопли, — пока ты не успокоишься.

И разорвал связь. Без предупреждения. Как обычно. Как тогда. Как всегда.

Я посмотрела снимки, после того как перестала выть и смогла выбраться из ванной, залитой слезами, наверное, по колено...

Это действительно был он. Мой «Внутренний Сад». На исходно мутных снимках низкого разрешения, аппроксимированных алгоритмом улучшения четкости до нормально различимого, я могла ясно увидеть знакомые структуры, что я разрабатывала для проекта «Зевс-Громовержец» все эти годы.

Это была странная, горькая, нечеловечески пронзительная надежда.

Дерево. Мое дерево, возможно, не погибло.

И теперь оно было последним, единственным, что у меня еще оставалось.

И я не колебалась ни секунды.

*

Мой отлет к станции, оставшейся от «Зевса», удалось организовать не сразу. Но я сносила все бюрократические и технические препятствия со слепой яростью берсерка и напористостью танка.

Мне никто не хотел и никто не мог помочь. Все команды спасателей Министерства катастроф второй месяц работали на геостационаре, стараясь не дать еще оставшимся там радиоактивным обломкам корабля упасть в океан и засрать все окончательно.

А я собиралась на орбиту. Я потребовала выдать из консервации мой прежний скафандр в модификации «бодишаттл», в котором я участвовала в монтаже «Внутреннего Сада», и думала, как, почему они отогнали его от «Зевса», подняли за пределы магнитосферы, а я ничего не знала об этом? Чем я была занята все это время?

Собирала сына в дальнюю дорогу и собиралась с силами сама...

Похоже, это был стресс-тест для созданного мной биоценоза. Да, это был целый краш-тест для моего дерева! Они хотели убедиться, прежде чем улететь, что собранная мной экосистема, предназначенная снабжать экипаж воздухом и пищей три календарных года, достаточно надежна. И бросили ее в радиоактивный ад открытого космоса.

Могу понять, но не могу простить. Сволочи. Жаль, что они погибли все до единого.

Надеюсь, мое дерево уцелело...

Радиационная ситуация за это время не давала никаких надежд на это — год активного солнца, и лишь недавно улеглась очередная вспышка, но мне было плевать, я отправляюсь туда. Вот только выбью для этого заправленный тягач.

— Вы туда в одиночку собрались, что ли? — вяло сопротивлялся начальник космодрома. — Да вы с ума сошли! У нас там робот недалеко, давайте мы его туда поднимем!

— И сколько он будет подниматься туда на своих ионниках? Год? И что толку там от вашего робота? Я все сделаю сама.

Убедить их оказалось нелегко, почти невозможно. Но я с мясом выцарапала один из резервных кораблей Министерства. Бывший посодействовал, порадел. Мол, я единственный доступный специалист такого класса для этой операции — восемь орбитальных полетов за плечами, восемьсот часов в открытом космосе на монтажах, сама автор проекта. Что еще вам надо? Он лично будет вести меня с Земли.

Администрация космодрома сдалась и выделила мне место на первый же челнок. Наверное, даже рады были, что я номер в их отеле освободила...

Челнок закинул меня на низкую орбиту, где нас подхватил скоростной перехватчик орбитального космодрома, с которого снабжалась стройка «Зевса», а сейчас поддерживались ликвидационные работы последствий катастрофы. Там ждал меня двухступенчатый тягач, орбитальный ишачок, проверенный и заправленный для дальнейшего небыстрого пути.

Я не теряла времени. Я отчалила сразу же.

Связь с Землей пропала задолго до выхода на нужную орбиту. Но прежде чем она пропала окончательно, со мной связался бывший.

— Климентия, — прошипел он голосом из помех. — Я знаю, ты меня не послушаешь, но прошу тебя, не лезь на рожон...

Редкий случай, когда он был прав. Я его не послушала.

А скоро околоземные радиационные пояса прервали всякую связь.

Дальше я уже одна.

**

Она была там.

Помню, сынок, голубушка, хвастался своим участием в проекте, звал поддержать. Вот я поддержала, изо всех сил, да так, что его взяли в основной экипаж из резерва, сама добилась, чтобы его отправили на смерть, дура, дура, дура...

Без меня — может же так быть? — все утихло бы само собой. Но нет. Я спроектировала и построила им все это, использовала мощности института, свои личные наработки, отдала им все, что имела, дала возможность сделать следующий шаг в никуда...

И вот — он здесь, мой «Внутренний Сад», стометровый оранжевый шар двойной пластиковой оболочки, раздутой давлением инертного газа на северном полюсе станции. Над ним диск противорадиационного щита, под ним сегментная башня, собранная из отдельных модулей, как это повелось со времен «Мира», с многоэтажками солнечных батарей. В конце конструкции, на ее южном полюсе — тягач, который отогнал эту временную конструкцию сюда.

Здесь Земля занимает лишь четверть небосферы, солнце яркое и опасное. Станция ориентирована щитом в сторону солнца, прячется в его тени, от лучей жестокого светила. Здесь, где нас не защищает мощь земной магнитосферы, это более чем оправданно.

Сейчас в рентгеновском диапазоне относительная тишина, а две недели назад все беззвучно ревело, щит бомбил поток заряженных частиц так, что вокруг него поднималось собственное северное сияние.

Сейчас здесь спокойно. Станция молчалива, безмолвна, огни погашены, что-то там пошло не так...

Все пошло не так. Оставленная без присмотра, без внешнего управления, станция потеряла правильную ориентацию батарей на световой поток, аккумуляторы разрядились, и она умерла.

Но биоценоз, мое дерево, может еще выжить. Я смогу начать все сначала.

Занятно, но мое дерево никто не звал просто деревом, кроме меня. Только Древо. Ну, оно заслуживало того.

Дерево там, внутри шара, который сняли с главного корпуса «Зевса». Репродуктивных мощностей дерева должно хватить на снабжение воздухом и биомассой десятка членов основного экипажа. Занимает почти весь объем «Сада».

Всю жизнь я шла к этому проекту и еще пять лет выращивала его, балансировала ярус за ярусом, настраивала газообмен, высаживала колонии насекомых-симбионтов.

Мой тягач, что вышел на первой ступени на более высокую орбиту, начал торможение маневровым двигателем, спускаясь к станции. А я выбралась из грузовой камеры тягача в своем бодишаттле на его оболочку, уцепилась дополнительными лапами-манипуляторами и своими глазами через забрало наблюдала сближение.

***

После стыковки я с помощью импульса газа из маневровых сопел на бодишаттле перебралась на корпус станции, подключилась и провела первичную диагностику. Системы станции мертвы, бак маневровых двигателей сух.

Протянув от своего тягача заправочную магистраль, я начала наполнять бак тягача станции топливом. Мне понадобятся его двигатели, чтобы успешно управлять спуском станции.

Огромная Земля висела надо мной. Ослепительный глаз Солнца коснулся ее края и моргнул. Начали быстро накатываться угрюмые багровые сумерки — свет Солнца, прежде чем скрыться за Землей, стал багрово-алым.

Каждые полчаса станция заходила в тень Земли через багрово-грозные сумерки в полную орбитальную ночь длиною в тридцать минут.

Зрелище было как всегда титаническим и тревожным, как взрыв вулкана над беззащитным городом.

Земля поворачивалась ко мне ночной стороной, стянутая светящейся паутиной городских агломераций.

Земля бросала на нас свою неподъемную, как планета, непробиваемую тень.

И вот тогда я заметила краем глаза мимолетное движение за одним из редких маленьких иллюминаторов станции. Отблеск какого-то слабого света. Падение легкой тени.

Я резко развернулась на корпусе к иллюминатору, но движение света уже угасло.

Я не сомневалась в том, что видела. С восприятием у меня все в порядке. Внутри станции что-то двигалось.

Как неожиданно.

Но мне придется выяснить обстоятельства этого движения прежде, чем я начну спуск. Не должно быть никаких неожиданностей.

Значит, мне придется попасть внутрь.

****

Я проникла на станцию через шлюз тягача на ее южном конце. Для этого мне пришлось выбраться из бодишаттла, бросив его на внешнем корпусе станции. Я осталась в нательном белом облегающем комбинезоне с маской-рециклером на лице, и все.

Поежившись, оглянулась на темную громаду Земли над собой, моргающую многокилометровыми разрядами молний в кольцевых ураганах, и полезла внутрь.

Полезла фактически голая и задраила шлюзовой люк за собой.

Брошенный бодишаттл ругался мне вслед вами доступными ему предупреждениями, так что мне пришлось это все убрать с монитора внутреннего видения.

Атмосферное давление и газовый состав внутри станции отвечали стандарту для космических населенных объектов. Взрывоопасно многовато кислорода.

За откатившимся люком темный тоннель центрального ствола станции уходил, казалось, за горизонт, хотя тут от силы сотня метров...

Далеко в глубине мерцал, удаляясь, призрачный оранжевый огонек.

Движение в невесомости — отдельное высокое искусство. Опасное, если двигаешься в темноте. На бодишаттле был прожектор, но бодишаттл не пройдет в эти люки между модулями, он для космоса, личный нательный корабль.

Я отдала бодишаттлу удаленный приказ включить прожектор, и станцию снаружи окатила волна голубого света. Свет ворвался в редкие иллюминаторы, стали видны частицы пыли, кружившие в лучах света.

А тут относительно неплохо. Я бы не удивилась увидеть в центральном стволе станции мусор и биоостатки, сбитые в невесомости потоком воздуха из станционных вентиляторов в медленно вращающуюся грязную спираль. Доводилось, знаете ли...

И я бы не сунулась туда, если бы не знала станцию как свою ладонь. Я ее придумала, я ее построила.

Следовало ожидать, что это меня и погубит.

Я увидела его, когда забралась уже достаточно глубоко.

Оранжевый огонек возвращался.

Это оказалась огромная сияющая бабочка. Мерцая крыльями, бросая на стены оранжевый отблеск, она приближалась ко мне.

Я протянула малышу палец, и он цепко ухватился за него лапками.

Сидя на моем пальце, он сложил крылья, погаснув, почти исчезнув в темноте, потом развернул их, засияв опять.

— А ты кто такой? — прошептала я, затаив дыхание. — Я тебя не делала.

Огненная бабочка. Светящиеся крылья. Я не узнавала ни исходный вид, ни назначение мутации. Кто-то сильно умный внес изменения в мой биоценоз! Интересно-то как!

Бабочка сорвалась с моего пальца и уплыла в темноту.

Я, увлекаемая убегающим светом, последовала за ней.

Проволочную колючую спираль, перегородившую коридор на глубину в десяток метров, я потому и не заметила и влетела в нее со всей дури, мгновенно и безнадежно запутавшись.

Кто же ожидает встретить колючую проволоку на космической станции? Вот и я не ожидала. Запуталась, как бабочка в паутине. С каждым движением в комбез впивался очередной проволочный крючок.

Я сначала даже не испугалась.

А потом взошло солнце, ствол станции озарился светом из иллюминаторов на всю глубину, и я увидела кровавый отпечаток на стене.

Он напоминал снежного ангела, какого делают, падая в снег и размахивая руками-ногами. Только из застывшей на переборке станции крови.

Кто-то бился тут так же, как я сейчас, только размазывая кровь по стене, разбрасывая вязкие алые шарики в невесомости, где они, кстати?

Тут-то я и струхнула. Замерла, молча уговаривая себя не двигаться. Замереть. Затаиться. Я только глазами двигала...

Если я тут запутаюсь, мне никто не поможет.

Скосив глаза изо всех сил, я разглядела, что пространство прямо за мной свободно от проволоки. Вот если бы выбраться из комбеза прямо туда...

Ну, я сделала это. Расстегнула движением пальцев комбез и вывалилась из него, уже действительно голая, в одних гигиенических фундоси и коммуникационном обруче на голове, кувырком назад, оставив комбез на колючей проволоке, как змея кожу, как ящерица хвост.

Холодно-то как...

Только напоследок проволока полоснула меня по голой голени хищным когтем, и за мной потянулась цепочка мелких алых капель.

И тогда проступили огненные узоры на стенах.

Это сотни огненных бабочек, сидевшие на стенах, повторяя спиральный узор колючей проволоки, раскрыли сияющие крылья. А затем разом взлетели огненным вихрем.

Клубок бабочек сбился вокруг капель моей крови, и до меня внезапно дошло, почему в стволе так чисто. Вид-мусорщик. Бабочки-падальщицы. Огненные кровососы.

Стараясь удрать от липкого роя, отталкиваясь от стен, я бросилась туда, откуда явилась, и так они и загнали меня в этот модуль, в котором я и отсиживалась, пока бабочки снаружи не успокоились.

Здесь, похоже, складировали мусор. Было холодно, теневая сторона станции без подогрева остывала почти до нуля.

Я нашла среди летающего внутри мусора полотнище зеркальной фольги и замоталась в него. Тепло тела начало отражаться от фольги, и мне стало не так зябко.

Бабочки. Сборщики мелкого биомусора. Красивое решение... Понятно, почему ствол станции свободен от сотен постоянно летающих мелких частиц, отпавших от дерева; с этим у меня были проблемы при монтаже, приходилось защищаться от постоянных столкновений с роговицей глаз — вечный бич безгравитационных обитаемых станций. Заметила, но не соотнесла.

Я заклеила порез на ноге клеем, найденным в бортовой аварийной аптечке, и осторожно выбралась обратно в ствол.

Бабочки не появлялись.

И вот я здесь, голая, а сад на другом конце станции. Системы управления станцией в саду. Мне нужно двигаться туда. Или бросать все и поворачивать оглобли назад.

Чтобы преодолеть проволочное заграждение, мне нужно бы чем-то перекусить проволоку...

Я начала искать подходящий инструмент в модулях, которые уже миновала, открыла люк в отсек, забитый наполненными герметичными мусорными мешками.

Я не нашла там подходящий инструмент.

Но я нашла там самодельный топор из согнутого клюшкой куска обшивки с примотанным изолентой к изогнутому лезвию фонарем. В инструментальном наборе станции не было никаких топоров.

Он плавал, неприметный, среди прочего мусора, заполнявшего этот модуль. Я протянула руку и взяла его. Топор! Лезвие было грубо заточено, словно его об стенку терли. На зазубренном лезвии — кровь.

Твою же мать...

Я щелчком включила фонарь, он бросил в темноту модуля слабый лучик света. Садится аккумулятор.

Особо здоровый мешок мусора пихнул меня в спину, я раздраженно оттолкнула его. Мешок развернулся и врезал мне словно ногой. Я дернулась, оглянулась, свет фонаря метался по модулю.

Тут-то я поняла, что толкаю.

Это был труп.

Черный, голый, словно обуглившийся, покрытый запекшимися ранами, свернувшийся калачиком как эмбрион, он медленно вращался среди мусорных мешков, как потерянная деталь, как кусочек пазла, как символ внезапного понимания — на станции кто-то был до меня.

И это был его топор. И его кровавый ангел на стене.

Выживших на станции никто не ожидал найти — полагали, что они погибли при взрыве на «Зевсе». Но тут точно кто-то был. Вот он. Покрытый мелкими порезами. Вот кто бился об стену, запутавшись в проволоке. Он смог вырваться, и укрылся здесь, и умер тут.

Разложением не пахло, пахло антисептиком, которым обрабатывали мусор в мешках.

Господи, да чем они тут занимались?!

Оставался же еще как минимум кто-то, кто поставил проволоку в коридоре. Ловушку на человека.

Проволока была такая же крафтовая, самодельная. Я даже знала, из которого агрегата ее вытащили, чтобы разрезать, согнуть и скрутить в острые пучки.

Они тут охотились друг за другом, что ли?

Вот тут-то я и задумалась...

*****

Да. Я такого не ожидала.

Не ожидала, что придется биться за жизнь так внезапно.

Но я не чувствовала в себе неуверенности или желания повернуть назад. Или позвать помощь.

Это возбуждало. Это бодрило. Я ощутила азарт.

Кто-то захватил мою станцию и мой сад.

Ну, если потребуется, я вытащу этого кого-то наружу и отправлю в последний полет, если не одумается.

Топор я взяла с собой. Такие изогнутые топоры отливали в свое время додинастические египтяне. Только из меди, не из титана...

Пальцы вздрагивали от предвкушения на обмотанной синей изолентой рукоятке.

Мой комбинезон висел там, где я его бросила, мерцая пустым гермошлемом, посреди центрального ствола станции, раскинув пустые рукава с перчатками, словно распятый на невидимой в полутьме проволоке, словно современная скульптура, тщета и жертва, плод вымершей субкультуры, громко сообщающая непередаваемую жуть этого места.

Я осветила спираль из колючей проволоки, металл отразился в свете фонарика.

Если я застряну внутри этой спирали, я стану еще одним трупом на этой станции.

Как же мне хотелось об этом поговорить. Хотя бы и с бывшим. Да с кем угодно.

Но я стиснула зубы и полезла внутрь спирали. Молча. Чего теперь болтать-то...

Бабочек со сложенными крыльями не было видно на темных стенах.

Внутри спирали как раз хватало места для меня голой. Все изогнутые острые крючки твердой трёхмиллиметровой проволоки, — каждая! — казалось, касались моей кожи. Касались, не цепляли, но оставляли на коже ледяной след.

Я отталкивалась лезвием топора от стен, просовывая руки между витками спирали.

Так я прошла эту спираль насквозь, словно зубастую матку, словно родилась заново.

Я прошла ее. Что дальше?

Дальше опять лежала темнота. Солнце вновь зашло. Изо рта начал вырываться водяной пар.

Я оттолкнулась от стены, направляясь к саду, оставляя люки в примыкающие модули закрытыми. Все, что мне нужно, — там, в саду.

И я достигла люка в сад незадолго до рассвета. Края люка покрывал иней, внутри было влажно.

Я взялась за него рукой, раскрутила вал ручного запирания и откинула люк.

Там оказалось тепло. Чуть выше температуры тела.

Пахнуло запахом тропического дождевого леса. На лице сразу осели капельки влаги.

Сад был жив. В нем шла циркуляция вод, как и было спроектировано.

Я проникла во «Внутренний Сад» с первыми лучами солнца, озарившими светопроницаемый пластик огромного шара.

Древо было здесь. Дерево было живо. Оно уходило в алеющие небеса бесконечными огромными ярусами. Воздух слабо циркулировал, огромные мохнатые лапы сосен тундрового яруса истекали влагой, взлетавшей миллионами блистающих капель обратным хиральным дождем к широколиственному ярусу умеренного пояса, пробивая который, оседали где-то в высоте на буйной тропической растительности. Вода собиралась там и спускалась капиллярным движением по металлическому стволу.

Мое дерево. Абсолютное Древо, универсальный кибербиологический организм, оно жило, когда станция умерла. Переизбыток кислорода кружил голову. Так и отравиться недолго... Недостаточно производителей углекислоты в текущей конфигурации.

Я выключила фонарь и засунула топор рукояткой за спину в фундоси.

Потом я оттолкнулась ступнями и взлетела над деревом, к пластиковому небу, с ярким пятном Солнца, сдвигавшимся по куполу со скоростью, явно заметной для глаза.

Солнце грело воздух, вода циркулировала, фотосинтез продолжался. Все работало, как задумано.

Наверное, потому, в восхищении от масштабов собственных трудов, я не сразу заметила людей почти под самым куполом у вершины дерева, соединенных с ним каналами жизнеобеспечения, висевших над ним в невесомости, вокруг оси, как дивные плоды, как плененные боги викингов, как жрецы майя, из животов которых вырастало их мировое дерево.

Их было трое, они были неподвижны.

Я сразу подумала, что такого числа потребителей недостаточно для полноценного газового цикла.

И только потом я поняла, что вижу.

Это были люди с «Зевса». Выжившие. Выжившие на этой станции, они были тут все это время, а их даже не искал никто, считая погибшими.

Жестокая, испепеляющая надежда обожгла нутро отчаянием и неверием...

Сынок...

******

Его там не было. Среди них его не было... Я не узнала никого из них.

Слезы взлетали с моих век, присоединяясь к водному циклу «Внутреннего Сада».

Мужчина и две женщины. Вместе с погибшим на колючей проволоке — четверо. Сбалансированная минимальная партия для полного теста функций биоценоза. Я и представить не могла, что они загнали сюда и людей. Как они все пошли на это? Почему согласились? Безумие?

Они дышали едва заметно, бледные, изможденные тени людей. Сколько времени они провели здесь, раз пришлось пойти на консервационную кому? Это отчаянный метод полной экономии ресурсов. Древо питает их, получая драгоценный углекислый газ.

