Одиночка

Глава 1

— Почему я? Бзв’ис знает больше. Шдр’yк сильнее. Жг’ын самый умелый! Почему я?!

Вытянувшись без сил, Кр’ыг лежал на полу Главной Жилищницы под корнями стеклодрева и всеми сегментами дрожал от горя и обиды. Он избран, но он не хочет быть Одиночкой. Он хочет в Свет, вместе со всеми!

Старый Грх’ыд все еще держал в четырех руколапах Сосуд Избрания. Сошел с возвышения, сочувственно прожужжал:

— Тяжело. Вижу. Но ты должен.

— Зачем?! Кому должен? Будто без Одиночки не обойтись!

Грх’ыд неодобрительно пощелкал жвалами, несильно стукнул Кр’ыга по спинному щитку клешней и проворчал:

— Не обойтись. Неужто зря учил вас, обормотов?

Кр’ыг только дернул усами.

Конечно, он знал, что без Одиночки не обойтись. Грх’ыд все уши прожужжал, рассказывая о Гнездилищах, где никто не захотел быть Одиночкой: там детеныши, дикие, скитались без приюта и погибали от голода или становились добычей прожорливых хруу-джухов. Мало кому удавалось прибиться к соседним Гнездилищам…

Бывали и другие нарушители обычая. Однажды Грх’ыд отвел согнездников, тогда еще совсем молодняк, в Мертвое Место — в Гнездилище, все жители которого отказались от Света, предпочли стать Одиночками. Кр’ыг сам ползал в пыльных ходах, едва освещенных увядающим ползуном. Сам видел жилищницы, засыпанные хламом. Тут были сломанные инструменты, разорванные читальные свитки, рассыпанные игровые камни… И видел жилищницы, устланные хрупкими, высохшими телами. Спинные щитки растрескались, усы обломались, лапы перепутались на глиняном полу, словно стебли скошенной травы-зернянки. Перед гибелью безумцы сползлись, снова попытавшись стать семьей, но превратились в недоступный Свету бессмысленный мусор.

Да, Кр’ыг знал, что нарушать обычай нельзя. Именно поэтому он не уклонился и в день, назначенный Грx’ыдом, вместе со всеми явился в Главную Жилищницу, ярко освещенную сквозь корни стеклодрева полуденными лучами Згро. Вместе со всеми стучал клешнями и щелкал жвалами, выпевая Песнь Избрания. Вместе со всеми следил, как согнездники по очереди подползали к Грх’ыду, опускали правую клешню в сосуд, доставали оттуда камушек и поднимали высоко над головой — выше усов, и каждый мог видеть их участь. Один за другим в ярком свете сверкал белый камушек. Кр’ыг не торопился. Он хотел оказаться в конце, чтобы черный камушек Одиночки уже достался кому-нибудь. Но очередь подходила все ближе, а Одиночка избран не был.

В свой черед Кр’ыг, взмолившись Свету, опустил в сосуд клешню, пошарил. Зажал в клешне камушек, поднял высоко над усами… и по внезапной тишине понял: участь Одиночки — его участь.

Он еле выдержал поздравительную стрекотню согнездников, был полон обиды на несправедливость судьбы и потому пробурчал:

— Все равно глупо. Ты сам мог выбрать кого получше. Или мы все вместе избрали бы самого достойного!

— Тебя избрал Свет! — строго сказал Грх’ыд. — Если бы мы выбирали из лучших или из худших, каждый спорил бы, отказывался, обманывал и хитрил. Мой учитель рассказывал, что в одном Гнездилище решили выбрать Одиночку сами. Они препирались, спорили и даже дрались так долго, что опоздали к Нересту. И их Гнездилище тоже превратилось в Мертвое Место.

Помолчав, Грх’ыд добавил:

— Выбор Света справедлив и неоспорим. Смирись.

И Кр’ыг смирился.

Он уполз в свою жилищницу. Как все, приготовился к празднику: до блеска отполировал клешни, грудные и спинные щитки, обвил голову свежими побегами цветоуса, застегнул на каждой руколапе чеканные браслеты. Пусть все видят, что Избрание не сломило его дух!

До срока он не хотел отдавать одиночеству ни дня, ни полдня, ни десятой его доли.

Вместе со всеми он поднялся на поверхность, чтобы петь и танцевать под пронзительным голубым оком Згро. Вместе со всеми ощутил, как от горячих лучей внутри пробуждается тяга к зачатию новой жизни. Вместе со всеми вечером пировал под раскидистым стеклодревом, переливающимся в фиолетово-зеленом закатном свете. Как все, весело стучал клешнями и щелкал жвалами, хрустел сочными клубнями камнелома и кружку за кружкой опрокидывал в глотку настой гриба-веселухи…

Однако ночью — ночью Соития, когда все согнездники разбились на пары, когда даже сквозь толстые стены жилищницы доносились возбужденное стрекотание, шорох, щелчки и поскрипывание сливающихся в экстазе тел — Кр’ыг был один. Одиночки не оставляют потомства. Без сна, в тоске и зависти он сначала ворочался на чистом песчаном ложе, а потом зарылся в песок с головой, как на охоте: торчали только глаза и усы. Но раздражающие звуки всеобщего счастья слышны были даже сквозь песок.

Утром Грх’ыд объявил, что теперь до самого Нереста и Нисхождения Света надо трудиться изо всех сил: собрать урожай и запасти припасов столько, чтобы хватило на два сезона будущего Первого Года. Согнездники вернулись к привычным работам: земледельцы отправились в поля за зерном и земляными орехами, собиратели — в заросли синелистника за сладкими личинками жужжалок и клубнями камнеломки, охотники — подстерегать в песчаных ямах толстоногих прыгунцов…

А Кр’ыг отправился к Грх’ыду. За знаниями.

Нет, он и так знал все, что положено знать многоногу, жителю Гнездилища Земледельцев: сроки пахоты и сроки жатвы, приемы охоты, простые способы обработки металла и глины. Знал, как добраться до Гнездилища Мастеров, сведущих в ремеслах, или до Гнездилища Мудрых, хранящих знание, или до Лекарского Гнездилища, жители которого умели врачевать хвори. Кр’ыг знал грамоту и счет, умел назначить цену при меновой торговле, мог залепить трещину в щитке или срастить сломанную ногу…

Но этого было мало.

Отныне Грх’ыд учил его понимать законы мироздания: отчего происходит смена дня и ночи, смена сезонов, лет и Циклов, как наблюдать движение звезд, каковы знаки приближения Света. Грх’ыд рассказал, что Пр’одгра, мир, где живут все многоноги, суть огромный каменный шар, несущийся в Великой Пустоте вокруг еще большего шара: огненного, горячего, переменчивого, капризного Згро. И что мир этот не единственный. Подле каждой звезды, видимой в ночном небе, кружатся ее собственные миры, для которых эта звезда — солнце, подобное Згро. Какие-то миры пусты, а в каких-то живут существа, похожие или совсем не похожие на многоногов.

От этого знания у Кр’ыга замирали сердца, щекотало в основании усов и двоилось в глазах.

— Кто рассказал тебе это? — спрашивал он Грх’ыда недоверчиво.

— Что-то рассказали мудрые. А что-то — прежний Одиночка, а ему — его предшественник, а тому — его учитель… Говорили, он встречался с пришельцами из другого мира.

— Встречался с пришельцами?! Как? Почему ты не говорил раньше?

— Потому что это не имеет значения. Пришельцы явились — и улетели прочь в своем Гнездилище. Должно быть, им не было пользы ни от нас, ни от нашего добра. И еще они испугались Света.

— Но Свет нисходит лишь при смене Цикла. Пришельцы могли бы явиться в начале Цикла, задолго до следующего Света! Может, они так еще сделают?