Они дошли до края отчаяния и пересекли его. И далеко углубились в долину смертной тени...

Я склонилась над мужчиной: здоровенный дядька со сложением лесоруба, даже не похож на моего сына, рядом коротко стриженная девица с пропорциями валькирии, и девочка-эльф с дальневосточным разрезом глаз и тонкой кожей. Все бледные, едва вдыхающие через трубки воздух, слепые глаза под натянутыми веками мечутся в поисках забытья, сна, покоя...

Сиплый хрип заставил меня обернуться, девочка-эльф открыла огромные белые глаза и посмотрела на меня.

А потом начала биться во всей этой сбруе, вырывая из себя трубки, тяжело дыша, медленно моргая, слезы отрывались от ее век, отправляясь в полет вверх с остальной водой.

Ее стон разодрал мне сердце.

Я кинулась ей помогать, причитая:

— Господи, деточка, сейчас! Сейчас я помогу тебе!

Я освободила ее от трубок, она протянула ко мне бледные руки, и я, рыдая, обняла ее как родную дочь.

А она воткнула мне в шею отравленную иглу.

Я сначала даже не поняла, что это такое.

Я ухватилась за шею, там кровь запузырилась сквозь пальцы.

В глазах потемнело.

А. Это Солнце скрылось за тенью Земли. Снова начинаются полчаса ночи...

Лицо, губы словно уже не мои, онемели; лицо — как чужая маска на черепе.

Неверной рукой я извлекла из-за спины топор мертвеца и, вяло махнув, швырнула его в ее сторону, она даже не отклонилась, таращась на меня огромными, как у лемура, глазами. Да я и не пыталась в нее попасть. Действие, равное противодействию: ровно по закону Ньютона меня понесло в противоположную сторону, прочь от нее, к люку отсюда. Добраться бы до него.

Ох, что-то мне совсем нехорошо, хотя крови вышло мало.

Краем глаза вижу, что девица-эльф следует за мной, перебираясь с горизонта на горизонт Древа, как какой-то огромный паук.

Я вплыла спиной в распахнутый люк, неощутимо, безболезненно шарахнувшись головой о его твердый край. Но никуда я уже от нее не делась, конечно. Она поймала меня, уже совсем безвольную, за лодыжку ледяными цепкими пальцами и потащила назад, внутрь. А потом обратно, вверх по Древу, словно паук-птицеед добычу.

Пока она подключала меня к аварийной системе жизнеобеспечения, втыкала в меня все нужные трубки и катетеры, я пыталась вяло размышлять.

Что это было на ее отравленной игле?

Я не могла сосредоточиться, паралич леденил конечности, в голове замерла одна мысль: кураре или аяхуаска? То или другое? Лианы, пригодные для выделения обоих веществ, росли на одном из ярусов дождевого леса.

Умру я в ближайшие пять минут от паралича дыхательной системы или сойду с ума от болезненных видений?

*******

Пришли видения.

********

Я говорила со своим сыном.

— Что тут было? Какой кошмар они пережили, прежде чем я их тут застала?

— Ну, давай подумаем, мама. Труп в мусорном модуле, сколько ему? Недели три? Динамика изменения газового баланса при падении производства углекислого газа на четверть? Совпадает вроде? Деградацию среды обитания можно рассчитать. Месяц они тут висят, не меньше. Началось отравление кислородом, и кто-то из них принял меры. Да эта девчонка и приняла, что подвесила тебя сюда в качестве генератора углекислого газа и удобрений.

— Ты всегда хорошо соображал...

— Ну так есть в кого, мам.

— Месяц. И еще столько же до того. Они пережили радиационный шторм в саду. Тонны воды, циркулирующие под оболочкой, защитили от излучения. А человек, покинувший сад, погиб, зажарился, когда не смог вернуться. Зачем он выходил?

— Скорее, почему его выгнали...

— Господи, страшно подумать, что здесь происходило в полной изоляции. Дефицит ресурсов, ожидание смерти.

— А чего думать. Есть записи.

— Я не буду их смотреть. Не сейчас. Понятно, что там. Раз дело дошло до взаимного смертоубийства.

— Остальные выжили. Потому что кто-то решился отправить всех остальных в медикаментозную кому.

— Да сколько ей лет?

— Самый молодой участник проекта, биолог, судя по решительной переделке твоего проекта.

— Сучка. За это я зла на нее больше, чем за укол ядовитой иглой.

— Да. Наверное, это очень обидно.

— А то. Меня одолел какой-то ребенок!

— Весьма решительный ребенок. Ну, да не ты первая. Думаешь, остальные висят там по своей воле? Она всех их заставила.

— С ума сойти! Как она всех одолела? Она же весит меньше меня.

— Ну, положим, она такая же жесткая сука, как ты. Она это придумала, чтобы выжить. Ты поступила бы так же. Талантливая юная Рипли.

— Ты знаешь, как ее зовут?

Кажется, он смутился.

— Ну, знаю. Я всех тут знаю. Это ты тут пять лет не появлялась. Сделала свои дела и бросила нас...

— Я думала, я хотела дать вам возможность проявить себя самим.

— Да уж. Проявили. Все заметили.

— Господи, откуда тебе это знать? С кем я разговариваю? Я же с собой говорю! Ведь так? Я это понимаю! Ты же часть меня!

— Ну конечно, я часть своей матери, как и любой ребенок. А вообще, ее имя прописано в доступе к внутреннему интерфейсу Древа. Ты его уже видела, когда она тебя подключила к контролю жизненных показателей, просто не осознаешь еще.

— О! Действительно!

Растительного электричества еще хватало на поддержку процессоров дерева, управлявших системой полива, воздушной циркуляцией и подкормкой. Все остальное на станции было мертво.

— Солнечные батареи развернуты ребром к солнцу, мам. Так они надеялись их сохранить до конца шторма, но заряд в системе управления иссяк раньше.

— Я так надеялась, что ты будешь среди них. Среди выживших.

— Это было бы слишком уж невероятно, мама, ведь так? И ты и так знала это сама. Все время.

— Ты живой?

— Ну что ты. Я умер в десятках тысяч километров отсюда. Я теперь пыль над морем.

— Господи, как жаль... Как мне жаль...

— Мама.

— Да, сынок.

— Не будь к ней жестока.

— Да ты что? И почему бы это?

— Я прошу тебя.

— Я даже не знаю, доживу ли до утра, а это через полчаса всего.

— В конце концов, ты сильнее ее. Ты создала это место. Ты старше и мудрее.

— Действительно? Она хорошо себя тут показала. Многое переделала. Бабочек этих вывела.

— Это так. Но какие-то фундаментальные, корневые вещи никто без тебя переделать не мог.

Он умолк, а я задумалась.

Что-то тут есть, какая-то правота...

Я думала и поняла. Поняла! Корневой доступ! Мои права на управление станцией, права основателя старше, главнее и шире.

Когда я поняла это вполне, то немедленно отдала Древу приказ выделить антидот к психомиметику, отравляющему мое сознание.

— Как хорошо было тебя увидеть, сынок, хотя бы так. Как жаль, что я не смогла раньше...

— Прощай, мама. Помирись с папой.

— Прости меня... Я не смогу. Не сейчас. Не теперь. Прости меня.

*********

Я очень скоро пришла в себя, но не спешила это показывать.

На станции снова царила ночь, солнце только что зашло, минут пять назад.

Что сейчас может делать юная Рипли?

У нее травма, бред преследования или нечто в этом роде. А если и нет, то и я на спасателя, голая, с этим своим топором, действительно была не слишком похожа.

Так что делает она то же, что и всегда. Сражается за выживание своего мира, что сжался до размеров этой станции. Сметая все и любого, бросая каждого и жертвуя всем вплоть до самой себя на этом пути, словно осатаневший друид.

Не могу не уважать ее за это. Я, пожалуй, поступила бы так же.

И привести ее в чувство будет нелегко, если вообще возможно. Меня она без разговоров в наркокому отправила! И других спутников. Одного вообще, может, убила лично. Не самое адекватное поведение.

Только это моя станция и мой сад. Я здесь главная. Я здесь мать. И ей придется скоро в этом лично убедиться, хотя будет больно.

Только ты и только я. Один на один.

Я не спешила открывать глаза, ждала, когда совсем отпустит паралич. В иные времена я могла бы подключить к внутреннему видению камеры станции, но сейчас они обесточены.

Нужно приоткрыть глаза, только осторожно.

Три тела, включая мое, неподвижно колыхаются на пучках проводов и трубок вокруг центрального ствола дерева, образуя правильную трехлучевую звезду, словно тела инков вокруг священного столба, исполняющих ритуал нисхождения мирового Орла.

Рипли нигде не видно.

Я не спеша извлекла из своего тела, как из чужого, затекшего до потери ощущений, все иглы и катетеры, рачительно закрыла все магистрали, чтобы система не теряла реанимационные жидкости. Могут еще пригодиться.

И, медленно подтянув себя к дереву, начала спуск. Или подъем. Как посмотреть.

В оболочке сада я ее не нашла. Значит, она спустилась ниже, за ее пределы.

Я нашла ее около проволочного заграждения, она висела посреди ствола станции и созерцала мой комбинезон, запутавшийся в ловушке. Спрашиваешь, как я могла просочиться сквозь твое заграждение?

Поговорить? Или просто дать по башке без политесов?

Хотя надо бы поговорить. С другой стороны...

С другой стороны, она тут же решила все за меня. Рипли крутанулась на месте, как русалка в омуте, я даже и не думала, что так можно, сунула в рот пластиковую трубку и, глубоко вдохнув, плюнула в меня короткой стрелой с оперением из листа камыша.

Отравленная! Точно!

Вот и поговорили!

Я едва увернулась. Нахрен! Нахрен переговоры. Бьем сначала по башке, да побольнее!

Пока я кувыркалась, Рипли сунула в рот еще одну стрелу, раздула грудь в глубоком вдохе и плюнула в меня через трубку, противодействие вылетевшей стрелы откинуло ее назад.

Стрела шевельнула ежик волос у меня на темени.

Твою мать! Охренеть!

Пора с этим кончать, от третьей стрелы я могу уже не увернуться!

Я видела, как она зацепилась ногами за скобу в стене станции, чтобы ее не качнуло противодействием следующего выстрела, — ну сейчас ты об этом пожалеешь!

На такой дистанции связь с моим бодишаттлом стала устойчивой, и я приказала ему включить маневровые двигатели тягача на южном полюсе станции.

Стены завибрировали, и ствол станции крутанулся вокруг меня, утащив взвизгнувшую Рипли с собой.

Вот так, сучка. Не зря я двигатель заправляла!

Еще одним импульсом я остановила вращение почти до нуля. Весь ствол заполнили взбесившиеся огненные бабочки. Рипли болталась как кукла на сломанной в нескольких местах ноге, застрявшей под скобой.

Я уцепилась за стену, к которой меня отнесло потоком воздуха, и поползла по знакомым пазам, выемкам, лючкам. А мимо меня неслась огненная стая бабочек, спиралью втягиваясь в укрытие Сада, словно стая летучих мышей в пещеру.

В стволе станции легла глубокая тьма.

Рипли, громко всхлипывая, извлекла из сложной косы на голове, что использовала вместо карманов, тот самый титановый топор с фонарем, включила свет — белый узкий луч метался по стенам, пытаясь захватить жуткое чудовище, подкрадывавшееся к ней в темноте. Она резко дергалась, разворачиваясь на любой звук, что ей чудился, и, конечно, пропустила мой бросок, когда я изо всех сил оттолкнулась руками от стены и всеми шестьюдесятью килограммами обеими ногами прилетела ей прямо в грудину.

Даблшот!

Ее голень с хрустом кости вырвало из-под скобы, топор с фонарем остался кувыркаться на месте, а она улетела во тьму, где и запуталась в колючей проволоке.

Я протянула руку и взяла топор за пролетающую мимо рукоятку. Приблизилась к ловушке, осветила ее фонарем.

Запуталась она безнадежно. Даже я не взялась бы сейчас ее оттуда извлекать без анестезии.

С краешков ее огромных глаз отрывались и улетали в темноту слезы.

Я держала над нею топор и едва сдерживала все повторяющийся импульс всадить ей изогнутое лезвие прямо между глаз.

Станция словно покачнулась, солнечный свет ворвался лучами в иллюминаторы один за другим, с самого дальнего конца, озарив ствол станции по всей длине.

Тридцать минут ночи кончились.

Я отвернулась и отправилась обратно в сад, оставив Рипли там, куда ее завели сука-судьба и мой гнев.

Никуда она уже не денется, а у меня полно других дел...

**********

Я вывела из медикаментозной комы этих двоих за полчаса. Солнце еще не зашло. Влила в них стимуляторы мышечной активности. Им еще придется поработать руками. Оба успешно очнулись.

— Кто вы? — словно не своим языком пролепетал мужчина, разлепив веки. — Вы... как это по-вашему? Спаситель?

— Нет, — саркастично ответила я. — Создатель. Просыпайтесь, делайте зарядку. Мне срочно требуется ваша помощь.

Я оттащила обоих к мотку колючей проволоки, в котором запуталась Рипли, и поручила им вытаскивать из нее крючья. А сама снимала колючую проволоку со стен, чтобы попасть обратно в свой бодишаттл.

Нужно начать подготовку станции к спуску. Нас уж, наверное, заждались внизу... Бывший, наверное, места себе не находит...

Не скажу, что справлялись они успешно, но для меня главным было их чем-то занять, прежде чем я загоню их в противоперегрузочные кресла в тягаче.

Рипли истошно и неразборчиво вопила, а членораздельно только материлась.

В конце концов ко мне приблизилась та женщина, валькирия героических пропорций, и спросила:

— Неужели нельзя дать ей обезболивающее?

— Его нет, — коротко ответила я, кромсая проволоку топором. — Можно изготовить, но некогда.

Женщина прищурилась и произнесла:

— Я знаю, кто вы, — она обвела вокруг рукой. — Вы построили все это.

— А я что говорила? — сварливо удивилась я.

— Вы Климентия. Космобиолог.

— Точно. Это я.

— Это Борк, он наш медик. Я Солвиг, радиофизик. Ваш сын работал с нами на этом проекте.

— Да, я знаю.

— Когда мы поняли, что нас потеряли, мы решили парами уходить в кому, чтобы экономить ресурсы. Он был в паре с Рипли. Где он? Что с ним?

Я просто застыла. Замерла в воздухе, как герой мультфильма.

— Где он? — слабо повторила я. — Что с ним?

А я уже поняла, где он. И я уже знала, что с ним.

Материнское сердце ничего мне не подсказало. Промолчало. Ни малейшего намека, когда я находилась рядом с телом своего ребенка.

Он был здесь все это время. А я бредила разговором с ним и ничего не почувствовала, ничего не заподозрила...

Я не могла сказать ничего. Я просто онемела. Мне хотелось броситься к этой Рипли и пытать ее, мучить, пока она мне все не расскажет, но ведь она безумнее Мартовского Зайца, и что она скажет, что они убивали друг друга, пока никто не видит? Зачем? Зачем?

Я содрала проволоку голыми руками, я добралась до того модуля. Я нашла его там и опознала наконец...

Я спрятала тело своего ребенка в мешок и унесла с собой.

Тем временем они в основном освободили Рипли от проволоки и залили ее по уши раневым гелем.

Я загнала всех в тягач, уложила тело в мешке в одно из кресел. Рипли, всхлипывая, следила за мной мокрыми глазами. Я ничего ей не сказала. Я ничего уже не хотела знать. Самое страшное уже произошло.

Я молча забралась в бодишаттл и выбралась на корпус. Я вручную развернула солнечные батареи плоскостями к свету, и вскоре аккумуляторы набрали минимальный заряд и системы станции начали запускаться одна за другой.

Я не плакала. У меня была работа.

Я посмотрела на Землю над нами, огромную синюю планету, сияющую собственным светом, и начала в уме обратный отсчет.

Маршевые двигатели обоих тягачей короткими импульсами начали торможение, и мы пошли на спуск. Огромный остров Земли начал увеличиваться, заполняя собой все небо.

Там, внизу, нас уже ждали.

***********

Уже сильно позже, после похорон, когда я развеяла прах над океаном и после безрадостного, формального примирения с бывшим, после того как я вернулась назад, наверх, на орбитальный космодром, Рипли прислала мне вызов с приглашением на встречу.

Я оставила работы по расконсервации станции, отложила переговоры с новой инициативной группой Борка и Солвиг, заинтересованной в перезапуске проекта «Сад», и пришла к ней.

Мне было даже интересно, что она теперь мне скажет.

— Жаль, мы не были знакомы раньше, — произнесла она, сидя в ослепительно белой рубашке на постели в орбитальном госпитале. Бледные руки сложены на коленях, как у мадонны.

Нас придавливало к полу центробежное вращение кольца госпитального корпуса. Я знала, что у нее тяжелая форма лучевой болезни и она стерилизована. Меня все это устраивало.

— Почему это? — угрюмо произнесла я.

— Многое бы не произошло.

— А-а, ты об этом... Да кто знает, может, еще и хуже бы было.

— Вы знаете, что мы были очень близко знакомы с вашим сыном?

— Серьезно?

— Да. Вполне серьезно. Я знаю, что вы долго с ним не разговаривали. Что долго были в ссоре...

— Ну и? — мрачно подтолкнула замерший разговор я.

— Наверное, мы вносили в нашу работу слишком много личного, — произнесла она. — Мы пережили солнечную вспышку, сожгли все топливо, старясь выровнять станцию, посадили аккумуляторы, надеясь выйти на связь. Мы смирились с тем, что о нас забыли. Мы истратили все ресурсы, душевные в том числе. В какой-то момент мы стали чужими друг другу. И это оказалось фатальнее всего остального. Вот тогда, когда снова настала наша очередь остаться вдвоём, он сказал что взорвет «Сад». Что воды достаточно, чтобы придать достаточный реактивный момент. Ориентация станции изменится, орбита изменится, хоть что-то изменится. И у нас будет шанс. Он сам понимал, что это невозможно, но не мог ничего не делать. Он наделся спасти меня.

Я не могла ему это позволить. Все погибло бы и погибло бы зря. Нужно было ждать и жить. А он хотел, что-то изменить. И мы даже не поссорились. Это была война. Я защищалась.

— И что? — спросила я. — Я должна теперь тебя пожалеть?

— Нет, — отозвалась она. — Я позвала вас не за этим. У нас остался один последний вопрос, одно не законченное дело. И я бы могла не говорить вам. Но вас это тоже касается.

— Что... касается? — медленно и настороженно произнесла я

— У меня внизу на Земле хранятся оплодотворенные яйцеклетки... Мы давно планировали, но не хотели рисковать здесь. Сейчас. И вот теперь, когда вернусь, я думаю, я сомневаюсь, что воспользуюсь ими.

Что? Что она только что сказала? В чем она сомневается?

— Я знаю, что вы бы хотели этих детей. Просто я не уверена теперь ни в чем. Хочу ли их сама, в первую очередь. И я прошу вас — убедите меня. Ведь это важно. Хотя бы для вас.

Я некоторое время просто сидела оглушенная, а потом, зарыдав, встала и обняла ее.

************

Через год после рождения моих внуков новый термоядерный корабль «Юный Зевс» отправился в полет, унося к Юпитеру мой «Внутренний Сад». Сейчас я готовлю новый проект.

У меня все хорошо.

Я родила сына, посадила дерево и построила дом.

И все потеряла.

И все обрела.

Кто живет в космосе, умрет в космосе. Все как и должно быть.

Джеты Беллерофонта

Проникнуть зайцем на космический корабль нелегко, но я это уже делал.

Ведь так я сюда и попал.

Черные облака рудничной пыли с обогатительной фабрики, глухие, как душное покрывало, сносит ожесточенно кобальтовым восходом Беллерофонта, как ударом в голову. Голубой гигант весом в половину вселенной занимает полнеба и всю душу. Его синий свет бьёт сквозь закрытые глаза прямо под черепную крышку, оставляя в миелиновой оболочке мозга заметные пробоины, разрывая поток мыслей, съедая воспоминания.

Даже закрыв усталые глаза тяжело отвлечься от вспышек в темноте, это свет пробивающих веки и бомбардирующих глазное дно высокоэнергетических частиц.

Днем в приюте все прячутся по казематам спален, по темным классам никто не ходит, это мое время, я могу как-то готовить свой следующий уход. Пищевая торпеда пополняется каждый день за счет завтрака, статис-палатка, спрятанная в ранце, требует починки — травит при наполнении, атмосферный патрон нужно накачивать каждый день по многу часов, пока однажды воздух внутри не спрессуется до плотности металла, чтобы хватило до следующего пункта назначения.

Проникнуть на космический корабль можно. Не нужно ничего ломать, взрывать электромагнитные бомбы, брать заложников, запускать троянов. Нужно только поговорить. Корабли это ценят.

Мой традиционный выбор — тягач. Космические зайцы летают лучшим космическим мусором! На пассажирские лайнеры есть своя техника прохода, но там больше социального и церебрального хакинга, а я люблю работать с ассемблерными на языках низкого уровня, им это льстит. Тягач выйдет в космос, возьмет на прицеп свой безумных размеров контейнеровоз, собранный целой планетной системой за год. Через пару месяцев я уже у другого солнца в ином мире, прощайте, прежние проблемы. Наверное, потому я и прыгаю от звезды к звезде — это всегда новое начало, новые неистраченные шансы. Полная перезагрузка жизни.

Вот так и вышло, что я прибыл на Конечную именно сейчас, в этот самый неудачный момент, туда, откуда все бегут.

Местные называют эту станцию, построенную внутри искусственной псевдоатмосферной газовой оболочки, — Конченная. Теперь, когда Беллерофонт выбрасывает беспорядочные всесокрушающие джеты все чаще, пространство заполняется разрушительным потоком высокоэнергетичных частиц, ее время кончается все быстрее. Корабли еще приходят и уходят, но навигация может прекратиться в любой момент. И что станет со всеми нами, когда Беллерофонт станет супергигантом и плазменная ударная волна звезды накроет хрупкий пузырек окутывающей станцию атмосферы?

Скафандра у меня нет. Отобрали при моем прибытии сюда. Я прибыл на станцию с грузовым шаттлом с маркировкой груза на всю спину, грузогонщик, подменяла, каргорэббит, трюмный заяц. Для квантового портового суперкарго этого достаточно, груз прибыл, груз отбыл, и я успешно прошел грузовой причал, а вот уже в пассажирской части Старта меня и взял карантинный патруль. Переправили сюда. Наш приют — работный дом для перемещенных и неустановленных, жить в принципе можно, видно, как уходят от Старта грузовики. В общем, здесь можно перекантоваться какое-то время. Выбор-то все равно небогат, спать иначе мне под эстакадой Старта под вечно моросящим с низкого неба недогоревшим топливом.

В приюте нелегко. И если бы не Кэп, было бы вовсе худо. Пересадочные станции часто странные места, а Конечная так и вовсе — мозги тут у всех прожарены излучением Беллерофонта.

Но я — неприкаянный перелетный заяц, и мотаться по мирам — судьба моя. Отец мне космос, мать мне Кэп — лимбический нейроакселератор в панели на моей затылочной кости — всё, что осталось мне от родителей, которых я никогда не встречал.

И я надеялся покинуть наш приют уже в ближайшее время.

— Все на выход, подонки! — взревел усиленный встроенным динамиком голос Железного Дровосека, едва небо затянуло ночными облаками. — Выйти и построиться на плацу.

Там на вечернем построении я впервые и увидел Тыквер. Ее привезли карантинщики еще утром, но вот выпустили из санации только сейчас и всем представили.

Железный Дровосек, хромая, протащил ее за плечо на середину плаца, только что коротко остриженную, еще беззащитную после шока внешней и внутренней санации, в комбинезоне, какой носят под роскошной лайнерной защитной оболочкой, поставил пред нами и проскрежетал динамиком на груди:

— Познакомьтесь, безродные уроды, с Тыквер. Тыквер, это сорок безродных малолетних уродов, к которым лучше не поворачиваться спиной во сне. Тебе с ними теперь жить. Справляйся, девочка. Встань в строй.

Под перекрестными звериными взглядами зубасто скалившегося строя она прошла и встала в конце ряда сразу за мной, задев меня локтем и вздрогнув при этом. По ней видно — из семейных, что на линейных лайнерах летают в первом классе. Как ее к нам-то занесло? Она оказалась меньше меня, а до того я здесь был самым мелким, включая все сопутствующие проблемы. Вижу, Серый в предвкушении пихает Рыжую локтем, уже пускают желудочный сок, животные...

— Держать строй, — рыкнул Дровосек, сухой ветер болтал на его металлическом богомольем теле остатки заводской упаковки. — Прибыли покупатели, готовые усыновить кого-то из вас, ублюдки. Всем улыбаться, слюни не пускать, вести себя ответственно и конгруэнтно! Улыбаемся и говорим «спасибо»!

Покупатели прибыли откуда-то из внешнего облака астероидов, оставшихся после разрушения пульсирующим Беллерофонтом кольца внешних ледяных планет. Там вели активные рудоразработки. В общем, приют был бы даже терпимым местом, если бы только не вот такая перспектива быть внезапно проданным в доброе патриархальное рабство в семью астероидных шахтеров из глубины системы.

Покупатели быстро прошли вдоль строя, выдернув из него пару доходяг видом поприличнее, выбирали, судя по всему, по весу и росту. Один из них — рудничный оператор с черным от радиационного ожога лицом со странным прозвищем Птицеед — присел передо мной на корточки и взял за подбородок:

— Ты откуда такой мелкий, пацан? Считать умеешь?

— А? — аутично вытаращив глаза, замямлил я, выворачиваясь из пальцев, жестких, как плоскогубцы. — Чо? Чо надо-то?

— Так. Понятно, — медленно протянул шахтер. Перевел взгляд на Тыквер. Та аж пошатнулась. — Дебилов у нас и так изрядно, а девки нам и вовсе ни к чему.

Встал и ушел. Я выдохнул и втянул выпущенные наружу сопли. Тыквер следила за мной огромными глазищами. Я не удержался — подмигнул.

— Забирайте, — буркнул Дровосек, когда покупатели определились. — Понятия не имею, куда дену остальных.

— Да уж, — Птицеед бросил взгляд в черное небо. — Уже скоро. Время между джетами все короче. Говорят, что прибывает Мария Рокет, может, на нее смогут кого-то забрать. Больше кораблей не будет. А мы уходим завтра в облако, там не достанет.

— Удачи, — буркнул Дровосек.

— Тебе удачи, старина, — шахтер стукнул Дровосека по железному плечу, и они ушли за ворота приюта.

— Разойтись, — буркнул Дровосек, не оборачиваясь. Все тут же разбежались, а он остался на плацу в свете прожектора, один под черным небом.

Разойтись-то разошлись, да недалеко — новеньких встречать всегда прикольно. Пока Тыквер шла по темным коридорам к казарме с кроватями, за ней из всех темных углов с хищным предвкушением следили глаза. Прописка. Прописка — это всегда занимательно. Пока Дровосек подвис, самое время новичка прописать. И меня прописывали. Серый с Рыжей и Бурый. Потом, когда меня из карцера выпустили, хотели еще, да Бурый остальных отговорил. Прежде чем он сломал мне нос, я успел хорошо ему в кадык пробить. Это потом они меня запинали.

Нда. Нос у Тыквер славный, изящный такой нос. Не то что мой. Жалко такой нос.

В общем, перехватил я ее уже почти около казармы, дернул в боковой коридор, она меня вроде даже не испугалась — в огромных глазах только предельная концентрация и внимание.

— Держи, — сказал я, сунув ей в руку короткую титановую монтировку в оранжевой изоляции. Это из моего набора. Есть малый набор каргозайца: скафандр, взлом-ключ и кибернетический друг на затылке, чтобы не сойти с ума в трюме на длинном перелете. И монтировка в оранжевой изоляции. Традиция, не я ее придумал. У нас тут не тюрьма, но прятать ранец с набором все равно пришлось надежно.

— Зачем? — произнесла она, стискивая маленькими пальцами увесистый, надежный металл монтировки.

— Прописка сейчас будет, — ответил я. — Главное, держи себя в руках. Ничего не бойся и никому не верь.

— Понятно, — ответила она, расстегивая комбинезон, под которым сверкала ослепительно белая кожа. Она спрятала монтировку на груди и застегнула комбинезон. — Может, вместе пойдем?

— Лучше тебе со мной не показываться, хуже будет, — сказал я, отступая в темноту. — Давай. Удачи там.

Она постояла там еще секунду и пошла дальше.

Я вернулся в казарму кружным путем, когда прописка уже началась. У Рыжей уже была в руках банка, наполненная мочой, Бурый сладко улыбался. Все было готово к ритуальному унижению новичка, чтоб не воображал на свой счет лишнего.

И Серый уже спустил свои портки и вывалил хозяйство на свет.

— Сделай мне хорошо, крошка, — медовым голосом пропел Серый. И собравшаяся вдоль стен толпа отозвалась волной смешков и подбадривающего чмокания.

Вот так. С козырей зашли.

Тыквер подняла глаза от его промежности, и медленно расстегнула свой комбинезон до пояса. Толпа отозвалась ошарашенным присвистом.

— Ты девственник? — спросила Тыквер.

— Чо? — не понял Серый.

— Девственник, — заключила Тыквер. — Ладно. Иди сюда. Тыквер — хорошая девочка и не сделает тебе слишком больно.

— Чего?

— Спорим, что ты не продержишься тридцать секунд, — спокойно произнесла Тыквер, хватая Серого за самое дорогое.

— Бля! Больно же! — Серого скрючило.

— Сука, — взвыла Рыжая. — Отпусти его!

— А то что? — хладнокровно спросила Тыквер, поворачивая кисть вместе с причиндалами Серого. — Устроишь нам золотой дождь?

— Бурый! — заорала Рыжая. — Вломи ей!

Конец этой сцены настал внезапно — когда монтировка в оранжевой изоляции с треском врезалась в многострадальный кадык Бурого.

• • •

Этой ночью, когда уже все спали и затих Серый, нывший в ночи над отдавленными яйцами, а Дровосек ушел в мастерскую заряжать аккумуляторы, на широковещательный запрос Кэпа наконец ответили из космоса. Это была Мария Рокет.

Мария Рокет — прозвище навигационного интеллекта супермощного грузовика с номером в непроизносимом двоичном коде, прибывающего к искусственной микропланете Конечная в ближайшее время с заданием забрать ценные грузы и два миллиона человек, там застрявших. Условий для перевозки людей на грузовике никогда не было, для них приспособили статис-контейнеры для крупного рогатого скота. Два миллиона замороженных тел и ни человеком больше. Жест отчаяния, крик о помощи, на который больше никто не отозвался.

Никого из приюта забрать на Марию Рокет не планировалось. Для сорока безродных уродов места не предусмотрено. И в этом не было ничего нового. Средств на межпланетный перелет у меня никогда не бывало. Если я не могу улететь с планеты по-хорошему, я убираюсь с нее по-любому. Если меня не берут попутно, я пробираюсь на борт зайцем. Резко, дешево, эффективно.

Внезапно я понял, что в темноте заброшенного класса, посреди которого я сидел в позе лотоса лицом в зенит в коммуникативном трансе, есть еще кто-то. Тыквер.

— Ты говоришь с кораблями? — спросила она. Утвердительно заявила она. С полной уверенностью заявила она. Ее огромные глаза не мигая следили за мной из темноты.

— Тебе разве не пора спать? — спросил я в ответ.

Она улыбнулась, неслышно прошла по пластиковому полу и положила рядом со мной монтировку в оранжевой изоляции.

— Спасибо. Инициация в примитивный социум прошла успешно. Твоя поддержка мне очень пригодилась.

— Я ничего не сделал, — трезво ответил я.

— Никто больше ничего не сделал, — пожала Тыквер плечами. — Это у тебя лимбический нейроакселератор? Понятно. А я все думаю, как ты добился независимости не по росту? Наверное, немного нечестно так поступать с этими детьми.

— А иметь тушу весом в сотню кило честно? Или руки длиннее моих вдвое?

Тыквер хмыкнула и согласилась:

— Каждый справляется, как может...

— Тебе сколько лет? — спросил я, прищурившись. — Какой у тебя возраст?

Я самое большее ожидал услышать что-то вроде «старше тебя».

— Там, откуда я родом, — спокойно ответила Тыквер вместо этого, — я считаюсь главой семьи.

Ну, между «считаюсь» и «являюсь» есть некоторый промежуток. И, в общем-то, я тут тоже глава семьи из себя одного...

А какой это возраст там, откуда она родом, так и не сказала...

— Если ты говоришь с кораблями, — произнесла Тыквер, — значит, ты и выбраться отсюда можешь?

Я молча глядел на нее. Что еще тут скажешь?

— Мне нужно вернуться домой, — произнесла она, наклоняясь ко мне в темноте. — И я отблагодарю тебя, когда ты меня туда доставишь.

Я почувствовал необычный чистый запах ее кожи.

— Ты застрял здесь так же, как и я, — прошептала Тыквер. — А вот вместе мы сможем отсюда убраться. Я умею решать проблемы. Ты видел.

Это да. Видел.

Я не могу взять ее с собой. В расчетах масс совершаемых корабельным ИИ есть некоторая неопределенность, коэффициент запаса на усушку или разбухание, утечку или набор забортной пыли. Или проникновение паразитов. На грузы в миллионы тонн этот запас составляет примерно сто килограмм. Там едва хватает места для одного каргозайца, куда уж там втиснуть двоих? А загрузка сверх коэффициента приведет к режиму санации. Неучтенная масса нарушит расчеты корабельного прыжка.

Заяц всегда весит мало и всегда прыгает один. Два зайца на одном корабле — перебор. Корабельный ИИ не втиснет двоих в один коэффициент, как бы ему ни хотелось обрести компанию на многомесячный одинокий полет. Проблема масс и выживания, особенно при негуманном ускорении. Лишняя масса запускает на корабле карантинный режим и реконфигурацию груза. И тогда нас обоих по карантинному протоколу вычистит служба по борьбе с паразитами и вредителями, а она безусловно автоматическая и корабельному ИИ не подчиняется.

Никто не знает, что происходит, когда два зайца попадают на один грузовой рейс. Некому рассказывать...

— Я знаю, где они держат твой скафандр, — прошептала она.

Вот черт.

Тыквер умела заставлять взглянуть на ситуацию с другого угла.

— Ты знаешь, как это опасно? — спросил я. — Даже в одиночку добраться очень тяжело. Добраться зайцем вдвоем — это чудо.

Она наклонилась и поцеловала меня в полной теплой темноте.

— Тогда сделай мне чудо.

И я попытался. После такого, что было с нами в той темноте, я не мог не попытаться. И я пытался. Честно.

Я старался как мог.

Самое главное, первостепенное — нужно было сбросить весь лишний вес. Я пересчитал массу всего снаряжения и запасов, ну в смысле это Кэп пересчитал, я-то в уме шесть знаков после запятой не удержу и расчет массы по сложным объемам и плотности материалов не сделаю хоть под страхом смерти. Я построил кривую потребления запасов кислорода и пищи, потом построил альтернативную. В обоих случаях выходило больше, чем мы могли взять с собой.

И это у нас еще не было второго скафандра. Положим, я засуну Тыквер в статис-палатку, подыму ее на транспортере по уходящему за черные облака искусственной атмосферы острому, как лунный пик, Старту, за пределы атмосферы станции. Но смогу ли я совершить рискованный прыжок с транспортера, на бесконечную вереницу контейнеров проходящего мимо межзвездного грузовоза?

— Ну я тоже могу тащить тебя в палатке, раз уж на то пошло, — заметила Тыквер, когда в одну из следующих ночей я заговорил об этом. Мы спрятались в одном из заброшенных классов школы, которой был приют когда-то, когда на Конченной еще водились дети с родителями.

— Чтобы прыгнуть, да еще и с таким грузом, нужен опыт, — смущенно ответил я. — Мне самому будет нелегко, не то что тебе.

— Все бывает в первый раз, — улыбнулась она в темноте, и ее поцелуй взорвал остатки моего здравомыслия.

Я рассказал ей, как нанести грузовой графический двоичный код на спину скафандра, как правильно выбрать код груза из ведомости портового карго, чтобы беспрепятственно пересечь грузовую зону к Старту, рассказал про сигналы грузовиков и пешеходную навигацию на стартовых столах и технику безопасности на транспорте с низким комфортом и высокой негуманностью полета.

— Тебе придется сбросить лишний вес, — задумчиво произнес я в горячую темноту.

— Мне? Хочешь сказать, я слишком толстая? — непонятно усмехнулась Тыквер в темноте. — Стройнее меня ты тут точно никого не найдешь.

— У нас слишком большая масса, я не знаю, как еще ее уменьшить.

— Ничего, — шепнула она, укусив мое ухо. — Я знаю отличный способ.

Способ был хорош с любой стороны.

Но и его было недостаточно...

Когда Мария Рокет вышла на причальную орбиту у Конечной, Беллерофонт разразился джетом еще не виданной мощности, небо вспыхнуло, все коммуникации погасли, линии обесточились, Дровосека закоротило. Я даже решил, что все. Долетались, зайчики, отпрыгались.

Стадо, населявшее приют, накрыло паникой, все вопили, прятались по углам. Бурый нанюхался клея, облевался, вопил, одолеваемый тяжелыми безумными видениями, валяясь в луже рвоты; Дровосек, как пришел в себя, его нашел, отмыл, провел насильственную детоксикацию, потом порол согнутым вдвое куском медной проволоки, перекинув через колено, центнерового бугая. Бурый плакал, как маленький.

Джет миновал, выброшенная с полюсов Беллерофонта раскаленная масса звезды унеслась в космос, потоки электронов, бомбившие магнитосферу станции, превратили ночь в сияющий полдень. На Марию Рокет тем временем началась погрузка. Посадкой это назвать было сложно. Контейнеры грузовоза наполнялись тысячами замороженных тел каждый, бесконечным потоком подымавшиеся транспортерами по окутанному кольцевыми молниями Старту. Контейнеры выстраивались буксирами в шестикилометровый транспортный ряд вдоль осевой магистрали Марии Рокет.

Я следил за муравьиной суетой на Старте через оптический телескоп, найденный в заброшенном классе астрономии, который предыдущие поколения не нашли и не разбили в хлам.

И все это время Кэп вел переговоры с Марией, очаровывая ее своим исключительным ассемблерным обаянием. Мария пока не сделала формального приглашения, но принимала информационные пакеты Кэпа благосклонно.

Там меня и поймал Дровосек.

— Что это вы замышляете, юный человек? — спросил он гулко шипящим динамиком, возложив непосильно тяжелую длань на мое плечо и оттаскивая от телескопа. — Вы что задумали?

— Ничего, — угрюмо и безуспешно опроверг я очевидное.

— Не надо со мной этого банального нейролингвистического софизма, — угрюмо ответил Дровосек, согнувшись почти вдвое, заглядывая мне в глаза плошками сияющих голубым неоном глаз. — Я понимаю, что это за штука у тебя на затылке, я оставил ее, потому что с моими зверенышами тебе нужно хоть что-то, чтобы сравнять шансы. Но! Со мной так поступать не нужно. Я уже достаточно старый для таких шуток. Я знаю, кто ты такой и как попал на Конечную. Я таких много насмотрелся, юных эгоцентриков, самодостаточных авантюристов, готовых решать все, но только за себя. Я знаю, что ты думаешь. Что выберешься отсюда сам. Может, и так. А она? Эта девочка, Тыквер?

— Я не знаю.

— Что?

— Я не знаю! Я не могу сделать чудо!

Выл ветер в выбитых окнах класса, пламя уходящих по Старту транспортеров отражением пробегало по медной полированной трубе телескопа.

— И я не знаю, — со вздохом Железный Дровосек отпустил меня, разогнулся. — И никто не знает. Чудо бы нам всем не помешало. А то на мне тут еще сорок безродных ублюдков, о которых никто и не вспомнит, покуда Беллерофонт не проплавит нашу крышу.

Прежде чем уйти и оставить меня в темной неизвестности, он задержался и бросил через плечо:

— Забери свой скафандр — он в ящике с инструментами в мастерской.

И скафандр был там.

А нужно два.

— О чем ты думаешь? — спросила Тыквер этой же ночью.

— Да так...

— У меня есть новость для тебя, но я не знаю, как ты к ней отнесешься.

— Мне страшно, — сказал я внезапно даже для себя, глядя в непроницаемую темноту потолка.

— Что? — неприятно удивилась она. — Ты? Ты-то чего боишься?