— Не знаю, — недовольно скрипел Грx’ыд. — Вряд ли. Не отвлекайся! Суть долга Одиночки в том, чтобы…

Учение длилось много дней. Кр’ыг отрывался от него только ради пищи и сна и виделся с согнездниками лишь в общей едальне. Те, в пестрых узорах от долгого пребывания под лучами Згро, с радостно торчащими усами и загрубевшими руколапами, располневшие от зреющих внутри яиц, весело здоровались с Кр’ыгом, приветливо касались его усов, ободряюще постукивали по спинным щиткам. Словом, всячески подчеркивали, что он не изгой. Но в приветливости согнездников Кр’ыгу чудилась жалость, и он снова и снова чувствовал уколы зависти. Ему тоже хотелось работать наверху — ощутить в клешнях жесткость стеблей зернянки, пощекотать дыхальца запахом почвы и срезанной травы, до самого нутра прогреться в жарких, сладостно покалывающих лучах Згро. Однако Грх’ыд выпускал ученика только на рассвете и на закате, когда они по очереди смотрели на Згро в зрительную трубу, изготовленную в Гнездилище Мастеров. Сквозь темные синие стекла пылающий диск не слепил глаза, и на нем были хорошо заметны пятна. Грх’ыд объяснил, что это — знаки скорой смены Цикла. Згро набирало силы, готовилось вспыхнуть и отдать Пр’одгре обновляющий Свет.

Мало-помалу кладовые Гнездилища до потолка наполнились припасами, а голова Кр’ыга до кончиков усов набилась знаниями. И наконец наступил рассвет, когда пятна на диске Згро слились в одно большое пятно.

Грх’ыд сказал:

— Пора. Скоро придет Свет.

В тот день никто не работал. Все собрались в Главной Жилищнице под корнями стеклодрева. Кр’ыг и Грх’ыд поднялись на возвышение. Грх’ыд торжественно передал Кр’ыгу звание Одиночки. Тот, продув дыхальца, громко и отчетливо произнес старинную Клятву:

— Пр’одгрой, Гнездилищем, небом над ним, почвой под ним клянусь собирать, а не разбрасывать, строить, а не разрушать, растить, а не уничтожать. Клянусь помнить прошлое, хранить настоящее, ждать будущего. И да поможет мне Свет сберечь оставленное вами!

Какую овацию устроили ему! Все как один согнездники щелкали клешнями, громко стучали по грудным щиткам, стрекотали и размахивали усами. Кр’ыг был растроган и смущен. Он еще не совершил ничего выдающегося!

При всех Грх’ыд вручил ему главные предметы Одиночки: сосуд с камушками Избрания, Летопись, зрительную трубу, ключи от кладовых, мешочек со спорами гриба-кормильца. Потом друзья Кр’ыга, взяв каждый по предмету, проводили его до самой глубокой жилищницы в Гнездилище. До сегодняшнего дня здесь жил Грх’ыд, но теперь он уйдет в Свет вместе со всеми. А Кр’ыг останется один.

На прощание Кр’ыг пожелал друзьям счастливого Нереста и доброго Света. Все вместе они переплели усы. Потом уходящие один за другим выползли из жилищницы и затворили за собой круглую дверь. Слышно было, как они шуршат, обматывая побегами светового ползуна замковые скобы, чтобы дверь нельзя было открыть изнутри. Так обычай защищает Одиночку от соблазна пренебречь долгом, выбежать наверх и уйти в Свет следом за согнездниками. За десять дней, пока Свет очищает и обновляет постаревшую за Цикл Пр’одгру, плети ползуна усохнут, сделаются хрупкими. Тогда Кр’ыг сможет разорвать путы, открыть дверь и выйти наружу. И исполнить долг, как учил его Грx’ыд.

***

За десять дней Кр’ыг тысячу раз понял — правильно Одиночку запирали! Одиночество оказалось страшнее всего, что довелось ему испытать.