— Я боюсь не справиться, — сказал я наконец правду. — Мне кажется, я не смогу. Не получается.

Я слышал, как она села в темноте, собрав на груди ткань статис-палатки, которой мы укрывались. Я почувствовал, как она отвернулась.

— Знаешь, чего я боялся раньше больше всего? — медленно сказал я Тыквер. — Что корабль сойдет с ума и я буду до конца жизни лететь в его железном нутре, в клетке, что-то вроде домашнего питомца... А теперь...

— Да, — угрюмо произнесла она. — Смешно.

— Смешно? — удивился я.

— Да. Это смешно! Потому что мы здесь, а не там! Звезда мерцает, джеты учащаются! Последний корабль отсюда уходит завтра! Все, кто останется, сгорят.

— Я знаю!

— Да хули толку от того, что ты знаешь?

Тыквер вскочила, схватила свой комбинезон и умчалась в темноту коридоров. Я встал, собрал статис-палатку, спрятал в мой тайник в астрономической комнате, рядом со сложенным скафандром. Там же, где были сложены запасы, воздух — всё. Всего в меру и всего хватает. На одного. Не больше.

А еще я не успел ей сказать, что Кэп все-таки получил от Марии приглашение на борт. Погрузка закончилась. Но чуда не будет. Не получается чуда.

А что будет? Мне было страшно признаться.

• • •

После свержения цветного триумвирата и своего триумфального воцарения Тыквер правила стадом железной рукой и твердой монтировкой, если требовалось. Они у нее гуськом ходили, только что не за руки взявшись.

Потому, наверное, я, очнувшись поутру с головой шире плеч, пустой головой, в которой плескалось только пьяное недоумение, не сразу поверил в то, что увидел.

Все вокруг напились. Напились в хлам.

И я тоже. И главное — не помню как.

Помню, что откуда-то взялся алкоголь в консервных банках, все пили, кривились, пили опять, меня заставляли, мне было страшно, и только потому я пил вместе со всеми, Бурый опять блевал, Серый пытался залезть на Рыжую и успокоился только после удара бутылкой по башке. Я помню Тыквер, наклонившуюся ко мне, и ее поцелуй.

И больше ничего не помню. Да блин, вообще же ничего! Да как же так?

Я, ступая по пьяным телам, побрел по коридорам. Я искал Тыквер и не находил ее. Мне было плохо. Очень плохо, и я был один. Тыквер не было.

Даже когда я нашел свой развороченный тайник в астрономическом классе, у меня не было сил как-то выразить это, отреагировать, пережить. Я не мог найти Тыквер, чтобы рассказать, что все совсем плохо. Что все пропало. Все, что я приготовил, украдено, и теперь у нас нет никаких шансов. Ни одного. Я шел и не понимал, что мне не хватает чего-то еще...

Я прибрел в нашу казарменную спальню. Серый, пьяный и потерянный, словно призрак, сидел на стуле и глядел в пространство.

— Где Тыквер? — спросил я.

— Она же ушла, — икнул Серый. — Дала мне по морде и ушла. Сказала, что больше водки не даст, хватит нам. А мне мало-о-о-о...

— Куда ушла?

— На Старт.

И тогда я понял, чего мне не хватает. Я понял, чего во мне больше нет и почему внутри такая пустота и тишина. Кэпа у меня больше не было.

Она вытащила его у меня из затылка, когда я лежал без чувств.

Я заорал, словно от боли, хватаясь за пустой затылок, хотя не ощущал ничего. Завизжал от ужаса. Заныл от безысходности. Спотыкаясь, я бежал из приюта, бежал под черным небом к Старту по пустым магистралям.

Но, конечно, без Кэпа мне было не преодолеть портовые заграждения. Автоматический патруль задержал меня задолго до Старта и препроводил обратно к приюту, где меня сдали с рук на руки Железному Дровосеку.

— У вас начисляется еще одно нарушение, — нечеловечески музыкально промурлыкал патрульный. — Минус один балл социальной ответственности.

— Да пошел ты, — усмехнулся Дровосек.

— Минус два балла.

— Да пошел ты на все свои баллы.

И увел меня в приют.

Мне было все равно. В душе еще робко теплилась надежда, что это неправда. Не на самом деле. Что все еще можно вернуть. Обратить, спасти все...

Короткая вспышка затмила полнеба и угасла, когда мы прошли ворота и встали на плацу. Это с орбиты ушла в бесконечное небо Мария Рокет. Всё. Тыквер покинула Конечную. А я остался.

Синий Беллерофонт над нами бушевал и кипел. Как живые шевелились на плацу отбрасываемые нами тени.

Станция под нами дрожала. Надвигался последний, финальный джет.

Все наше звериное стадо выползло под горящее небо, выло и пригибалось в отчаянии к брусчатке плаца. Дровосек стоял среди истерящей толпы и молча следил за бушующей звездой светящимися глазами без зрачков.

Огромные ветвистые молнии бежали по поверхности атмосферной оболочки, наэлектризованные волосы встали дыбом на всем теле, стало трудно дышать. В сухом воздухе мучительно пахло неразрешившейся грозой. Молния ударила в шпиль приюта, все взвыли, когда обломки полетели во все стороны.

— Вы еще можете спуститься внутрь станции, — произнес Дровосек, не отрывая взгляда от неба. — Там вы продержитесь еще какое-то время. Впрочем...

Он замолчал. И замолчал голос надежды внутри каждого.

Горячий ветер лихорадочно слизывал слезы с моих щек, не давая каплям сбежать.

Никто отсюда не уйдет.

А потом сияющий в падении огромный тяжелый болид, оставляя огненный след, пробил слой молний, продавил атмосферную оболочку и с взрывающим слух ревом упал за воротами приюта. С воем маневровых двигателей, сносившим все двери, там, нарушая все установления и правила, садился астероидный грузовоз.

Двигатели еще не остыли, а шлюз уже распахнулся, и парочка шахтеров в залатанных скафандрах безумно и вызывающе украшенных крупно огранёнными алмазами, спустилась на плац в ядовитой вони оседающего окислителя.

— Птицеед и Торпедоголовый, — произнес, как выплюнул, Дровосек, опустив взгляд на прибывших. — Сладкая парочка. Вот кого не ожидал здесь увидеть еще раз. Примчались затариться подешевле? Тогда поторопитесь — скоро джет так жахнет, что этой станции конец придет. Тогда все тут останемся.

— А он уже жахнул, — заржал Торпедоголовый, лысая его башка действительно напоминала тупое рыло торпеды. — Только мы его еще не видим. Всего пара световых минут осталась. Мария Рокет передала, что здесь есть где поживиться ничейным мясом, ну и мы тут как раз рядом проходили. Случайно. Давай, загоняй своих ублюдков на борт. Больше сюда никто не сунется — ссут. И сам грузись, старый хер...

— Мне триста лет, молодой человек, — произнес Дровосек. — Я построил эту школу, я учил здесь детей. Я не уйду.

— А я буду гнать тебя пинками, — хищно оскалился Торпедоголовый. — Давно об этом мечтаю.

Через тридцать секунд после старта джет Беллерофонта сожрал Конечную, содрал ее атмосферу, снес здания с оболочки, расплавил ядро, растворил без остатка.

Мы уносились на плотно набитом напуганным стадом грузовозе к внешнему астероидному облаку, и я думал о Тыквер. Он не бросила меня. Не забыла. Я сначала всхлипнул, а потом и вовсе зарыдал, как маленький ребенок, которым, собственно, и был. Сорок безродных подонков вокруг меня также размазывали сопли, еще не осознав своего спасения.

Мы достались нашим покупателям оптом и по дешевке. Птицеед и Торпедоголовый остались очень довольны.

• • •

Через тридцать лет, когда мы уже достраивали Новую Конечную, к Беллерофонту прибыл первый грузовик.

Злобный усохший багровый карлик Беллерофонт лишь беззубо плевался рентгеновским излучением, но толком достать уже никого не мог. Его славные буйные времена прошли.

У Птицееда с Торпедоголовым жизнь оказалась, в общем, приемлемой, учитывая обстоятельства. Мы многое пережили, кое-чего добились. Шахтерский быт кого не убил, того закалил до плотности черной дыры. Я даже там пригодился, в облаке, со своим умением прыгать через бездну — на ловле крупных осколков руды, а позже на монтаже крупных конструкций новой станции.

Серого на одном из таких монтажей и придавило насмерть. А Рыжая с Бурым внезапно сошлись и так и живут вместе на маленьком астероиде. Железный Дровосек по-прежнему с нами, а что ему сделается? Как и всегда, дрессирует одичалый шахтерский молодняк добрым словом и железным кулаком. Но сразу прилетел, когда мы начали возводить на станции здание школы. Мы как раз заканчивали каркас под только что поднятой атмосферной оболочкой, когда грузовик сел. И вскоре она появилась. Мелкая большеглазая девчонка с длинными ресницами, плотно сбитая, коренастая, свежая, сияющая. С борта грузовоза — и сразу на стройку.

— Мне сказали, что тут я найду говорящего с кораблями, — смело заявила мне девчушка.

— Меня сто лет так никто не называл, — медленно произнес я, отрываясь от сборки. Железный Дровосек, державший другой конец стальной балки, которую я приклеивал, недовольно зашипел динамиком.

— Сто лет? — удивилась девчушка. — Да ты вроде не такой уж и старый.

— Ну да, — согласился я. — Не такой уж. Так кто ты и откуда? И чего тебе надобно?

— Меня зовут Тыквер, — ответила девчушка. — Прибыла первым грузовиком.

— Тыквер? — переспросил я. — Тыквер...

Я покатал на языке это забытое слово, эти звуки с далеким, почти истлевшим привкусом отчаяния.

— Я знал ее, — проговорил я наконец. — Очень давно. Она добралась домой? Как у нее дела?

Я спрашивал и не испытывал действительного интереса. Все это было так далеко. Никаких сожалений о том исходе событий у меня уже не осталось. Я был здесь, я жил тут, и никаким другим я уже не был. Тот былой каргозаяц необратимо вырос из своего смешного занятия.

— Так как у нее дела? — спросил я наконец.

— Она умерла.

— Давно?

— Давно, — кивнула девчушка. — Она умерла еще на корабле. Она не добралась домой. Но дочка ее добралась.

— Дочка? — переспросил я, присаживаясь на сложенные блоки. — А давай-ка, расскажи мне все сначала. Садись, Тыквер. Рассказывай.

И она рассказала мне все.

Тыквер собрала заначку с походным набором каргозайца, сняла Кэпа с моего пьяного тела и прошла с его помощью заграждение Старта. Он ведь был просто нейроакселератор, а не полноценный искусственный интеллект, остановить ее не мог. Но он смог убедить Марию Рокет заполнить каналы связи призывами о помощи, на который и отозвались Птицеед и Торпедоголовый, самые мерзкие и злобные ученики Железного Дровосека, в которых ему не удалось вколотить и чуточку человеколюбия. Самые алчные и самые бесстрашные.

Тыквер проникла на борт орбитального погрузчика, который и доставил ее в стартовую зону Марии Рокет. А там дело техники — прыжок в любезно открытый корабельным ИИ технический люк и свободный проход в камеру с минимальным давлением, где можно неплохо устроиться на дорогу, разбить палатку, наполнить ее воздухом и более-менее комфортно пережить двухмесячное путешествие в познавательных беседах с кораблем.

Но рискованная погрузка рядом с бурлящим голубым гигантом не прошла даром: удар Беллерофонта настиг корабль уже в прыжке, разрушительная авария угрожала жизни корабля, и Тыквер вместе с Рокет боролись за выживание шесть долгих месяцев. Свое и еще двух миллионов человек.

Очень скоро беременность начала давать о себе знать, и Тыквер не пережила выход из прыжка. Осталась только ее дочь. Мария Рокет сберегла ей жизнь. А потом, когда корабль прибыл на место, она оказалась приемной дочерью двух миллионов человек, спасенных с Конечной.

Они молились на нее — эти два миллиона человек…

Я молчал, оглушенный этими вестями, которые и не знал, как приладить к моему обычному бытию.

— Так ты и есть?.. — медленно начал я.

— Что? Нет! — весело удивилась девчушка. — Я же еще не такая большая! Это мама отправила меня сюда передать вам его.

И она отдала мне Кэпа.

Приятно было получить его обратно даже через столько лет. И что-то внутри у меня всколыхнулось и проступило сквозь печальный остывший пепел.

— Так я отец твоей мамы?

— Ну да. Мама очень хотела, чтобы ты все узнал. Кэп говорил ей, что вас спасли. Но вернуться она не могла никак, никто сюда не ходил, пока звезда выкипала. И вот я вместо нее, первым же грузовиком!

— У меня слов нет, — произнес я медленно. — Как же вы жили все это время?

Их нашла семья бабушки Тыквер, которая разыскивала ее все это время и не могла найти, потому что никто не мог подумать, что такая высокопоставленная девушка сбежит от везущих ее к жениху сватов в такой дыре, как Конечная. Теперь мама Тыквер глава большой семьи. Очень большой.

— А как ты вернешься домой? — спросил я.

— Так же, как прибыла сюда! — маленькая Тыквер задорно подмигнула мне, быстро и неуловимо обняла меня, а потом умчалась в сторону Старта. — Пиши нам!

Вот так. Была и ускакала. Да. Вес у нее для прыжка зайцем еще вполне подходящий. И любой грузовик она уболтает, и справится с любой проблемой. Хорошая девчушка. Красивая. И не похожа на бабушку. Совсем.

— Может, хоть одно чудо мне удалось... — сказал я, глядя, как она убегает.

— Настоящее чудо, похоже, неотъемлемо содержит в себе предательство, — произнес Железный Дровосек, глядя ей вслед. — Или как-то так.

— Надеюсь, что не так, — ответил я.

Еще один день, тяжелый день тяжелого труда закончился. Тусклый Беллерофонт уходил за возведенный вручную горизонт.

Полдень Хиджры. В соавторстве с Эльдаром Сафиным

Дерево, посаженное вчера, сегодня пускает листья, а завтра — если будет на то воля Аллаха — даст плоды. Я — часть древа.

И вот я — сын палача, и внук палача, и правнук палача тоже. Это у нас семейная традиция такая. Что обязывает. Правда, ни мой отец, ни мой дед, не имели случая применить семейные навыки. Поэтому мой дед всю жизнь сажал виноградники за Полярным Кругом, а отец слагал рубаи, а после и вовсе астрофизиком стал. Поэтому сейчас я занимаюсь поисками космического корабля, затонувшего в Черном море у берегов Тавриды.

Полностью автоматический модуль, с климатическими конверторами для проекта оземеливания Марса, собранный на воздухоплавательном факультете медресе Исфахана, и запущенный с Босфорского космодрома, сошел с траектории в самом начале, и упал в воду, где-то в Черном море.

Огромное количество народу со всего черноморского побережья тут же вызвалось помочь студентам вернуть аппарат, и вышли в море, кто на чем горазд, ну и я тоже.

Изданная в прошлом веке фетва «Освоение космоса не будет самоубийством», многих остудила, а многих заставила задуматься. И теперь люди не ступят на поверхность Марса, покуда это не станет разумным риском, сравнимым с традиционным «плаванием над бездной морскою» и уже очень много сил было положено на это, потому народ и ринулся спасать модуль. Жалко же!

И вот теперь мы все его искали, искали весело и азартно. Я с приятелями из моей школы быстро собрал маленький батискаф собственной модели, и прибыл в выделенный мне сектор. А там...Там меня настигли непредвиденные препятствия...

Море, пляжи, дельфины. Девушка Ярослава.

Очищенное от сероводорода море кипело рыбой. Завезенные из Индийского океана кораллы строили в море белоснежные острова, вокруг опор одноногих нефтевышек. И прекрасные старшеклассницы изучали фольклор дельфинов, плавая в живом море в обществе афалин-сказителей потомственных в семи поколениях, считай, в чем мать родила. Было от чего зависнуть.

Я бы, наверное, уже давно нашел бы этот самый аварийный спускаемый блок, но...

Море, пляжи, дельфины. Девушка Ярослава. Да. Было от чего отвлечься. Гормоны взбунтовались, мозг отключили безнадежно.

Девушка Ярослава звала меня Мухой. И все так звали. А полное имя — Мохаммед Саад аль-Беши Максимович.

— Муха! — крикнула мне из воды Ярослава. — Нашел свой корабль?

— Найдешь тут, — с прискорбием ответил я. — Кругом только голые дельфины и дикие девицы.

Окружавшие Ярославу дельфины разом захохотали, она кинула в меня апельсинами, что притащила с берега — а я их все поймал. Ярослава одним рывком выбросила загорелое дочерна тело на борт моего полупогруженного в воду батискафа, а потом мы, смеясь и толкаясь, ели апельсиновые дольки. Я все норовил накормить Ярославу с рук, но кончилось все тем, что ел с ее рук сам...

Потрясающая девушка. Женюсь на ней непременно.

Дельфины трещали и насмехались, прыгая через батискаф и обдавая нас тучами брызг.

— Это ваша семейная монета? — спросила Ярослава, отбирая у меня золотой аурей, которым я расковыривал жесткую кожуру таврических апельсинов. — Отдай, а то потопишь.

— Она самая, — ответил я.

— Прикольно, — Ярослава разглядывала на свет почти бесформенный от времени кусок бурого золота, с полустертым профилем Юлиана Отступника. — Значит, уже три поколения никто из вас не работает по семейному призванию?

— Неа. Дед, был мелиоратором. А отец подался в свое время в модные поэты. Блистал говорят. А мне судьба, по всему видать, собирать всякое барахло со дна моря...

— Значит, будешь дворником? — тонко улыбнулась Ярослава, опасно приблизив свое лицо, так что я уловил горький запах соли на ее коже.

— Ага, — ответил я совершенно бездумно. — Самым лучшим в мире дворником...

— Держи, — Ярослава вернула мне монету и отобрала остаток вожделенного апельсина. Сопротивляться я, естественно, не мог. Она могла бы из меня веревки плести — я бы не пикнул.

— А вообще, — сообщила мне Ярослава, слизывая с пальцев сок. — Нашла я уже твой корабль. Точнее, дельфины нашли, а мне рассказали. Ты его втаскивай, давай, быстрее, там море топливом травит, вся рыба к верху брюхом...

Аллах велик, и я был благодарен.

Мы, немедленно отплыли к месту находки, винты электродвигателей батискафа мерно жужжали, толкая малютку вперед. Нетерпеливые дельфины нарезали круги вокруг нас.

— А ведь я здесь был, — пробормотал я, глядя на отметки эхолокатора. — И почему не заметил?

— Потому что там ферромагнитные полипы высажены на донной россыпи, — Ярослава бесшумно соскользнула в воду. — Урожай скоро собирать, вот и не видно металла на металле. Давай крюк крана, зацеплю его там.

— Эй-эй-эй! — встревожился я. — А как же рыба кверху брюхом?

— Да не будет мне ничего, — отмахнулась Ярослава. — Наврала я. От любви к искусству, дельфины преувеличения ценят.

И нырнула с крюком в глубину. Хвост огненных волос колебался вслед за нею, словно огромный плавник за золотой рыбкой.

Это был действительно «Синдбад». Лежал он не глубоко, почти не пострадавший. Во народ обрадуется! Я подтянул корабль к батискафу, они были почти равны по длине и массе, и осторожно, не спеша, потащил его к берегу. Загорелая обнаженная наяда завиднейшей носовой фигурой восседала на кокпите моего батискафа, поднимавшего слабую волну.

Вот только попытавшись связаться с берегом, чтобы обрадовать народ, я ничего не добился.

— Не понял...

— Что там? — обернулась Ярослава.

— Связи нет...

Ярослава пробежала длинными пальцами по жемчужным украшениям в волосах — своему оборудованию — и тоже нахмурилась:

— Такая же фигня.

— Не к добру это... — пробормотал я. — Вроде не было штормового предупреждения. А смотри, какая волна....

— Так ведь штормам и не сезон, — задумчиво произнесла Ярослава. — Кто ж им позволит.

Вот тут стало понятно, что что-то произошло. Связи нет по всем каналам. Умма не отзывается. Метеорологи не следят за погодой. Погасли лазерные указатели орбитальных лайнеров высоко в голубом небе. Волна крепчала.

— Ярослава, давай внутрь. Люк захлестывает.

Ярослава нырнула в люк как в воду, и я следом. Пока запирал люк, она уже соорудила себе из махровой простыни пристойное сари, и устроилась в кресле штурмана. Я сел в соседнее. В обсервационном окне по курсу мелькали в толще воды любопытные афалины.

— Навигационный сервис отказал. Спутник молчит, попробую другой. Тоже молчит. Линия энергопитания отключена.

Мы с Ярославой переглянулись. То, что происходило больше походило на катастрофическое отключение всего-всего.

— Попробую связаться с дельфинарием, через твою антенну, — произнесла Ярослава, выдвигая себе терминал связи. — Нет. Ничего не слышу. Стаю слышу, а дельфинарий — нет. Так, стоп!

— Что?

— Стая видела, как в двух километрах от нас почти у берега в воду упал пассажирский самолет. Там на борту люди. Самолет тонет.

— Успеем, — произнес я, и сбросил найденный аппарат вместе с крюком. Прости, «Синбад». В другой раз.

И поспешил к месту падения. Вновь затонувший космический аппарат, скрылся во мгле моря позади нас. Впереди дельфины указывали нам путь.

Мы были первыми, кто прибыл на место падения самолета. Он уже полностью погрузился и шел ко дну. Ярослава открыла люк и бросилась в набежавшую волну. Ветер выл. Поставив батискаф на автомат, я нырнул следом.

Сначала вытаскивали детей в кислородных масках, которых нам передавали из рук в руки через медленно затапливаемый салон. Потом мы помогали прочим покинуть места и пройти через затопленный аварийный люк и подняться к поверхности. Там нас встречали дельфины.

Потом к нам присоединился еще человек, крупный и сильный, выпрыгнул в море прямо из автономного флаера зависшего в воздухе, нырял вместе с нами и поднимал людей. На берегу уже сбежались местные жители и собирали пострадавших, дельфины держали обессилевших на плаву, выталкивая их к берегу, где их уже подбирали окрестные мальчишки.

Рыбаки вывели в море автоматические баркасы и с них собирали обессилевший народ. Ветер крепчал. Разгорался шторм, грозил опрокинуть маленькие кораблики, но рыбаки упорно продолжали работать.

Прежде чем погасло внутреннее освещение самолета, мы подняли наверх всех. Батарея батискафа, без питания от безвозвратно погасшей морской энерголинии, наконец, разрядилась, и он затонул, не дойдя сотни метров до берега. Я выбрался из заливаемого водой люка, и рука Ярославы выдернула меня на поверхность.

Морской воздух плеск волн. Люди на берегу.

Я выбрался на береговую гальку и обессилено упал на камни. Три дня буду так лежать...

И так лежал, пока ко мне не подошел тот самый прыгун из флаера — я видел, как он пачками вытаскивал людей из воды... Силен герой.

— Ты наследник семьи Саад аль-Беши? — спросил он меня этак вдруг.

— Ну, я, — удивленно отвечаю.

— Вяжи меня, — уверено произнес он, протягивая мне сильные натруженные руки. — Это я виноват. Я преступник.

— Чего? — только и смог произнести я.

• • •

Срочное извещение от Уммы пришло в адрес нашей семьи вскоре после полудня, когда мы с Ярославой отдыхали в прибрежных садах от трудов праведных, в тени финиковых пальм и лимонных деревьев. Повестка немедленно прибыть в Диван Тварического Имамата в Бахчисарайском дворце. Поскольку на планете из семьи был доступен только я, машину за мной уже выслали. Любопытная Ярослава увязалась следом. Ну а что — я и сам был не против, интересно же к чему это все...

Нас высадили из геликоптера МЧС на посадочной площадке Хан-Сарая, откуда человек в скафандре полной защиты проводил нас в Диван.

Кади, шейх Осман ибн Омар Кужегетович, худой высокий старик в традиционно зеленом халате со словами Пророка на белой вышивке и в тюрбане хаджи, встретил меня, с поклоном поднявшись с подушек

— Мохаммед Саад аль-Беши Максимович? — произнес он вопросительно.

— Это я, почтенный.

— Я полагал увидеть здесь вашего отца...

— Он ведет исследования в солнечной короне на борту «Дар-эс-Салама».

— А ваш дед? — спросил кади, усаживаясь на место, и знаком предлагая нам занять подушки напротив.

— Уже больше года как мой почтенный дед удалился в Умму, — ответил я усевшись. — Вы вызвали меня, почтенный кади — зачем?

— Кто ваша спутница, молодой человек?

— Ярослава эль Файоми. Мы работаем вместе.

— Возможно, Мохаммед, вам не захочется, чтобы она слышала то, о чем мы будем сейчас говорить.

— Я не думаю, что у меня найдутся секреты от Ярославы.

— Да будет так, — медленно произнес кади. И вздохнул:

— Я призвал вас в этот священный суд, дееспособный сын семьи Саад аль-Беши, чтобы по закону и порядку духовного суда вы выполнили взятые на себя обязательства, и произвели наказание осужденного.

Так. Стоп. Не понял. Чего-чего я выполнил?

— Какого еще осужденного? Вы про того душевнобольного, что ко мне на берегу приставал? Так ему лечиться надо...

— Виктор Корнеев ибн Фарук, — веско произнес кади. Так веско, что я заткнулся, — Человек, обвинивший себя в похищении общественного атомного реактора транспортного ядра, для нецелевого индивидуального использования, что привело, как вы знаете, к веерному отключению инфраструктуры Черноморского региона Всеобщего Халифата, гибели общественного имущества и ущербу здоровью людей. Он сдался сегодня утром, сам, после того как вернулся со спасательных работ. Меня сдернули с постели — а я уже двадцать лет не выносил судебных решений в этом Диване. Умма подтвердила обстоятельства дела. Он действительно виновен. Дело ясное. Сура пятая, аят двадцать восьмой. Доказанное воровство.

Я онемел.

Что это значит? Это значит, я призван провести наказание? Я? Я буду должен это сделать?

— Простите, почтенный кади... — Ярослава, затрясла рыжей головой — Вы хотите сказать, что приговорили в наше время человека к порке?! И Муха должен будет провести наказание?!

Шейх тяжело вздохнув, искоса окинул Ярославу взглядом и произнес:

— Не порка. Доказанное воровство. Отсечение длани.

Чего-чего?!

Отсечение? Длани? Руки что ли? Я?

...Не помню, стошнило ли меня на месте, или мне раньше удалось добежать до санузла.

Пока я блевал, Ярослава гладила меня по трясущейся спине.

— Ну что ты, Муха, — шептала она. — Они не могу тебя заставить. Никто не может. Ну что ты... Давай бросим это место и сбежим! Тут море близко, свистнем стаю — они нас мигом унесут...

Я прополоскал рот, сплюнул, умылся, вытер лицо одноразовой салфеткой. И только тогда сказал:

— Прости Ярка. Но ты не понимаешь. Тут все гораздо... Гораздо сложнее...

Мы вернулись в Диван. Кади никак не прокомментировал мое возвращение.

Я сел на место. Отдышался. И задал вопрос.

— А разве как-то помиловать его нельзя? За явку с повинной, например. За обнаружение опасной уязвимости, наконец?

Кади вздохнул:

— Я думал об этом. Но обвиненный пойман за руку не в первый раз. Тогда все кончилось без суда, общественным порицанием. Он слишком, как это сказать — азартен. Бездумен на пути к цели. Просто опасен. Я не могу оставить это без внимания. Он сам не желает оставлять это так просто. Приговор однозначен со всех точек зрения.

— Я не могу поверить...

— Я, признаться, тоже шокирован... Таких приговоров мне еще не доводилось выносить. Я просто вне себя. И потому я рассчитывал на вашего отца, почтенный Саад аль-Беши Максимович. Это слишком для такого молодого человека.

Я едва не застонал. Зажмурился. Закрыл лицо рукой. Но нашел силы произнести очевидное:

— Никто не заставлял мою семью брать это обязательство. В любой год мы могли прекратить традицию. Но она много значит для меня. Как связь с предками и той ответственностью, что берут на себя цивилизованные люди. Я не могу отказаться, как не могу отказаться от самого себя. Но... все это так неожиданно! Я просто не готов! Пока не готов. Нет...

— Я все понимаю, — негромко произнес кади. — Время еще есть. Время терпит.

— А осужденный?

— Он содержится в тюрьме крепости Кырк-Ор.

— В музее?!

— Во всем имамате нет другой тюрьмы. Где же еще его было содержать? У нас не было заключенных уже сотню лет.

— Поверить не могу. Человек за решеткой...

— Ну-ну, молодой человек. Не нужно так. У осужденного весь пул гарантированных удобств, доступ к Умме, собственный духовник. И не каждому, знаете ли, доводится провести несколько ночей под сводами объекта мирового наследия. С ним все в порядке. А вот что с вами?

— Я... Я еще не могу поверить...

— Давайте сделаем вот что, — произнес кади. — Вы удалитесь в свои апартаменты, успокоитесь, все обдумаете. Посоветуетесь с родными. А завтра, мы с вами вновь встретимся и обсудим процедуру и сроки. Идет? Отлично! Жду вас завтра, в это же время. Спокойной ночи.

• • •

Ночь была какой угодно, но только не спокойной.

Первым делом я ознакомился с обстоятельствами дела. Я искал для себя любую лазейку. Хоть что-то способное облегчить участь осужденного.

Я просмотрел воспоминание о суде, хранящееся в памяти Уммы. Лучше бы я этого не делал. Осужденный рыдал. Рыдал стоя на коленях, рыдал от радости, выслушивая приговор. А дело было однозначным, как и говорил почтенный кади. И у меня не было лазеек. Я оставался с этим делом один на один. Ярослава старалась помочь, но перед этим вопросом я все равно оставался один.

Совсем один.

Во всем Таврическом Имамате есть только одна династия духовных палачей, блюстителей шариата. И уже двести лет это потомственная должность, которую по традиции «покупали» каждый год за антикварную византийскую монету. Вроде традиционной «взятки» на Рамадан тому самому кади — а в конце праздника ее же и получали обратно в качестве «содержания от хана», хотя ханства того двести пятьдесят лет как нет уже. Красивая традиция.

С реальными последствиями.

Связи с солнечной короной не было, и не могло быть. Дед покоился в Умме и достучаться до него мне не удавалось. Да и было это маловероятно — слишком многое лежало на почивших, слишком многое проходило через их сознание, чтобы можно было с успехом и надолго завладеть их вниманием.

Хотя возможно, мне и удалось это. Утром из Уммы мне пришла ссылка на одну странную социальную сеть — «Традиция Экзекуции». Все-таки дед не забывал меня...

Это была социальная сеть людей поддерживавших живую традицию экзекуторов и плачей. Оказывается, остались и такие. Многие занимали традиционные синекуры в экзотических квазистранах. Кто-то отыгрывал социальную ролевую игру, назначенную духовным учителем. Кто-то отрабатывал социальную реконструкцию, в целях личностного роста. Но были среди них и настоящие.

Например, тот японец, Ямада Ичиро, что четыре года назад помог умереть одному пилоту, разбившему буксир с пассажирами о причал орбитального лифта.

Ямада, не дрогнув, отрубил ему голову, после того как его друг-космонавт распорол себе живот прадедовским мечом.

Ямада-сан оказался вполне приятным человеком, несмотря на то, что язычник. Дал пару советов. Успокоится. И понять, что никто кроме меня этим заняться не сможет. Здесь и сейчас. Значит, весь мир подождет, моего ответственного решения

Очень чуткий человек оказался.

— Я в жизни не пользовался мечом по назначению, — сказал я ему.

— Я был на твоем месте. Я помогу тебе, — был ответ.

И действительно. Не прошло и трех часов как он явился в мои апартаменты в Хан-Сарае. Приехал через полпланеты помочь подготовится. Я был крайне тронут.

— Ничего-ничего, — с поклоном ответил Ямада-сан. — Нас не так много, чтобы рассчитывать на постороннюю помощь. Это было бы самонадеянно. Мало людей с реальным опытом. И мы стараемся помочь друг другу. Сейчас это моя ноша. Но возможно, в будущем мы ее разделим. Я хотел бы взглянуть на меч.

Почтовый робот привез меч моих предков, снятый со стены семейного мавзолея, в течение часа. Ямада-сан открыл серебряный замок подвешенным на цепочке ключом и откинул оббитую конской шкурой крышку, ящика.

— М-м-м, — произнес Ямада-сан. — Скимитар. Десятый век от начала Хиджры. С надписью.

Он поднял меч на руки. Поклонился ему. Взял оплетенную медной проволокой рукоять, совершил короткий замах.

— Замечательно, — пробормотал он. — Великолепно.

— Ямада-сан, — жутко стесняясь, и меняясь оттого в лице, спросила Ярослава. — А как вы дошли до жизни такой? Ну, что стали палачом?

— Ну, вообще-то я историк металлургии. Собственно, мало кто кроме меня знает теперь, с какой стороны браться за меч. Вот мой друг и обратился ко мне. И я никогда не был именно палачом, — ответил Ямада-сан улыбнувшись. — Кайсяку — это именно ассистент, гуманный аспект, в целом негуманной процедуры. Моей задачей было прервать излишние мучения моего друга. Наказание целиком совершал он сам.

— Вот бы и этот ибн Фарук совершал свое тоже сам, — злилась Ярослава.

— Вряд ли этого следует всерьез ожидать, — умиротворяюще улыбнулся Ямада-сан. — Но я могу помочь, облегчить в целом неприятную процедуру. Вы владеете мечом Мохаммед?

— Не слишком хорошо. Шелковые платки рубить не умею. Что-то показывал дед, что-то отец. Ничего живого я сроду не рубил...

— Ну что ж. Это как раз просто. Это мы поправим прямо сейчас.

— Чего-чего? — оторопел я от такой прыти. Но все оказалось несколько иначе, чем мне показалось.

С того момента не ел я яблока, не разрубив его мечом на лету.

А Ямада-сан, переговорив с кади Османом, выбил для меня три дня на подготовку.

Мы тренировались в мраморной зале дворца под прозрачным куполом, на полу которой римской мозаикой был выложен сюжет — как имам Владимир в окружении конкурирующих друг с другом священников разных богов выбирал истинную веру для своего народа. Когда-то имам Владимир рассмотрев иудаизм, католицизм и ортодоксию, избрал православие — и да святиться имя Пророка, был трижды благословен!

— Тамесигири, — произнес Ямада-сан, поливая водой из длиннгорлого медного кувшина свернутую в рулон бамбуковую циновку насаженную на сосновый кол. — Рубка предметов, весьма приближенная к реальности. Сосна близка по плотности к человеческой кости. У мишени толщина и сопротивление соответствующее типичной человеческой конечности. Ну что ж, Мохаммед. Бери меч. Руби. Испытай себя.

Я поднял оружие предков за рукоять. Изогнутый, тяжелый ближе к утолщению у острия, предназначенный для размашистого широкого удара, удара тем местом на лезвии, что было обозначено узором на металле. Я знал, что им рубили человеческую плоть. Когда-то. Раньше это было абстракцией и где-то придавало даже очарования заслуженному орудию. Теперь меня едва не трясло, наедине с этим опившимся крови тесаком...

— Главное в нашем деле — этикет, — повторил Ямада-сан. — Итак, приветствуем меч, приветствуем суд, приветствуем осужденного. Начали.

В конце длиннющей церемонии, вовсе, кстати, не обязательной, меня ждал тот единственный удар, ради которого все затевалось. Сосновая палка щелкнула перерубленная, рулон из мокрой циновки легко распался и покатился, разматываясь по мрамору дворца.

— Ну, вот, — удовлетворенно произнес Ямада-сан. — Весьма неплохо. С рукой ты вполне совладаешь.

А я даже и не заметил... Был, был смысл в этом ритуале! За ним совершенно забываешь о цели. Да, с рукой я совладаю. Совладаю ли я с собой?

Ярослава сидела в высоком оконном проеме, тренировалась в языке птиц, дразня трясогузок, озадаченно разыскивавших призывающую их пару на карнизе дворца, солнце поджигало ее рыжие волосы.

— Что ж, — удовлетворено произнес Ямада-сан, усаживаясь по-японски — на колени. — Полагаю, ты вполне готов, насколько это возможно за столь короткий срок.

— Вы так полагаете, сэнсей? — я положил меч на ковер пред собой и встал на колени как приличествует ученику.

— Нечего тянуть. Пока ты тянешь — человек мучается.

Мне нечего было возразить.

Ямада-сан, предал Дивану, что исполнитель приговора готов приступить к исполнению священных обязанностей. Кади Осман откладывать тоже не стал и назначил процедуру на следующее утро на верхней площадке главной башни крепости Кырк-Ор. Заодно там и медпункт рядом.

Нас с кади доставили в горный музей геликоптером. Ямада-сан и Ярослава прибыли с нами в качестве общинных свидетелей. Так же присутствовал и глава музея.

Я вновь увидел осужденного вблизи, а не в воспоминаниях Уммы.

Виктор Корнеев ибн Фарук был бледен, но спокоен. Не дрогнув, выслушал приговор, прочитанный шейхом Османом с аутентичного свитка папируса, доставленного по такому поводу из Каира, подписанный Всеобщим Халифом и заверенный Уммой.

Потом Виктор подошел ко мне, пожать руку, крупный человек, ладони как лопаты. Он был выше меня на голову...

— Слышал о тебе много хорошего, — тепло поздоровался он. — Рассчитываю на тебя.

Чем окончательно выбил меня из колеи. Если бы не поддержка, которую оказал Ямада-сан, я бы не справился с подготовкой.

— Ну, начнем, почтенный, — произнес Корнеев ибн Фарук, закатывая рукава и вставая на колени на коврик из шерсти белой верблюдицы, расстеленный на предназначенном месте. С его губ срывался пар — утро выдалось промозглым. В этот момент солнце поднялось над горами и осветило площадку на вершине башни. Неожиданно стало очень тепло.

— Этикет... — тихо подсказал Ямада-сан. Ах, да. Приветствуем меч, приветствуем суд, приветствуем осужденного. Начали.

Ямада-сан пролил на опушенный мною меч струю воды из кувшина. Вроде бы для уменьшения адгезии, при рассечении мягких тканей...

Рука осужденного уже лежит на ясеневых колодках добытых из запасников музея. Все идет своим чередом. Поклон. Замах. Удар.

Отрубленная рука. Почти потеря сознания. Помню же, как трещала сосновая палка, когда рубил мишень. Сейчас ничего такого не почувствовал.

Кто-то падает без чувств. Глава музея. Кто-то блюет. Почтенный кади. Ярослава совсем зеленая. Ямада-сан накладывает осужденному, нет, не осужденному — искупившему, мобилизующую повязку...

Экзекуция окончена.

• • •

Виктор Корнеев ибн Фарук покинул музей Кырк-Ор через пару часов. А вот я застрял там надолго. Мне требовалось прийти в себя.

— Боюсь, — пробормотал я, валяясь на постели в выделенных мне апартаментах, жмурясь от удовольствия под сильными руками Ярославы, что мяла мне закаменевшие мышцы шеи. — В следующем году наш почтенный кади останется без палача. Хрен я верну им эту монету. Дома полежит.

— Да-а-а? — удивилась Ярослава. — Бросишь такую важную общественную деятельность?

— Нафиг такую деятельность, — пробормотал я. — Мне кажется, что мне хуже пришлось, чем этому самому бессовестному Корнееву ибн Фаруку, и куда как хуже. Ему-то что? Полчаса посидел перед биопринтером, обкололся обезболивающим по самые уши. Руку вырастил, обрубок в банку с формалином сунул, прихватил как сувенир, и свалил. Еще и недовольный весь такой. А у меня травма... Нафиг такую деятельность.

— Знаешь, — произнесла Ярослава, бросая мять мне спину и укладываясь рядом. — Мне папа рассказывал, а он заслуженный хирург, что вот так же при первой операции нервничал. А потом он еще и человека потерял, так он так горевал, думал уйти из профессии. А ведь отцу моему доводилось не то, что руки — сердца вырезать. Вот ты мне его сейчас сильно напоминаешь.

— Забыла? Я же будущий выдающийся дворник!

— Ну, не знаю. Дворников, даже выдающихся, и так в достатке. А традиции такой больше ни у кого нет. И вообще, раз уж мы в Диване, то я тогда сразу и замуж за тебя выйду.

— Что? Прям сейчас?

— Ну а чего тянуть? Я согласна!

— Да ты мертвого уговоришь, — пробормотал я между поцелуями.

— Мррр, — ответила рыжая кошка Ярка.