Полумрак ослеплял. Тусклое свечение ползуна не заменяло ни жарких лучей Згро, ни сверкающих россыпей ночных звезд. Кр’ыгу все время хотелось протереть глаза. Может, они запылились, как бывало во время пахоты?

Тишина оглушала. Раньше Кр’ыгу нравилось слушать Гнездилище: стрекот разговоров, топоток шагов, поскрипывание щитков, постукивание клешней… И сейчас он до отказа напрягал слух, пытаясь поймать привычные звуки — но слышал только биение собственных сердец и болезненно-громкий скрежет собственных движений. Пробовал петь вслух, но собственный голос казался противно резким и визгливым…

Время будто остановилось. У Кр’ыга был времямер, отмеряющий день, ночь и десятые части дня и ночи. В первый день он посмотрел на времямер сотню раз — казалось, что тот испортился и палочка-указатель на шкале застыла, не сдвигаясь ни на щетинку. Устав от бессмысленного созерцания, Кр’ыг задремал, а проснувшись, никак не мог сообразить, что показывает времямер: день или ночь? не прошло ли уже несколько дней?

И в придачу днем и ночью, каждую десятую и каждую десятую десятой части Кр’ыга грызло неотвязное желание выбраться под Свет. Желание это, казалось, распирало каждый сегмент его тела, дергало за усы, отдавалось дрожью в руколапах и в ногах. Грх’ыд предупреждал, что так будет: мол, жажда Света заложена в каждом многоноге, и источник ее — в необходимости продолжить род. Жаль только, он не сумел внятно объяснить, как жестока эта жажда!

Но Кр’ыгу нельзя видеть Свет, даже из укрытия. Только великий Гржи’ис, Первый Одиночка, сумел увидеть Свет, не уйдя в него, при этом остался в здравом рассудке и передал знания о Свете своему преемнику. С Гржи’иса начались Гнездилища. В каждом Гнездилище Летопись ведется с рассказа о том, как накануне Нереста случайная осыпь заперла Гржи’иса в жилищнице под корнями стеклодрева. Как сквозь прозрачный ствол он увидел ослепительную вспышку Згро и пылающие белым огнем небеса. Как едва не обломал клешни, прорывая выход сквозь твердую глину. И выбрался как раз тогда, когда Свет отгорел, а в кладках соплеменников пробудились новые жизни. Сам Гржи’ис не оставил потомства: из кладки, лишенной прямого Света, не вышел ни один детеныш.

Говорят, время от времени находились желающие повторить подвиг Гржи’иса — посмотреть на Свет, запершись под корнями стеклодрева. Их имен Летописи не сохранили. В них не было силы Гржи’иса, и все они, видевшие Свет, но безнадежно отделенные от него, лишились рассудка. Именно поэтому Одиночки пережидают Свет под землей, глубоко-глубоко.

Кр’ыг твердо заучил эту историю, но неотвязная, злая жажда не оставляла его. Однажды, не в силах больше терпеть, он долго бился в дверь, пытаясь разорвать наружные замковые плети. Бился, пока не треснул спинной щиток…

Боль отрезвила. У него нет права калечить себя. Ведь от него зависит будущее Гнездилища!

Пытаясь отвлечься, он взялся перечитывать Летопись. Чтение неожиданно увлекло, особенно та часть, где давний предшественник Кр’ыга рассказывал о встрече с гостями из другого мира:

«Гнездилище их рухнуло на Пр’одгру, словно объятый пламенем небесный камень. Было оно столь прочным, что обитатели его уцелели. Странен и неприятен был их вид: круглоголовые, плосколицые, они торчали кверху на задних лапах, словно ходячие деревья. У них не было панцирей, только мягкая, но прочная шкура с прозрачным колпаком поверх безусой головы. Речью они не владели, а булькали и журчали наподобие источников у горы Дро. Однако за несколько дней они обучили речи железную тварюшку, сходную видом с жужжалкой. Тварюшка пересказывала нам их слова, а им — наши. Они поведали, что явились из другого мира, от желтой звезды, не похожей на Згро. Поведали, что непохожих миров великое множество. Дивной была их повесть о путешествии от мира к миру через Великую Пустоту! Решаются же они на такие путешествия ради знакомства с новыми народами, ради новых знаний и ради выгоды честной торговли.

Я велел собрать для Пришельцев разных товаров, чтобы они, вернувшись к своей звезде, спросили совета своего Одиночки. Они же без понимания стали спрашивать о том, кто есть Одиночка, и мы уяснили, что и образ их жизни отличен от нашего. Я рассказал о Гнездилищах, о сезонах и Циклах, о Нересте. Они сказали, что прежде нигде не встречали подобного. Когда же я объяснил им, что время Нереста приближается и скоро на Пр’одгру снизойдет животворный Свет, который они увидят собственными глазами, они с поспешностью отказались. Забрав товары и железную жужжалку, взлетели в своем Гнездилище на столпе пламени и удалились в Великую Пустоту. Я же записал сию историю в назидание преемнику своему и всем согнездникам, нынешним и будущим».

Кр’ыг отложил свиток.

История взволновала его. Он пытался представить звезды — огромные огненные шары, похожие и не похожие на Згро, их миры и разделяющую их Великую Пустоту. Каково это — нестись сквозь нее в рукотворном Гнездилище? И какими знаниями и умениями надо обладать, чтобы создать нерушимое Гнездилище или жужжалку, способную понимать и пересказывать чужую речь?

Вернутся ли когда-нибудь Пришельцы, столь знающие и умелые? Вот бы самому послушать их рассказы! Или перенять что-нибудь из их умений…

Мысли эти были праздными. В ближайшие несколько сезонов у Кр’ыга будут другие дела. Однако они занимали ум и скрашивали мучительное заточение. Кр’ыг почти всерьез стал готовиться к встрече с Пришельцами: разыскал в кладовой Грх’ыда (теперь в своей кладовой) светлые зажигательные стекла, прикинул, как собрать из них зрительную трубу для звезд. Труба для Згро не годилась, сквозь ее темные стекла звезды не разглядишь. Сам он трубу не соберет, но можно будет обратиться в Гнездилище Мастеров. Что бы предложить им за работу?..

Потом Кр’ыг задумался: как общаться с Пришельцами, если вдруг они явятся без умной жужжалки? Знаками, движениями клешней и усов можно объясниться с соплеменниками из далеких Гнездилищ, говорящими на другом наречии. Но как объясниться с Пришельцами, у которых нет ни усов, ни клешней? Как понятно для них изобразить приветствие или запрет?

Размышляя, Кр’ыг не забывал время от времени наваливаться на дверь, проверяя прочность запирающих ее стеблей. И вот однажды снаружи послышался скрип, сухой шорох, треск…

Дверь поддалась.

Мигом забыв о Пришельцах, Кр’ыг как безумный ринулся наружу. Топоча ногами, он помчался по пустым переходам. Миновал Главную Жилищницу, выскочил под небо… И замер, пораженный.

Он знал, что увидит, из рассказов Грх’ыда, но не представлял воочию. И теперь с тягостным изумлением разглядывал иссушенную, опаленную местность.

Было очень жарко и душно, гораздо жарче, чем обычно в межсезонье — даром, что Згро, утихомирившееся, остывшее после вспышки, светило мягко и ласково. Травы засохли и рассыпались в труху, кустарник обуглился. Только стеклодрева стояли как ни в чем не бывало, радужно сверкая голыми ветвями. Над южными холмами поднимались струйки дыма — тамошний кустолес еще горел. На востоке собирались тяжелые тучи.

Скоро пойдут дожди, и с ними пробудится новая жизнь. А для Кр’ыга настало время исполнить главную работу Одиночки.