Ну, вот и все. С этого момента только стихи и керамика. И детям то же завещаю — будет теперь новая традиция...

• • •

А утром мир рухнул окончательно.

Вечером Виктор Корнеев ибн Фарук с отращенной биопринтером рукой, вновь предстал пред судом кади. Вновь по обвинению в воровстве. Вновь в совершенно прозрачном и доказуемом случае. Он опять украл тот же самый реактор. Только на этот раз без жертв — уязвимость закрыли уже, о чем ему было прекрасно известно. Сдался, как водится, сам, сразу.

Приговор тоже был вполне однозначным, как и положено в таком случае, столь вызывающего рецидивизма.

На этот раз обвинение закончилось смертным приговором.

По закону.

Корнеев ибн Фарук был вполне удовлетворен приговором, и совершенно с ним согласен.

— По-моему, почтенный институт шариата используют для самоубийства! — орала Ярослава в бешенстве. Ямада-сан качал головой. Кади Осман, осунувшийся и еще более похудевший, назначил экспертизу — не самоубийца ли преступник? Нет ли у него суицидальных наклонностей? Не ждет ли его длительное лечение на одном из средиземноморских уютных островков?

— Нет, — установила Умма. — Обвиняемый дееспособен.

Просто умерла одна из пострадавших при блокауте. И острый приступ совестливости настиг Корнеева. Это не болезнь. Это здоровая социальная ответственность. И механизм эффективной социальной ответственности должен быть вполне осуществлен.

И теперь я должен отрубить ему голову. Не отсечь кисть руки, обколотую обезболивающим. Нет. Отрубить голову. Мечом по живой шее.

Я не выдержал, и сбежал.

• • •

Ярослава и Ямада-сан нашли меня в горах Тавриды через три дня. Я вроде как скрывал свою тревожную метку, прятался от людей и спутников, но нашли.

— Ну? И как вы это сделали?

— Так... — неопределенно, отмазалась Ярка. — Птички напели.

Вот же блин... Птицы выдали — сволочи. Разнесли по всей округе. Не подумал об этом, да.

С собой они принесли три ведерных кувшина «Массандры», и все такое, что требуется для длительного возлияния в сопровождении жаренных на огне костра шашлыков.

За это я был им благодарен.

И мы принялись усердно напиваться.

— Я не понимаю, — пьяно жевал слова Ямада-сан. — Не. По. Ни. Маю.

Ямада-сан, не понимал, как можно уклонится от порученного обществом дела. Как можно его запороть, по неопытности или от неспособности — понимал. Но как можно уклоняться не желал понимать.

— Слаб я, Ямада-сэнсэй. Слаб и малодушен.

— Да кого это волнует? — возмутился Ямада-сан, тыкая в меня шампуром с одиноким куском мяса. — И тебя это не извиняет. Ва-а-аще!

— Фигасе, слаб, — язвила Ярка. — Как нырять на тридцать метров за людьми в утонувшем самолете — так не слаб. А как дать по башке тому, кто в этом виноват, так сразу и слаб. Ты мне тут воду-то не мути!

— По башке я ему и сам бы рад дать. Да традиция не позволяет. Только по шее. И вот так вот я слаб, как оказалось. Не по мне ноша, не по Саиду шапка. И сбежал поэтому. А как я теперь с этим жить буду? Как отцу в глаза погляжу, когда он вернется? На меня же пальцем показывать станут!

— А. Так вот чего ты боишься? — засмеялся Ямада-сан.

И показал мне то, о чем уже три дня говорила вся Умма. Слова поддержки от множества людей. Умма славит защитника правосудия. Сообщество поклонников «Разящего» Мухаммеда, Защитника Закона. Рази Мохаммед! Мда...

— Не хотел тебе показывать, чтобы ты мог подумать сам, без общественного давления.

— Спасибо, сэнсей. Но разве это меняет хоть что-то? Я не способен убить человека. И не хочу быть способен, хотя пользуюсь благами общества, в основе которого стоит закон, требующий этого, и хочу пользоваться и дальше. И я разделяю это требование, я согласен с ним, но не хочу ничего делать для него и оттого мне стыдно, я не вижу в себе сил...

— Я далек от мысли, что человечество нуждается в ком-то вроде социальных фагоцитов, — вздохнул Ямада-сан. — У нас в Японии, например, отсутствует смертная казнь как возможность, но очень развит механизм самоубийства по социальным мотивам.

Вообще считается, что палач — это отражение идеального правителя, священная обязанность которого не только нести благоденствие, но и карать. Иначе как? Будем практиковать известный норический обычай, бытующий по сей день на полярных дрейфующих станциях? Там избираемый пожизненно чиновник, с традиционным титулом Отца Народа, заведует добычей углеводородов с шельфа, что составляет основу энергетического рациона этих общин, и которой он полностью распоряжается. Пока он занимается этим, зная меру и толк, вся община вполне ему подчинена. Но стоит ему перейти черту себялюбия, он теряет связь с народом. Знаменитое: «Народ безмолвствует». А позже, рискует быть убитым вместе со всей своей семьей в одну ужасную ночь традиционного осеннего праздника. Опоив водкой до потери пульса, его отдают на растерзание ручным белым медведям. Справедливо? Несомненно. Культурно? Еще как. Достойно разумного человека? А вот это уже вопрос...

— Благополучие Всеобщего Халифата основывается на четкой моральной норме вербализированной Пророком, — продолжал Ямада-сан. — Меня это восхищало с детства, с тех пор, как я по обмену приехал учиться в Каир. Закон внутри человека и Умма вовне. Из них исходят законы шариата, простые и недвусмысленные. Самый любимый мной «Православный не может своим действием или бездействием допустить вред человеку». Чеканная фраза, именно она начертана на лезвии твоего меча. Именно эти слова привели нас к тому миру, в котором мы живем. Я уверен. И мне страшно подумать каким бы был мир, если бы этих слов не произнесли. Если бы не нашлось тех, кто нес бы их и осуществлял.

— Не сказал бы, что сегодня вы вполне убедительны, сэнсэй...

— Ну, я попробовал...

Ярка взбеленилась:

— Значит теперь моя очередь! Муха! Муж мой! Хорош пороть чушь! Я не для того за тебя замуж вышла!

— Ты права, жена моя, — задумчиво произнес я. — Моя старшая, мудрейшая и любимая жена. Ты конечно права.

Я подкинул кусок мяса и разрубил его на лету разделочным ножом.

• • •

Пришло время семейной традиции. Нести меч и вершить наказание. Вновь те же и там же. Утро. Вершина башни. Корнеев ибн Фарук. Кади Осман. Глава музея крепости тюрьмы Кырк-Ор. Ямада-сан. Ярка. Я.

И еще семь миллиардов человек. Умма видит.

Вчера я пешком вернулся в крепость, пройдя через арку ворот Орта-Капу. Мое отсутствие объяснили духовной подготовкой пред важнейшим актом веры. И так оно и было, если рассудить.

Сегодня утром, после намаза, я взял в руки меч и поднялся на площадку для казни. Ступенька за ступенькой, к свету, к небу над головой. Там уже все готово. Ямада-сан ассистирует. Чтение приговора. Начало казни. Семь миллиардов человек наблюдают за ней. Умма видит.

Я держу в кулаке ту самую золотую монету. Знак уверенности, выбора. Никто не в состоянии меня заставить. Никто не в состоянии меня остановить. За сотни лет монета истерлась, потеряла круглую форму. Сколько людей держало ее в руках до меня, вот в таком же случае? Здравствуйте предки. Я выполню свой долг, но потом — не взыщите. С этой традицией пора завязывать.

Я спрятал монету, подошел к осужденному.

— Корнеев, — произнес я. — Ты подлец.

— Это не надолго, — угрюмо ответил Корнеев. — Уверен. Рука у тебя как всегда твердая.

— Можешь быть спокоен, — процедил я.

— Значит, не будем и тянуть.

Не будем. Хватит уже.

Сегодня традиционное одеяние палача не кажется мне карнавальным костюмом. Шаровары, алый пояс в двадцать локтей с злотыми кистями, расписанный серебром кожаный жилет, плотный красный тюрбан поверх конической шапки. Никаких масок и прочих глупостей. Умма видит — я готов к службе.

Корнеев вздохнул, окинув ищущим взглядом панораму с башни. Что он там искал? Прощения? Снял нательную рубаху, выданную в музее, встал на колени. Выпрямился. Спина сильная, мышцы буграми поднимаются до самой шеи. Шея широкая. Волосы коротко стрижены — мешать не будут.

Я взмахнул мечом, лезвие свистнуло в холодном воздухе. Рукоять держится в ладони как влитая, словно я родился с ним. Ну, где-то так оно и есть. Родился, именно.

Прозрачная вода, что проливает из кувшина на лезвие меча Ямада-сан, стекает на камень площадки и заполняет швы между булыжниками, становится черной. Вязь на лезвии блистает небесным пламенем.

Поклон. Замах. Удар.

Фонтан крови взлетает в небо. Отрубленная голова падает на булыжники, камни разбивают вдребезги распахнутый в крике рот.

• • •

Через сорок дней после казни, уже на земной орбите, готовясь к отлету на Марс, я получил переданное Уммой послание.

Виктор Корнеев ибн Фарук, почивший в Умме, но покуда еще не расставшийся с суетной индивидуальностью объяснял — то ли всем, то ли себе — что же это было.

— Я виновен, и я понимаю это. Но не чувство вины подвигло меня на этот не простой шаг. Я осознал, что беспомощен против своей сути. Первую кражу реактора я обосновал для себя полностью. Я хотел облагодетельствовать человечество открытием века... Не важно, каким, моя гордыня вновь требует, чтобы я показал величие своих замыслов — и это ошибочный путь.

И когда по моей вине случилась катастрофа, я понял это. И принял наказание. А потом умер человек... А ведь я уже мог считать себя вполне очищенным. Искупившим все. Имел право. И в душе уже искал способ оправдать свое следующее преступление, которое, уж поверьте, точно облагодетельствовало бы всё человечество...

И вот тут, я понял, что на самом деле не искупил ничего. И не искуплю, пока во мне не произойдет переворота. Я был беспомощен в битве с самим собой! Не было ничего, что могло бы остановить меня, и я четко понимал это.

Я прошу прощения у всех. У погибшей женщины. У судьи, который вынес мне приговор. У палача. У всех, кто видел и чувствовал мою казнь.

Наверняка для многих это было слишком тяжело. Может быть, даже тяжелее, чем мне. Простите. И — спасибо вам всем. Теперь я знаю, что буду отвечать за то, что сделаю, и не сойду с истинного пути.

Ярослава не пожелала хоть раз увидеть послание, а я сделал это трижды.

— Да все к лучшему, — твердо заявила она, собирая наши вещички в дальний путь. — Если бы не казнь, хрен бы ты послал свой запрос, и работу бы не получил.

И она была права. В тот момент, когда я опустил окровавленный меч, я четко понял, что все — бездумная юность моя тут тоже скончалась. Искать космические корабли в Черном море было весело, но вот оно — пришло время решать, что будет со мной дальше.

И когда отрубленная голова упала на камни, я понял, насколько это неверно. Как странно и страшно тащить в будущее такое прошлое. И я решился.

Когда мы вплотную займемся Марсом, мы создадим там не только землеподобные атмосферу с биосферой — но и оставим там множество сразу не попавших в поле зрения артефактов и аномалий, которые еще нанесут свой ущерб поселенцам, тут же или позже. Надо будет их искать, и вычищать с корнем.

Я набросал прогноз и план действий. Не слишком детализированный, но разветвленный. И отправил его в палату космических дел.

К моему удивлению, мне сразу прислали ответ — оказывается, они уже года полтора думают на эту тему, но дальше мыслей дело пока не двигалось, и именно мое письмо заставило их понять, которого верблюда следует навьючить этим грузом. У них тут же появились светлые идеи, и они предложили мне стать частью новой службы.

«Вы доказали свою ответственность перед людьми и Аллахом...» — письмо было крайне официальным, но за сухими строками я видел непривычную серьезность и полное доверие. Стало где-то даже не по себе.

— Как называется твоя должность? — поинтересовалась Ярка, пока я втискивал наш скарб в багажный отсек капсулы.

Я не помнил точно. Там было такое длинное бюрократическое название, связанное как-то с очищением и жизнеобеспечением, а голова моя сейчас была занята борьбой за жизненное пространство в каюте. Старший помощник младшего мусорщика?

— Если кратко, то — дворник, — ответил я любимой жене. — Между прочим, с перспективой. Могу, еще дорасти до самого лучшего дворника в обитаемой Вселенной!

Ярослава расхохоталась.

А я улыбнулся ей.

Все-таки, правильную фетву издали в прошлом веке, закрывая самоубийцам путь в космос. Мы построим там новый мир, лишенный груза прежнего, и жить на цветущем Марсе будут люди уверенные в себе и своих ближних.

И мы еще принесем наш теплый полдень на его холодные земли.

Сироты Марса. В соавторстве с Эльдаром Сафиным

Первые люди, отправленные на Марс, не имели ни единого шанса.

В эпоху планетарных противостояний на марсианском Северном полюсе высадились путешественники в один конец — колонисты. Их просто швырнули, как швыряют новорожденных котят в реку, мол, вот вам мешок, плывите.

Рассказывают, что они были добровольцами, тщательно отобранными из нескольких миллионов претендентов. Говорят, они были готовы на любые жертвы, чтобы покорить недобрую планету.

Но реально никто так и не узнал их мнения по этому поводу. Потому как до следующей, уже послевоенной, эпохи гонки к Марсу их поселение не дотянуло. От него остались лишь занесенные песком купола общих бараков, затянутые изморозью ледяные разработки и несколько молчащих спутников на высокой орбите.

И еще, как подарок всем нам, — вина, не предъявленная к возмещению.

Непредъявленная — потому что никто не может прийти за долгами, ведь никто из них не выжил. «Мертвая колония» — так у нас о ней говорят.

Это такой наш всепланетарный скелет в шкафу, марсианский домашний призрак. Никто вроде бы ни при чем, а беспокоит. Как изломанные детские ясли на складе, постоянная угроза и затаенный страх — гарантия плохих снов для детей новых поселенцев.

Я, наверное, потому и пугал сестер и братьев сказками на ночь, придуманными тут же, в спальном бараке. О мертвых колонистах, приходящих за неспящими детьми. Приходящими во время бесконечных тихих песчаных бурь, когда на почву Марса ложится синяя тьма, и встает пылевая ночь, и нужно экономить электроэнергию от солнечных батарей. О том, как первопоселенцы являются голые, лишь в шлемах с выдавленными забралами, и тела их покрыты узорами из замерзшей крови.

Сладкий искренний детский ужас от этих историй — первый вкус меда поэтов, испробованный мною, еще неопытным рассказчиком.

На самом деле мы тут, на Марсе, совершенно одни. Было несколько кораблей за годы противостояния с Землей. Они приносили новых людей из метрополии, и сразу же все информационные каналы, включая самые мелкие местные шахтерские, захлестывал непроходимый, хоть и запаздывающий, непереносимый информационный поток.

Тут же наступало всеобщее «равнение на план» и «терраформирование семимильными шагами», от которых некуда деваться. А в пору, когда Марс и Луна-Землю разделяло Солнце и связь держалась на зыбкой цепочке спутников-ретрансляторов, наступал временный покой.

В такие тихие годы всякие неправильные головы начинают посещать разные, не предусмотренные планом идеи.

• • •

Вина — вкрадчивый способ принудить делать то, что нужно, без грубости. И без физического насилия, от которого мы отказались, покинув прежний — жестокий — мир, можно управлять только посредством совести или долга. Другими словами — вины. Ты должен бороться за счастье человечества. Ты обязан накачивать непомерный столб атмосферы — пахота сродни строительству Вавилонской башни, — пока набирающие невиданную силу углекислотные ураганы срывают склоны Олимпа.

А я должен с упорством муравья перетапливать полярные льды в воду, превращая Великую южную пустошь в жуткие болота, мне следует засевать морозостойкой хлореллой глубокие долины Маринера и выжигать хлором неистребимую черную плесень, заселяющую любую поверхность в обитаемых местах.

На программу терраформирования всегда ничего не хватает. Ни средств, ни рук. Ответом на это стала программа социально ответственного отрочества. На самом деле отлично придумано: энтузиазм молодежи, расширение трудового фронта, закалка характера первопроходца, все дела.

Первое свое осознанное решение, связанное с работой, дети у нас принимают в три-четыре года. На Земле им было бы семь, но наш семилетка — это уже самостоятельный человек, который умеет прочищать двадцать видов фильтров и отличает дохлую хлореллу от больной. Причем больную может лечить тремя официальными способами и двумя неофициальными.

Наши дети — это самый лучший продукт, производимый колонистами. Детей много, потому что выживут не все, а заселять Марс нужно, нужно его приводить к земному знаменателю, чтобы наши дальние потомки могли сажать здесь чертовы яблоневые сады! Кстати, я ел консервированное яблоко, по вкусу даже хуже подслащенного глютенового концентрата, а уж с ним мало что сравнится.

В пять ребенок должен чувствовать ответственность за себя и окружающих. В семь — то есть в тринадцать земных лет — у тебя уже есть свое досье, свои производственные мощности и ты имеешь полное право селиться там, где хочешь. Большинство этим правом не пользуется, но некоторые — и я в том числе — предпочитают открытый Марс теплому родительскому крылышку. Которое, кстати, вовсе не такое уж и теплое, если даже не говорить о том, что они по-родственному претендуют на твои мощности, пока ты живешь рядом с ними.

Но речь не о том. Я с рождения и до смерти должен — а точнее обязан — делать Марс пригодным для обитания. Как будто на нем от этого станет приятнее и безопаснее жить.

Через двести лет такой пахоты мы добьемся, что Марс будет походить на земную Антарктиду. Есть чем дышать и зверски холодно. Стоило ради этого переться сюда и жертвовать жизни целых поколений на алтарь этой идеи? Земная Антарктида и сейчас особо не заселена...

Но слишком, слишком много людей положили жизни, чтобы мы были сейчас и здесь.

Вот только у палки, начиненной виной, два конца. С помощью вины можно принудить. Но с помощью той же вины можно предъявить такой неоплатный долг обществу, что тому не останется другого способа, кроме как оставить тебя в покое. Для этого нужно только освободиться от химеры.

Может показаться безумным, но я хочу, чтобы Марс остался таким, какой он есть. Холодным, резким, безводным и таинственным. Мне назначили мою долю в производственных мощностях, теперь мое мнение считается значимым. Так вот, мое значимое мнение: я не буду платить обществу своей жизнью ради переделки Марса. Я не чувствую этой вины, я — с другой стороны палки.

Сироты появились, возможно, благодаря тому, что я однажды забрал скафандр погибшего переселенца со склада в Мертвой колонии, оставшегося после раскопок, снарядил его компонентами со свалки за поселком и ушел из дома, не тронув доверенный мне производственный пул.

Я объявил себя первым и единственным настоящим марсианином. Да, я просто решил, что буду выжившим одиночкой Мертвой колонии. Я назначил себя достойным преемником первопоселенцев и не желал больше знать мою семью унылых терраформаторов. Теперь я имел право на собственное мнение — а прочим стоило бы заткнуться. Их здесь и близко не было, когда мои предки тут загибались.

Надо ли говорить, что на такую наглость ни у кого не нашлось ответа? В первые дни я гнал и не такую ересь, может, меня извиняет то, что тогда мне было чуть больше восьми лет.

Почти три года я шлялся по Марсу, ездил на попутных грузовиках, летал в контейнеровозах, предсказывал погоду, заклинал духов пустыни и успокаивал души на второпоселенческих кладбищах. Чистил солнечные батареи и раскрашивал скины скафандров в только что выдуманные племенные орнаменты. Искал воду и успокаивал бури. Набивал дальнобойщикам охрой татуировки с лицом Сфинкса, пел песни в новых городах. Я чувствовал, что дремлющий древний Марс заметил меня, мои деяния, ведет моей рукой и слышал согласие в тихих голосах подпевающих мне песчаных бурь.

Разряд прошел в стакане с чистой водой, и неожиданно выпал осадок. Как сказали бы пославшие нас сюда земляне — «случился скандал в благородном семействе». Нас таких оказалось достаточно, чтобы вызвать публичную дискуссию об отказе нам в праве учитываемого мнения, а мой народ — свободный и молодой, совсем еще дети по земным меркам и самостоятельная молодежь — по местным, — тем временем уже пустился во все тяжкие.

Уходили из дома, бросали работу, собирали ветровые яхты из индустриального мусора и устраивали гонки через полушарие в сезон ураганов. Зимовали в спасательных палатках в глубине Дичи — дикой территории за пределами действия систем гарантированного спасения. Спускались в бочках по водяным трубопроводам северной оросительной сети, строили мегалитические обсерватории на склонах щитовых вулканов.

Невероятной популярностью пользовались предметы предшественников из Мертвой колонии. Особым шиком считалось тюнинговать шлемы, поднятые из их могил.

Мы с самоназванием как-то не определились. Казалось вполне логичным, что мы — марсиане, и этого было достаточно. Зато для остальных, для взрослых, мы оказались достаточно чуждыми, чтобы нас назвали Сиротами.

Некоторое время мы жили на не пересекающихся с колонистами плоскостях. Нам хватало нашего Марса, а целеустремленные терраформаторы не становились моложе и уже начали ощущать непомерную усталость, понемногу сбавляя темп и накал. Даже давление из метрополии не могло заставить их двигаться как раньше, «завод» заканчивался — и воткнутый в спину игрушки ключ крутился все медленнее.

А между тем, как обычно водится, нашлись радикалы радикальнее нас. На четвертый год моего путешествия я услышал о них — табуларассерах. Подвижниках чистого начала. Эксплуатация вины им претила, а считать себя наследниками первопроходцев не прикалывало. Нашу жизнь — жизнь «сирот» — они назвали жалким самообманом и сделали следующий шаг.

Шаг безумный, показывающий, что они самые настоящие, полные психи. Они считали, что истинный марсианин появится, когда среда сама сформирует необходимые навыки. Они заявляли, что уже добились этого. Что их первый прошел ад пустыни, выжил и принес оттуда истину правильной жизни. Он якобы снял с себя скафандр, ушел в глубины долин Маринера и жил там сорок дней и ночей, дыша испарениями хлорелловых болот и питаясь тем, что приносил ветер.

Не то чтобы я знаю всех на Марсе — хотя нас тут не так уж и много, — но заметных, ярких людей, независимо от их социальной, расовой и любой иной принадлежности, здесь немного. И я не помню, чтобы сталкивался с кем-то подобным.

Но кто здесь врет, а кто честно заблуждается, я не разбирался — у меня забот и без того хватало.

Они предпочитали нестандартные, торенные дальнобоями и проверяемые спутниками маршруты, от которых Сироты держались не так уж далеко. Они предпочитали Дичь — территории, где не бывали даже исследователи, пустынные, безжизненные, неинтересные ни для геологов, ни для мелиораторов гиблые места.

Я не обращал на табуларассеров внимания. Но они сами обратили мое внимание на себя.

В тот момент я был на соляных рудниках южной Сидонии. Там я вместе с госпитальерами из «Бродячего анатомического цирка Барсума» только что нашел решение интереснейшей, возможной только здесь загадки. Это была эпидемия потери памяти у операторов шахтных роботов. И в этот момент откочевывавшие к югу по Зюйдтрассе Сироты передали мне весточку от мамы.

Мой восьмилетний брат Лютер уже полгода как ушел в табуларассеры. Сделал себе ожерелье из фаланг пальцев, собранных на кладбище Мертвой колонии, и ушел из дома. Девяти лет пацану еще не исполнилось — то есть около пятнадцати по земному исчислению. Наверное, это у нас семейное.

Он пришел в центр доступа и потребовал в распоряжение положенную ему долю неотъемлемых производственных мощностей. С усмешками ему предоставили доступ. Сироты считали неприемлемым пользоваться технологиями пришлой цивилизации. А брат мой Лютер построил прямо там выдуманный турбокластерный райдер, как теперь было модно: пылевые шины в рост человека, ряды инфракрасных фар по бокам, здоровенная рама в обтекателях, в которых теряется седок. Закачал баки водородом и отчалил на юг на скорости, близкой к звуковой.

Письмо от мамы было архаичной звукозаписью на силиконовом кристалле — почти бутылкой, брошенной в море. Я никак не мог получить это послание раньше — Сироты не признают информационные каналы новопереселенцев. Впрочем, теперь мне на это было наплевать. Мне срочно нужно было в другое полушарие. До того как мой брат совершит самоубийственную попытку снять шлем под нашим ледяным небом.

Я знал, с чего начать.

Я отправился на Перекресток, в бассейн огромного южного кратера Эллада. Перекресток находился не очень далеко — во всяком случае, в нашем полушарии. Я въехал в него через сутки, на рассвете. На рассвете, больше похожем на закат от поднятой в воздух рудничной пыли, попутный дальнобойщик высадил меня на окраине Перекрестка.

Эллада встречала зарождающимся ураганом. Края чаши кратера прятались за горизонтом, дорога, склеенная из обломков камней, ровной линией пересекала дно, теряясь в полуденном мареве. Мачты цепочек ветряков наклоняло ветром.

Почти на горизонте погонщик роевых рудосборщиков сидел у пирамиды из положенных один на другой плоских камней. Он, закутавшись в огромный кусок смятой ветром фольги, присматривал за рассыпанным по склону квазиживым стадом, рывшим грунт в поисках редкоземельных микролитов. Когда я подошел ближе, он поднял руку в ответ на мое приветствие.

Ветер в Элладе несет вверх металлические микрочастицы, и они быстро выводят из строя системы скафандров по забору кислорода из атмосферы. Этот эффект — неожиданное следствие изменения плотности воздушных потоков, один из множества незапланированных сюрпризов терраформации. И как следствие — эти места теперь вне плана терраформаторов, здесь земля Сирот.

Старые рудничные склады на задах поселения — перевалочный пункт того, что может потребоваться пересекающим полушарие в любом направлении, и тем не менее даже там девятилетний пацан на райдере привлечет внимание.

И его тут действительно видели. Он ехал в караване табуларассеров на запад через пустыню. Ехал в мимолетный город-призрак Сирот у подножия крепости Толокан. Крепости, которую построил я. В самой глубине неосвоенной Дичи, вдалеке от защищающих от солнечного излучения трасс искусственного магнитного поля и действия спутников связи. Там, где рождаются пыльные бури...

Меня окружали склады, вокруг бойко торговали всяческим барахлом. Я уже купил крыльчатку для сносившихся вентиляторов нагнетателя давления в скафандре и выбирал для него же свежие батареи, когда меня нашел доктор Ликург.

— Я слышал, ты едешь за табуларассерами? — спросил он, человек не из этого полушария. На маску его скина проецировалось его собственное лицо, невиданный среди Сирот обычай. Это могло значить, что он из терраформаторов. — Мне не помешал бы проводник по этим местам, а то я тут еще не бывал.

— Хм. — Я прищурился, разглядывая Ликурга и размышляя, не слишком ли это удачное совпадение. — Что везешь?

Он показал мне цельнометаллический чемоданчик, прикованный к его руке длинной цепью:

— Лекарства. Родители некоторых детей, которых он увел за собой, беспокоятся об их здоровье и наняли меня за ними присмотреть.

— Доктор, значит?

— Именно.

Сироты редко просят о помощи, но еще реже отказывают в ней нуждающимся. Я подумал-подумал и согласился:

— Хорошо, доктор. Нам действительно по пути. Но мне нужно двигаться быстро, не отставай.

Дичь покажет, кто ты такой на самом деле, доктор...

Мы плотно пообедали в культовой забегаловке «Яйца в мыле» в обществе южан-дальнобойщиков. Народ почти не пялился на мои косы, переплетенные с трубами из подсвеченного оптоволокна. Сироты среди дальнобойщиков случались чуть чаще, чем в других стратах.

— Тебя действительно зовут Брагги? — спросил доктор, когда мы вышли наружу и уже грузились в его пескоход.

— Да, меня зовут Брагги. Моя мать обожает саги. — Наши родители любят старые, чужие сказки, а мы создаем новые и живем в них.

— Я думал, ты будешь помоложе, — проговорил он, глядя на маску моего шлема, изображавшую деревянное резное одноглазое лицо с густой бородой.

— И я так тоже когда-то думал...

Пескоход доктора выбрасывал грунт лопатками колес, толкая нас к выгнутому горизонту Эллады. Мы почти не говорили друг с другом.

Через сутки мы добрались до Толокана, города, созданного мною три года назад.

Тридцатиметровые башни-пики из склеенного силикатным клеем песка и плоских выветренных камней посреди пустыни ничуть не осыпались за время моего отсутствия и, как и прежде, кололи призрачно близкое небо.

— Это действительно ты построил все это? — спросил доктор.

— Да.

— С ума сойти. Зачем?

— Я хотел, чтобы на Марсе был готический замок.

В Толокане мы не нашли ничего, кроме брошенного лагеря, мусора и шести свежих могил на белой каменистой равнине.

— Доставай лопату, — бросил я доктору, слезая с пескохода.

— Ты же вроде только что спешил? — прищурился он за забралом шлема.

— Надеюсь, что я еще не успел...

Я разрывал мелкие могилы одну за другой. Вытаскивал засыпанные мертвые тела, складывал в общий ряд. Доктор сидел на своем чемоданчике, соединив руки замком, длинная цепочка свисала с его руки до грунта. Помогать не стал — молча следил за моей работой. Длинная тень от его ног из-за низкого солнца уходила прямо в горизонт.

Лютера в этих могилах не оказалось.

Я подтащил к ряду последнее застывшее насмерть тело без шлема, уложил в ряд, с хрустом разогнулся. Огляделся. Пустынно.

— Похоже, — произнес я, глядя на застывшие тела, — в этот раз что-то пошло не так.

— Знаешь кого-то из них? — коротко спросил доктор.

Я только вздохнул, оглядываясь. Ветер нес обрывки пластиковой ткани и катил невесомые колбы для воды мимо брошенных навесов. Безлюдно.

— А ведь здесь много людей жили когда-то, — пробормотал я, опираясь на лопату. — И я здесь жил.

— И где теперь они? — быстро и напряженно спросил доктор.

— Ушли, наверное, — буркнул я. — Не знаю.

— Кто их убил? — спросил доктор, сгорбившийся на чемодане. — Табуларассеры?

То, как он это спросил... То, что он вообще это сказал — «убил», я понял, что он не только не из этого полушария — он вообще не с этой планеты.

— Никто их не убивал, — буркнул я, думая об участии брата в этом деле.

— Что? — удивился он. — Они сами в могилы легли, что ли?

— Вроде того...

Доктор мне явно не поверил. Помолчав, он добавил:

— Нужно сообщить их родным.

— Они скоро узнают, — ответил я. — Их заберут, когда «Бродячий анатомический цирк Барсума» сюда доберется. А нам надо ехать дальше.

— А их так оставим?

— Падальщиков у нас тут еще нет.

Пока мы удалялись от Толокана, пока я, сидя спиной к ведущему пескоход доктору, видел в туманной тихой буре у горизонта шпили моей крепости, я все размышлял, что же делает Лютер среди этих людей, зачем он это делает и чем это все может закончиться.

Мать меня никогда не простит.

Мы четыре дня следовали по цепочке могил за их караваном, от одного брошенного лагеря до другого, разрывая одинокие могилы, чтобы убедиться, что моего брата там нет.

— Ты понимаешь, что они делают? — спросил доктор однажды. Он пристально посмотрел на меня. Он явно хотел, чтобы я слушал внимательно и ждал ответов. — Они же закапывают людей заживо.

Ну да. Именно так они и поступали. Вывозили решившихся на инициацию в Дичь посреди долины кратера Эллада, рыли яму в осколочном грунте, сажали туда человека в одном скине и оставляли выживать. И конечно же такая инициация оставляла после себя трупы.

— Они уничтожают Сирот, — добавил доктор. — Сколько лагерей мы уже проехали? Шесть?

Я скривился: он явно ничего не понимал. Спросил сам:

— А ты чего на самом деле за ними гонишься? Только честно.

Он на мгновение заткнулся, потом сказал:

— Я просто доктор. Я только везу лекарства.

Он точно не с Марса, этот доктор.

— Ладно. Там посмотрим, какие у тебя лекарства, — буркнул я.

Мы следовали за Лютером, а он оставлял за собой пустые поселения и стойбища. Похоже, все либо шли за ним, либо бежали прочь. Или ложились в могилы.

Было ясно, что я должен его остановить, иначе тут просто не останется людей и страна Сирот, которую я создал, исчезнет.

А потом в ледяном закате машина доктора затарахтела, закашлялась, перевалившись через каменистый бархан, и сдохла после короткой агонии.

Я забрал свой рюкзак, лопату и слез с пескохода.

— Ты куда? — удивился доктор.

— Не можешь ехать — иди, — ответил я ему расхожей максимой. Доктор неохотно слез с заглохшего пескохода со своим цельнометаллическим чемоданчиком наперевес и пошел за мной.

— Ты хоть знаешь, куда идти? — спросил он, недовольный, шагая по глади кратерной пустыни.

— Я знаю, куда они направляются, — ответил я, не оборачиваясь. Это его подбодрило.

Доктор, в общем, неплохо держался в этой необжитой пустоши. Он только сильно беспокоился, сколько зиверт мы тут наловим на каждого, гуляя под открытым солнцем. Ну, мне-то, как коренному, быстрая и легкая смерть от лучевой болезни не грозила: мама в первом триместре принимала все нужные перинатальные присадки. А вот ему — если он не с Марса, а похоже, так оно и было, — могло и аукнуться.

— Буря нас прикроет, — ткнул я в небо пальцем. Доктор не ответил — пялился на покрытый пылью металлический череп когда-то квазиживого рудосборщика, зарывшегося в растрескавшуюся почву. — А. Этот отбился от стада. Потерялся в буре и разрядился.

— Надеюсь, мы сами не слишком отобьемся, — пробормотал доктор.

Прав был доктор. Я сильно рисковал, уходя в глубь неосвоенной территории. Тут мы действительно могли запросто сгинуть без вести. Но я уже понял, куда двигается караван табуларассеров, и стремился срезать путь через Дичь. Медлить ни к чему.

Мы шли всю ночь и часть следующего дня.

• • •

А спасла нас мудрая женщина Тонанцин, что пересекала эту равнину с запада на восток на своем ветроботе. Крыльчатка моего нагнетателя атмосферы покоробилась от ударов микролитов, и мне предстояло испытать фатальную нехватку кислорода уже в ближайшие часы. Доктор пережил бы меня не надолго: без связи он бы отсюда не выбрался, так как сам был хуже ребенка.

После того как мачты ветробота Тонанцин показались над горизонтом, она около часа нагоняла нас — трехколесный катамаран, счетверенные шасси на вынесенных в стороны подвесках, две наклоненные стометровые мачты с металлическими листьями парусов трансформеров. Доктор, распахнув рот, наблюдал за ее приближением.

Нагнав нас, она скинула якорный болт, тут же закрутившийся в почву, и свернула паруса в мачты.

— Куда ты следуешь, мудрая женщина? — спросил я, приблизившись и считав знаки на маске ее скина, изображавшей базальтовый барельеф с лицом ацтекской богини-матери.

— Я следую в Чикомосток на фестиваль Великого Духа, — ответила она.

— Мы идем туда же. Разделим этот многообещающий путь с моим попутчиком?

— Буду рада, — ответила мне Тонанцин.

И мы поднялись на борт. Она тотчас отчалила.

— Чикомосток? — буркнул доктор, устраиваясь на борту.

— «Семь пещер», на языке ацтеков, — ответил я, валяясь на баке ветробота на куче спальных мешков. — Скальный город в кольцевых горах кратера. Мы будем там завтра.

— А я думал, что видел все, — пробормотал доктор, запрокидывая голову, чтобы посмотреть, как в высоте смартгроты хватают неуловимый марсианский ветер.

— Она чемпион гонок по нулевому меридиану, — сообщил я.

— Откуда ты знаешь?

— Это есть у нее на лице.

По-моему, он меня не понял. Раньше, на Земле, была такая пословица: «У него на лице все написано». Сейчас и здесь она не имеет смысла, потому что мы действительно рисуем и пишем все на масках скинов: имя, достижения, девизы, положение. Это лишь одна из многих вещей, которые терраформаторы перенимают у нас, пока робко и частично, но в будущем это наверняка станет нормой для любого марсианина.

— Зачем ты следуешь в Чикомосток? — спросил я Тонанцин. Ветроботы именно следуют, не едут. Ездят райдеры. Важно не путать.

— Я слышала, в Дичи объявился человек, на которого снизошел Великий Дух, — объяснила Тонанцин. — Надеюсь застать его там. Я уже три года в священном путешествии. Раньше я ловила лед в углекислотных озерах Севера, надеюсь вернуться туда к семье, они очень давно меня не видели. Слово Великого Духа изменит все.

— Н-да, — вздохнул я. — Я тоже надеюсь, что его найду... Тоже давно не был дома. Очень давно.

А доктор вздохнул и сказал невесело:

— А у меня место на корабль отсюда. Если я не успею вернуться, застряну тут еще на два года...

Он печально щурился на солнце.

— Тонанцин, — произнес он. — Ты действительно думаешь, что здесь где-то бродит человек, на которого снизошел Великий Дух? Или это только дань верованиям предков с Земли?

— Конечно, он где-то здесь. — Тонанцин удивленно покосилась на доктора, не выпуская кормило из рук. — Его не может не быть.

— Мы же изжили все это, — пробормотал доктор, глядя на уходящие назад барханы. — Безумный мистицизм, идеологическую одержимость. Откуда это все взялось здесь?

— Ну, — задумчиво отозвался я. — Тут есть о чем подумать. Вот чем была Мертвая колония?

— Нечто худшее, чем просто преступление, — немедленно, как по-выученному, отозвался доктор. — Ошибка планирования. Грандиозная ошибка.

— Да не было это ошибкой, — со вздохом ответил я. — Они знали, на что идут. Это был краеугольный камень. Кровь под фундаментом. После такого самопожертвования никто уже не мог оставить Марс в покое, ведь так? Или их смерть была зря?

— Все было ровно наоборот, — быстро отозвался доктор. — Из-за того, что они погибли, из-за того, как они погибли — а это видел весь мир в прямом эфире, — человечество надолго отвернулось от космоса.

— Занятная версия, — не стал спорить я.

— Это факты, — отрезал доктор.

— Это интерпретация фактов. Как погибнут первоколонисты, не имело никакого значения. Важно только то, что они были обречены.

— Это ты так извиняешь вот это вот ваше всеобщее марсианское мракобесие? — удивился доктор.

— Это ты спросил, откуда все взялось. Я только ответил, — прищурился я. — Это то, что внутри нас. И если удалять — то только редактируя ДНК. Великий всепланетный колонизационный проект, триумф научного мышления, вершина рациональности, а жертву все равно принесли.

Я подождал, но доктор молча слушал, и тогда я продолжил:

— Это у людей в генах. Это было выгодно для эволюции. Когда-то на Земле только те общества перешли от малочисленных племен охотников к сообществам с сильными вождями, а от них к деспотическим теократиям Нила и Междуречья, кто мог чувствовать сверхъестественное. Верю в то, что невозможно, и это делает меня способным к превосходящим всякое воображение достижениям. Ведь когда перед тобой стоит задача, которую не одолеть ни тебе, ни детям твоим, что остается? Только начинать снова верить. Во что угодно.

— И побуждать людей к массовым самоубийствам — тоже? — язвительно переспросил доктор. — Это сон разума.

— Нельзя же все время не спать, — ответил я и не был понят. Метафоры лживы.

— Ты знаешь, что именно делают табуларассеры? — спросил меня доктор. — Они увлекли за собой этих детей несбыточными обещаниями. То, что они обещают, невозможно. По крайней мере, для людей.

Я промолчал. Ну да. Тот, кто выживает, — марсианин, исконная великая раса, они старше обезьян с Земли. Тот, кто нет, — падаль человеческая. Кто отступит, когда вопрос поставлен таким образом?

Не это ли подтолкнуло моего брата отправиться сюда? А может быть, мой пример, мое бунтарство стало единственным топливом для его побега? И мой негодный образ жизни он сменил на свой, еще более негодный?

Чувство вины оказалось непривычно заслуженным. Оно и гнало меня вперед. Надеюсь, он не рискнет раньше, чем я его найду...

— Тонанцин, — напоследок спросил доктор. — А что будет, если ты найдешь этого своего одержимого?

— Да не дай бог! — засмеялся я. — Уверен, что найденное ей не понравится.