Он вернулся в свою жилищницу, взял плужок, рыхлилку, мешочек со спорами гриба-кормильца. Зажав все это в руколапах, не торопясь, но и не медля, пошел на поле-Нерестелище.

Его согнездники все были там. Каждый лежал, свернувшись кольцом вокруг своей кладки. Вернее, лежали их останки — хрупкие, рассыпающиеся от прикосновения грудные и спинные щитки, клешни, обломки усов и лап. Сухой прах не приставал к яйцам, круглым, блестящим, испещренным ярким узором из штрихов и точек. Нарядные яйца были похожи на речные камни, вышедшие из руколап мастера-шлифовальщика.

Пробравшись в середину Нерестилища, Кр’ыг легко нашел Грх’ыда: узнал по сохранившемуся узору щитков и по тому, что кольцо его тела было пустым. Одиночки не оставляют потомства. Однако теперь Грх'ыд счастлив, как и остальные, продолжившие жизнь Гнездилища и ушедшие в Свет… Кр’ыгу же лишь предстоит заслужить свое счастье. И мучения одиночества смягчатся, едва он начнет свой труд.

Он начал с Грx’ыда. Плужком разбил останки в пыль, перемешал с почвой. Сделал бороздки, засыпал их спорами гриба-кормильца, заровнял рыхлилкой. Потом перешел к ближайшему соседу. Кажется, это был Бзв’ис…

Тучи громоздились все выше, накатывали все ближе. Свет Згро тускнел. Хорошо бы успеть до дождя, но Кр’ыг не торопился. Каждый из его согнездников заслуживал уважительного отношения, каждый детеныш — хорошей пищи. Последних двоих Кр’ыг прибирал уже под тяжелыми каплями. Уходя, оглянулся. Дождь вовсю лупил по засеянному Нерестилищу, омывая нарядные кладки, окончательно перемешивая прах с почвой. Вода обращала согнездников Кр’ыга и всю его прошлую жизнь в чистую память.

Следующие дни слились в сплошную череду хлопот. Кр’ыг перелопатил кладовые Гнездилища, доставая поближе полезную детенышам пищу, игрушки, плоские каменные плитки и мел для обучения письму и счету. Тщательно вымел и вычистил просторные жилищницы для молодняка. Обнес Нерестилище оградой из затвердевших от жара стеблей синелистника, вокруг на отдалении разложил кучки хвороста, заготовленного еще до Света. Расставил сосуды с горючим маслом — будет чем встретить хруу-джухов, если они сунутся сюда! Потом следил, как растут грибы-кормильцы: достаточно ли влаги? не забивает ли их сорная трава-колючка, которая первой ринулась из почвы, будто хотела заполонить собой всю Пр’одгру? На Нерестилище Кр’ыг охотился за каждым сорным проростком, не давая ему расползтись и затвердеть, повредить нежную мякоть грибов-кормильцев. А вне ограды наперегонки с колючкой прорастали длинные стебли цветоуса, топорщилась густая щетина зернянки, от обугленных пеньков синелистника отрастали новые кольчатые побеги. На стеклодревах набухали почки. Когда на них распустятся прозрачные, не дающие тени листья, достигнут спелости и грибы-кормильцы. И тогда из яиц появятся детеныши.

Жаль, что другие обитатели Пр’одгры пробуждаются к жизни раньше!

Едва удалось расправиться с травой-колючкой, как в Нерестилище полезли прожорливые черви-грызуны. Пока Кр’ыг метался, шумно топоча ногами и расставляя трещотки, они успели сгрызть два рядка грибов и испортили одну кладку. Еще не созревшие детеныши в прогрызенных яйцах погибли, и Кр’ыг, печалясь, закопал их за оградой.