Тонанцин, молча слушавшая, на этом месте приподняла маску своего шлема и сердито плюнула за борт. Сегодня на солнце было всего минус шестьдесят, и ее плевок упал в песок ледяным камушком.

Я заткнулся.

Поймав ветер, мы ехали всю ночь и прибыли в Чикомосток следующим утром. «Семь пещер», город из дыр в кольцевых горах Эллады, украшенный моими наскальными рисунками из вымышленной эпохи еще живого зеленого Марса. Прибыли мы прямо на фестиваль пограничных состояний, основанный некогда тоже мной, — «Сенцон Тотчтин», или «Четыреста пьяных кроликов». Праздник богов пива, собиравший Сирот со всего полушария.

Раньше здесь встречались потерянные люди всех рас и родов, смешивая чувства и смешивая мысли, познавая собственные границы, осознавая, что не одиноки. Теперь его захватили табуларассеры, вытеснив или обратив несогласных, и теперь здесь остались только те, что были связаны только одной страстью — к Чистому Началу, одной привязью — исступленной надеждой на невероятное.

Нас никто не встречал. Нас вообще никто не заметил.

Мой брат Лютер стоял на высокой скале и говорил с народом. Мы подошли и стали слушать.

— Я обещаю вам, — говорил нам Лютер, стоязыкий проповедник, вершитель судеб, глас свыше, свет в ночи, ярый зверь. — Я обещаю вам небо. Открытое небо. Я обещаю вам воздух и глубокий сладкий вдох.

Он знал, как готовить этих мальчиков и девочек, он их любил, он ел их живьем. Он был именно таким, каким я себе придумал ночами на этом пути образ пророка табуларассеров, которого никогда не встречал, — с лицом древнего бога, с глазами дикой кошки. И вот теперь я видел его при свете дня.

— Вы будете дышать полной грудью. Я дам вам свободу. Идемте! Нас ждет испытание, которое нам следует пройти.

Он был в шлеме, маска его изображала терракотового человека с чертами хищной кошки в виноградном венке. Вид его вызывал оторопь и ужас.

— Мой брат умер в этой пустыне и вернулся! Он смог, и вы сможете! Я говорю вам!

Он говорил. А у меня не было слов. Только паника. О ком он говорил? Не обо мне же?

Потом он сошел с камня и спустился к нам, подобно острому ножу рассекая ткань толпы. Приблизился к нам вплотную.

— Я не видел вас раньше, — сказал он нам. — Кто вы?

— Меня зовут Ликург. Я жажду стать марсианином, — ответил ему доктор. — Расскажи мне как, если знаешь.

— Ликург. — Лютер словно попробовал его имя на вкус. — Идем.

Мы вошли вслед за ним под сень горы, под свод гигантской пещеры, в арку огромной длинной палатки, скроенной по образцам первопроходцев.

Грязный, бурый от пыли навес из пористой экоткани дрыгался на сервокаркасе. Каркас шевелился, постоянно изменял форму под давлением слабого ветра. В палатке больше ничего не было, словно тут и не жил никто. В палатку вошли только мы вчетвером с Лютером — остальные остались снаружи.

— Это тебе. — Доктор протянул чемоданчик Лютеру, и тот, удивившись, взял его в руки. Доктор молча открыл чемоданчик, выхватил оттуда огромный колесцовый пистолет, направил его на Лютера и со снопом разноцветных искр пальнул ему в лицо.

Я едва успел пнуть чемодан снизу — дозвуковая смартпуля с воем завязла в его металле. Лютер тут же ударил чемоданом руку доктора, выбив из сустава кисть и заставив выронить пистолет, а затем обрушил доктору на голову, поставив на колени, и третьим ударом сбоку сбил на пол, расколов шлем в нескольких местах.

Тут же в палатку ворвалась толпа снаружи — нам с Тонанцин заломили руки за спину, поставили на колени.

— Это еще что такое?! — крикнул Лютер, отбрасывая смятый кейс в сторону. — Вы кто такие?

Доктор валялся на ледяном песке, задыхался и не мог ответить. Маска на шлеме погасла. Воздух утекал паром через трещины.

Лютер поднял пистолет доктора, преломил о предплечье — пусто, там был всего один заряд, уже истраченный. Не орудие, а реплика музейной древности, недаром ни одна система безопасности ее как оружие не оценила.

— Метрополия... — брезгливо проговорил Лютер и отбросил пистолет.

Он прыгнул ко мне и, едва я попытался вырываться, схватил железной рукой за горло, задирая мне голову.

— Вы кто такие? — выкрикнул он. — Сироты? Что они вам пообещали? Как они вас купили? Вернуть вас в метрополию, обратно в тепло и уют, ведь так, глупцы?

Он вгляделся в мою маску — но что он мог сквозь нее увидеть?

— Я тебя знаю? — спросил он.

— Это я, твой брат Брагги, — сказал я. И выключил маску.

— Брат? — удивился Лютер. — Брагги-сказочник?

— Это я, Лютер.

— Брагги, — медленно произнес Лютер, присев передо мной на корточки. — Неужели? От этого имени в Дичи просто некуда деваться. Я слышу это имя повсюду с детства. И я действительно помню все байки, которые он рассказывал нам на ночь. Чертов сказочник, несдержанный на язык, любитель пугать маленьких детей...

— Это я, Лютер, — слова стыли от ужаса у меня в глотке.

— Все вокруг знают, кто мой брат, — задумчиво улыбнулся Лютер, глядя мне в глаза. — Ведь это мой брат умер и восстал, открыв нам путь Чистой доски. Слышишь, как воет ветер? Это значит, что время испытания подходит. Никто не избежит своего шанса. И если ты действительно хочешь быть моим братом, незнакомец, ты можешь им действительно стать. Ты готов?

Он мог и не спрашивать — конечно же я не был готов.

Нас вместе с доктором и Тонанцин вытащили наружу, вывезли в пустыню и выкинули из райдеров на камни долины, где уже были выкопаны три неглубокие могилы. Нас побросали каждого в свою. Остатки воздуха, вырывавшиеся из трещины в шлеме доктора, застывали изморозью на потрескавшемся тетрапропилене.

— Лютер, — прохрипел я из своей могилы. — Тебя ищет мама.

Мой брат не ответил мне. Он ушел в красноватую мглу бесшумной бури, обвалившуюся на равнину у подножия гор, и увел за собой всех остальных. Они все ушли, оставив нас один на один с отцом нашим Марсом. И отец наш в этот день был не в духе.

Я проверил давление в скафандре и выбрался из своей могилы, перебрался в яму к доктору. Тонанцин тоже перепрыгнула к нам. Беззвучная буря тут же накрыла нас.

«Чертов метрополец, — думал я, остервенело заклеивая цианакрилатом разбитый шлем Ликурга. — Тоже мне, доктор хренов нашелся. Ну да, хорошая пуля — надежное средство от любых немощей!»

Я и раньше о метропольских хорошо не думал, а теперь и подавно.

Тем временем Тонанцин натянула над нашей могилой полог из ее теплоизолирующего пончо — лист тонкой немнущейся фольги. По фольге тут же замолотили невидимые песчинки. Ну, значит, замерзнем не сразу, а только к утру, когда под минус сотню стуканет.

Три человека в покое излучают чуть больше тысячи килоджоулей в час. Так, теплопотери фольги и стенок окопа... Нет, не хватает. К утру точно околеем.

В этот момент мой скин-скафандр окончательно сдох и перестал нагнетать снаружи углекислый газ, где в озонидовом патроне из него выделялся кислород, который примешивался к стандартной воздушной смеси. Счет моей жизни пошел на минуты.

— Есть идеи? — спросил я Тонанцин, глядя, как падает уровень кислорода у меня под скином.

— Молись, — серьезно ответила она.

— Времени нет, — буркнул я, разбирая барахло из своего пояса. Кости, гайки, провода, ага, вот! Я вытащил из пояса слипшуюся горсть серых кристаллов, пересыпанных черной технопылью.

Любой марсианин продержится в Дичи голым хотя бы пару часов. Но больше? Я знаю один способ, но этот способ не для меня.

— Что это? — спросила Тонанцин, осветив мою красную руку налобным фонариком.

— Это способ продержаться до утра, — буркнул я. — Амнезия рудничных операторов. Смесь нитратных солей со стенок шахт и техносмазки рудных роботов.

Сразу вспомнилось расследование, которое мы проводили с «Бродячим анатомическим цирком Барсума» в соляных рудниках южной Сидонии, когда меня сорвали с места новостью о пропаже Лютера. Ребята уже сталкивались со случаями амнезии среди шахтеров, хотя чаще находили вымороженные штреки с мертвыми операторами.

А я коллекционировал разные страшилки и легенды, обрабатывая их под свои нужды. Вместе мы собрали это воедино, провели пару анализов и поняли, в чем же причина. Там же, в шахтерском поселке, нашли женщину, потерявшую ребенка родами и желавшую забыть последний год.

Первый опыт был неудачным — она забыла лишь полтора месяца и очнулась через час, уверенная, что она беременна, — а вместо этого обнаружившая пустой живот и кучу мужиков вокруг. Мы еле справились с ней вшестером — но со второго раза все удалось, она очнулась на следующий день, забыв ровно тот срок, какой и хотела.

— Надо же, — проговорила Тонанцин, глядя на смесь в моей ладони. — Не думала, что увижу ее. Я была уверена, что это городская легенда.

— Эта легенда — чистая правда, — заверил я ее. — Она обеспечит отличную экономичную кататонию на десять часов, минимум трат воздуха и калорий. Ну и спалит все твои воспоминания за последний год примерно.

— Сложный выбор, — прищурилась Тонанцин.

— Способ выжить. Только тут две дозы, — добавил я. — Это тебе и доктору.

— А ты?

— А я пойду выбью дерьмо из одного глупого пацана, который много о себе возомнил.

— Я не собираюсь ничего забывать. Я уже три года потеряла на поиски Великого Духа и откатываться назад, когда я так близко, не собираюсь, — покачала головой Тонанцин.

— Ну и дура, — ответил я. — Умрешь ни за что ни про что.

— Умирать я тоже не собираюсь, — отрезала Тонанцин. — Доктор до утра без шлема продержится? Как принимают эту дурь?

Я отключил шлем от скафандра доктора, снял его.

— Подними ему веки.

Я, тщательно отмерив, засыпал слизистую глаз доктора пылью, мгновенно растворявшейся на поверхности роговицы. Через пару секунд доктора парализовало, он выпрямился в своей могилке, вытянувшись во весь рост, и принял характерную «позу мумии»: одна рука вдоль тела, вторая согнута в локте и лежит поперек живота.

— Ну, вот и все, — прошептал я, глубоко вздохнул и снял свой шлем. Губы обожгло ледяным холодом. Пятьдесят лет терраформирования дали лишь четверть от земного давления в этой самой глубокой на планете впадине, но я уже не свалюсь без сознания немедленно. Отдал свой шлем Тонанцин — она его надела доктору на голову, чтобы не замерз, а я нацепил шлем доктора и заклеил шейный клапан. Из шлема травило, но вентилятор на затылке исправно нагнетал давление внутрь.

Дергая конечностями, я вылез из своего теплого скафандра в ледяную утробу могилы, распорол добытым из пояса острым куском обсидиана термослой скафандра и начал размазывать хлынувшую из отверстия красную вязкую жидкость по телу.

Тонанцин недоуменно озирала мое голое тело.

— Я этот камушек на горе Арсия подобрал, — прохрипел я, постепенно согреваясь собственным теплом. Изолирующий термогель позволит мне продержаться без скафандра какое-то время. — Думал, обработаю под неолитическое рубило и в раскоп подброшу, чтобы археологов помучить.

Я еле-еле скомпенсировал едва переносимые пол-атмосферы в шлеме потоком чистого кислорода. Не дай бог в шлеме что-то коротнет — взорвусь к черту...

— Пойдем, — тяжело выдохнул я, приподнимая полог и выбираясь в тяжкую алую ночь.

Воздух был заполнен мелкими невесомыми песчинками так плотно, что вытянутая рука терялась в бурой мгле, которую фонарик не пробивал. Было неожиданно тепло, в смысле, минус двадцать, не больше.

Пока мы брели примерно в сторону гор, спотыкаясь обо все камни по пути, я понял, как это получается, — вечером нагретый до ощутимого плюса на дне кратера воздух уходит в стратосферу.

В то же время с гор вниз стекает поток холодного воздуха и успевает прогреться, пока пустыня остывает, отдавая тепло пыльному туману. Нужно спешить — когда все остынет, я тут без ступней останусь.

Это было, наверное, не так уж долго — вряд ли больше часа. Буря становилась все сильнее, а я только прибавлял шагу, а за мной бежала Тонанцин. А за нами бежала, танцуя и смеясь нашей наглости, смерть.

Потому я не выбирал средств и слов, когда вломился в пещеры Чикомостока. Я бежал голый и в шлеме, как бог войны, а моими спутниками были страх и ужас. В травящей паром при каждом выдохе во все стороны маске разбитого шлема я выглядел как покрытый пылью и налипшей кровью демон бури.

Да, в этот день я поднялся во плоти из глубин детских ужасов. Все встречные разбегались.

Я одним ударом рубила разрезал входной клапан поселенческой палатки, и та мгновенно опала, потеряв форму, народ внутри заорал, закашлял. Они хватали шлемы и натягивали их на дурные головы, вопили и ругались, задыхаясь.

Шагая по катающимся телам, я щедро раздавал пинки потенциальным самоубийцам. В конце палатки нашел спальный мешок, из которого вытряхнул Лютера прямо на голый пол. Братец кашлял и слабо сопротивлялся. Еще бы — это Марс, детка, здесь нечем дышать инопланетным млекопитающим!

Я схватил его обеими руками за горло, подтянул к себе и прокричал ему в перепуганное лицо:

— Ты плохо вел себя, Лютер. Ты был плохим мальчиком.

Я орал, а низкое давление превращало сказанное в хрипящий злобный шепот.

— Ты лжец, Лютер. Ты состоишь целиком из чужих выдумок. Из моих выдумок. Это я придумал тебя, Лютер, глупый мальчишка. Ты целиком мой. Не тебе корчить из себя экстатическое божество, ты мелок и жалок. Ты не способен к творчеству.

— Мама... — вытаращив глаза, хрипло прошептал Лютер. — Пожалуйста.

Он плакал.

— Я знаю, что тобой двигало, — сказал я ему тихо. — Ведь я такой же. Я дам тебе еще одну возможность. Еще раз прожить твою жизнь, миновать перекресток, который привел нас сюда. Я дам тебе шанс, которого уже нет у меня.

Я протянул руку, раздавил в ладони слежавшийся комок и засыпал его огромные глаза пылью, которую ребята из «Бродячего анатомического цирка Барсума» назвали «Амнезией шахтных операторов».

Когда он перестал корчиться и замер, я уложил его на спальный мешок и выпрямился. Народ, который не сбежал прочь, жался к стенкам палатки. Позади меня в облаке красной пыли мстительной ацтекской богиней стояла Тонанцин с каменным лицом, освещая темное нутро шатра своим налобным фонарем.

Молчание затягивалось. Эк я их запугал-то.

— Чего ты хочешь теперь, Великий Дух? — решительно спросила Тонанцин среди общего молчания.

— Найдите мне какие-нибудь портки, — просто ответил я. — Яйца сейчас отморожу.

• • •

К утру буря завершилась, и мы вытащили доктора из его неглубокой могилы. К вечеру он пришел в себя, а потом пожаловал и «Бродячий анатомический цирк Барсума» и оказал помощь всем в ней нуждавшимся. А доктор забыл успеть на свой корабль и надолго застрял у нас.

На этом все и кончилось.

Когда позже я посетил доктора Ликурга в лазарете на Перекрестке, он был мрачен.

— Я тебя знаю? — спросил он первым делом, когда я вошел.

— Я тебя знаю, — ответил я. — Мы неделю шлялись по Дичи вместе. Лежали в одной могиле.

— М-м-м, — выдавил он сквозь зубы. — Так это ты, Брагги? Я знаю твою мать. Еще с Земли. Тебя не помню. Не помню ни хрена. Как даже на эту планету попал. Очнулся — думал, совсем с ума сошел...

— Значит, зачем ты прилетел к нам — не помнишь?

Он покачал головой, отрешенно глядя на экран, демонстрирующий будущие джунгли Фарсиды.

— Понятия не имею, чем буду заниматься все это время, — произнес он негромко.

— Ну, — ответил я. — У меня есть одна идея.

На улице у ветробота со сложенными мачтами я встретился с Тонанцин. Она ждала, когда я выйду из госпиталя.

— Так и будешь за мной таскаться? — спросил я недовольно.

— Ну да, — просто ответила Тонанцин. — Я три года на тебя потратила.

— Слушай, я ничем тебе не помогу. Я не знаю, как тебе закончить твое магическое путешествие. Я не шаман и не бог.

— Мое путешествие уже закончилось, — усмехнулась Тонанцин. — Меня закопали в землю, и я вышла оттуда следом за Великим Духом живой.

— Так что тебе еще от меня нужно?

— Мне нужна мудрость. Напутствие. Слово.

— Плодитесь и размножайтесь, блин, — ляпнул я бездумно.

Тонанцин на мгновение задумалась, потом согласно кивнула и пошла к ветроботу разбирать такелаж для отхода. Я некоторое время следил, как она, ловко орудуя лебедками, поднимает сегменты мачт к небу.

— И что? — спросил я. — Это все, что тебе от меня было нужно?

— В этом есть смысл, — пожала она плечами. — И, собственно, именно так я и хочу поступать впредь.

— И чем этот смысл отличается от того, что был в этих словах раньше?

— Я его полностью понимаю, — белозубо улыбнулась мне Тонанцин, хлопнула меня по плечу на прощание, выбив из плеча моего ветхого скина облачко красной пыли, и, взобравшись на борт, резво отчалила на север, оставив меня томиться в сомнениях.

Так все и закончилось, что бы вам ни говорили все те свидетели и очевидцы, которых с каждым днем все больше. Просто, буднично и, можно даже сказать, по-домашнему.

Все кончилось, и мы закрываем ту страницу и открываем новую.

Через месяц я и мой младший брат Лютер уходим в путешествие. Долгое, нелегкое путешествие на огромной и прекрасной машине по укладке огромного, как рухнувшее мировое дерево, бесконечного, как змей Ермунганд, кабеля искусственного магнитного поля.

Мы потратили на кабель и кабелеукладчик все резервы наших производственных пулов и резервы всех, кого мы знаем. Мы вложили в этот проект, что я придумал той ночью в пещерах, силы всех Сирот Марса.

Доктор Ликург тоже отправляется с нами. Нас ждут три каторжных, чудовищно тяжелых и восхитительных года, за которые мы огромным кругом оградим Элладу границей, рубежом, можно даже сказать — священным лимесом самовыращиваемого в недрах машины кабеля сечением в сто локтей.

За время, которое мой брат проживет рядом со мной, забыв все, что встало между нами, он, возможно, простит меня и за то, что помнит из детства, и за то, чего не помнит из отрочества...

А когда мы закончим свою работу и через гребень кольцевых гор в нагретую скудным марсианским солнцем чашу кратера потечет холодный мертвый воздух с ледяных равнин Зюйда и смешается с металлической пылью в атмосфере над впадиной, мы запустим нашу электромагнитную машину.

Металлические частицы придут в круговое движение, замешивая воздух над кратером в устойчивое атмосферное образование, подобное Большому Красному Пятну. «Вечный шторм», двухтысячекилометровое сверхмедленное торнадо, сепарирующее более тяжелый углекислый газ к границам шторма, приближая содержание кислорода к нормальному. А также — удерживающее у себя внутри давление, почти равное земному, и температуру, близкую к субарктической. Пространство, защищенное от космического излучения. Невидимые стены, границы, которых нет.

Там можно будет снять шлемы и маски. Вздохнуть полной грудью, ощутить ветер на голой коже. Избавиться от уже приросших к телу скафандров, родиться буквально заново.

Мы растопим лед под песками, и в кратере соберется вода в системе сообщающихся озер. Через десять лет вся Эллада будет покрыта лесами. Это будет страна-сад. Мы станем настоящими детьми Марса.

Я создам для вас новый мир, мои Сироты. Я буду вам как бог-творец, за отсутствием настоящего. Я исполню безумное обещание моего безмозглого брата, данное вам, мой бездомный народ.

У нас еще будет свое небо над головой.