С ночи, когда пришлось огнем отгонять стаю острозубых хруу-джухов, он перестал спускаться в Гнездилище. Немножко дремал днем, когда хищные твари не решались выйти под лучи Згро, а ночами сидел у ограды Нерестилища и смотрел в небо, усыпанное звездами, словно черная каменная плита — речным песком. Забытые за хлопотами мечты о многих мирах, о встрече с Пришельцами ожили в нем; даром, что сейчас он яснее ясного понимал их несбыточность. Пришельцы явились один раз, несколько Циклов назад. Исчезли бесследно… Быть может, они — лишь выдумка древнего старика-Одиночки, тронувшегося рассудком?

На стеклодревах начали раскрываться почки, а грибы-кормильцы превратились в пухлые шары размером с голову. Кр’ыг стал трижды в день обходить Нерестилище, осматривая каждую кладку. Однажды он заметил трещину на третьем яйце в пятой кладке, если считать по ходу Згро. Пока приглядывался, гадая, не пролез ли на Нерестилище еще какой-нибудь вредитель, треснуло соседнее яйцо… а еще через одну кладку из яйца высунулся тоненький, дрожащий усик!

Началось!

Замерев от счастья, Кр’ыг смотрел, как ломается скорлупа, как из нее выбирается детеныш — маленький, полупрозрачный, хрупкий, — и как, повертевшись на скорлупках, шустро ползет к грибу и вгрызается в него. Другой гриб вдруг задрожал, затрясся. Прямо из него высунулась перемазанная мякотью смышленая мордочка. А чуть поодаль на один гриб накинулось сразу три детеныша!

Нерестилище ожило. Повсюду, куда ни глянь, сновали глянцевые детеныши, на глазах прибавляющие в быстроте и ловкости. Бо́льшая часть поедала грибы, но некоторые, уже насытившись, испытывали на прочность стебли синелистника или норовили проскользнуть в щели в ограде.

Спохватившись, Кр’ыг застрекотал ласково и призывно.

Детеныши, все как один, обернулись к нему. Радостно замахали усиками, запищали в ответ нежными голосками. Самые шустрые подбежали, а один — похожий на Жг’ына, с рисунком на щитке точь-в-точь как у него — принялся карабкаться на Кр’ыга по третьей правой ноге.

Кр’ыг извернулся, бережно перехватил малыша руколапами, пощекотал усами. Малыш восторженно защелкал, размахивая крохотными клешнями. И его смех дрожью радости отозвался в каждом сердце Кр’ыга.

В этот миг он преисполнился благодарности Свету за свою участь — участь Одиночки, обязанного сохранить, вскормить и обучить молодняк ушедших согнездников. На всей Пр’одгре нет участи прекраснее!

И он больше никогда не будет одинок! Ему есть с кем разделить свои мечты!

Конечно, Кр’ыг исполнит свой долг. Вырастит молодняк, обучит всему, что знает сам. Он не будет ждать избрания нового Одиночки, чтобы рассказать о звездах, о множестве миров, о Пришельцах из Великой Пустоты. Нет! Когда молодняк подрастет и станет понятно, кто из детенышей чего стоит, он отправит самых умелых учиться в Гнездилище Мастеров, самых сообразительных — в Гнездилище Мудрецов. Он сделает зрительную трубу и отыщет на небе желтую звезду Пришельцев. Быть может, разумные и умелые из молодых даже придумают, как послать в тот мир весть!

Следующему Одиночке Кр’ыг передаст не только свой долг и свои знания, но и свою мечту. И тогда — пусть не при нем, пусть в следующий Цикл или через много Циклов — на Пр’одгру вновь рухнет объятое пламенем Гнездилище Пришельцев, полное удивительных историй, чудесных предметов, несказанной мудрости. Ученики учеников Кр’ыга объяснятся с Пришельцами, узнают секрет путешествий между мирами…

И кто-нибудь из будущих согнездников Кр’ыга, не боясь одиночества, сам отправится в путешествие к другим мирам, сквозь Великую Пустоту, между тысяч и тысяч пылающих звезд.